Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• Вячеслав Козлов
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Роман Смирнов

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Вячеслав Козлов
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• Вячеслав Козлов (14)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  06:40:26  17 Oct 2019
1. Гости-читатели: 4

Передел терпения
06-May-19 19:10
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Миниатюры
Ко всему привыкает человек: и к хорошему, и к плохому. Надо просто потерпеть в начале, а стерпится – свыкнется. Конечно, некоторые не выдерживают, даже срываются, как этот молодой хирург. Я даже не помню его имени. Встречались пару раз. Я видел его странную улыбку, когда надзиратели выводили его во двор. Слаб оказался парень для такой работы.

А чего собственно сложного? Просто надо спокойно делать то, чему тебя учили, исполнять свою благородную миссию. Помнится, в пекинском университете профессор Чень пафосно говорил, как он гордится тем, что судьба даровала ему возможность помогать людям. Никто другой – ни рабочий, ни инженер, ни даже учитель – не имеют такой возможности – непосредственно спасти человеческую жизнь, сделать для человека всё возможное, всё самое лучшее, чтобы искренне помочь ему в трудную минуту. Никто другой как врач. Гордитесь и вы, – говорил профессор, – и гордо несите через всю свою жизнь эту почётную обязанность.

Ко всему можно привыкнуть. И к решёткам на окнах, и к автоматам надзирателей, и к дрожанию рук. Действительно, что это они так дрожат? И сердце стучит. Ведь я просто, как обычно, мою руки перед операцией. Стандартная процедура. Да и операция несложная. Сколько их я уже сделал? Десять, двадцать. Только сегодня уже вторая. Или третья? Не помню. Что-то случилось со временем. Или с моей головой? Надо собраться, надо взять себя в руки. В конце концов, это моя работа. Я же должен кормить семью.

Как рада была жена, когда я устроился на эту работу, и она смогла больше не ходить на службу. Здоровье у неё в последнее время пошатнулось, и ей стало тяжело. Да и дочка смогла оплатить учёбу в институте. Правда, пошла не в медицинский, а в экономический. Говорит, это перспективная специальность. Так что всем стало лучше. А мне надо просто привыкнуть.

Помню, как резануло меня, когда я по привычке спросил наркоз. Это перед началом операции я всегда спрашиваю, готов ли пациент, пошёл ли наркоз. Сестра на меня так посмотрела… Забыл. Ну, не то что забыл, просто привычка. Раньше никогда не делал без наркоза. Конечно, мне говорили, что органы будут лучше, если делать без наркоза. Всё помню, всё знаю, но в первый раз никак не мог опустить скальпель… Резать живого человека без наркоза было тяжело. Надо привыкнуть.

Конечно, надо привыкнуть. Прежде всего – к мысли, что это справедливо. Они же преступники, они всё равно обречены на смерть. Они все последователи Фалуньгун, то есть враги китайского народа, потому что… Ну, в общем, правительство так решило, значит, это правильно. Они все приговорены к смерти за то, что… Что-то они там делают плохое. Я не знаю. В общем, я должен делать своё дело, как меня учили, помогать людям. Помогать…

Сейчас сестра натянет мне на руки перчатки, я опять войду в операционную, спрошу… нет, не надо спрашивать про наркоз. Не забыть бы. Там, как всегда, стоит надзиратель. Как он покосился на меня тогда! Это я их прозвал надзирателями. Они – сотрудники комитета 610. Они теперь повсюду. Этот комитет специально создан, чтобы уничтожить Фалуньгун. Даже в операционной стоит, смотрит, что не так. Того парня-то – хирурга со счастливой улыбкой шлёпнули во дворе. Я слышал два выстрела. Сбросили, небось, в мусорный контейнер, и дело в шляпе.

Надо просто привыкнуть. И к работе без наркоза, и к дёрганью пациента. Хоть он и привязан к столу крепко, но всё равно дёргается. Это, конечно, мешает. Надо спокойно сосредоточиться на работе. Сначала – печень, потом – почки и в конце – сердце, чтобы кровоснабжение продолжалось до самого конца. И не обращать внимания на конвульсии, когда пережимаешь кохером аорту. Это тяжелее всего.

Конечно, я не сам выбрал такую работу. Меня и не спрашивали. Мне дали понять, что если я не буду делать этого, то я вообще ничего не буду делать, и работу мне не найти. Разве мог я обречь свою семью на нищету? Конечно, не мог. Так что надо привыкать.

Кто-то, может быть, ждёт эту печень или почку. А органы у них очень хорошие. Не знаю, уж, почему так, говорят потому, что они занимаются специальной гимнастикой, и ещё у них принцип: «Истина-Доброта-Терпение». Но анализы у всех просто великолепные. Я даже думал жене посоветовать, да вовремя спохватился, а то ещё чего дорого и её пришлось бы резать. Да, что это я говорю? Бред какой-то.

Нет, что-то со мной не то. Руки дрожат, сердце колотится, ноги какие-то ватные. Куда я иду? Резать! Живого человека. Здорового! За что? За то, что он делал какую-то гимнастику? Зачем? Чтобы помочь другому человеку? Зарезать одного, чтобы помочь другому?

Если бы моя жена узнала, какой ценой я добываю ей благополучие, согласилась бы она? А дочь? Они же честные добрые люди! Сколько я еще должен зарезать, чтобы она окончила институт? Что она скажет, если узнает об этом? Поблагодарит или плюнет в лицо и назовёт убийцей?

И эта ухмылка надзирателя, будто хозяин здесь он, а от меня ничего не зависит, и я вовсе не человек. Ко всему можно привыкнуть, но только не к этому!

Нет! Прямо ему в лицо! Нет!

Как стало легко! Как просто! Это же чудо какое-то! Вот она настоящая жизнь! Пусть короткая, пусть хватают, пусть заламывают руки, пусть ведут! Они теперь ничего не могут. Теперь я могу всё! Я – человек!
–>

Я думал, что я красивый
28-Apr-19 07:13
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Миниатюры
Я думал, что я красивый, но встретил сильного.

Я стал сильным, но встретил умного.

Я стал умным, но встретил доброго.

Как же он был силен! Как же он был красив!
–>

Просто Шурик
15-Apr-19 20:01
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Мы все погибнем! Что делать? Что делать? – Канузис нервно ходил взад-вперёд, то и дело косясь на стоящих кругом злобных охранников.
– Прекратите паниковать! – рявкнул на него Левинзол, – может мы ещё что-то придумаем.
– Что тут можно придумать? Ничего мы не придумаем, они нас просто убьют! Как Мозиса. Его же убили! Вы же слышали, что сказал полковник, если мы ничего не придумаем, нас всех убьют!
– Надежда ещё есть – задумчиво произнёс Клаус – давайте ещё раз пройдём всё сначала. Выход должен быть.
– Давайте – невесело отозвался Левинзол – Мы должны в течение суток найти способ уничтожить низшую цивилизацию, чтобы заселить её планету и спасти наш мир. Вопрос, как это сделать.
– Погодите, товарищ Левинзол, мы точно знаем, что это единственная подходящая планета? – спросил Клаус
– Точно – уверенно сказал Левинзол. – Из сотен проверенных нами планет хорошо подходит для заселения только одна. Это третья планета системы Фикус. Мы провели довольно тщательную разведку и собрали о ней информацию. Эта планета значительно больше нашей. Её ресурсы для нас практически не ограничены. Это неисчерпаемые запасы воды, хорошо развитая растительность и множество теплокровных. Вот только эта цивилизация... Мы не знаем, что с ней делать. Она не потерпит нас на своей планете.
– Мы все умрём! – снова заныл Канузис.
– Давайте ещё раз переберём все возможности – предложил Клаус – для спасения нашей цивилизации нам годятся любые методы вплоть до уничтожения туземцев.
– Физическое уничтожение невозможно – начал рассуждать Левинзол, – так как в отличие от нас это цивилизация техногенная, обладающая техническими средствами защиты.
– Что значит, техногенная? – спросил Канузис.
– Это значит, что они развивают не самих себя, а внешние средства. Они называют их инструментами и машинами.
– Разве это возможно?
– Возможно, но сейчас не об этом. Физиологическое уничтожение тоже невозможно, так как в связи с их огромными размерами, а они примерно в 600 раз больше нас, нам не хватит ресурсов, чтобы их отравить, а создать вирус мы не можем так как не имеем образцов их организма.
– Вот видите, мы ничего не можем сделать! Лучше не мучиться и сразу умереть! – Канузис сел и обхватил голову верхними руками.
– Ментальное воздействие тоже не поможет, так как нашему внушению поддаются только полпроцента туземцев – продолжал Левинзол.
– Да. Похоже, это тупик – вздохнул Клаус – Придётся прибегнуть к последнему варианту – разбудить Маркуса. Если уж он ничего не придумает, то нам крышка.
Маркус сидел неподвижно в медитации, закрыв глаза.
– Товарищ Маркус, проснитесь – Клаус потряс его за плечо.
– Что такое? Кто посмел? – Маркус открыл глаза.
– Товарищ Маркус, извините, это я, Клаус. У нас экстренная ситуация, нам очень нужна Ваша помощь. Речь идёт о спасении нашей цивилизации.
– Цивилизации? А в чём дело?
– Левинзол, введите его в курс дела.
Левинзол приблизил своё лицо к лицу Маркуса и несколько секунд стоял не шевелясь.
– Понял – отозвался Маркус – да, это задачка! Получается, что они больше и сильнее нас, и мы против них бессильны.
– Они просто нас раздавят, это ужасно! – подтвердил Канузис.
– Значит, единственный выход – использовать их силу.
– Как использовать? Они же не внушаемые! – Канузис воздел руки к небу.
– Информационная война! Наверное, это единственная возможность – задумчиво ответил Маркус – мы используем несколько внушаемых аборигенов, чтобы внедрить в сознание всех остальных разрушительные идеи. В результате они уничтожат сами себя.
Все с надеждой смотрели на Маркуса. С минуту он сидел молча.
– Надо подорвать их нравственность – продолжил Маркус. – Постепенно, ненавязчиво, начиная с малого, мы внедрим в их разум идеи ненависти, вражды, подменим понятия добра и зла. Их цивилизация рухнет сама. Первым делом надо внедриться в религию. У них есть религия?
– Да, у них несколько конфессий – с готовностью ответил Канузис.
– Каждую надо подорвать изнутри. Говорите, техногенная цивилизация… Значит у них должна быть развита торговля… Пусть священники начнут зарабатывать деньги, пусть начнут продавать табак, алкоголь и наркотики.
– Но как мы им внушим эти идеи? – спросил Левинзол.
– У них же есть средства информации? Вот, через них. Ладно. Детали додумайте сами – Маркус закрыл глаза.
– У них есть! – обрадовался Канузис – у них даже есть совершенно доступная информационная сеть – называется интернет. Мы спасены! Мы спасены! Хозяин будет доволен и выпустит нас из этой пещеры! У них даже есть легко доступный информационный ресурс, который пользуется огромной популярностью и редактировать который могут все желающие. Самое главное, что он определяет мнение большинства жителей планеты.
– Но это же просто находка для нас – воодушевился Клаус – а что это за ресурс?
– Он называется Википедия.
*
В нарядных пластиковых штанах и сталтопере с гироподносом в вытянутых руках, широко улыбаясь, громко напевая туш и стараясь поменьше припадать на больную правую ногу в комнату мамы вошёл Шурик.
– А у нас сегодня праздник! Тра-а та-та-та-а та-та-та-та-та-та!
За ним тоже улыбаясь и поддерживая его за талию, чтобы ненароком не упал без костылей, следовала Валюшка. Мама лежала как всегда на шевелясь с неподвижным лицом, и только внимательный сын мог увидеть радость в её глазах.
– Я получил зарплату! – торжественно провозгласил Шурик – и по этому поводу – деликатес – клубника со сливками. Со взбитыми. Валюшка взбивала. Это вам не манная каша на воде.
Он не знал, а точнее не помнил, как доктор говорил, что после второго инсульта мама скорее всего не чувствует вкуса, что она способна чисто рефлекторно поглощать только мягкую и жидкую пищу. Но для мамы важен был не вкус, а та радость, с которой сын пришёл к ней сегодня.
Шурик подвесил поднос над тумбочкой, приподнял верхнюю часть кровати, подперев её деревянной подпоркой, и перевел маму в полусидячее положение.
– Здорово это ты придумал – заметила Валюшка, указывая на кровать – удобно.
– Принцип раскладушки – дневной режим – а теперь кушаем сливки. А ну-ка, попробуем…
Нелепо вытянув больную ногу, Шурик подсел к маме и начал её кормить. Валюшка села рядом.
– Это всё Вовка – начал Шурик традиционный отчёт маме – это он мне работу нашёл. Ну, я тебе рассказывал. Сижу теперь в кресле и диктую правки. Слава Богу микрик не продал. Теперь он нас кормит. Ну, пока ещё не очень разбираюсь, что там к чему, пока делаю то, что Вовка мне скажет, но постепенно разберусь. Правила уже все выучил этой Википедии. Скоро смогу работать самостоятельно.
– Слушай, – вмешалась Валюшка – а разве Википедия платит за работу? Я слышала, что там все работают добровольно и бесплатно.
– Все – да. А я – нет. Это всё Вовка. Спасибо ему. Оказывается, есть люди, которые заинтересованы в том, чтобы в Википедии размещалась правильная информация. Вот они и платят работникам. Это ведь большая работа. А работа должна оплачиваться.
– Так может быть они продвигают свои интересы?
– Ну почему свои? Мы следим за соблюдением правил, чтобы источники информации были достоверными. Понимаешь, так много любителей, которые публикуют то, что им нравится, а это не всегда правильно. Вот мы их и отслеживаем и поправляем.
– Это тебе Вовка так сказал?
– Ну, конечно, он же мой инструктор. Он мне там даже учётную запись предоставил с наработками, так что я там уже авторитет.
– Ты у нас талантливый – Валюшка погладила Шурика по голове.
– И ещё новость для мамы – Шурик загадочно улыбнулся и покосился на Валюшку – поскольку Валюшка втрескалась в меня по уши…
– Это кто втрескался? – возмутилась Валюшка.
– Вот видишь, что делается, значит, правда.
– Ах, ты негодяй! – она начала шлёпать Шурика ладошкой по плечам и по голове.
– И теперь, как честный человек, – продолжал Шурик, уворачиваясь от шутливых шлепков, – я должен на ней жениться. Раньше-то я всё отказывался, ну, какой из меня муж, уже 32 года, а семью содержать не могу. Нога не функционирует, на работу инвалида никто не берёт. А теперь – дело другое. Теперь у меня зарплата и неплохая. Теперь я и цветы могу купить, и в кафе… Ну, в кафе пока не могу, но и тут есть прогресс. Валюшка мне показала китайскую гимнастику, она ею уже три года занимается, с 28-го, и вроде моя нога стала получше. А знаешь, что в этой гимнастике самое главное? Думаешь хитрые упражнения? Нет! Самое главное быть добрым и честным! Представляешь? Здоровье улучшается от доброты! Если так дальше пойдёт, на свадьбе буду плясать мой любимый чарльстон!
Мамины глаза улыбались. Что может быть лучше, когда жизнь у единственного сына налаживается! А Шурик был несказанно доволен, что смог доставить маме радость. А для чего ещё жить, если не для этого?
*
– Ну вот, расхвастался маме, что нога проходит, вот теперь давай, отрабатывай – шутливо отчитывала Шурика Валюшка, когда они ушли в его комнату – в лотос до сих пор сесть не можешь.
– Но она действительно стала лучше…
Шурик сел на диван, скрестил ноги.
– Слушай, но это же больно! Я не могу!
– Надо терпеть. Ты уже много тренировался, сегодня надо сесть в полный лотос.
– А это так уж необходимо?
– Ну если ты не хочешь быть здоровым для себя, то подумай о маме, подумай обо мне. Вспомни, что главное не упражнения, главное – думать о других, и тогда всё получится. Сделай это для мамы. Представляешь, как она будет счастлива, когда увидит, твою здоровую ногу. Потерпи для неё.
– Ну, если для неё… – Шурик вздохнул и кряхтя превозмогая боль затянул правую ногу поверх левой.
– Молодец! – похвалила его Валюшка – вот видишь, главное быть добрым.
– Ух ты – выдохнул Шурик – вроде получилось, только больно. А что значит быть добрым? Что надо делать?
– Ничего особенного делать не надо. Всё то же самое, что и раньше. Но меняется изначальная точка: для чего ты это делаешь, точнее для кого. Если раньше ты делал всё в основном для себя, то теперь ты делаешь для других: для мамы, для меня, для похожего на улице, для всех людей. Понимаешь, другая отправная точка.
Шурик резко хлопнул себя по шее, посмотрел на руку. Она была красной.
– Нельзя шевелиться во время упражнения! – шикнула на него Валюшка.
– Это же клоп…
– Странно. Откуда здесь клоп? Надо купить дихлофоса…
*
Шурик открыл дверь в нелепом мамином фартуке. Валюшка вошла и невольно улыбнулась, глядя на него, но улыбка тут же сползла с её лица. Шурик был мрачен.
– Привет – растерянно произнесла Валюшка – а я тебе сосисок купила, твоих любимых…
– Ключ возьми, открывай тут тебе – буркнул Шурик и поплёлся на кухню. Валюшка сняла пальто, пошла за ним. Шурик стоял у раковины и остервенело чистил картошку. Валюшка развернула на столе пакет с сосисками. Шурик молчал.
– Что случилось? – участливо спросила Валюшка.
– Случилось? – раздражённо переспросил Шурик, бросив картофелину в кастрюлю и подняв фонтан брызг, – ничего не случилось, просто всё рухнуло.
Валюшка мягко приобняла его за плечо, но Шурик резко дёрнулся.
– Нет у меня больше работы! И денег нет! И жениться я не могу! – он взял новую картошку и молча начал её кромсать.
Валюшка тоже молчала.
– Сволочи они все! – взорвался Шурик.
– Кто?
– Вовка и вся его команда. Представляешь, у них там целая банда в Википедии! И все друг друга покрывают! – Шурик метнул картошку в кастрюлю – И платят им за то, что они протаскивают свою информацию. Твою гимнастику назвали сектой! И я же должен это публиковать! После того как сам получил от неё пользу. Ну и не предатель я после этого? Нет, я в такой банде работать не могу!
– Ну и правильно – поддержала его Валюшка.
– Да? – уже спокойнее переспросил Шурик.
– Конечно, не работай. Википедия же работает для людей, а они должны знать правду. А я всё равно буду с тобой.
Шурик опять нахмурился, бросил нож в раковину и резко сел на табуретку. С его мокрых рук на пол капала вода.
– Буду с тобой… – повторил он – а жить на что будем? Опять возвращаться к манной каше на воде? Опять копейки считать? А мама? Она так радовалась…
– Главное – мы вместе – мягко сказала Валюшка и подала ему полотенце – как-нибудь проживём.
Шурик обречённо вытер руки и охая поковылял в свою комнату. Валюшка промыла картошку водой и поставила на плиту.
*
Покормив маму мягким картофельным пюре и сидя подле неё с грязной тарелкой Шурик вспомнил про работу. Как ей сказать? Или совсем не говорить? Она будто услышала его сомнения, слегка повернула голову.
– Мам, мне, наверное, придётся отказаться от этой работы. Я думаю, она не честная.
Он опустил голову ей на колени и вдруг почувствовал на себе её руку. Она смогла поднять руку!
Когда-то в детстве, когда родители его ругали за какую-то шалость, он бывало прибегал к бабушке, зная, что она его простит и пожалеет, и утыкался лицом в её колени, а она клала руку на его голову, гладила и проговаривала: «Ничего, ничего, ты хороший». И сейчас его старенькая мама как будто повторила этот жест, только не смогла погладить. Слёзы выступили у него на глазах.
*
– Внимание всего персонала! Срочная передислокация. Всем срочно связаться с руководителями своих групп для получения подробных инструкций. Срочная передислокация базы.
– Что случилось? – взволнованно спросил Канузис, догоняя быстро идущего Клауса.
– Мы переносим базу – не оборачиваясь сухо ответил Клаус.
– Почему переносим? Это же задержка всей работы! Чем здесь плохо?
– Здесь не плохо, но нам надо быть там. Один из аборигенов, которого завербовал наш местный оператор, вышел из-под контроля. Он может разрушить всю созданную нами сеть участников Википедии. Под угрозой весь наш проект. Мы должны сконцентрировать усилия всех работников, чтобы оказать на него массированное ментальное воздействие. А для этого нам надо быть как можно ближе к нему. Поэтому мы переносим всю базу. Должны участвовать все. Это вопрос жизни и смерти.
*
Музыка кончилась. Любимый в молодости тяжёлый рок. Шурик специально включил микрик погромче, чтобы забыть хоть на полчаса о проблемах, расслабиться, вспомнить беззаботную юность. Шурик снял микрик. Внезапно нахлынувшая тишина его придавила. Казалось, что в мире ничего не происходит. Шурик даже выглянул в окно. На улице не было никакого движения: ни пешеходов, ни машин.
– Жуть какая-то! Уж не война ли началась? – мелькнула невероятная мысль.
Шурик проковылял на кухню, включил радио, выкрутил громкость на всю катушку. Тишина! Просто мистика! Ни одного звука вокруг, ни одного движения. Шурик пошёл было к маме, но в коридоре вдруг заметил, что нет Валюшкиного пальто, которое всегда висело на вешалке.
– Погода тёплая, зачем она надела пальто? – подумал Шурик.
Он поискал взглядом другие её вещи и ни одной не нашёл.
– Что за ерунда? Неужели она ушла совсем? Неужели обиделась из-за того, что я так неуважительно высказался о её короткой стрижке? Ушла…
Шурик машинально попятился от вешалки и спиной открыл мамину дверь, оглянулся на маму и обомлел. Мама лежала неподвижно, неестественно запрокинув голову и открыв рот. Шурик остолбенел. К горлу подкатил ком. Отвернув голову, не в силах выносить этой маски смерти, через комнату мамы он прошёл на балкон.
– Всё! Ничего у меня нет! И никого! Ни работы, ни Валюшки, ни мамы… Никому я не нужен! – колотились в голове мысли – главное теперь… не попасть на газон, а на асфальт, чтобы сразу... Пятый этаж конечно не очень, но если оттолкнуться и на асфальт…
Превозмогая усилившуюся боль в ноге, Шурик с трудом взгромоздился на фанерный ящик для овощей и глянул вниз.
– Для чего жить? Для кого? Кому нужна моя жизнь? Никому! Ни маме, ни Валюшке…
Неожиданно заоравшее после глухой тишины радио заставило его сильно вздрогнуть. Больная нога провалилась в ящик, вызвав резкую боль. Шурик закачался над бездной, теряя равновесие.
Вдруг чья-то рука схватила его и рванула назад. Это была Валюшка. Шурик свалился прямо на неё.
– Ты что, с ума сошёл? – прокричала Валюшка ему в лицо.
Шурик, ничего не понимая, выпучив глаза, с трудом поднялся и опираясь на Валюшку сильно хромая украдкой бросил взгляд на маму. Мама смотрела на него широко открытыми глазами.
*
Напившись чаю и обретя чувство реальности, Шурик грустно сидел на кухне напротив Валюшки.
– Что с тобой? – мягко спросила Валюшка.
– Сам не знаю… А может быть работа и есть работа, делай, что говорят? Может не моё это дело? В конце концов, я маленький человек.
– Ты меряешь не той меркой. Не бывает маленьких или больших. Бывают честные и нечестные, добрые и недобрые. А выбираешь ты сам. Как скажешь, так и будет.
– Уж больно дорого обходится...
– Конечно, дорого, ты же приобретаешь драгоценность. Именно она помогла тебе против болезни! Ты проявил честность и не стал участвовать в обмане, но этого мало.
– Мало? Для чего?
– Чтобы твоя болезнь ушла и никогда к тебе не возвращалась, надо преодолеть эгоизм, надо думать о других. Вот ты ушёл с работы, а люди всё равно не узнают правды. Твой Вовка всё равно будет обманывать людей.
– Думаешь тогда нога пройдёт?
– Не только нога. Ты станешь другим человеком, изменится твоя судьба, потому что вселенная построена на доброте, это закон природы.
– Что-то не верится…
– А ты попробуй! Чего тебе терять? Принеси людям пользу бескорыстно, безвозмездно, совсем не думая о себе и может быть ты спасёшь мир.
*
Шурик долго молчал, то опуская голову, то поглядывая на Валюшку, потом повесил на ухо микрик и начал в него что-то бурчать, иногда поднимая голову вверх в задумчивости. Валюшка ему не мешала, ждала. Наконец, он откинулся на спинку стула.
– Всё, написал. С новой учетной записи. И про Вовку, и про лоббирование, и про нарушение правил, и про их группировку, что они поддерживают друг друга. Ну вот, теперь я всё потеряю?
– Нет. То, что твоё, ты не потеряешь. Ты научился думать о других людях. Это самое ценное приобретение. Тебе надо просто потерпеть.
*
На третий день терпение кончилось. Шурик то и дело спрашивал Вики, нет ли ответа на его послание. Ответа не было. Выходит, всё напрасно. Правда никому не нужна.
На четвёртый день он услышал один ответ: «Я Вас поддерживаю».
– Спасибо – грустно вздохнул Шурик – теперь нас двое. А что там про лобби?
– 58 сообщений за последний час – бодро ответила Вики.
Шурик открыл рот.
*
– Валюшка, представляешь, оказывается они там новую тему открыли! – прокричал Шурик, вбегая на кухню – Вся Википедия жужжит! Проверяли мои сведения! Все восстают против лоббирования. Это победа! Теперь люди узнают правду! Это замечательно!
Он обнял невесту, приподнял её и стал кружить по кухне.
– Пойдём, скажем маме!
Шурик буквально влетел в мамину комнату.
– Мам, ты представляешь, вся Википедия поднялась! Теперь люди узнают правду!
Шурик обнял маму, а потом резко встал и начал танцевать чарльстон, намурлыкивая мотив.
– Шурик, смотри… – Валюшка указывала на маму.
Мама приподняла руку и показывала на Шурика. Шурик танцевал.
– Она хочет сказать, что твоя нога…
– Да! Она больше не болит! Мама, ты смогла протянуть руку!
Шурик наклонился, обнял и поцеловал маму, а потом Валюшку. А потом они обнялись все вместе.
*
– Валюшка, ты не чувствуешь? – спросил Шурик, вернувшись с невестой в свою комнату – Вроде какой-то запах появился.
– Я тоже чувствую. Слушай, уж не завелись ли тут клопы? Помнишь, ты раздавил одного. Я даже дихлофос купила. Давай их потравим.
– Давай.
Шурик приподнял диван и поставил его набок так, что всё дно было теперь видно.
– Ух ты! Смотри сколько их тут собралось. Давай-ка баллончик.
*
Внимание всего персонала! Ментальное сообщение! Срочная эвакуация! Угроза химического заражения! Проект полностью закрыт! Всем срочно отбыть на свою планету! Внимание всего персонала! Срочная эвакуация!
*
– Напомню тем, кто подключился к нашей конференции, что участник под ником Кируш фактически спас нашу русскую Википедию от раковой опухоли, выявил группировку участников, лоббирующую определённые интересы. В результате мы ещё глубже поняли предназначение Википедии. Это не просто библиотека информации. Википедия должна вести человечество к высокой нравственности, и сама быть таковой. Она безвозмездно служит людям. Это первый шаг к новой модели организации общества. Бескорыстное служение на основе Истины и Доброты.
Участник Кируш проявил стойкую гражданскую позицию, продемонстрировал высокую квалификацию, поэтому я предлагаю ему возглавить группу по отслеживанию лоббистов. Кируш, если Вы не возражаете, мне хотелось бы узнать Ваше настоящее имя и Ваши научные регалии, я полагаю, что таковые имеются.
– Да какие регалии? – засмущался Шурик – Нету у меня никаких регалий, а зовут меня просто Шурик.

–>

Сестра милосердия
10-Aug-16 20:52
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Миниатюры
Отца-то моего сразу убило, как война началась. Матушка как похоронку получила, так весь вечер белугой и проревела. А я, хоть и была совсем молодой девчонкой, но все же пошла на фронт. Это сейчас в кино показывают, как все рвались защищать Родину. А тогда страшно было. Страшно и горько. И как матушка ни отговаривала меня, однажды собрала я котомку, да на попутной полуторке и махнула в район, в военкомат, просидела там двое суток, пока не определили меня в медчасть и не увезли эшелоном на передовую.

Первые пару недель вообще ничего не помню, кроме страха. Ревела каждую ночь, не знала куда деваться. Кровь, смерть. Лекарств нет, докторов нет, бинтов – и тех нет. Притащишь раненого, а что с ним делать, не знаешь. Бывало, что и перевязать-то его нечем. Так и лежит. Кто в палатке, а кто и под открытым небом. И умирают, умирают. Только успевай оттаскивать. Потом пообвыклась.

А один так прямо на руках у меня и помер. Здоровый такой парень. Как я его тащила измучилась вся. Притащила, а он мертвый.

Сижу, реву. Вдруг кто-то меня за плечо обнимает. Оборачиваюсь – матушка Евдокия, фельдшерица наша. Это мы ее так прозвали – матушкой, потому что она нам как мать родная была. Ну я ей всю свою печаль и выложила. Помолчала она немного и говорит:

– Ты знаешь, как наша должность называется? Сестра милосердия. Понимаешь? Милосердия. Не сестра перевязки, или сестра эвакуации, а сестра милосердия. Может быть ты – последний человек, которого он видит в этой жизни. А ты тут суетишься да нервничаешь. Он вот все воюет, человеческого тепла не видит, так хоть в последний момент согрей его своим сердцем. Все ему польза будет. Не для тела, так хоть для души. Дай ему немного своего милосердия. Оно ведь от Бога. Оно выше боли, выше слез и страданий.

А однажды вытащила из боя одного постарше, вроде и не тяжелый, а умаялась. Далеко. Ну ничего, вот уже и бугорок знакомый, вот уже близко, там за бугорком в низиночке и палатка стоит. А с бугорка-то полегче будет, вниз-то мы по травке быстрехонько соскользнем, вот сейчас чуток наверх, вот, а теперь уже и легче.

Тащила-то задом, а как обернулась, так и обомлела. От палатки-то одни лоскуты обгорелые на ветках болтаются, да тела мертвые лежат. Я так и села. И такая обида взяла, аж слезы из глаз, как в первый день. Тогда тоже обидно было. Не за себя, за них, за бойцов наших родимых. Тащила, думала спасу, ан вот как вышло. Что делать не знаю, сижу и реву.

А тут усатик мой очнулся. Я его про себя усатиком прозвала. Усы у него уж больно хороши были. Пушистые пшеничные, только грязные немного. Очнулся, значит, меня зовет.

– Не кручинься, девица – это он меня успокаивает. Это я его должна успокаивать

– Поцелуй – говорит – меня.

Я тут смутилась.

– Как это, поцелуй? – спрашиваю.

– Дочка у меня осталась. Твоих годков будет. Видать, не свидеться уж. Как на тебя смотрю, ее вспоминаю. Так поцеловать хочется… – а голос-то уж слабый.

Ну, я тут поняла, слезы рукавом размазала, наклонилась к нему. А усы-то колючие, кожа шершавая, обветренная и махоркой пахнет. И до того он мне отца родного напомнил, что прижалась я к нему щекой и опять заревела.

– Ну вот, теперь и помирать можно.

– Как, помирать. Нет уж, вот теперь тебе помирать никак нельзя, что же ты дочку без отца оставишь?

И откуда силы взялись. Вытерла я лицо, гимнастерку под ремень заправила, да и потащила его к дороге. На дороге, думаю, кто-нибудь проезжать будет, меня увидит. Но машин не было. Все будто пропали. Это уж потом я узнала, что наши отступили.

Вижу стоять толку нет. Сволокла я его в колею, да и по колее. А в колее грязь, тащить-то легче, да ноги скользят по жидкой грязи, падала, вставала, снова тащила. А уж из колеи не выбраться – глубокая. Один раз поскользнулась в грязи, да и об камень локтем. Больно, обидно. Видно не дотащить мне его до своих. Видно и этот помрет. И такая горечь взяла, лежу чуть не плачу. А прямо передо мной ромашка маленькая. Примостилась на краю дороги, грязная вся. То ли машины ее забрызгали, то ли я, когда падала. Пообломанная вся, один стебелек да цветок.

– И тебя война покалечила.

Хотела с нее грязь стереть, да только больше испачкала. Руки все в грязи, гимнастерка – в грязи. Тогда я осторожно провела языком по ее лепесткам, словно поцеловала. Грязь выплюнула, вижу, заулыбалась моя ромашка. Будто говорит мне, вот, мол, и танки меня давили, и пули секли, а я стою и стоять буду.

– Что же я тут лежу? – Подхватилась я, да и потащила дальше своего усатика. А он будто заснул.

– Потерпи, милый, сейчас. Потерпи.

Так по дороге и перла его. Сама вся мокрая, грязная, как дотащила и не помню. Помню, подхватили меня и слышу.

– Эх, сестренка, а солдатик-то твой уж мертвый.

– Как мертвый?

Глянула я на него. А он такой мирный лежит, и будто улыбается. Вспомнила я, как поцеловала его и думаю, наверное, тогда и помер сразу. Улыбка такая у него, как только что дочку поцеловал. Счастливая.

Я так на землю и села рядом с ним, смотрю на него, и так жалко его стало. Погладила его по плечу, как отца родного, и тут он глаза открыл.

Вот после этого и стала я людей лечить.
–>

Смешная причина
05-Jul-15 22:03
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
Я сидел уже минут двадцать и понял, что скоро мне отсюда не уйти и, наверное, придется отложить кое-какие дела. В коридоре было тихо и душно. Люди сидели молча в ожидании момента, когда подойдет их очередь и они войдут, наконец, в дверь кабинета. Я сидел в конце коридора самым последним. Одно место около меня было свободно, и подошедший молодой долговязый парень, робко спросив последнего, сел между мной и мужчиной интеллигентного вида с бородкой, который, несмотря на жаркую погоду был в костюме и при галстуке. Парню не сиделось. Он ерзал на месте и шарил глазами по сторонам как-будто искал кого-то.
– Вы тоже разводиться? – спросил он, в очередной раз повернувшись ко мне.
Вопрос был совершенно излишним. В кабинете, куда он занял очередь занимались только бракоразводными процессами.
– Да – ответил я и, чувствуя, что ему очень нужно с кем-то поговорить, добавил – и Вы тоже?
– Да, вот угораздило – сказал он чуть дрогнувшим голосом и обхватил голову руками. Видимо, его история была совсем свежей, и он еще не остыл.
Посидели молча. Из кабинета вышел отмучившийся на сегодня посетитель, и на смену ему поднялись с мест две женщины, очевидно мать и дочь. После их ухода мы втроем оказались отделенными свободным пространством от остальной очереди, и это, казалось, придало новые силы для разговора.
– А правда, что нельзя писать «не сошлись характерами» – спросил парень у интеллигента.
– Почему?
– А мне сказали, что они не любят такую формулировку и начинают копать.
– Да какая разница, что там написано! Все равно, на бумаге душу не объяснишь, и вопросы все равно задавать будут.
– Будут – вздохнул парень – но как-то не хочется, чтобы чужие люди копались.
– В первый раз, что-ли? – как-то неожиданно мягко, по-отечески спросил интеллигент.
– Угу – отозвался парень и опустил голову.
Мне почему-то подумалось, что глаза у него сейчас мокрые и тоже захотелось как-то поддержать его, ободрить. Он еще такой молодой. Небось, нарубил дров, и сам не понимает, что отчего. Ему бы теперь выговориться, наверняка стало бы легче. И обстановка вроде располагала: интеллигент повернулся к нему в полоборота, а два свободных места отделяли нас от всего коридора, и у нас сама собой образовалась мужская компания. Я почувствовал, что только мое молчание не дает возникнуть между нами святому духу мужской солидарности. Поэтому, подождав, пока парень немного успокоится, я сказал:
– Ну а почему не написать настоящую причину? Зачем прятаться за казенные формулировки?
– Настоящую причину? Да меня засмеют, если я напишу настоящую причину!
В его голосе я услышал не только горечь и безисходность, но и желание продолжать разговор.
– Простите мое любопытство, но я не могу придумать ни одной действительно смешной причины, по которой любящие друг друга люди, могли бы разойтись. Может быть вы не любили друг друга?
Парня неожиданно прорвало. Переводя взгляд то на одного, то на другого собеседника, он стал взахлеб говорить:
– Не любили? Да как же не любили? Да мы души не чаяли! Да мы.. Мы еще и двух лет не прожили.. Мы же все время вместе.. Да счастливее нас и не было никого, все ссорятся, ругаются… Я же помогал ей во всем, ремонт сам делал, в магазин ходил. Вы говорите, причина. Да по такой причине и не разводится никто! Ну это же смех, а не причина. Это надо быть полным идиотом, чтобы разводиться по такой причине! А мы разводимся.
Вы можете себе представить, утром она чистит зубы и выдавливает пасту с начала тюбика. Я ей спокойно так говорю:
– Света, пасту надо выдавливать с конца тюбика, чтобы потом тюбик сворачивать.
А она говорит:
– А мне так не удобно, потому что тюбик в руках прыгает.
Ну что значит прыгает? У меня же не прыгает! Ну я раз стерпел, два стерпел, потом снова ей сказал. А она:
– Это такие пустяки! Настоящий мужчина не обращает внимание на такие пустяки.
Это значит я – не настоящий? А если пустяки, то почему не сделать правильно? А она:
– Это ты считаешь, что так правильно, а я так не считаю.
С ней невозможно разговаривать, у нее на все есть ответ. Ну вот скажите, ведь правильно выдавливать с конца?
Мы с интеллигентом встретились глазами и, сразу поняли друг друга. Нам проще, мы – другое поколение, у нас опыт. Но что мы можем сказать ему?
– Ну разве это не смешно? – продолжал парень, подразумевая, что мы на его стороне, – ну разве могу я написать, что мы разошлись во взглядах на тюбик с пастой! А самое-то смешное, что других причин не было, ведь все было хорошо, все! – он выдохся и опустился, как дырявый мяч.
Признаться я несколько растерялся. Что ему ответить? Успокаивать общими словами, мол все образуется, может быть к лучшему – это кривить душой. Пытаться ему что-то объяснить, так не объяснения ему сейчас нужны. Неожиданно помощь пришла от интеллигента.
– Да, – сказал он задумчиво, – Вы, наверное, думаете, что побили рекорд, что Ваша причина – самая пустяковая? Держу пари, что это не так. В моей молодости был случай, когда причина была еще менее значительной. Правда, я не был тогда женат, не успел, но намерения у меня были самые серьезные.
Одно время я занимался в группе любителей здорового образа жизни при доме культуры. В этой группе былы люди самого разного возраста, и там у меня появилось довольно сильное увлечение. Это была черноволосая девушка с азиатскими, но очень милыми чертами лица. Она училась в Мухинском училище на художника-декоратора и должна была уже защищать диплом. А в нашем клубе она знималась рисованием плакатов, объявлений, разработкой эмблемы клуба. Я сразу же выделил ее из общей массы и, чтобы сблизиться с ней, сделал вид, что меня тоже интересует оформительская работа, и я готов принять в ней посильное участие. Я знал, ничто так не сближает людей, как совместная деятельность. Я даже проявил инициативу в разработке эмблемы и предложил пару вариантов. Естественно, по ходу этой работы мне «приходилось» активно взаимодействовать с юной художницей, чему я был несказанно рад. Она мне нравилась все больше и больше, но наступил такой момент, когда я понял, что окончательно влюбился.
Однажды случилось так, что я сидел подле нее и имел прекрасную возможность любоваться ее милым обликом. Мы делали какие-то наброски, и все ее внимание было приковано к бумаге, а мое – к ней. Она в тот день была особенно красива. На ней был бежевого цвета строгий костюм, который эффектно оттенялся или, как сказала бы она, контрастировал с ее изумительными черными волосами. Но что мне особенно врезалось в память, и благодаря чему ее облик совершенно пленил меня, так это ее макияж. Это было произведение искусства. Находясь с ней рядом, я очень хорошо видел,насколько искусно он наложен, как точно подобран оттенок румян в сочетании с цветом кожи и костюма, какой тонкой и твердой линией подкрашены глаза. В первый раз я видел тени, которые оправдывали свое название. Они не выделялись ярким или темным пятном. Они были тенями в прямом смысле слова. Не заметные сами по себе, они придавали ее глазам едва различимую интонацию таинственности. Губная помада была не яркая, но какая-то теплая. Через нее будто просвечивало женское тело, и возникало ощущение чего-то нежного и близкого. Стоило чуть отдалиться от нее, и все эти детали вдруг исчезали, и оставалась лишь мягкая женственная притягательность.
Я был в восхищении! Вот что значит художественный вкус! Я просто наслаждался ее присутствием. И после этого дня я решил предпринять более решительные шаги к ней, и у меня созрел план.
Дело в том, что как раз в это время я заканчивал свою диссертацию и готовился к предзащите. Получилось так, что готовился я без спешки, времени вполне хватало на все. Но, несмотря на это, и даже на то, что я сам не раз помогал и студентам и аспирантам рисовать плакаты для докладов, я обратился к ней с просьбой сделать мне плакаты для предзащиты. Во время этой работы, как я расчитывал, наши отношения могли бы стать менее формальными.
Кроме того, я преследовал еще одну цель. Мы с ней еще не были друзьями, что позволило мне предложить ей за работу хорошие деньги. Я знал, что живет она не очень богато, и это значительно поддржало бы ее материально.
И вот, однажды вечером после занятий я не без волнения сделал ей это предложение. Она немного подумала, у нее была такая привычка вдруг задумываться, и при этом она словно улетала куда-то. Она подумала и согласилась. Она согласилась! Мой план начал осуществляться. Уж теперь дело пойдет, дайте только срок.
Я приготовил большую чертежную доску, бумагу, гуашь. В институте на компьютере я напечатал макеты будущих плакатов четко и красиво на длинной бумажной ленте с подписями и заголовками. С утра я сидел дома и ждал ее. Сейчас она должна придти. Вот уже десять, но ее еще нет. Вот уже четверть одиннадцатого. Наверное, ее что-то задержало. Напрасно я не встретил ее у троллейбуса, а лучше – у метро. Конечно, найти мой дом легко, но она все же могла и не найти.
Когда стрелка стала подползать к одиннадцати, я не на шутку встревожился. Видимо, что-то случилось. Уж не попала ли она под машину? Ну почему именно должно случится несчастье? Мало ли других причин, уговаривал я себя. Ведь сколько раз бывало, что я волновался, а потом все оказывалось хорошо.
В начале двенадцатого я решил, что она уже не придет и стал строить другие планы. Все-таки, опоздать на час – это не шутка. Так не опаздывают, так неприходят.
Она пришла в половине двенадцатого.
– Я прошу прощения. Я задержалась по своим делам – сказала она.
Честно скажу, она застала меня врасплох. Я был просто обескуражен. Единственное облегчение – отлегло от сердца: она жива и здорова. Слава Богу. Я что-то пролепетал и повел ее в комнату.
Несколько минут мне потребовалось, чтобы обрести чувство реальности.
– А я уже стал волноваться, думал случилось чего – сказал я, еще не придя в себя окончательно.
– Волноваться? Странно – задумчиво произнесла она.
– Почему же странно? спросил я.
– Ну, мы же с Вами не родные люди – ответила она.
Я понял, что не смогу ей сейчас объяснить свои чувства и перешел к делу. Я достал свои макеты и стал ей рассказывать, что я хочу, что вот эти пятиугольники, которые я называю циклами должны быть не такими вытянутыми, как их напечатал компьютер, а более правильными, что индексы должны читаться издалека, ну и прочее. Она все внимательно выслушала, кивая, и стала раскладывать свои инструменты. Это была песня. Она тщательно и аккуратно разложила на правом краю стола карандаши, линейку, резинку, маленький ножичек для очинки карандашей и еще что-то. Развернула лист ватмана. Ее стол выглядел, как произведение архитектуры. Стоит ли говорить, как мне это понравилось. Я был совершенно спокоен за свои плакаты и отошел было в сторону, но не тут то было. Она развернула рулон с макетами и задала самый неожиданный и нелепый вопрос, который только можно было задать:
– А где кончается первый плакат, и начинается второй? – спросила она.
Вопрос был совершенно излишним, так как плакаты на бумаге разделены жирной линией и даже снабжены номерами во избежание путаницы. Я объяснил ей и даже разрезал ленту на отдельные плакатики.
– Ну, вот, теперь все ясно, теперь можно заняться своей работой – подумал я. Мне предстояло выучить доклад и пару раз прочитать черновик диссертации, чтобы выловить опечатки, а то и просто ошибки. Практика показывает, что даже после нескольких прочтений ошибки все равно остаются. Наверное, потому что невольно следишь за смыслом, а не за текстом. Я уселся на диван, она стояла у стола. Но почему она взялась за карандаш, а не за тушь или гуашь?
– Сначала надо все разметить – резонно заметила она в ответ на мой вопрос.
Разметить? Я как-то обычно делал все наглаз, ну разве для заголовка две линии провести. Но она – художник, ей виднее. Я слышал, что многие художники даже портреты рисуют по разметке, чуть ли не по линейке. Разметка, так разметка, ровнее будет, а я занялся своей работой.
Разметка продолжалась минут сорок. Хорошая разметка! С большим облегчением я заметил краем глаза, что она взялась за гуашь. Когда я через четверть часа взглянул на лист, сердце мое упало. На прекрасной своей белизной чистой поверхности листа уродливо чернел сплюснутый с двух сторон с позволения сказать цикл. Назвать это произведение циклом не повернулся бы язык ни у химика, ни у художника. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выплеснуть досаду на горе-художницу. Как можно более спокойно я стал ей объяснять, что я просил сделать пятиугольник более правильным. Пусть боковые стороны останутся параллельными для удобства рисования, но не надо делать его таким вытянутым, пусть он хоть немного приблизится к окружности. Да и вообще, зачем каждый раз рисовать один и тот же пятиугольник, ведь можно сделать трафарет. Все мои формулы состоят из циклов, циклов много, и трафарет существенно упростит работу. Я вообще не понимал, почему надо ей это доказывать. Мне казалось, что человек, хоть когда-нибудь занимавшийся нанесением краски на поверхность, должен прекрасно знать, что такое трафарет и как его использовать, тем более художник. Имея немалый опыт работы с трафаретами, я прекрасно знал, насколько они ускоряют работу и придают плакату унифицированную красоту. И всего-то надо было взять ватман и вырезать трафарет.
Она же, видимо, никогда не изготавливала трафареты сама. Наконец, и эта проблема решена и после серии мелких вопросов она взялась за карандаш.
– Ну этот цикл я уж оставлю так, а другие буду делать по трафарету – сказала она, и я не почувствовал в ее словах вопроса.
– Ладно, – ответил я, а про себя подумал, – потом заклею его сверху бумагой и нарисую новый. И вообще, не надо так волноваться по пустякам, время еще есть. И, в конце концов, не для плакатов же я ее сюда пригласил.
Потом я ей показывал, как надо делать трафарет, сколько типов циклов встречается на плакатах. Время шло к обеду. Пока она возилась с трафаретом, я приготовил кое-что перекусить, стараясь сделать это покрасивее, и привез в комнату на сервировочном столике, не забыв положить красивые салфетки. Получилось совсем недурно.
Мы перекусили. Она, видимо, еще не освоилась и чувствовала себя несколько скованно, почти все время молчала, а в конце трапезы сказала, что ей надо скоро уходить. Но еще немного она все же поработала.
За день была сделана половина первого плаката. Я расчитывал, что на каждый плакат должно уходить час-полтора времени, и что все двенадцать плакатов будут полностью готовы дня через три. Ну да ладно, лиха беда – начало. Завтра уже не будем тратить время на объяснения и на подготовку. Один лишний день погоды не сделает.
На следующий день она опоздала всего на сорок минут. Это было «в порядке вещей» и не требовало извинений. Работала она почти самостоятельно. Почти, потому что ее вопросам не было конца. Она не могла сама решить ни одной самой пустяковой проблемы. Это совершенно не давало мне сосредоточиться на своей работе. Бросив взгляд на ее стол, я опять был неприятно удивлен.
Плакат был преимущественно шрифтовой, а шрифт она выполнила по фабричному трафарету. Уж на что я не художник и никогда не считал себя обладателем тонкого вкуса, но и я вижу, насколько неуклюж и бездарен этот казенный шрифт, насколько он приелся, и как он не подходит под стиль плакатов своей широтой и приземистостью.
Но что уж теперь говорить, не будет же она переписывать от руки весь плакат. И по трафарету-то она его делала больше двух часов, хотя от руки текст пишется быстрее. Нужна только твердая рука. А я так расчитывал, что она, как художник, сделает красивый, хорошо читаемый шрифт. А здесь даже интервал местами меньше ширины штриха, из-за чего некоторые буквы сливаются в одну массу.
Ну да ладно, в конце концов, я пригласил ее с другой целью. И с этой другой целью я перенес обед на более позднее время, предложив ей чаю с бутербродом, чтобы не проголодалась, а к обеду к концу рабочего дня достал давно стоявшую начатую бутылку моего любимого лимонного ликера. Я знал, что она не пьет и будет отказываться и предпринял упредительную атаку. Я сказал, что я конечно, тоже не пью, да и пить-то мы собственно не будем, а так, попробуем чуть-чуть чисто символически. Кроме того, нам уже давно пора выпить на брудершафт, сколько же можно обращаться друг к другу на вы. Последние мои слова ее почему-то встревожили.
– Это как? – спросила она таким тоном, словно я предлагал ей какую-то гнусность.
– Ну, целоваться мы с Вами не будем – поспешил я ее успокоить, целоваться я и не расчитывал – а просто выпьем и перейдем на ты.
Она почему-то долго думала. Нависла неудобная пауза, и я ясно видел, что она мучительно что-то решает.
– Ну, что, согласны? – бодро спросил я, наливая ликер в маленькие рюмочки.
Она все еще думала, и у меня возникло странное ощущение ее отсутствия.
– Ну что-ж, пожалуй – несмело согласилась она наконец.
Мы выпили. Я даже не решился предложить ей переплести руки, как это полагается. Такой у нее был напуганный вид.
– Ну, вот и все, теперь можно на ты – сказал я и почувствовал, как мне неловко говорить ей ты, как это слово просто вязнет у меня в горле. Конечно, мы больше не пили и кое-как закончили обед. Я пытался говорить о других вещах и заметил, что она тоже не называет меня на ты.
В этот день было сделано два плаката. Я чувствовал, что мы можем не успеть, хотя было еще три дня в запасе. Я старался не винить ее в медлительности, все же она работала тщательно и аккуратно, а кроме того, я и сам мог бы в крайнем случае закончить работу. Правда, я боялся, что ей будет неудобно взять полную сумму за неполную работу, а мне очень хотелось поддержать ее материально. Но самое главное, наши отношения потихоньку развивались. Она постепенно привыкала ко мне.
Я предложил проводить ее, но она стала отказываться, говоря, что едет не домой. Я уже провожал ее пару раз после занятий в клубе. Нам было почти по пути, и тогда я провожал ее под предлогом попутчика. Сейчас можно было провожать и без предлога и в любое место, но она почему-то отказывалась. Почему, было не понятно. Я был просто уверен, что у нее нет других кавалеров, и что я ей хоть немного нравлюсь. Но она отказываласть. Я все же довел ее до метро.
На следующий день она позвонила и сказала, что непредвиденные обстоятельства не позволяют ей сегодня прийти ко мне. Я уже понял, что мне придется самому доделывать плакаты, но я тянул до последнего дня, стараясь максимально загрузить ее. Она же была спокойна, совершенно спокойна. Может быть художники такой народ, у них не бывает четких сроков, к которым обязательно надо успеть? Интересно, что она мне ничего не говорила о том, что ей что-то не позволяет работать с полной нагрузкой. Она запросто могла не прийти или уйти пораньше. Она говорила, что хотела бы уйти пораньше и все. Конечно, я не спрашивал, почему, подразумевая, что к тому есть серьезная причина.
Было и еще одно огорчение, когда я показал плакаты шефу. Я уж не говорю о том, что мне пришлось закрашивать трафаретные перемычки. Шеф с первого взгляда обнаружил на плакатах массу ошибок. Я, честно говоря, их не проверял. Ошибки были в формулах, в неточном расположении элементов, отчего менялся смысл, просто опечаток. Мало того, несмотря на разметку, формулы на листах были размещены неравномерно, не было надлежащих полей, изображене на листе расположено несимметрично.
Конечно, на эти мелочи шеф не обратил особого внимания, но мне было очень неудобно. Я был недоволен ее работой. Деньги я ей конечно отдал, но решил, что больше не воспользуюсь ее услугами тем более, что это может ухудшить наши отношения. Не стоит переплетать личную жизнь с делами, решил я. Это мужчины должны быть умными и все уметь, а удел женщины – быть красивой и нежной. И она была такой. Я с трепетом вспоминал ее глаза, волосы, ее стройную фигуру.
Перелом произошел неожиданно и моментально. Несколько дней мы не виделись, и я с нетерпеньем ждал встречи в клубе. И вот, наконец, я увидел ее. Она была в ярком зеленом платье из плотной материи. Цвет был не совсем зеленый, не травяной, а чуть-чуть с голубизной, холодный. Она стояла в передней части зала около сцены и разговаривала с руководителем, а я вошел и присел около двери, ожидая, пока закончится их разговор. Она повернула голову, и я увидел ее профиль.
Меня будто подстрелили на взлете. Я не мог ничего понять. Я видел перед собой другого человека. Нет, это была она, я это точно знал, я же не мог спутать. Я знал, что это она, но видел кого-то другого. И этот другой человек не только не нравился мне, он был мне противен.
Что случилось? Что произошло? Она изменилась? Да нет, она такая же, как несколько дней назад, те же глаза, те же волосы, все на месте. Но несколько дней назад я был в нее влюблен! Да что дней, пять минут назад я ждал приятного момента встречи с ней, ждал с нетерпеньем, когда снова увижу ее и буду любоваться ее красотой, плавностью и грацией ее движений, мягким тембром низкого голоса.
Почему? Что? Что могло в ней не понравится, что могло вызвать отвращение? Она была совершенно обычная, как всегда, такая, какой я привык ее видеть. Я не мог себе ответить на этот вопрос, я метался, я вглядывался в нее снова и снова. И вдруг меня передернуло.
Из всего многообразия ее черт и черточек, форм, цвета, движения мне врезалась в глаза лишь одна уродливо изломанная линия ее носа, нет, не самого носа, а разреза ноздрей. Этот излом был виден только в профиль, гадкий, омерзительный, такой угловатый и неестесвенный. Как я не видел его раньше? Как я не заметил такого откровенного уродства, которое теперь плеткой стегало мой взор? Я отвернулся, не в силах выносить более этого зрелища.
Все было кончено. Пламя в моей душе погасло. От влюбленноси не осталось и следа. Я мог с улыбкой простить ей любую ошибку, любую бестолковость, любое нарушение обещания, потому что я восхищался ее красотой. Но этой маленькой изломанной линии я ей простить не мог. За один миг все мое восхищение ею испарилось, будто его и не было.
Я встал и тихонько вышел из зала. Ну, скажите, не чудо ли это? Выходит, можно с одного взгляда влюбиться, а можно и разлюбить. Вот так-то, молодой человек.
– Но ведь это же не настоящая причина? – спросил парень.
– Вы так думаете? – интеллигент хитро посмотрел на парня.
– Ну, конечно, просто Вы ее узнали поближе и выявили массу недостатков, поэтому она Вам и разонравилась.
Дверь кабинета открылась, интеллигент встал.
– Извините, моя очередь – сказал он и, обернувшись добавил – а может быть и Ваша причина не настоящая, а? – и он скрылся за дверью.
Парень снова обхватил голову руками.
– Слушайте, а может он это все выдумал, чтобы меня подразнить? – спросил он у меня.
– Не думаю. Чтобы такое выдумать… Впрочем, он, видимо, весьма неглупый человек, и я полагаю, что Вам не грех еще поразмыслить, прежде чем войти в эту дверь – ответил я.
– Да, наверное, Вы правы – задумчиво произнес он – я, пожалуй, пойду.
Он встал, сделал пару шагов к выходу, но что-то его не пускало. Он обернулся, посмотрел на меня немного ошалелыми глазами и вдруг сказал:
– Спасибо, спасибо Вам большое – он яростно потряс мою руку и ушел.
Я с большим удовлетворением принял его благодарность, хоть прекрасно знал, что предназначена она не мне, а бородатому интеллигенту.
–>

Парадокс Мамкина
29-Jun-15 19:33
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Не может быть! – удивленно воскликнул седовласый мужчина, откинувшись от монитора на спинку кресла, – это была программа?
– Да, Валентин Дмитриевич, это всего лишь моя разговаривающая программа – ответил средних лет человек, держа левую руку в кармане брюк, – вот только разговаривает она не голосом, а текстом на экране.
– У меня была полная уверенность, что я разговариваю, то есть переписываюсь, с живым человеком. Нет, погодите, но она же задавала вопросы!
– Она просто перефразировала ваши высказывания.
– Вы шутите! Ну а эта ее фраза, сейчас прокручу назад, вот: «Вы считаете, что все может быть познано наукой?», это же глубокая философская мысль. Я сам не задавал себе такого вопроса.
– Да нет, профессор, она просто переставила Ваши слова из предыдущей фразы и построила вопрос. Это у Вас была мысль, а программа просто знает, где существительное, где глагол, как построить вопросительное предложение или как сделать предположение. Повторяю, она не думает, думаете только Вы.
– Потрясающе! Но какой эффект!
– Это еще раз доказывает, что для поддержания разговора, даже умного разговора, не нужна мыслительная деятельность. Видите, разговаривать можно, совершенно не думая. С другой стороны, это может служить косвенным доказательством того, что искусственный интеллект невозможен.
– Поясните.
– Эта программа – еще одна попытка имитировать человека. Таких попыток было уже много, и с каждым новым витком развития науки и технологии они становились все более изощренными, но не более успешными.
В эпоху расцвета механики искусственные люди были так совершенны, что казались почти живыми. Потом мы исследовали человека как совокупность химических процессов. С развитием электроники мы подошли к моделированию процессов мозга. Генетики сегодня стоят на пороге клонирования человека. Но сколько еще таких ступеней осталось пройти, чтобы понять, что же такое человек? А я считаю, что человек так же глубок и безграничен, как сама материя, из которой он построен.
Мы открыли атом и назвали его неделимым, но потом обнаружили электрон, кварк, нейтрино. Сколько еще частиц нам предстоит открыть, чтобы понять человека? И сколько их существует вообще? Пытаясь воспроизвести человека, мы лишь скользим по поверхности, мы имитируем лишь одну из его оболочек, не затрагивая его сути – души.
– Да, в этом Вы, наверное, правы.
– Также и программы, которые мы пишем, пытаясь создать искусственный интеллект, – поверхностны. Они могут только имитировать умственную деятельность, создавая комбинации уже известных данных, подобно этой игрушке.
– Да, признаюсь, вы меня удивили, Сергей Николаевич эта Ваша программа… Но я пришел к Вам по делу, причем довольно щепетильному.
Профессор отодвинулся от монитора и жестом пригласил своего собеседника сесть.
– Вы известны в институте, как человек аналитического ума, что еще раз доказали сегодня. Вы, с одной стороны, не посторонний и не вынесете сор из избы, а с другой – не являетесь членом коллектива нашей кафедры и не имеете никакой предрасположенности к тому или иному исходу. И, наконец, – профессор поднес ко рту сжатый кулак и тихонько кашлянул в него – Вы исключительно порядочный человек, что в данном вопросе немаловажно. Поэтому я решил обратиться за помощью именно к Вам. Однако прежде чем я изложу суть дела, я бы хотел заручиться Вашим согласием, во-первых, посвятить этому вопросу неделю-другую своего рабочего времени, с Вашим руководством я договорюсь, и, во-вторых, соблюдать определенную конфиденциальность, так как это дело я не могу назвать иначе как расследованием.
– Вы меня заинтриговали. Но я же не следователь, я – программист. Вы думаете, что я смогу Вам помочь?
– У программиста и следователя есть, по крайней мере, одно общее качество. И тот и другой обязан проанализировать все возможные ситуации по принципу «а что, если…», пройти по всему дереву возможностей, осмотреть каждую веточку и, в конце концов, составить общую картину истины.
– Может быть Вы и правы. Ну, если Вы мне доверяете, как я могу отказать. Надеюсь, это будет непростая загадка.
– Более чем. Итак, если Вы согласны, я начинаю. На кафедре оргсинтеза, которой, как Вы знаете, я имею честь руководить, произошел скандал, который может оказаться проблемой не только кафедры. Некий молодой ученый Мамкин, хотя, может быть, и не совсем молодой, опубликовал непроверенные данные. К нам посыпались письма возмущенных оппонентов, в которых они пишут, что в указанных условиях эксперимент не воспроизводится. Мы провели проверку, и убедились, что эта реакция действительно не идет.
– Значит, надо опубликовать другую статью, где и описать действительное положение вещей.
– Казалось бы так, но… – профессор снова кашлянул в кулак – Мамкин представил нам продукт этой реакции, состав которого подтвержден анализами.
– Откуда же он его взял, если реакция не идет?
– Он утверждает, что синтезировал по этой реакции – развел руками профессор.
– А можно ли синтезировать его другим методом?
– Во всяком случае, я не знаю других методов его синтеза. Кроме того, продукт довольно интересный, да и сама реакция. Дело в том, что до сих пор мы считали, что такого типа реакции не идут. Если же это возможно, то она могла бы открыть путь к семейству очень интересных производных. Это была бы маленькая революция в химии азотистых гетероциклов. Именно поэтому статья вызвала такой интерес и такое возмущение.
– То есть задача состоит в том, чтобы выяснить, действительно ли Мамкин провел эту реакцию, и, если это так, почему другие не могут ее воспроизвести?
– Именно. Кроме того, есть еще другой аспект. Но с ним Вас познакомит мой заместитель Наталья Сергеевна. Думаю, так будет лучше. Жду Вас завтра на кафедре после десяти.
Профессор встал, и Сергей, невольно улыбнулся, глядя на его огромную фигуру. Он вспомнил давнее известное всему институту шутливое прозвище профессора: гигант химии гетероциклов.
***
Рабочая комната кандидата химических наук, научного секретаря кафедры Натальи Сергеевны Никандровой походила скорее на медицинский кабинет, чем на химическую лабораторию, может быть даже на операционную, в которой нет пациента. Все было аккуратно вымыто и разложено по своим местам, как будто подготовлено к операции. Голубые шкафы, белые салфетки, точнее, это была фильтровальная бумага, подстеленная во всех местах, и сверкающее стекло химической посуды. На мгновение Потапов даже залюбовался. Таким же безукоризненным был белоснежный халат хозяйки. Сергей попытался представить ее за работой, например, переливающей жидкость вон из той большой колбы, и не смог. Такая колба видимо очень тяжелая. А вдруг жидкость пролилась бы и запачкала ее сверкающий халат.
– Видите ли, уважаемый Сергей Николаевич, наша кафедра уже шесть лет занимается изучением тиофильных производных, – Наталья Сергеевна говорила хорошо поставленным размеренным голосом, сопровождая свою речь убедительными жестами, и также размеренно прохаживалась по комнате взад и вперед – эту работу начал в свое время профессор Владимиров, который возглавляет сегодня нашу кафедру. Именно он начал эти исследования и именно он доказал, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе в принципе невозможно. Это подтверждено сотнями экспериментов, это фундамент теории тиофильной группы. И вот сегодня какой-то МНС (младший научный сотрудник) замахивается на наши святыни. Лично я не нуждаюсь ни в каком расследовании, мне все ясно и так, но для других, чтобы наглядно показать, насколько низко может пасть ученый, подтасовывая факты, для них Вы должны найти доказательства его вины. Его мотивы очевидны. Производные тиофильной группы проявляют значительную биологическую активность и могут служить основой для сильных лекарственных препаратов. Это подтверждено нашими коллегами с кафедры биохимии. Это сулит большие деньги. Видимо, среди нас еще есть такие, кто ради выгоды и славы может пойти на все. Наш долг остановить их. Поэтому на Вас лежит большая ответственность, а мы в свою очередь готовы оказать вам любую посильную помощь. Ну и, конечно, не стоит Вам объяснять, что Ваше заключение призвано укрепить позиции науки, в частности теории тиофильной группы, основанной профессором Владимировым, не подрывая, так сказать, ее устоев, ведь именно он пригласил Вас.
***
Кафедра представляла из себя огромный коридор и множество дверей по обе стороны. Сергей шел по коридору, присматриваясь к номерам над дверями. Вот и нужная комната. Он потянул за ручку, но дверь не поддалась. Закрыто? В рабочее время? Не может быть! Комната номер 37. Ему сказали, что в этой комнате работает четыре человека, неужели нет ни одного?
– Сильнее тяните, у них тяги сильные – подсказала проходившая по коридору девушка.
Сергей потянул сильнее, дверь приоткрылась, и его буквально втянуло в комнату потоком воздуха. Действительно в комнате было четверо, но повернулся к нему только один.
– Вы, видимо, ко мне? Я Мамкин.
– Как Вы догадались?
– У нас редко бывают посторонние. Очевидно, Владимиров пригласил Вас, чтобы разобраться в моем вопросе. Алексей – он протянул свою большую руку и приветливо улыбнулся.
– Сергей. Потапов – рука Мамкина была крепкой, но в то же время какой-то мягкой и теплой. Среднего роста полнеющий мужчина в видавшем виды синем халате, Мамкин не производил впечатления серьезного научного работника, а скорее внушал ощущение домашнего уюта. Говорил спокойно и просто.
– Садитесь вот сюда за стол, здесь обычно сидит мой шеф, когда приходит ко мне. Я сейчас – он что-то передвинул в огромном трехсекционном вытяжном шкафу, заставленном всякими колбами и бутылями, закрыл кран капельной воронки, опустил створку шкафа пониже и щелкнул каким-то тумблером. В стеклянном приборе завертелось мешалка – ну вот, пусть себе варится.
Но не успел Потапов раскрыть рта, как в комнату вихрем ворвалась энергичная белокурая девушка.
– Леш, надо срочно Розу поздравить, напишешь? Только срочно, у нее сегодня.
– Ну конечно, как не поздравить.
– Может я попозже… ¬– спросил Потапов.
– Да нет, ничего, вы спрашивайте, а я тут немного попишу. Это у меня такая общественная нагрузка.
– Разве в наше время еще есть общественные нагрузки?
– Да это я сам на себя взял. Как-то у нас сделали новую доску объявлений, ну Вы, наверное, видели при входе, аккуратная такая. Леска натянута, так что объявления не надо прикалывать, а засунул под леску и все. Красиво и аккуратно. А пишут все, кто как умеет, ну, скажем, вразнобой. Вот я и взялся писать объявления для всех. Хочется, чтобы красиво было. У меня рука твердая. Но это к делу не относится. Вы, наверное, хотите спросить про ту реакцию? Спрашивайте, я все расскажу, мне и самому хочется разобраться, а то меня тут чуть ли не в жулики записали.
Говоря это, Мамкин разложил на столе лист ватмана, не примериваясь, на глаз отрезал скальпелем по линейке четверть листа, провел карандашом две линии и начал фломастером писать буквы. Рука у него действительно была твердая. Буквы ложились ровно, стройно. Потом на листе появилась кокетливая девичья физиономия с румяными щечками.
– А Вы, стало быть, не жулик? – Потапов нарочно задал не совсем тактичный вопрос, чтобы посмотреть на реакцию Мамкина. Но тот ничуть не смутился.
– Я просто описал то, что сделал. Где тут обман?
– А почему в Интернете опубликовали?
– Вы уже разговаривали с Никандровой? Наверняка разговаривали, значит, знаете, какова у нас линия руководства. Кто бы мне дал публиковать такую статью? Наукой доказано, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе не идет и баста. А тут какой-то мелкий научный сотрудник решил поспорить с отечественной наукой. Но ведь это правда, и люди должны это знать, вот я и написал. Может, и не стоило? Впрочем, нет, стоило.
– Но если реакция не идет, то как она могла пройти у Вас?
– Ну, вот и Вы тоже.
– Что я?
– Поддаетесь гипнозу общественного мнения. Все говорят, что не идет, значит не идет.
– Да, но ведь есть результаты экспериментов, причем не одного, а сотен опытов.
– Результаты есть, но о чем они говорят? Ни о чем! Вот Вам к примеру такой эксперимент. Вы идете по улице, заходите в случайную дверь, допустим вон в ту, видите здание напротив? – Мамкин подошел к окну и указал на дверь противоположного здания – и проверяете сто первых попавшихся человек, какого они пола, мужского или женского. После этой проверки Вы должны сделать вывод, что все люди на Земле мужского пола.
– Почему?
– Потому что это артиллерийское училище. Вот Вам и эксперимент. А ведь кажется, что все правильно: случайная дверь, случайная выборка людей, сотня экспериментов. И совершенно неверный результат.
– То есть Вы хотите сказать, что эта реакция может идти?
– Но ведь у меня она получилась. Вы стихи пишете?
– Что? Стихи?
– Ну да, надо вот поздравление написать, а из меня какой поэт.
– Нет, я не пишу. Ну а почему у других не идет эта реакция?
– Вот в этом-то и вопрос. Я все точно описал, все условия, все анализы. Я и подумать не мог, что она не воспроизведется.
– А Вы сколько раз ее проводили?
– В четырех разных растворителях, при трех температурах с тремя заместителями, как минимум тридцать шесть. Так ведь в статье все это есть, Вы что, не читали?
– Вы знаете, я не химик, я программист.
– А-а.
– То есть Вы считаете, что ее неправильно воспроизводили?
– Вы знаете, честно скажу, не знаю. За свои действия я отвечаю, а почему у них не воспроизводится? Если нужна помощь, – помогу, но вот так просто ответить на этот вопрос не могу, не знаю.
На листе ватмана уже не печатными буквами, а прописью появились слова:

Поздравленье милой Розе
Невозможно сделать в прозе.
Ей желаем мы смеяться,
В свете солнечном купаться,
Счастье в жизни обрести
И цвести, цвести, цвести.

Роза, нарисованная красным фломастером, закончила произведение. Не прошло и пятнадцати минут, как поздравление было готово. Мамкин взял из тяги колбу с какой-то жидкостью и внимательно, если можно так сказать, понюхал ее.
– Надо еще перегонять, не достаточно чистый.
– Вы определяете чистоту на глаз, то есть на нос? – поправился Потапов – я слышал, что для этого есть специальные приборы.
– Да приборы, конечно, есть, но это долго. Кроме того, может быть, Вы не поверите, но газовый хроматограф не чувствует того, что чувствует нос. У меня был такой случай, когда кривая на диаграмме была ровная, чистая, как в учебнике, а на запах чувствуются примеси. Ни один прибор не заменит носа. Быстро, и он всегда с собой. Раньше химики даже пробовали вещества на вкус. В старых работах обязательно указывали цвет, запах и вкус полученного продукта. Даже мой шеф, когда смотрит на новое вещество, макает в него кончик пальца, нюхает, и, кажется, вот-вот лизнет.
– Ну ладно, будем разбираться – Потапов встал – а кто Ваш шеф?
– Самуил Аркадьевич, он через две комнаты, в тридцать девятой.
– Спасибо за помощь.
– Заходите если что.
***
– Заходите, заходите, меня уже предупредила Наталья Сергеевна.
– Здравствуйте, Самуил Аркадьевич, я к Вам по поводу Мамкина.
– Ну что сказать о нем, парень с руками, но немного недотепа. Да Вы присаживайтесь, присаживайтесь, вот сюда. Ну, сами посудите, ему тридцать шесть, а он все не защищается. Я ему говорю, сходи к завкафедрой, попроси, а он – нет. Но плохого ничего не скажу. Конечно, эту работу он делал не по программе, можно сказать самовольно. Я ему говорил, не лезь на рожон, не лезь.
– А что действительно доказано, что эта реакция не идет в принципе?
– О, молодой человек, вы не химик!
– Да, я программист.
– Да, Вы не химик, ну ничего, я Вам объясню, вот посмотрите, вот тиофильная группа – он начал рисовать формулы на листе бумаги – вот видите, вот этот атом, второй атом углерода, это центр нуклеофильной атаки, то есть, проще говоря, реагент мог бы подойти только сюда, но заметьте, мог бы, если бы не было вот этих двух, посмотрите, таких больших заместителей. Они очень большие, они полностью закрывают этот бедный атом углерода, вы меня понимаете, они не дают подойти к нему. То есть, образно говоря, девушка готова замуж, но стражники не пускают к ней. Знаю, что вы скажете, знаю, можно ли обмануть стражников? Может быть и можно, но тогда бы когда-нибудь у кого-нибудь это бы получилось. А раз не получилось… – Самуил Аркадьевич развел руками.
– Но ведь у Мамкина получилось.
– Вы знаете, молодой человек, чем отличается химия от программирования? В химии никто никому не верит на слово. Ни за что! Если Вы поставили опыт, Вы должны его точно описать, и Вам поверят лишь тогда, когда повторят этот опыт в тех же, заметьте, в тех же, описанных Вами, условиях и получат тот же результат. Опыт Мамкина не воспроизводится. И что Вы хотите?
– Но ведь такой метод не позволяет изучать изменчивые явления. Кажется, Конфуций сказал, что нельзя войти в одну реку дважды. Так мы можем познавать только застывшие вещи. То есть получается, что химия основана на недоверии.
– Извините, но как же еще может быть?
– Я задам Вам встречный вопрос. Если я сфотографирую небо, опубликую фотографию, а Вы не сможете ее воспроизвести, потому что небо будет уже другим, Вы скажете, что это ненаучно и не поверите? Вот об этом недоверии я и говорю.
– Что делать, что делать. Такова наука, мы не умеем изучать природу по-другому.
– Так Вы считаете, что Мамкин сжульничал?
– А почему я должен что-то считать? Я его научный руководитель, я работаю с ним по утвержденной программе. Этот эксперимент относится к программе? Нет, не относится. Так почему Вы спрашиваете меня?
– Ну а сам продукт этой реакции, что он из себя представляет? Я слышал, что он может оказаться перспективным.
– Перспективным? Не то слово! Он мог бы стать лекарственным препаратом. Успешные испытания на кафедре биохимии кое-что значат. Профессор Владимиров в течение нескольких лет пытался его получить. И ничего. Вся кафедра работала на эту идею. Он, можно сказать, сломал на нем зубы. Представьте себе его чувства, когда он узнал что это вещество получено в одиночку тридцатишестилетним недотепой, без степени и без звания, можно сказать, кустарным способом, да еще не по утвержденной программе, а самовольно.
***
Кафедра биохимии оказалась достаточно далеко, в другом здании и была на удивление небольшой – всего две комнаты. В маленькой стоял телефон, по которому разговаривал мужчина в резиновых перчатках, а большая за двойной стеклянной дверью была разделена вдоль огромным лабораторным столом с полками посередине.
– Я хотел спросить у Вас вот про этот препарат – обратился Потапов к мужчине, когда тот закончил разговор, и развернул сложенный клочок бумаги – вот прочтите, мне не повторить его название.
– Да, мы работали с таким препаратом, но потом перестали.
– Перестали, почему?
– Очень дорогой. Мы выделяли его из экстракта некоторых растений с очень низким выходом. Процесс совершенно не технологичный. Хотя препарат перспективный, но обходится очень дорого, поэтому работы прекращены.
– А что можно сказать о его свойствах?
– Сам препарат очень интересный. Он может использоваться как сильное успокаивающее средство. Причем по предварительным испытаниям он не затормаживает физиологию, а именно успокаивает, то есть приводит человека в гармонию, в спокойное умиротворенное состояние. Если бы можно было найти сравнительно дешевый способ его получения… Но все наши попытки не дали удовлетворительного результата. В экстракте он присутствует в малых количествах в смеси со многими другими веществами. Выделение и очистка очень затруднительны. Даже прогнав эту смесь через хроматографическую колонку, мы не получили хорошего выхода. Отсутствие приемлемого способа выделения – это единственное препятствие. А сам препарат замечательный.
– То есть Вы считаете, что на нем можно было бы заработать большие деньги?
– Безусловно. А почему Вы спрашиваете?
– Дело в том, что некто Мамкин утверждает, что синтезировал его.
– А, Алексей? Знаю, знаю. Неужели все-таки синтезировал?
– Вы знаете Мамкина?
– Конечно, отличный парень. Он частенько заходит. Мы с ним как раз говорили об этом препарате.
– А как вы думаете, вот Вы сказали, что он приводит человека в доброе состояние, такой необычный препарат, а не могут ли эти его уникальные свойства как-то влиять на ход реакции его получения? Дело в том, что реакция ведет себя, мягко говоря, неоднозначно.
– Точно сказать не могу, но думаю, что свойства вещества и его химическое поведение очень тесно связаны между собой.
– Скажите, а у Вас есть в наличии этот препарат?
– Конечно, правда немного, но есть.
– А Мамкин мог его у Вас взять?
– Не только мог, но и брал. Он снимал с него инфракрасный спектр.
– А мне Вы могли бы дать его?
– Поскольку Вы не наш сотрудник, а препарат очень дорогой, то Вам придется взять разрешение у завкафедрой.
– А Мамкин тоже брал такое разрешение?
– Нет, но Мамкин непосредственно работает с ним.
***
За ужином Потапов ел без аппетита.
– Ну и о чем ты все думаешь? – спросила его Светка.
– Да, извини – спохватился Сергей. Со своими заботами он чуть не забыл о своей жене – ну как у тебя? Все готово?
– Все. Развесила, осветила и ушла. Работа закончена. Может мне завтра вообще туда не ходить?
– То есть, как не ходить? Ты же там самая главная.
– Да нет. Теперь главные они – мои мальчишки, старики, беженцы. Они теперь будут работать.
– И ты совсем не волнуешься?
– Ну, нельзя сказать, что совсем… я больше волнуюсь, когда пишу, да и это, наверное, не волнение, а сейчас, чего волноваться, уже ничего не изменишь.
– Но ведь завтра придут люди, будут смотреть на твои полотна, будут критиковать. Понравится или нет…
– Мое дело сказать, я сказала. Их дело услышать. Услышат или нет, это уже от меня не зависит, это зависит от них. Ну вот ты-то что такой взъерошенный?
– Да вот все не идет из головы этот Мамкин. Получается, что он мог взять продукт с кафедры биохимии и выдать его за свой. Тогда он должен скрывать свою связь с этой кафедрой.
– Если хочешь его проверить, принеси ему этот порошок, якобы с кафедры биохимии. Как он отреагирует? Если он мухлюет, то наверняка будет смущен, начнет юлить, оправдываться или что-то вроде этого.
– Это мысль, только где его взять?
***
Часть коридора слева была уже темной, рабочий день закончился. Тридцать седьмая комната была в правой части. Сегодня дверь поддалась быстрее. Потапов распахнул ее с первого раза и замер на пороге.
– Я встре-ети-ил Ва-ас, и все-е былое в отжи-и-ившем се-ердце о-о-о-жило – довольно громко пел Мамкин. Он стоял у своей тяги, погрузив в нее руки и что-то там поворачивал. В комнате больше никого не было.
– Да вы неплохо поете!
– Да вот, знаете… – Мамкин совершенно не был смущен оттого что его пение услышал посторонний – Сотрудники не возражают, а у меня работа лучше спорится, когда поешь. Когда-то пел в студенческом хоре, а сейчас вот мурлычу иногда.
– Работа лучше спорится? В этом что-то есть. А почему в коридоре темно?
– А, это когда все уходят, выключают свет. А последний, когда закрывает кафедру, видит, что там уже никого нет. Неприятно будет, если кого-то закроют на ночь.
– Вы часто так задерживаетесь?
– Да, бывает…
Потапов заглянул в вытяжной шкаф. В каждой из трех секций был собран стеклянный прибор, и в каждом что-то происходило. В одном позвякивало, в другом капало, а в третьем вообще вертелась сама колба.
– А почему не защищаетесь. Материала не хватает?
– Да, нет, материал есть, но знаете… Не нравится мне вся эта кухня.
– Что Вы имеете в виду?
– Чтобы защититься, надо расталкивать друзей локтями, надо эксплуатировать студентов. Это не по мне. А то, что суждено открыть, я и так открою, беззащитный.
– Вот, кстати, мне на кафедре биохимии дали этот продукт для анализа. Такой же, как Вы получили. Они, оказывается, выделяют его из растительного экстракта.
– Это Вам дали на кафедре? Не может быть.
– Почему?
– Бюкс без этикетки. Они не могли так дать. Для химика склянка с веществом без этикетки – это преступление.
– Ну почему же? Ведь они мне сказали, что там лежит.
– Хотите, расскажу Вам маленькую историю? – Потапов кивнул. – Она произошла на нашей кафедре и чуть не закончилась трагедией. А виной всему – этикетка. Дело в том, что у нас есть такая категория сотрудников – механики – очень нужный народ. Они делают много полезных вещей, но частенько требуют за работу спирт. Хорошо еще, если за работу, а то еще стали обнаруживаться случаи исчезновения спирта у сотрудников. Его стали прятать, но ведь сейфов у нас нет. Куда спрячешь? Тогда кто-то придумал называть его по другой номенклатуре – не этанол или этиловый спирт, а метилкарбинол. Так они и это название выучили. И вот тогда один молодой, но сообразительный сотрудник, которого уж совсем достали эти воришки, на бутыль со спиртом наклеил этикетку «Метанол». Метанол это тоже спирт, но очень ядовитый. Это была полная гарантия, что его не выпьют. Но потом случилось вот что. Другому сотруднику как-то вечером, когда препараторская была уже закрыта, срочно понадобился для реакции именно метанол в качестве растворителя. Он стал лазить по шкафам и нашел эту бутыль. Отлил себе сколько нужно, а на следующий день, как честный человек, получил у лаборантки метанол и долил в бутылку. И был совершенно прав, ведь на бутылке написано «Метанол». Представьте себе, что было, когда тот сообразительный сотрудник на праздник достал свою бутылку и разлил спирт товарищам. Слава Богу, кто-то из них почувствовал не тот запах, а то бы все потравились. Настоящий химик никогда не оставит склянку без этикетки и не наклеит неправильную. Самое страшное это неправда.
– Да, этикетка, наверное, важная вещь.
– Но и само вещество видимо не то – произнес Мамкин, взяв у Потапова бюкс и поворачивая его.
– Почему Вы так думаете?
– Уж очень белые кристаллы… Вещества органического происхождения такими не бывают. Да и твердые они, видимо, смотрите, как пересыпаются. Скорее всего, это минеральная соль, что-то вроде хлористого кальция или натрия. Вы не на кухне ее взяли?
– Ну что ж, придется признать, что мой розыгрыш не удался. Это действительно соль.
– Ну, это Вы напрасно. Я вовсе не скрываю, что брал его на кафедре биохимии. Надо же было сравнить спектры.
– Ну и как, совпадают?
– Ну, природные вещества всегда немного отличаются от синтетических, но в основном – да, строение вещества доказано. А Вы всерьез думали, что можно вот так всех обмануть, выдав чужое вещество за свое?
– А почему нет?
– Ну, во-первых, это не этично. Во-вторых, это сразу раскроется, стоит только попытаться воспроизвести… Хотя, да, ведь как раз воспроизведение опыта и не удается… Так что же получается, что я обманщик? Ну, хотите, я при Вас проведу эту реакцию, и Вы сами все увидите?
– Вы можете дать мне Ваш продукт, чтобы еще раз убедиться в его подлинности?
– Конечно. А как Вы хотите убедиться?
– Ну, провести анализы. Я сам точно не знаю… Наталья Сергеевна просила…
– Ах, Наталья Сергеевна. Опять что-то задумала.
– Почему Вы так говорите?
– Вы знаете, есть люди, которые работают, а есть, которые плетут интриги. Вы когда-нибудь видели ее за работой?
– Ну, я ее вообще мало видел.
Мамкин открыл дверцу стенного шкафчика, протянул руку и…
– Что такое? Я же его сюда ставил… – Мамкин замер в растерянности. Потапов тоже заглянул в шкафчик.
– Нет продукта? Может быть, где-то в другом месте?
– Да не может он быть в другом месте. Тут его место.
На полке аккуратными группами стояли стеклянные баночки с этикетками все почти одного размера. Когда Мамкин открывал дверцу, он протянул руку к определенной группе баночек. И там действительно одно место было пусто. Вряд ли это была игра.
– Странно – подумал Потапов, выходя из комнаты – с одной стороны Мамкин теперь не может предъявить продукт реакции как доказательство, а с другой, ему могла быть выгодна пропажа, так как, если это не его продукт, то теперь этого не докажешь.
***
Комната физико-химического анализа вся была заставлена огромными железными приборами с самописцами. Маленький стол руководителя группы доктора химических наук Муравьева ютился в уголке комнаты у окна. Потапов с трудом разминулся с лаборанткой в узком проходе.
– Здравствуйте, Константин Иванович.
– Вы ко мне? – обернулся Муравьев – Здравствуйте. Присаживайтесь вот сюда, извините за тесноту, вот купили новый спектрограф, а площади-то у нас старые. И вот теперь Вам придется пройти тест на стройность – улыбнувшись Муравьев указал на узкую щель между столом и прибором, в которую должен был просочиться Потапов, чтобы сесть на стул.
– Вроде еще гожусь – улыбнулся в ответ Потапов, устроившись на стуле.
– Чем могу быть полезен?
– Хочу с Вами проконсультироваться. А что если Мамкин действительно провел эту реакцию? Тогда надо ответить, почему она не воспроизводится у других в тех же самых условиях. Я все искал, чем же отличается эксперимент Мамкина от других, и, кажется, нашел. Мамкин поет.
– Что значит поет?
– Он поет, когда работает. Во всяком случае, других отличий я не знаю. Как Вы считаете, может пение способствовать ходу реакции? Ведь акустические колебания без сомнения воздействуют на молекулы. А что если именно это и заставляет реакцию идти? А что если это такая специфическая реакция?
– Должен Вас разочаровать. Частоты совершенно разные.
– Какие частоты?
– Как я понял, Ваша идея заключается в том, что акустические колебания могут резонировать с колебаниями молекулы или ее частей, правильно.
– Ну, да.
– Так вот частоты колебаний молекулы несоизмеримы с акустическими частотами. Разве что с очень высокими гармониками, но их амплитуда резко падает. Но даже если бы существовало такое поле, то как оно могло бы сделать молекулу восприимчивой?
– Самуил Аркадьевич говорил, что центр атаки закрыт двумя объемными заместителями, как будто стражники охраняют вход. Можно ли обмануть стражников?
– Обмануть? А что, это мысль. Знаете, как обманывают стражников? Кидают камушек в сторону, стражник отворачивается и тогда… Это мысль. Если эти заместители одновременно повернутся вокруг связи углерод-углерод, тогда проход откроется. Вот только как это сделать? Давайте-ка прикинем, какова может быть резонансная частота вращения – он открыл справочник, выписал несколько цифр на лист бумаги, хмыкнул – нет, вряд ли мы сможем как-то их повернуть. А что касается пения, то пение тут точно не поможет.
– Жаль. А что поможет?
– Нужно определенное поле, но у нас нет таких приборов, чтобы его создать.
– А сам человек мог бы его создать?
– Человек? Создать поле? Вряд ли.
– Ну что ж, спасибо. Будем думать дальше. А идея была хорошая.
***
– Вы к Мамкину? Так он на репетиции – встретила Потапова звонким голосом лаборантка Маша.
– На репетиции?
– Да, он у нас капустник делает к празднику. А называется капустник «Репетиция».
– Интересное название.
– Это Мамкин придумал. Сюжет состоит в том, что сотрудники собираются и репетируют капустник. Ну и предлагают разные номера. А Мамкин у них за режиссера.
– И скоро он вернется?
– Должен минут через пятнадцать закончить. Вы знаете, я хотела Вам сказать… Ну, в общем, не мог он обмануть. Не такой он человек.
– Не такой? А какой?
– Он честный. Он лучше сам пострадает, чем другого обманет. Ну, скажи, Вадим.
– Да, это правда. И голова у него светлая. Вот, например, посмотрите, как вы думаете, что это – Вадим показал на лежащее в тяге резиновое кольцо.
– Это эспандер, резиновый эспандер для рук.
– Правильно, а какое отношение он имеет к химии? Трудно сразу сказать. А теперь взгляните сюда. Это круглодонная колба. Таких у нас множество. Смотрите, ее нельзя поставить, она не может стоять, так как дно круглое. А теперь фокус. Раз! Я ставлю ее на резиновое кольцо, и она прекрасно стоит. Может быть Вас это не впечатляет, но когда я впервые это увидел, я воспринял это как волшебство. Мы всегда мучались с этими колбами. Их надо закреплять в штативе, для этого нужны две руки. А тут раз, и стоит. Надо взять – раз, и взял. Это маленькое изобретение Мамкина. Более того, чтобы не покупать эти эспандеры в магазине, Мамкин взял кусок резинового шланга, продел в него проволоку, скрутил концы, и кольцо готово. Можно сделать сколько угодно таких подставок разных размеров. Дешево и удобно. И таких изобретений у него множество. И все ими пользуются. Он просто разбрызгивает их вокруг себя.
– И он отзывчивый. Я даже на нем бутылку шампанского выиграла.
– Шампанского?
– Поспорили мы на него. Дело в том, что Лизе мама прислала посылку из Краснодара с проводником. Две коробки с фруктами. А ей же самой не дотащить. А поезд приходит утром в выходной. Вот мы и поспорили, что никто из наших не согласится спозаранку вылезать из теплой постели и ехать на вокзал, чтобы ей помочь. А я сказала, никто, кроме Мамкина. И он действительно поехал.
– А почему же он до сих пор не защитился, если он такой изобретатель?
– Чтобы защититься мало одного ума… - задумчиво сказал Вадим.
– И, кроме того, не любят его – печально добавила Маша.
– Не любят? Но ведь Вы же сами говорили, что он всегда готов помочь, как же можно не любить такого человека.
– Я имею в виду руководство. Начальники его не любят.
– И за что же?
– Он честный.
– Мне мама говорила, что честным быть хорошо. Неужели она меня обманывала? – с иронией сказал Потапов.
– Оказывается иногда это вредно. – вступил в разговор Вадим – в основном для карьеры. Вот посмотрите, на стенке висят его авторские. Что Вы видите?
– Вижу много красивых листков,… все принадлежат Мамкину…
– Надо было спросить, чего Вы не видите. Вы не видите ни одной фамилии руководителя.
– Ну вот, здесь есть и другие соавторы.
– Это те, кто работал вместе с ним, а начальства тут нет. Потому что Мамкин честный, тех, кто участвовал, он включал, а тех, кто не участвовал – нет. Вот и не любят.
– Но я просматривал его статьи, там много авторов, я видел там и фамилию завкафедрой, причем самой последней.
– Статьи отсылает руководство, поэтому если там не будет соответствующих фамилий, не будет и статьи. Может быть, поэтому он и опубликовал свои данные в Интернете. А что касается того, что фамилия последняя… Это знают все химики. Существует строгий порядок расстановки фамилий авторов. Сначала идет самый младший исполнитель, потом тот, кто ему помогал, потом научный руководитель, а в самом конце – руководство. С одной стороны автору не к чему придраться, его фамилия – первая, с другой – все знают, что самый главный – самый последний. А последний иногда даже плохо представляет себе, о чем эта статья.
– Но зачем ему это? Я имею ввиду последнего.
– Ну, как зачем. Число публикаций растет, а это важный показатель при назначении на должность, присвоении звания и так далее. А теперь, поскольку никто не давал Мамкину задания, никто им не руководил, поскольку он работал совершенно самостоятельно, то теперь никто, кроме Мамкина, не может поставить свою фамилию под этой статьей.

***
– Хочу с Вами проконсультироваться, Наталья Сергеевна – ¬сразу с порога Потапов пошел в атаку.
– Ох, Вы меня напугали – обернулась Наталья Сергеевна и встала из-за стола, поспешно закрыв какую-то книгу – конечно, если это поможет в Вашем расследовании… Кстати, как оно продвигается?
– Пока нет никаких доводов в пользу утверждения, что Мамкин действительно сам провел эту реакцию.
– Я так и думала, так какой у Вас вопрос?
– Я бы хотел узнать, как химики хранят вещества. Какие правила существуют… Вот Вы, например, где храните Ваши продукты?
Наталья Сергеевна на мгновение замялась, посмотрела куда-то вверх.
– Да собственно правила простые… – она открыла настенный шкафчик, такой же как у Мамкина – обычно безопасные вещества просто стоят на полке в бюксах с притертой пробкой. По технике безопасности на дверце шкафа должна быть опись всех веществ.
– То есть, если Вы поставили в шкаф новое вещество, Вы должны указать его вот в этой описи?
– Да, именно так.
Потапов посмотрел на лист, прикрепленный к внутренней стороне дверцы шкафчика. Бумага была старой, очевидно сюда давно не добавляли новых записей.
– А если опасные?
– Что опасные?
– Ну, Вы сказали, если вещества безопасные, то здесь, а если опасные? И какие вещества являются опасными?
– А, опасные, ну, это яды, тогда их хранят в сейфе, а если они пахучие, то хранят в тяге.
В углу комнаты действительно стоял небольшой сейф.
– Не могу поверить, что у привлекательной женщины в сейфе лежит страшный яд.
– Ну, яд, конечно, не лежит… – улыбнулась Наталья Сергеевна.
– Тогда мне ничего не грозит. Вы позволите взглянуть?
– Конечно, вот только ключ… Кажется я оставила его в другой сумочке…
– Тогда еще один вопрос, где выключается свет в коридоре? Я тут как-то вечером был…
– На щитке около препараторской.
– И там же висят ключи от комнат. А кто обычно выключает свет вечером?
– Да откуда мне знать, наверное, дежурный, а зачем Вам это?
– Просто Мамкин часто задерживается допоздна. Он говорит, что когда все уходят домой, то гасят свет в коридоре, чтобы показать, что там никого нет. А позавчера, когда я заходил к нему и не застал, свет горел. Я прошел по всем комнатам, но никого не было.
– Да?
– Я думаю, что кто-то вернулся, зажег свет, но не знал, что его надо погасить. Это мог быть человек, который никогда не задерживается после работы и не знает этого порядка. А вчера Мамкин обнаружил пропажу продукта. Помните, Вы мне посоветовали взять у него этот продукт для анализа?
– А почему Вы меня об этом спрашиваете?
– Думал, может, Вы знаете.
***
Как Потапов ни торопился, но все же опоздал к началу профсоюзного собрания, на котором должны были «разбирать» Мамкина. Хотя, какое отношение к этому имеет профсоюз, было непонятно.
– …и поэтому я считаю такое поведение недостойным. – Лиза посмотрела на Наталью Сергеевну, сидевшую в президиуме и села на свое место.
– Ну что ж, если вопросов нет, приступим к голосованию, кто за то чтобы…
– Есть вопрос – это был Вадим – граждане научные сотрудники, ну сколько же мы будем молчать?
– Это Ваш вопрос? – перебила его Наталья Сергеевна.
– Нет, мой вопрос в том, что собственно сделал Мамкин предосудительного, что он сделал недостойного? То, что он опубликовал свою статью нетрадиционным способом? Так на это имеет право каждый гражданин. Закон этого не запрещает. Или то, что он провел реакцию, которую другие провести не могут?
– Для Вас специально повторю – медленно, выговаривая каждое слово, произнесла Наталья Сергеевна ¬– Мамкин заявил, что провел реакцию, которая, А, в принципе проходить не может, Б, не воспроизводится другими экспериментаторами. Вам этого не достаточно?
– Насколько я знаю, в этом вопросе поручено разобраться Потапову, пусть он скажет.
Потапов встал, вышел вперед. Посмотрел на Мамкина. Тот сидел в первом ряду, понурив голову. Действительно, аргументов в его защиту у Потапова не было, но было какое-то предчувствие.
– Мои изыскания еще не закончены, поэтому я сегодня не могу сказать, действительно ли Мамкин провел эту реакцию. Мне бы хотелось проанализировать еще некоторые факты, прежде чем я вынесу какое либо заключение.
– Вот, не закончены – не унимался Вадим – тогда почему бы нам не дождаться результатов?
– Да потому что жулик ваш Мамкин – не выдержала Наталья Сергеевна – опозорил всю нашу кафедру. А Вам – обратилась она к Потапову – какие еще нужны доказательства? Вам не достаточно того, что на Ваших глазах члены Вашей же комиссии не смогли эту реакцию провести, чего же Вам еще не хватает? Может быть Вы хотите увидеть как она не получится у самого Мамкина? Может быть это Вас убедит?
– А действительно, Алексей, Вы ведь говорили, что можете воспроизвести эту реакцию. Если бы Вы на наших глазах получили этот продукт, это развеяло бы все сомнения.
– Да вот прямо сейчас пусть и получит, я уверена, что у него ничего не выйдет. Вы сами убедитесь.
Мамкин встал, потер ладонью шею.
– Ну что ж, можно и сейчас – как-то неуверенно сказал он.
***
Вокруг рабочего места Мамкина собралось человек шесть. Больше на помещалось. Еще около десятка сгрудились по ту сторону большого лабораторного стола, разделявшего комнату надвое. Потапов и Наталья Сергеевна конечно были в первых рядах. Мамкин укрепил в штативе трехгорлую колбу, настроил мешалку, вставил термометр, взял в руки капельную воронку, но воронка неожиданно выскользнула и, упав на кафельную плитку вытяжного шкафа, разбилась вдребезги. Мамкин вздохнул, собрал осколки, полез в шкаф за другой.
– Если все пойдет нормально, а я в этом уверен, то минут через пятнадцать после того, как дозировка будет закончена, в колбе должен появиться белый осадок – пояснил Потапову Вадим – тогда мы его отфильтруем, и дело сделано.
Мамкин приоткрыл кран капельной воронки и, периодически поглядывая на термометр, начал дозировку. Потапов посмотрел на часы. Все затихли. Был слышен лишь равномерный стрекот мешалки. Кто-то громыхнул стулом, на него обернулись, и снова воцарилась тишина.
Прошло тридцать минут. Жидкость в колбе оставалась совершенно прозрачной.
Мамкин решительно выключил мешалку, снял колбу и вылил содержимое в раковину.
– Ну вот видите… – начала было Наталья Сергеевна, но осеклась под тяжелым взглядом Вадима.
В абсолютной тишине медленно, не глядя друг на друга, сотрудники выходили из комнаты.
***
Воздух на улице был упоительно свежим. После душного помещения, даже настроение повысилось. Прохожих не было.
– Правильно мы убежали с банкета. Там состояние какое-то не то – Светка раскинула руки в стороны и закружилась на мостовой.
– Что значит, не то?
– Стрелка направлена не в ту сторону. Не от себя, а к себе.
– Что еще за стрелка?
– Когда что-то создаешь, стрелка должна быть направлена от себя, то есть создавать надо для других, а если стрелка к себе, то ничего путного не получится. А там – все для себя. Похвалы, угощения, вино. Так можно и привыкнуть.
– Ты никогда не хотела нарисовать закат? Посмотри, какое чудо! Когда в юности я увлекался фотографией, это был мой любимый сюжет. Неужели тебя не вдохновляет?
– Ты знаешь, есть люди, которые слушают, а есть люди, которые говорят. Тот, кто говорит, не слушает, а тот, кто слушает, мало говорит. Вот у нас есть такой профессор Кофман. Он продолжает говорить, даже когда все уже разошлись. Такое ощущение, что он говорит не человеку, а в воздух. Действительно великолепный закат, но писать закат, это значит говорить. Зачем пересказывать то, что уже сказано. Художник должен сказать что-то свое, посмотреть на эту красоту, послушать, вдохновиться и сказать свое. Но для этого еще должно быть, что сказать.
– Ну, судя по сегодняшней выставке, тебе этого не занимать. Я, честно говоря, не ожидал такого успеха. Эти твои беженцы, это же просто роман. Как тебе удалось маленькими черточками рассказать судьбу этих людей, их счастье, их страдания и даже их будущее? Когда ты научилась так видеть человека?
– Наверное, все дело в душе. Доброта спасет мир – Светка игриво стукнула пальцем Сергея по носу.
– Доброта? Я слышал, что красота спасет мир.
– Это одно и то же. Красота не может быть не доброй. Это закон. А доброта может все.
– Может все? Интересно. Может все… А может доброта заставить идти химическую реакцию, которая в принципе не идет?
– Глупый, о чем ты говоришь?
– Слушай, Светка, хочешь авантюру? У меня гениальная идея.
– Сегодня волшебный день.
– Тогда поехали в институт, если там еще кто-то есть.
***
С завидной решительностью Наталья Сергеевна отодвинула стул и возвысила свое худощавое тело над президиумом.
– Я уж не буду на трибуну, я отсюда. Итак, господа, надо что-то решать. Писем становится все больше, и этот вопрос уже выходит за рамки кафедры и, может быть, даже института. После того как младший научный сотрудник Мамкин самовольно, да, я подчеркиваю, самовольно опубликовал результаты своих опытов в интернете, уж не знаю, как он это сделал, потому что серьезный научный журнал не позволил бы ему опубликовать непроверенные данные, то есть без одобрения руководства, к нам посыпалась куча гневных писем с опровержениями. Стоит ли напоминать, что эти, с позволения сказать, результаты не только не воспроизводятся в других лабораториях, но и противоречат общепризнанным научным канонам, заложенным в фундаментальных работах нашей кафедры и в особенности в работах Валентина Дмитриевича, который давно доказал, что тиофильная группа в принципе не способна к реакциям нуклеофильного замещения.
– Ну, что касается моих работ… Кажется академик Ананьев сказал такие слова: «Величина ученого определяется тем, насколько он задержал развитие науки». Думаю, не надо объяснять, что имеются в виду те ученые, кто упрямо держится свих давних концепций и отвергает все новое, что им противоречит. Так вот, – профессор сделал паузу и тихонько кашлянул в кулак – я не хочу задерживать развитие науки.
– Поэтому подобные исследования прекращены, – ничуть не смутившись, продолжала Наталья Сергеевна – и Мамкин провел этот эксперимент по своей собственной инициативе, не согласовываясь с программой кафедры. Такого позора мы не переживали никогда. Петербургская органическая школа всегда славилась порядочностью и добросовестностью. И этот позор навлек на нас сей, с позволения сказать, научный сотрудник Мамкин. Это так оставлять нельзя. Надо принимать какое-то решение.
– Ну что ж, давайте теперь заслушаем результаты экспертной комиссии – с расстановкой сказал Валентин Дмитриевич, поигрывая по привычке карандашом. По негласному закону все заседания кафедры вел он, как заведующий, особенно после того, как стал членом-корреспондентом.
– Вы готовы Сергей Николаевич?
– Да я готов.
Потапов подошел к трибуне и достал из портфеля несколько листов бумаги. Профессор положил карандаш. Наталья Сергеевна отвернулась к стенке.
– Итак, Алексей Мамкин утверждает, что провел реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе. Мы создали экспертную комиссию из трех человек для проверки. Должен вам сказать, что все попытки этой комиссии воспроизвести реакцию в различных условиях не увенчались успехом.
Тем не менее, я исходил из предположения, что Мамкин действительно провел эту реакцию. Поскольку у других этот процесс не идет, причем условия те же, значит, подумал я, дело в самом Мамкине. И тогда я задал себе вопрос, а чем собственно Мамкин отличается от других?
Единственное видимое отличие, которое я обнаружил, это то, что Мамкин поет во время работы. Однако доктор Муравьев утверждает, что акустическое воздействие не может изменить ход реакции. Возможно, существуют другие отличия. И тут мне неожиданно помогла моя жена. Она, видите ли, художник и воспринимает мир несколько по-иному. Но прежде я хотел бы задать вам один маленький вопрос, скажите, по вашему мнению, Мамкин добрый человек или злой? Давайте начнем с младших научных сотрудников, вот Вы Маша, как считаете?
– Ну, конечно, добрый, как тут можно считать?
– А Вы, Наталья Сергеевна?
– Я право, не понимаю, какое это имеет отношение к науке? Добрый, не добрый, какая разница?
– Я с удовольствием все объясню, после того как Вы выскажете свое мнение.
– Ну, злым, конечно, его не назовешь…
– Правильно, это же мнение я неоднократно слышал от других сотрудников. А теперь послушайте, что сказала моя жена, художник. Она сказала, что доброта может все.
Зал загудел.
– Тише, тише, господа, я вовсе не хочу проповедовать вам идеализм, я прекрасно знаю, что все вы ученые, поэтому мое доказательство будет исключительно материалистическим. Как уже было сказано, тиофильная группа может быть, как вы говорите, раскачана, и ворота для атаки могут быть открыты. Теоретически. Мы установили, что пока не можем подобрать такого воздействия на эту группу, которое может ее раскачать. Акустические колебания не подходят, поэтому пение Мамкина никакой роли не играет, так я думал. И тут мне в голову пришла такая мысль. А только ли акустические колебания излучает человек, когда поет? Ведь пение это не просто звук, это определенное состояние души. Светлое состояние, доброе. А что если это состояние генерирует некие волны, которые и раскачивают молекулу? Вы только что сказали, что Мамкин человек добрый, значит, у него это состояние может быть выражено более ярко, значит, эти гипотетические волны у него могут быть сильнее, или их частота может быть другой или что-то еще, чего мы пока не знаем. Во всяком случае, другого объяснения парадокса Мамкина я предложить не могу.
– То есть вы призываете меня поверить, – Наталья Сергеевна встала – что какое-то там настроение – после каждого ударного слова она делала выразительный жест рукой, словно вколачивая свои аргументы в невидимого противника – или какая-то там доброта может заставить химическую реакцию идти в другом направлении. Извините меня, но доброта – понятие нематериальное и к нам не имеет никакого отношения. А вот с этим, с этим-то что прикажете делать? – она потрясла грудой бумаг, лежавших на столе. – Вся научная общественность возмущена. Вот послушайте…
– Наталья Сергеевна, ну может быть уже не надо? – попытался возразить профессор.
– Нет, уж я прочитаю, вот, пожалуйста, уже и до Америки докатилось. Прославил нас господин Мамкин, нечего сказать. Вот, из Массачусетского технологического института, пожалуйста. Только сегодня получили по электронной почте. На английском, ничего, я переведу. Мистер Мамкин. Ознакомившись с результатами Ваших экспериментов, описанных в статье такой-то, позор-то какой, – переводя, она вставляла свои комментарии – нам удалось воспроизвести… что, что… воспроизвести Вашу реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе, используя высокочастотное возбуждение молекулы на приборе биомагнитного резонанса. Бред какой-то!
Она бросила листок на стол, но тот спланировал и улегся у ног Вадима, сидевшего в первом ряду. Вадим поднял его и стал читать дальше.
– Однако выход составил у нас лишь три процента против Ваших восьмидесяти четырех. Мы знаем, что в вашем институте нет подобных приборов, способных произвести раскачку молекулы, поэтому мы пришли к выводу, что Ваш поразительный результат является следствием Вашего личного воздействия на ход процесса. Это предположение подтверждается последними исследованиями Гарвардской лаборатории биофизических исследований, которые показали, что частота биоизлучений человеческого мозга может находиться в диапазоне близком к частоте возбуждения тиофильной группы.
Замещение по тиофильной группе представляется нам перспективной работой. Поэтому ученый совет Массачусетского технологического института уполномочил меня предложить Вам руководство одной из наших лабораторий и отдельный контракт по исследованию нуклеофильного замещения по тиофильной группе на двести тысяч долларов в год. Искренне Ваш, профессор Массачусетского технологического института доктор Рональд Дж. Браун.
Напрасно профессор стучал карандашом по графину, остановить гвалт в зале было невозможно, оставалось только ждать.
– Вот так Мамкин!
– Ну, теперь его только и видели.
– И правильно, сколько можно здесь париться, может и нас перетащит в Америку.
Наконец, волнения несколько улеглись.
– Сергей Николаевич, – сказал профессор и сделал паузу, подождав пока стихнут последние голоса, – Сергей Николаевич, Вы, конечно, понимаете, что эксперименты, проведенные в Америке, говорят лишь о том, что в определенных условиях, при определенном воздействии замещение все-таки идет. Но это никоим образом не оправдывает Алексея Мамкина, который утверждает, что сам провел эту реакцию. Вы сказали, что у Вас есть какое-то доказательство. Вы можете нам его предъявить?
– Да, конечно. Вот оно – Потапов достал из портфеля стеклянный бюкс, точь-в-точь как тот, в котором у Мамкина хранился продукт реакции, даже этикетка была такой же.
– Что это? – вырвалось у Натальи Сергеевны – Как вам не стыдно, Сергей Николаевич? Вы уже и до воровства докатились!
– До воровства? А что я украл?
– Вы еще спрашиваете! А где Вы взяли этот бюкс?
– Этот бюкс мне дал Мамкин. Я попросил его подобрать точно такой же, какой исчез с продуктом замещения, сделать точно такую же этикетку, написать точно такое же название. Поэтому, я его не украл, но почему Вы так разволновались, уж не причастны ли Вы к исчезновению продукта? Вы видимо подумали, что это тот самый, который стоит у Вас в сейфе?
Наталья Сергеевна резко встала и, бросив на Потапова возмущенный взгляд, вышла из зала.
– Нет, это другой бюкс, – продолжал Потапов – но внутри него действительно находится продукт замещения, только получен он не Мамкиным. А вот результаты его анализа – он положил на стол несколько диаграммных лент – и хотя сделал его не Мамкин, но именно этот факт доказывает его правоту.
– Поясните – заинтересовался профессор.
– Как вы знаете, когда Мамкина попросили воспроизвести опыт, у него ничего не получилось. Если вы помните, во время проведения реакции он находился в весьма подавленном состоянии после того, как его пропесочили на собрании. Именно поэтому реакция не пошла. Этот продукт получен в присутствии и под руководством двух квалифицированных химиков, получен человеком, находившемся в приподнятом состоянии духа, человеком мягким и добрым. И в этом, как я утверждаю, ключ успеха. Его получила моя жена, художник. Непосредственно перед этим она открыла свою первую персональную выставку и имела большой успех. Это доказывает, во-первых, что реакция замещения может идти в обычных условиях, во-вторых, что ее исход зависит от душевного состояния экспериментатора. Если сопоставить это с результатами американцев, то получается, что душевное состояние это совершенно материальная вещь. И нельзя сказать, что она не имеет к нам никакого отношения. Американцы раскачали реакцию с помощью биоизлучений, генерированных прибором, а Мамкин и моя супруга – с помощью своих собственных излучений.
Можем ли мы утверждать, что доброта нематериальна? Ведь доброта, нравственность это своего рода программа поведения человека, это его фундаментальная основа. Можем ли мы утверждать, что программа нематериальна? Как программист, я заявляю, не можем.
Выходя из зала, Мамкин подошел к Потапову.
– Наверное, Вы правы, Сергей, насчет материальности доброты. Вы только подумайте, если мысли и состояние человека могут влиять на ход химических процессов… ведь организм человека это тысячи, миллионы химических реакций, вот где настоящее лекарство. Правильно говорит Ваша супруга, что доброта спасет мир. Может быть действительно она материальна. Я сам не думал над этим, но чувствую, что-то в этом есть, тем более, что у меня… я не хотел об этом говорить, потому что и так вон какая каша заварилась… дело в том, что у меня ведь не только эта реакция.
– Не удивительно, ведь у Вас стрелка направлена от себя.

–>   Отзывы (3)

Учитель
04-Jul-07 05:04
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Макарыч. А я к Вам с радостью. Да, вот так прямо с порога и с радостью. Дачка-то моя сгорела. Да. Сгорела окончательно, восстановлению не подлежит. Так что теперь я свободный человек.
– Ну, здравствуй, Никифоров, здравствуй, не сразу разглядел тебя. Дача, говоришь, сгорела, да какая же радость в этом? Ну, ты проходи, проходи. Давай на кухню.
– Да! С днем рождения Вас, Иван Макарыч! Вот приемничек Вам купил, чтобы Вы могли музыку Вашу любимую слушать, разные радиостанции ловить. Вот. Здоровья Вам и процветания. Да.
– Какое уж тут процветание. Ну, все равно, спасибо, спасибо, не забыл. А кроме тебя-то никто и не заходит. Значит, никчемным учителем я был, плохо учил вас.
– Да ну, что Вы, Иван Макарыч! Вы единственный во всей школе и были учитель. Да. Даром, что предмет такой неважный. Вы же нас не труду учили, Вы же нас жизни учили. А Кольку помните, ну, Кольку Дубовицкого, ну, который говорил, просверлим квадратную дырку? А Вы ему, во-первых, не дырку, а отверстие, а во-вторых, где же ты квадратное сверло-то возьмешь? А? Как мы тогда хохотали. Помните? Так я его встретил недавно. Он теперь Николай Евгеньевич. Да. Так можете себе представить, он же это сверло выдумал. Ну, чтобы квадратные отверстия сверлить. Во, голова! Треугольное такое сверло и патрон к нему специальный, с плавающей осью. И действительно квадратные отверстия сверлит! Это же все Вы его тогда надоумили. Он теперь важный такой, богатый. Ну, а что забыли, так это сейчас время такое. Иной к матушке родной не зайдет лишний раз, не то, что к учителю. Да.
– Ну, заходи, садись. Сейчас чайку поставлю. Жаль вот угостить-то тебя нечем. Сам знаешь, я дни рождения не праздную.
– Ничего, я тут с собой захватил кой-чего. Знаю, что Вы один живете. Вот колбаска, вот даже салат есть, правда, из магазина, но ничего. А вот винца бутылочка. Вы же водку не пьете. Да.
– Ты тут не особенно-то раскладывай, а то приучишь к деликатесам, потом хотеться будет. С моей-то пенсией на такую колбаску не разгуляешься. А так привык уж.
– Ну что Вы, Иван Макарыч, разве ж Вы не заслужили хоть раз в году на свой день рождения вкусной колбаски поесть? Сколько детей Вы человеками сделали. Вот жалко только, что девчонки не у Вас учились. Да Вам памятник надо ставить! А Вы тут перебиваетесь с хлеба на воду. Разве ж Вы заслужили такую старость!
– Заслужил, не заслужил. У каждого своя судьба. А на судьбу грех жаловаться. Я думаю, сверху виднее, чего я заслужил.
– Да сверху они тоже только о себе думают. Разве можно так учителей унижать!
– Сверху – бери выше. Сверху Он все видит и уж точно не о себе думает. Значит, так и должно быть. Чего заслужил, то и получил.
– Да что же такое Вы могли… ну, чтобы заслужить?
– Что мог? Ну ладно, расскажу. Ну, давай, наливай что ли.
– За Вас, Иван Макарыч, будьте здоровы.
– Ну давай… Ну, ладно, расскажу. Никому не рассказывал еще, да видно пришло время. Я ведь преступник. Я в тюрьме аж семь годков отсидел. Думаешь, почему я учитель труда. Я ведь раньше-то с малышами работал, с младшими классами. Вот через них-то и сел. А уж с вами это потом, когда реабилитировали.
Я тогда еще молодой был. В коммунизм верил. После института еще трех лет не отработал. Детей сильно любил. Работа в радость была. И вот как-то зимой стало в школе холодно. И не то чтобы мороз сильный, а топить стали меньше. Ну, дома-то ладно, то оденешься потеплее, то чайку выпьешь. Но в школе-то дети малые сидят, мерзнут. Как-то после занятий пошел я в райком, дай, думаю, разберусь, в чем дело, все-таки партия заботится о народе, а о детях-то и подавно. Захожу прямо к главному в приемную, чувствую, натоплено жарко, не то, что в школе у нас. Секретарша из кабинета выпархивает с каким-то подносом и говорит, мол, не принимает сегодня. Ну, я по начальникам-то не ходил никогда, да молодой еще был, даже не понял сразу. Как так не принимает, ежели он народом сюда поставлен, так с народом разговаривать должен. А она, приходите, мол, завтра и дверь собой-то и загородила. Я говорю, что не могу я завтра, завтра у меня кружок «Умелые руки», да и вопрос у меня важный. А она нахально так отвечает, что начальник, дескать, занят важными делами, что прием на сегодня окончен и ничем помочь она мне не может. Да говорит таким тоном, что, мол, катись отсюда, поважней тебя здесь люди сидят. Ну, я тут вспылил, оттеснил ее, что мне эта девчонка, да в кабинет-то и вошел. А там шум, гам, человек пять вокруг стола стоят, рожи у всех красные, жуют чего-то, на столе бутылка проглядывается. Один повернулся на меня и спрашивает этак с удивлением, а это, мол, кто еще такой? Я говорю, что я не «еще», я, говорю, народ, который вас сюда поставил. Тут они все захохотали, а этот их успокаивает, тоже смеется и говорит, мол, народ и партия едины, надо послушать, что скажет народ, и подхохатывает, ну, говорит, народ, чего тебе?
Ну, я так прямо, по возможности вежливо и говорю, что мол, вам тут тепло и весело, а в школе ребятишки мерзнут, и не потому, что война или блокада, а потому, что тепла не дают соответствующие организации. А он мне – правильно, говорит, не дают, потому что сейчас, мол, введен режим экономии, топлива, мол, не хватает. Ну я тут вспылил, что же это вы, говорю, не на себе экономите, а на детях малых? Или может вам своя рубашка ближе? Я, говорю, этого так не оставлю.
Вышел я оттуда сам не свой. Да как же так, думаю, это что же получается? Строим мы справедливое общество, а честному человеку правды не добиться. Да ведь не для себя, для детей же. Глядь, а неподалеку труба дымит, котельная, стало быть. Видать этот самый райком и отапливает. Взял я тогда ведро, перемахнул через забор, да и стал таскать уголек в школу. У нас дом старый, печи еще остались, вот, думаю, хоть этим угольком протоплю школу. Ну, конечно, останавливает меня милиционер, спрашивает, что это я ночью таскаю? Я ведь и не таился, я ведь честное дело делал. А на суде этот самый из райкома еще масла подлил, это говорит, тот, что скандал устроил и угрожал нам при исполнении. Ну и упекли меня.
Я сначала-то думал, вот попались мне люди такие, но потом как послушал, что мужики рассказывают, ну там, на зоне, тогда понял, не в людях дело. Кого ни послушаешь, все одно – все с партией поругались. Конечно случаи у всех разные, но тенденцию я четко уловил. Все неугодные попали сюда. Ну, конечно, не считая уголовников. Это особый народ.
Значит, не люди плохие, значит, система виновата. Против Бога она идет. Это я уже потом понял, когда Бога узнал.
Был там у нас священник один. Молодой такой парень, даже моложе меня. Видать послало его церковное начальство среди нас агитацию проводить. Ну я-то в Бога тогда не верил, но к нему присматривался. Так, из любопытства. Всегда интересно посмотреть на людей, не таких как ты. Я тогда думал, как же в наш век науки и техники молодой умный парень может верить в Бога, носить вот эту рясу, да еще нас уговаривать? И вижу я, тяжело ему здесь. Не ладится у него. Я же с детьми работал, мне словами говорить необязательно, я и так вижу. И вот как-то подозвал я его и говорю, видать что-то ты не то делаешь, вот и не ладится у тебя. Я-то хотел сказать, что не Богу надо кланяться, а жить нормальной жизнью, а он так и бросился ко мне, как к соломинке спасительной.
Не могу, говорит, я и их полюбить. Я ведь должен помогать им, укреплять их дух, успокаивать, наставлять праведности. Для этого я должен полюбить их, а я не могу. Гордыня во мне. Грех.
И чувствую я, что искренне он говорит, что не просто выучил, что это и правда, его собственная проблема. Иной бы других обвинил, дескать, что тут сделаешь, ежели одни преступники кругом, отбросы общества. А этот на себя смотрит, не могу, говорит свою гордыню побороть.
А ты смотри на них, как на детей малых. Ну, набедокурили по незнанию, ну, дети, что с них возьмешь? А ведь детей-то мы любим. Они же маленькие, беспомощные, не понимают ничего. Их научить надо, направить.
И знаешь, что он мне сказал потом. И Вы, говорит, называете себя атеистом. Да ведь это Бог в Вас говорит. Вы же меня надоумили, Вы же не только мне, Вы же и им всем помогли. Я, говорит, теперь к Вам чаще заходить стану. И заходил.
И вот как-то спросил я у него, как так ты, молодой умный парень, веришь во всю эту дребедень? Ну, думаю, сейчас обидится на дребедень. Нет. Знаешь, что он мне сказал? Вот представь себе, говорит, что рос ты без отца. И вдруг приходит к тебе отец, а ты его не знаешь. И он говорит, я твой отец, я люблю тебя, поверь мне. А ты не веришь, потому, что тебе говорили, что у тебя нет отца. Врали тебе, но ты верил. А теперь не веришь. Так что же ты его оттолкнешь, отвергнешь его любовь, или поверишь ему?
Задумался я тогда крепко. А когда стал читать Евангелие, вдруг удивился, как оно перекликается с моральным кодексом строителя коммунизма. Но ведь Евангелие раньше было. Потом думаю, нет, коммунизм ведь как начинался? С насилия. Помнишь в Манифесте, насильственно свергнуть и взять власть. Да и потом. Вот и меня тоже насильственно изолировали от общества. Кто меня пожалел, кто меня перевоспитывал? Какая же тут мораль и нравственность? Кто пришел ко мне в трудную минуту? Вот только этот священник и пришел. Да в том же манифесте, помнишь, призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Разве доброе дело можно назвать призраком. Призрак это что-то дьявольское.
– Да-а.
– Ну, что мы все про меня. Ну-ка расскажи, что же за радость такая, что дача-то у тебя сгорела?
– Так эта та самая, помните, рассказывал, ну, которая всю жизнь мою высасывала. Я у Вас еще совета спрашивал, как же быть, а Вы мне так ничего и не посоветовали. Да.
– Ах, да, да, припоминаю. Ты еще говорил, лучше бы она сгорела, проклятая.
– Вот. Так она взяла и сгорела! Представляете! Так я Вам еще не все тогда рассказал. Ведь мало того, что она все время у меня отнимала, я и с женой поругался, и с работы меня из-за нее чуть не уволили.
– А работа-то причем?
– А вот притом. Мне же в пятницу надо на электричку успеть, так я норовил с работы пораньше улизнуть. А в понедельник, придешь, какая работа, когда за два дня так топором намашешься, что рук поднимать не хочется. Опять же гвозди достать, шифер – когда? В рабочее время частенько приходилось. Ну и если все мысли не здесь, начальство это тоже сразу заметило. Одним словом, однажды начальник так и сказал мне, что теперь, мол, не социализм, и держать такого нерадивого работника никто не будет, либо работай, либо уходи.
– Ну, теперь работу можно найти, слава Богу, тяжелые времена закончились.
– Ну не скажите. В моем то возрасте не каждый возьмет. Еще поискать. Так ведь и в семье тоже разлад был. А теперь – не то. Теперь я стал задумываться о разных больших вещах. О смысле жизни там, о человеке. Раньше как-то некогда было. Как будто вышел из тесной квартирки на луговой простор. Поля, поля, а вдали – лес, а на небе облака. Я же не видел всего этого. Как же я жил? Работа, дом, дача. Да. Я даже в кино не ходил, не то, что в музей. Ну, ничего, теперь наверстаю. Я ведь теперь искусством увлекаюсь. Да. Картины коллекционирую. Ну не подлинники, конечно, а репродукции, я же не миллионер, но тоже искусство. Вот импрессионистов собираю Дега там всякого и этого, с ухом, как его, ну, Ван Гог. А тут недавно сыну компьютер купил, так теперь у меня они все на экране появляются. Красота! И гостям показать можно.
– Импрессионисты, говоришь. Да ты, видать, не знаешь, что такое настоящее-то искусство. Настоящий мастер не выпендривается всякими там мазками, да експрессиями. Он тебе нарисует простую березку, да так, что ты не просто видишь ее, ты ее чувствуешь, какая она гладкая, белая, молодая, как соки в ней текут, так, что погладить ее хочется и сказать, вот разные мы с тобой, но живем вместе в этом мире, и души наши соприкасаются, и страдаем мы вместе, и радуемся, и любим. Посмотришь на такую картину, и жить хочется. Понимаешь, что, несмотря на всю нашу жизнь, не все еще потеряно, есть еще у нас возможность вернуться обратно. Потому что он душу вкладывает. Смотришь и будто с душой-то его и разговариваешь.
– Да Вы философ, Иван Макарыч. Вам бы философию преподавать, а не труд.
– Жизнь – вот моя философия. Живи по правде, и философия не понадобится. А ведь человек не правду ищет, а выгоду. А там, где выгода, там правды нет. Вот у тебя дача сгорела, тебе же лучше стало жить. А что бы сам, поджег бы ее? Не поджег бы, потому как выгоды лишился бы. А если бы другой кто поджег?
– Да если бы кто-то ее поджег, то я бы ему только спасибо сказал.
– И не пожалел бы? – прищурился Иван Макарыч.
– Да чего ее жалеть, дом-то – времянка.
– И то, правда, чего жалеть, сарай и то крепче был.
– Да. А Вы откуда про сарай то знаете, я же его недавно построил?
– А разве не ты мне говорил?
– Так я у Вас уж почитай два года не был.
– А сегодня разве не говорил?
– Да? Не помню что-то…
– Ну ладно, спасибо тебе за поздравление, что не забыл. Тебя уж, поди, жена дома заждалась.
– Да. Пожалуй, пора.
– Ну, заходи не забывай.
– Ну…
Они пожали руки, и Иван Макарыч закрыл дверь на щеколду.
– Да, скажешь ты спасибо, жди от тебя! Характер-то у тебя все тот же. Да и я, видать, не сильно изменился. Характер-то чтобы исправить, другие силы нужны.

Вячеслав Козлов
–>   Отзывы (1)

Бутон тюльпана
05-Jul-06 12:37
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Миниатюры
Ямото соскочил с коня так быстро, что тот еще не успел остановиться, и, прокатившись кубарем по земле, поднял облако пыли. Это был его излюбленный прием, отлично показывающий, как он торопится доставить послание правителю. Ловко вскочив на ноги, он бросился к двери, однако вышедший помощник правителя остановил его мягким, но решительным жестом.
– Срочное послание правителю – выпалил Ямото.
– Правитель сейчас не может принять тебя. Умойся, поешь и приходи через час.
– То есть как через час? – возмутился Ямото.
– Правитель медитирует, видишь – он указал на маленькую беседку на холме, к которой вела узкая извилистая тропинка, и сквозь бумажные стены которой проглядывался силуэт человека с поднятыми руками, напоминавшего большой бутон тюльпана. Легкая музыка доносилась оттуда.
Ничего не понимая, Ямото сделал почтительный жест и отошел.
Его обескураживало не то, что надо ждать, а то, что ему приказано умыться. За все эти годы, пока он служил гонцом, он твердо усвоил одну вещь: начальник должен видеть твое рвение. А для этого надо было являться к нему грязным и запыленным, чтобы дать понять, как ты торопился доставить ему донесение, как не спал и не ел, не мылся и не отдыхал – все для него. Ямото специально не спал последнюю ночь, чтобы выглядеть усталым и измотанным дорогой. А теперь, если он помоется и поест, правитель может подумать, что он лодырь. Да, видимо у нового правителя будут новые порядки, придется привыкать.
***
Правитель сидел свежий и благоухающий. Легкий свет играл на его лице. Ямото доложил ему все, что полагалось и, когда следовало уходить, сказал:
– Позвольте спросить, почему Вы не приняли меня сразу, ведь я так торопился доставить Вам это донесение?
– Ты чистишь свой меч перед боем. Ты кормишь своего коня перед дальней дорогой и хорошо подтягиваешь подпругу. Ведь от этих вещей зависит твоя жизнь. Мое дело – принимать решения. И от этого зависят жизни тысяч людей. Мои инструменты – это моя голова и мое сердце. Как ты думаешь, должен я чистить их перед работой? Чистый ум видит дальше, чистый конь дальше скачет. В человеке все должно быть красиво, как в цветке.
Правитель замолчал.
Ямото поклонился и вышел. Он подошел к своему коню, потрепал его по загривку.
– Ну что брат, пойдем-ка я помою тебя.
–>   Отзывы (1)

Ночь
16-Jun-06 11:11
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Лирика - всякая
Великолепьем серебра с луною споря
Походкой царской шествует река.

Луну украдкою целуя
Роняет сонм жемчужин робкое весло.

И мертвую прозрачность черноты
Прикосновением случайно оживляет.

В святой и трепетной тиши ночного храма
От самого себя тебя я берегу.
–>

Улыбка
14-Jun-06 13:13
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Посмотри за домом – услышал Цзянь, вытирая кровь со своего меча, резкий приказ эчжена.
– Да, мой господин – бойко ответил он, хотя и сам прекрасно знал, что живых оставлять нельзя.
За домом никого не было. Мастерским ударом меча Цзянь подрубил одну из опор резной беседки и с наслаждением наблюдал, как она рухнула, и тонкая искусная резьба ненавистной династии Мин превратилась в мусор. И тут его чуткое ухо вместе с приятным звуком разрушения уловило какой-то писк. В два прыжка Цзянь очутился возле куста жимолости и осторожно заглянул за него. За кустом возле ручья на небольшой полянке совершенно не таясь, спиной к нему сидел человек. Цзянь, не раздумывая, взмахнул мечом… но в последний миг почему-то остановился и грубо окликнул человека.
– Ты кто такой?
Человек молчал. Цзянь сделал прыжок в сторону, чтобы увидеть его лицо, и направил меч на его горло.
– Отвечай, когда с тобой разговаривает солдат императора Цин.
Человек не двигался. Его глаза были прикрыты, руки сложены в мудру, а на лице, несмотря на пасмурную погоду, играл луч света. Он был словно вырезан из дерева. Цзянь растерялся. Он слышал раньше, что есть люди, которые погружаются в медитацию и чего-то достигают, но никогда не интересовался этим. Он был солдат, и его интересовало только то, что может помочь в бою. Он прекрасно знал, как надо нападать, и как можно защищаться. Он постоянно тренировал свою ловкость и силу. А это никчемное сидение на одном месте вызывало в нем презрение. Но сейчас, увидев это так близко, он был обескуражен. Этот человек был красив. Вспомнив, что он солдат, Цзянь снова поднял меч… но эта легкая полуулыбка на лице этого человека... И тут он снова услышал тот же писк, что привлек его сюда. Только сейчас Цзянь понял: то, что он принял при беглом взгляде за брошенную в траву одежду, – это ребенок. Он раздвинул мечом траву. Это был годовалый малыш, который приветливо на него посмотрел и протянул ручку. Цзянь приставил меч к его горлу и снова посмотрел на сидящего человека. Человек не шевелился.
– Я сейчас зарежу его! – прокричал Цзянь ему в лицо и снова поднял меч. Еще ни один человек не смог остаться спокойным после такого крика. Кто-то падал на колени и просил пощады, кто-то просто вздрагивал в испуге, кто-то выхватывал меч, но у этого даже веки не дрогнули. Он сидел не шелохнувшись, скрестив ноги и сложив руки, а Цзянь стоял перед ним, как дурак, с поднятым мечом, не зная, что делать.
Крик эчжена вывел его из замешательства. Надо было возвращаться.
– Во всяком случае, он меня не видел – подумал Цзянь и спрятал свой меч.
–>

Истина-Доброта-Терпение
03-Jun-06 04:29
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Лирика - всякая
Стихотворение посвящено трагическим событиям в Китае

В час, когда наш жестокий и бренный мир
Находился на грани падения,
К нам пришел человек и негромко сказал:
«ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ».

И слова эти сразу проникли в сердца,
И людей осенило прозрение.
Вот на этих словах и стоит весь наш мир:
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

Но и дьявол не спал, он не мог допустить,
Чтоб сюда без его разрешения
Вместо алчности, лжи и порока пришли
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

Он не бил себя в грудь и не тратил слова,
Смерть послал, чтобы без сожаления
Убивать и пытать всех, кто скажет слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

И у многих людей тут же дух ослабел,
В разум многих закралось сомнение:
А уж так ли верны и могучи слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

Но нашлись храбрецы, что смогли устоять
Даже перед лицом истребления
Не свернули с пути, не предали слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

Эти люди простые, как ты и как я
На побои, позор, оскорбления
Они просто спокойно твердили слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ

И пред светлой душой этих милых людей
Сатану охватило смятение,
Потому что за ними стояли слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ

И ушел человек, и оставил наш мир
В состояньи любви и цветения.
Здесь навеки оставили корни слова
ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.

Снова солнце проснулось, и в капле росы
Вижу я бытия отражение,
Над которым не властны ни дни, ни часы
Это ИСТИНА-ДОБРОТА-ТЕРПЕНИЕ.
–>   Отзывы (3)

Зеркало
26-May-06 00:46
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Поздравляю с успешным выполнением задания – прозвучал в наушниках хриплый голос генерала – возвращайся на базу, капитан.
– Есть, на базу – бодро ответил Олег и так резко взял на себя ручку управления и вошел в полупетлю, что крылья его Мига, наверное, изогнулись дугой от перегрузки.
Это был его любимый разворот, когда поднимаешь нос в небо, вдавливаешься в кресло, а земля вдруг появляется откуда-то сверху. Жаль только, что редко удавалось покуролесить всласть – все строго по уставу. Но сейчас, после выполнения такого задания, когда сам генерал похвалил его, он мог позволить себе побаловаться и знал, что его простят, тем более, что ведомого с ним не было.
Бросив взгляд на часы, Олег вспомнил, что сегодня уезжает Ленка, и он еще может успеть поцеловать ее на вокзале, если поторопится. Он прикинул в уме, сколько времени лететь до базы. Получалось, что если идти по стандартному маршруту через все контрольные точки, то не успеть. Можно конечно срезать, и прибавить скорость, тогда он выиграл бы минут пятнадцать, тогда надо будет, не переодеваясь, прыгать в машину, лететь по узким улочкам к вокзалу, сшибать пассажиров с чемоданами, но главное, надо будет идти через то самое место, которое не было обозначено на официальной карте, но которое знали все моряки и летчики заполярья, которое имело дурную славу и называлось «чертова банка».
– Зато хоть посмотрю своими глазами, что это такое, – подумал Олег – ну что ж, отличный план, к черту «чертову банку»! – он решительно сменил курс.
Море было спокойным, облаков практически не было, но через несколько минут Олег увидел впереди какой-то серый туман.
– Вот она – понял он, сверившись по карте – даже интересно, с виду туман как туман –чувство неизвестности и, может быть, даже опасности приятно щекотало нервы – сейчас что-то будет – он по привычке посмотрел на часы, 17:42 – ну, давай банка, покажи себя.
Однако через пару минут он понял, что ничего интересного, видимо, не произойдет. Скорее всего, все эти слухи были большим преувеличением. Это был обыкновенный банальный туман. Приборы не показывали никаких отклонений, все работало отлично. Олег даже слегка обиделся, как будто его обманули, нарушив его планы. Похожее чувство было у него совсем недавно, когда он совершенно нелепо сбил пешехода.
В тот день он тоже торопился и тоже к Ленке. Старуха возникла перед ним совершенно неожиданно, она просто не смотрела на дорогу. Конечно, он не успел затормозить, да это и невозможно было. Колеса завизжали, старушка обернулась, и тут ее маленькое тело… Она сама была виновата, выскочила неожиданно вне зоны перехода, суд, конечно, оправдал Олега, но чувство осталось неприятное, он опоздал, все планы рухнули, да потом этот суд.
Туман начал редеть, сквозь него стали пробиваться первые лучи заходящего солнца и вдруг… Олег не был сентиментальным, но то, что он увидел, поразило и взволновало его. Низкое солнце сказочно раскрасило редкие облака над горизонтом. Поразительно светлое небо было каким-то необычно глубоким. И все это великолепие повторялось в неподвижном море. Олег будто висел в огромном хрустальном шаре то ли в воздухе, то ли в воде. Казалось, он даже чувствует запах морских водорослей и слышит крики чаек. Несколько мгновений он был поглощен и заворожен этим зрелищем. Его душа пела. Ничего не хотелось. По привычке к самоанализу он отметил, что это состояние совершенно противоположно его обычному состоянию гонки, соревнования, стремления всегда быть первым. Такого с ним еще не было.
Олег вспомнил Ленку. Он всегда вспоминал ее, когда ему было хорошо. Отработанным движением он включил автопилот, снял перчатки и покрутил обручальное кольцо. Это был обычай. Когда кто-то из них вспоминал о другом, то крутил свое кольцо, и другой должен был почувствовать и покрутить свое. Но почему-то лучше всех чувствовал Серега. Не раз бывало, что он подбегал и говорил: «Пап, покрути кольцо, мама вспоминает». И действительно, потом оказывалось, что вспоминала. Он вообще был какой-то не такой, Серега. Еще маленьким Олег даже водил его к психиатру, но тот сказал, что ничего страшного, с возрастом все пройдет, что у детей часто бывают всякие фантазии, что они якобы что-то слышат или видят, с кем-то разговаривают. Но с возрастом не прошло.
Когда Олег крутил кольцо, обычно он представлял себе Ленку, ее глаза, волосы, и всегда у него возникало приятное теплое чувство. Но сейчас что-то было не так. Какое-то смутное тревожное ощущение царапнуло сердце. Что-то не так. Он не мог понять, в чем дело. Кольцо на месте – на безымянном пальце… Вдруг он похолодел. Он понял. Кольцо не на месте. Оно было на безымянном пальце, но не на правой руке, а на левой. Олег точно помнил, что не снимал его. Да это и невозможно было. Он вообще никогда его не снимал. Мистика какая-то. Этого не может быть. Его натренированный механизм самоанализа тут же отметил, что его психологическое состояние приближается к кризису, поэтому он, как на тренинге, заставил себя выполнять стандартные отработанные действия. Он методично в точно определенном порядке осмотрел все приборы и отметил в уме их показания, время 17-41, уровень топлива 30%… тангаж, крен в норме… курс восток-юго-восток… расстояние до базы 372… 373. Что? Расстояние увеличивается? Он протянул руку и привычным движением нажал на несколько кнопок. Опять какое-то непонятное ощущение. Получалось, что он идет обратно, но курс правильный, он идет в нужном направлении, но удаляется от базы. Он снова протянул руку и вдруг понял свое неприятное ощущение. Он протягивал правую руку. Правую, а не левую. Причем кнопки тоже были справа, и никаких неудобств в движениях он не испытывал. Но тогда какая же рука держала ручку управления? Олег резко дал ручку вправо и сделал бочку. Горизонт наклонился, встал вертикально, и, описав полный круг, снова вернулся на место. Двигалась левая рука, но движение было точным и привычным, будто он всю жизнь пилотировал левой рукой. Так, стоп. Что-то слишком много информации... Надо принимать решение… Отбросить все несущественное, все эмоциональное… Что главное? Главное, он удаляется от базы, значит надо развернуться и лететь на базу. Все просто. Левая рука виртуозно выполнила разворот. Попутно, но уже более спокойно, Олег отметил, что шкалы приборов теперь тоже задом наперед, то есть справа налево, но это тоже не вызывает никаких неудобств. Так, значит, эта чертова банка все-таки сработала.
Олег снова вошел в туман. Почему-то в голове опять завертелись мысли про ту старушку, которую он сбил. Эти пешеходы совсем потеряли совесть, лезут на дорогу, где попало. И в тот день она была не первая. То один, то другой периодически норовил попасть под его колеса. Они так раздражали Олега, что он готов был даже сбить одного для примера, чтоб другие боялись. Конечно, он не сделал бы этого, но с другой стороны, если бы раздражения не было, может быть, он нажал бы на тормоз чуть раньше. Да и скорость он все-таки превышал, если честно сказать. Олег вообще никогда не ездил с разрешенной скоростью. Он всегда резко рвал с перекрестка, и, быстро переключая передачи, частенько на своей видавшей виды девятке оставлял позади даже иномарки, и резко тормозил у следующего светофора. Это был его стиль, это был его шик. Разумеется, в милиции он не стал докладывать о превышении скорости. Впрочем, если бы и сказал, то это не помогло бы той старушке, да и ее вину не уменьшило бы. Хотя, конечно жалко ее.
На этот раз он вышел из тумана резко. И опять бездонное небо, бордовое солнце под облаками. И опять то же ощущение восторга, сметающее печали и тревоги. Ему захотелось выйти из кабины и, расправив руки, как крылья, парить в этом чистом, как будто только что вымытом небе. Ему хотелось обнять и расцеловать весь мир. Как все-таки хорошо жить на свете. Интересно, а та старушка осталась жива? Помнится, ее увезли с переломами. Впрочем, конечно осталась, иначе на суде прокурор не забыл бы сказать об этом.
Олег бросил взгляд на приборы.
– Ну, банка дает! Опять все переставила.
Приборы были опять нормальные. И руки были на месте: правая – справа, а левая – слева. Но он опять удалялся от базы. Однако теперь этот факт не вызвал у Олега такого напряжения, как в первый раз. Половина задачи решена. При проходе через банку правое и левое меняются местами. И второе, курс меняется на противоположный. Теперь осталось определить, что делать, чтобы не возвращаться обратно. Олег даже не думал, что можно обогнуть ее, ему было просто интересно.
– Так, есть, над чем подумать. Если я один раз развернулся, но лечу опять не туда, значит разворачиваться бесполезно. А что полезно?
Интересно, что бы сказал Серега? Он иногда говорил поразительные вещи, особенно, после того как пошел в этот свой кружок, или как там его назвать, ну в общем цигун. Такое иногда загнет, что сразу и не поймешь. Наверное, он бы сказал, что ничего случайного не бывает, во всем есть свой смысл, только не всегда можно его увидеть. Интересно, какой же смысл в этой банке? Олег снова развернулся.
Входя в туман, он уже знал, что сейчас опять вспомнит про эту злосчастную старушку. А ведь действительно не повезло человеку. Шла, небось, куда-нибудь в аптеку или за молоком, а тут, бац – и в больнице. Если бы он не мчался так быстро, неужели он не остановился бы вовремя с его-то реакцией. Он еще в училище был первым по ловле линейки, как говорили курсанты, ловил пять сантиметров. Тогда все увлекались этой простой игрой: один отпускает линейку, а другой ловит. Чем лучше реакция, тем меньше сантиметров линейки успевает пролететь. Да, пожалуй, он виноват, наверное, надо сходить к ней в больницу, узнать, как она там, может, у нее и родственников-то нет, может, деньги нужны на операцию.
Туман кончился неожиданно. Олегу показалось, что даже раньше времени. Курс верный, до базы 372, 371… Отлично! Правая на месте, и кольцо на ней. Время 17:43. То есть на все маневры формально ушло не более одной минуты. Вот это да! Олег вспомнил свой план, но теперь он уже не казался ему таким удачным. Не переодеваясь прыгать в машину, лететь по узким улочкам к вокзалу, сшибать пассажиров с чемоданами. Это так не соответствовало его умиротворенному состоянию. Еще собьешь кого-нибудь. Да и что такого, если он не успеет проводить Ленку?
Олег покрутил кольцо и вдруг почувствовал, что она тоже покрутила свое.
– Счастливого пути, Ленка – сказал Олег вслух и мысленно поцеловал жену.
Почему эту банку зовут чертовой? Совсем она не чертова.
***
– Это просто зеркало – сказал Серега, выслушав рассказ. – Оно тебя отразило и не пропускало, пока у тебя были плохие мысли. Вполне соответствует закону. Наш мир основан на доброте, если ты не добр, то ты против мира, а он против тебя.
– Но почему у меня правая рука стала левой?
– Ну, пап, ну ты что не знаешь, что зеркало меняет правое и левое.
– Первый раз слышу. Что значит меняет?
– Ну, вот посмотри, вот ты, а там твое отражение. Вот подними правую руку, видишь, оно тоже подняло руку, но у него-то это левая рука. Поставь себя на его место.
– Да, действительно, левая.
– Вот. И время тоже отразилось, поэтому ты удалялся от базы, а когда вышел, то прошла всего одна минута, то есть ты не истратил времени на все эти маневры, когда ты вылетел из тумана, время шло назад, и закат был у тебя впереди.
– Но как же я тогда понял, что время пошло назад, ведь в моем мозгу оно тоже пошло назад?
– Ты, надеюсь, слышал, что душа бессмертна?
– Слышал.
– А что значит бессмертна? Это значит, что она не подчиняется времени. Она вне этого времени. То есть та часть тебя, которая находится в этом времени, ничего не почувствовала, и действовала, как обычно, а та часть, которая вне времени, то есть душа, та почувствовала.
– Это твой фалуньгун тебя научил?
– Я же говорил тебе, что это наука.
–>   Отзывы (4)

Принцесса
23-May-06 02:34
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Пойдемте, принцесса. Пора. Народ ждет Вас – визирь наклонился в поклоне, жестом приглашая принцессу выйти.
– Хорошо. Подожди меня, мой маленький Тао – она потрепала рукой его курчавые волосы.
– Я буду слушать тебя здесь – ответил Тао.
Легкими шагами меж крупных бутонов, которые, казалось, покачивались в такт ее движениям, принцесса Минуоки вышла из тени могучего дуба и оказалась на краю каменного обрыва. Вслед за ней вышел и визирь. Два огромных орла в праздничных перьях по правую и левую руку разом подняли крылья, и по всей долине, что лежала у ног принцессы, пробежала волна приветствия и восхищения. Ветер стих, птицы замолкли. Воцарилась полная тишина.
– Дорогие сограждане, – начал визирь – вот и настал день, когда принцесса покидает нас. Мы все собрались здесь сегодня, оставив наши дела, наши семьи, покинув наши планеты, чтобы проститься с ней, чтобы отдать ей наши добрые мысли. Все мы знаем, какое трудное решение она приняла, чтобы спасти всех нас, и как тяжело ей будет, какие опасности подстерегают ее на этом нелегком пути. И мы знаем, что она сделает все возможное, чтобы наш мир стал еще краше и счастливее, чтобы наш мир не погиб.
Визирь отступил, и принцесса осталась одна. Ее легкая хрупкая фигура стояла на вершине могучей скалы перед огромным множеством людей, заполнивших долину. Она подняла руки, будто охватывала всю долину и всех людей. Ветер приподнял ее тонкую накидку, словно крылья за спиной.
– Я люблю вас всех! – негромко сказала она, – и каждый из присутствующих почувствовал, как ее руки обнимают его, а ее губы касаются лица. – Я постараюсь вернуться. Прощайте.
Вернувшись по сень дуба, принцесса опустилась на шелковистый лист фароса.
– Скажи, о каких опасностях говорил визирь?
– Ты очень сообразительный, мой маленький Тао. Ты нашел самое главное слово. Действительно, сейчас весь наш мир находится в опасности. А наша страна – особенно. С недавнего времени многие наши планеты стали разрушаться и гибнуть.
– Но почему? Может быть, мы можем найти причину и устранить ее.
– Боюсь, что причина находится очень глубоко. Наша материя сконструирована таким образом, что мы рождаемся, живем и умираем. И вот пришло наше время. Чтобы не умирать, надо исправить саму материю.
– Но разве наш Создатель…
– Мы не можем понять и тем более оценить его замысел. Может быть, наш мир еще не до конца создан. А может быть, таков наш путь, и мы должны пройти через это испытание. Когда ты играешь со своими паравьишками, ты же не даешь им сразу все, что они захотят. Ты ставишь перед ними трудности и преграды, преодолевая которые, они и обретают счастье.
– Конечно, иначе не интересно.
– Вот сегодня и перед всеми нами встала преграда. Чтобы не погибнуть, мы должны изменить самую свою основу, самый корень, а корень находится во мне. Поэтому я и отправляюсь в путь.
– Но как же можно изменить самое себя? Я всегда считал, что это невозможно.
– Да, в нашем мире это невозможно – принцесса наклонила большой желтый бутон и отпила несколько глотков – о, Тао, какой ты молодец, ты все-таки сделал это, как вкусно!
– Это Вы научили меня, дорогая принцесса.
– В нашем мире это невозможно, именно потому, что у нас нет трудностей, и мы все знаем и видим. Для этого существует другой мир, который называется ЯРМЕЗ.
– Я никогда не видел такого мира.
– Его никто не видел. Он отделен от всех миров и создан специально…
– Специально для изменения себя?
– Ты знаешь, я не могу сказать, для чего он создан. Я сама не знаю. Это тайна.
– Тайна? Что такое тайна?
– Тайна – это когда ты не видишь чего-то.
– Это тебе рассказал тот человек?
– Да. Никто не знает, откуда он пришел. Он сказал, что наши проблемы скоро кончатся. Он сказал, что вся наша вселенная обновляется. Сейчас очень многие миры переживают проблемы, потому что пришло время. Все когда-то кончается, все когда-то умирает. В новой вселенной не будет смерти. Но чтобы попасть в новую вселенную, надо изменить себя. Поэтому я иду.
Принцесса подобрала свою воздушную накидку и, сделав приглашающий жест рукой, легко взмыла ввысь. Тао последовал за ней.
– Посмотри, рощи уже не такие зеленые, как раньше, горы стали какие-то маленькие, как будто высохли, океан, ты видишь, он будто съежился. А наша любимая планета Верес, где мы так любили гулять. Вот она, посмотри, она уже не блестит радугами, как раньше. Помнишь, какими строгими были эти каньоны, как они радовались и свистели нам ветром, когда мы летали вдоль по ним.
Принцесса увеличила свое тело, и планеты и звездные россыпи, словно отдельные атомы, сложились в лепестки огромного цветка. Увлекая за собой Тао, принцесса поднялась над цветком и опустилась на мягкую траву.
– Вот и здесь то же самое. Весь наш мир идет к своему концу.
– Но это не правильно, этого не должно быть.
– Да, но наша вселенная имеет такое свойство, все рано или поздно умирает.
– И это никак нельзя исправить?
– Этот человек хочет исправить. Но каждый мир должен изменить себя, чтобы войти в новую вселенную. А это очень трудно.
– И надо идти в тот мир?
– Да. Тот мир очень грязный. Он полон страха и лжи.
– Что такое ложь?
– Ложь это когда человек говорит то, чего нет.
– Но как это может быть, ведь все видят, что это есть?
– В том мире люди не видят. Если кто-то говорит, что этого нет, то все так и думают. По этой же причине там властвует страх. Люди не видят будущего и не знают, что произойдет, поэтому они постоянно пребывают в сильном волнении. Кроме того, они страдают от болезней. Они не могут летать, и вынуждены ходить по поверхности своей планеты или пользоваться для перемещения громоздкими машинами. Чтобы добыть себе пищу, они должны тяжело работать, но пищи все равно не хватает. Они мучаются, когда рождаются, мучаются при жизни и мучаются, когда умирают. А потом они вновь должны рождаться.
– И ты хочешь идти в тот ужасный мир? Но ведь это хуже смерти! Я бы ни за что не согласился. Надеюсь, ты скоро вернешься обратно.
– Это не известно. Дело в том, что когда я окажусь там, я буду такой же слепой как все те люди. Как сказал мне этот человек, я даже не буду помнить, кто я и откуда. Только в полном неведении можно изменить себя. Поэтому это очень трудно. Изменить себя это самая трудная задача. Ты легко можешь создать мириады живых существ, воспитать их, построить им цивилизацию и позволить им развиваться. Но изменить себя самого не может никто. Ведь ты все видишь и знаешь исход любого дела. Поэтому у тебя нет никаких сомнений, нет никаких трудных задач. Изменить себя можно лишь в трудностях. Это очень тяжело. Это можно сделать только когда ты ничего не видишь и ничего не знаешь. Так сказал этот человек. Моя память будет полностью стерта. И только тоненькая золотая ниточка будет связывать меня с моим миром. Но даже ее я не буду видеть.
– Как же ты решилась на такой подвиг?
– Другого выхода нет. Поначалу, когда он рассказал мне все это, я очень боялась. Ведь я не вижу, чем все это закончится. Но когда я увидела, что нашему миру грозит гибель, я решилась. Если я не сделаю этого, мы не сможем войти в новую вселенную.
– Ты делаешь это для нас? А вдруг ты никогда не вернешься! И каким образом ты будешь изменять себя, ничего не зная и не видя?
– Таких, как я, будет много. Но самое главное, этот человек тоже идет туда. Он будет вести нас, когда мы найдем его там. Он совершает еще больший подвиг. Ну вот, пора, мой милый Тао. Тебе не придется долго ждать. В том мире время совсем другое.
Принцесса как крылом накрыла голову Тао своей легкой сиреневой накидкой и медленно растаяла.

***

Резкий телефонный звонок заставил Верку вздрогнуть и проснуться. Сигарета в тарелке давно превратилась в пепел. Во рту пересохло, но пива нигде больше не было. Верка встала и, не обращая внимания на грохочущий телефон, налила воды в чайник и включила газ.
– Кого еще черт принес! – она сняла трубку.
– Верка, ты что спишь что ли, мочалка ты старая.
– А, Крылова, тебе чего?
– Слушай, подруга, одолжи сотню до получки, а то у меня совсем кранты.
– С чего это? Мне самой не хватает.
– Да брось, не жмись, а я тебе наколку дам.
– Какую еще наколку? – Верка достала из пачки последнюю сигарету и свободной рукой зажгла спичку от газа.
– Твой-то не вернулся к тебе?
– Вернется он, держи карман. А тебе-то что?
– Знаю одно местечко, где мужиков навалом. Да все культурные. О всяких высших материях разговаривают.
– Что еще за местечко?
– Сотню-то дашь?
– Ну ладно, хрен с тобой.
– Китаец один такую штуку выдумал. Говорят, очень здоровью помогает. Гимнастика и разговоры всякие умные. Фалуньгун называется.
– Ой, у меня чайник кипит. Заходи.
Верка бросила трубку и выключила газ.
– Фалуньгун… – она выпустила дым и в горле у нее как-то защекотало, как будто где-то глубоко внутри зазвенела тоненькая золотая струнка.
–>   Отзывы (4)

Флажки
19-May-06 13:47
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Что-нибудь не так? – спросил сидевший в кресле мужчина, открыв глаза и озираясь вокруг.
– Нет, отчего же, все в порядке, Вы можете не волноваться – спокойно ответил молодой человек в аккуратном темном костюме.
– Да, но я ничего не чувствую!
–>  Полный текст (21136 зн.)   Отзывы (5)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : Вячеслав Козлов
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1