Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• Евгений Сухарев
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Ксения Хохлова KGH

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Евгений Сухарев
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• Евгений Сухарев (10)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  05:57:29  23 Sep 2018
1. Гости-читатели: 3

ОДА
11-Mar-12 08:57
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Родом из Детства
Говорят, я был когда-то поэтом и, кажется, неплохим,
В меру честным еще при этом, что ценно в узких кругах.
С возрастом — осторожным. По молодости — лихим.
Гадать ли теперь на прошлом, где мера и где размах?

Чем уже сжимался круг, тем больше ценность моя росла,
Словно отбившаяся от рук девушка без весла.
А рядом — переживший славу горнист с облупленною губой
Надеялся на халяву уйти в очередной запой.

К увеселенью этому, мимо кладбища, меня увозил трамвай.
Он трясся, и тряска его была та еще — прямо в гроб.
А много ли выжмешь за три копейки, за мир-труд-май,
За двуколки, одноколейки и сучий треп?

Алексей Максимович Пешков у входа глядел на свои цветы.
К его ботинкам, ища орешков, белка прыгала с высоты.
В дальнем конце аллеи приткнулись кинотеатр и тир,
Шпана из окрестных улиц покупала курево и пломбир.

Говорят, к этой местности я был привязан. Мне тоже казалось так.
Вот и верь оброненным когда-то фразам, или рифмам, чему еще.
Никуда, казалось, отсюда не двину, со мною — мой белый стяг.
Ведь не бьют под дых, не толкают в спину, не жмут ни в чем.

Ах, мой пожизненный белый стяг, мой бинт, мой надежный жгут…
Никаких особенных передряг не случилось ни там, ни тут.
Только тут мне кажется: «Alles gut». Там казалось: «Усе гаразд».
Таков мой статус. Или статут. Или белый стяг, что меня не сдаст.

Он высок, строен и горделив, каким я когда-то был.
Потому-то я от себя не уйду в отрыв — далеко придется шагать.
Рифмовать при избытке времени — уже не хватает сил.
Только спать — все глубже и сокровеннее. Спать. Спать. Спать…

4-7.02.12



–>   Отзывы (2)

МЕЖ РАЗРУШЕНИЕМ И СОЗИДАНИЕМ
08-Aug-08 07:53
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Эссе
Только теперь — по откликам на смерть Александра Исаевича Солженицына в российских и зарубежных масс-медиа, по сочувствию публичных людей — становится ясно, насколько мы, его современники, живем и мыслим давними, неистребимыми клише. Это касается всех — от писателей до президентов и премьеров и у нас, и на Западе. Причем за 56 лет явленного миру писательства мастер слышал и читал о себе в основном лишь методологически одинаковые и, словно в зеркале, отраженные друг в друге характеристики.
Вот некоторые, на мой взгляд, самые устойчивые из них.

ЗАПАД. Солженицын — писатель, художественное мастерство и темперамент которого проявились более всего в социально-политической публицистике.
СССР (РОССИЯ). Солженицын вовсе не «художник», но публицист-обличитель.
ЗАПАД. Главная заслуга Солженицына в том, что он, как никто из русских писателей-современников, одним лишь печатным словом разрушил коммунистический тоталитаризм.
СССР (РОССИЯ). Солженицын — писатель, дар которого нацелен, прежде всего, на социальное разрушение.
ЗАПАД. Прожив двадцать лет в вынужденной эмиграции (Вермонт, США), Солженицын не понял и не принял европейско-американские демократические ценности.
СССР (РОССИЯ). Критикуя коммунистический режим и обращаясь к Западу, писатель сводил на нет вживление Советов в индустриальное мировое сообщество.
ЗАПАД. Солженицын как историк искал спасения России в дооктябрьском авторитарном обустройстве и в особом пути российского государства.
СССР (РОССИЯ). «Христианский социалист» Солженицын остался чужим в постсоветской державе Бориса Ельцина и Владимира Путина.
ЗАПАД И СССР (РОССИЯ). Солженицын — писатель прошлого, тоталитарного двадцатого века. У его произведений — мало предсказуемое будущее…

И так далее; перечень можно продолжать. Все это очень похоже на «клиппированную речь» из «Круга первого», с помощью которой шарашкины зеки шифровали для Вождя секретную телефонию.
Впрочем, Солженицын и сам во многом способствовал такому «клиппированию» со стороны. Предвоенное десятилетие — самое тяжелое для отечественной словесности; едва ли не главный удар сталинского большевизма был нанесен живой художественной речи и журналистике, с их «тоской по мировой культуре» и Серебряному веку. К массовому истреблению все было готово, в числе первых и главных сгинули Пильняк, Бабель, Мандельштам, Нарбут и Бенедикт Лившиц. В почти полной домашней изоляции, ужаснувшись тому, что изведал и натворил, умер Горький.
Александр Солженицын начинал писать на излете тридцатых годов в условиях острейшего языкового дефицита, когда, по ахматовскому выражению, «литературу отменили», а газетно-журнальная публицистика определялась судебной феней генерального прокурора Вышинского. У Солженицына, воспитанного в условиях нового военного коммунизма, в сущности, человека войны, просто не было иной альтернативы, кроме как «уйти в полемисты» — полемистом он и остался до конца, повторив, на новом историко-литературном витке, первые опыты и судьбу А.И. Герцена. Собственно, с Герценом его и сравнивали, особенно после обнародования «Архипелага»…
Солженицын — единственный в русском двадцатом веке писатель, всю жизнь свою создававший у с п е ш н у ю идеологическую прозу. Эта колоссальная литературная победа овеществлена была потому, что оппонентами у него оказывались не отдельные, персональные компартийные функционеры от литературы, социума или даже от самого Кремля, а целый п о л и т и ч е с к и й строй и его государство. На меньшее просто не имело смысла тратить дарование, личную свободу и физические силы. В этом, и только, а не в нобелевских дивидендах состоял писательский расчет — к сведению кучковавшихся тогда по обе стороны «железного занавеса» мелочных возражателей.
Но ведь мы знаем, что любая, пусть даже бесконечно призывающая жить не по лжи и сама явленная как образец проза не может быть успешной без художественного языка. Главный, проходящий через все творчество писателя метароманный сюжет — разрушение России, сначала меж трех революций на фоне мировой войны. Затем — между вехами-островами большевистского ГУЛАГа. И наконец — при попустительстве новой буржуазной власти, пришедшей на смену Советам в девяностые годы. Этот сюжет, однако, написан великим языком созидания — тем, на котором когда-то столетия назад говорили наши предки и для которого буквально по крупицам собирался солженицынский «Словарь русского языкового расширения». В нем слышно эхо старинных былин и песен, народных сказов, перекликаются голоса Гоголя и Лескова, открывается внове Серебряный век и его высшее достижение — изящная словесность. В прозе своей Солженицын вовсе не разрушитель-новатор, а самый настоящий архаист — качество, точно сформулированное Иосифом Бродским: язык Солженицына не привычный нам русский, а — с л а в я н с к и й. Причем с одинаковым художественным напряжением он касается и беллетристики, и публицистических произведений, — даже речей и писем. Поэтому и «Архипелаг ГУЛАГ» автор назвал «опытом художественного исследования», а «Бодался теленок с дубом» — «очерками литературной жизни». В конце концов, не есть ли сотворение Солженицыным своего собственного, ни с чьим не спутываемого языка и бесконечное упоение забытыми словарными резервами — подлинным художественным новаторством?
Поэтому всегда будет читаться и перечитываться, ну, да вот этот финал «Ракового корпуса»:

«Другие не дожили. А он дожил. И вот от рака не умер. Вот и ссылка уже колется как яичная скорлупа.
Он вспомнил совет коменданта жениться. Все будут скоро советовать.
Хорошо лежать. Хорошо.
Только когда дрогнул и тронулся поезд – там, где сердце, или там, где душа – где то в главном месте груди, его схватило – и потянуло к оставляемому. И он перекрутился, навалился ничком на шинель, ткнулся лицом зажмуренным в угловатый мешок с буханками.
Поезд шёл – и сапоги Костоглотова, как мёртвые, побалтывались над проходом носками вниз»...
–>   Отзывы (2)

ПОВОЛОКА
11-Feb-08 20:41
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Лирика - всякая
В прежней жизни было проще,
Голодней, лютей и резче,
Жили, как живые мощи,
Спали, как живые вещи,
Сны рождались, как живые,
Как живые, шли на убыль,
С неба в улицы кривые
Ночи сыпались, как уголь,
Разгораясь, угасая
Вместе с холодом, простертым
Там, где гончая борзая
По надмирным мчится нордам,
Не суля поживы легкой
Ни охотнику, ни зверю,
Созерцая с поволокой
За потерею потерю…

В этой жизни все сытнее,
Оттого и нет ответа,
Как делить отныне с нею
Части общего сюжета,
Части общего беззимья,
Общего иноязычья,
Где осталось только имя,
Насекомое и птичье,
По сравненью с тем, что было
Теплокровным, человечьим,
Лишь бы дальше не щемило,
Если некуда и нечем,
Пусть какая-никакая,
Ты ж любил ее, заразу,
Из руки не выпуская
Телефонную пластмассу.

11.02.08
–>   Отзывы (4)

ЭПИЧЕСКИЕ УРОКИ МИХАИЛА ЩЕРБАКОВА
23-Aug-07 00:58
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Вокруг и около стихов
I

Еще в середине восьмидесятых годов один неудачливый щербаковский персонаж, «капитан бравый, но отставной… назвал сына Павел, а дочь Нинель». На семантическую двойственность этих имен, разъясняя авторскую аллюзию, обратил внимание Лев Аннинский в эссе о поэте: «Нинель — имя отраженное, читаемое зеркально, справа налево. Павел — псевдоним, павший на Савла по дороге в Дамаск»...
Такая двойственность есть не что иное, как уход от традиционного для российской поэзии элегического способа мышления; это чужесть, безадресность по отношению к лирическому сюжету — и шаг навстречу сюжету эпическому, ибо дар поэта именно таков, начиная с юношеских «Ветра» и «Февраля» (1980, 1981) и заканчивая «Цыбиным» и «Тиром «Баярд» (2006).
Стихотворец Щербаков сочиняет песни и сам их исполняет. Песня — тоже своего рода эпос, поскольку она позволяет автору посмотреть на себя со стороны, «уйти в артисты», создать «театр одного поэта». В таком театре автор сам становится одним из многих персонажей — с большим или меньшим от них отчуждением. Так работали Галич, Ким и Высоцкий; лицедейства у них было много — не в последнюю очередь потому, что отцы-основоположники жанра профессионально завязаны были на театре и кино. А главное — хрущевская «оттепель» явила на свет новую поэзию и новых, не знаемых доселе персонажей, нашедших в ней свое место. Так теперь работает Михаил Щербаков, с той существенной разницей, что лицедейство его — целиком в единении музыки с изящной словесностью, а это единение — уже качество Окуджавы. Щербаков, имеющий «лица необщее выраженье», — поэт, дикция и просодия которого сродни слаженному оркестру.
Иосиф Бродский дал нашей лирике большие, порою многочастные стихотворения — почти поэмы. Эпик Щербаков уже в новейшие времена всерьез озаботился их новым формообразованием. Альбомы последних лет «Ложный шаг» (1998), «Deja» (2000), «Once» (2001), «Если» (2002) и «Райцентр» (2005) мыслились и осуществились именно в этом ключе; щербаковские слово и музыка его и создают. Пьесы-фрагменты в циклах Щербакова явлены с большей или меньшей взаимосвязью. Ощутимее всего она видится в творческой кульминации поэта — альбоме «Deja», где каждая последующая пьеса есть продолжение и развитие предыдущей. А обо всем материале можно говорить как о настоящей поэме с ясным лирическим и музыкальным сюжетом.
Несколько ослаблена композиция в цикле «Если». Еще свободнее — «Ложный шаг» с одноименным программным монологом и с фрагментами-опорами «Циркач», «Красные ворота», «Рыба» и «Жалоба». Ну, а далее следуют альбомы «Райцентр» и «Once». Причем композиция у Щербакова, как правило, выполняет чисто художественную функцию, ибо эпический его дар лишен какой-либо идеологии и решает исключительно стиховые и музыкальные задачи. Это искусство для искусства, в самом настоящем смысле. Постмодернизм? Ну, пусть будет так; тогда в постмодернисты следует, пожалуй, перевести Мандельштама, поэтика цитаты которого широко заимствует приемы киномонтажа, театрального декора, специальную и социальную лексику.
Формотворчество Михаила Щербакова, уже в силу своей художественной свободы, есть монтаж высоких образцов изящной словесности и современной массовой музыки, ироикомические, словно ищущие сцены и экрана, «бемоля и ямба гибриды» — элегия и блюз, пейзаж и рэп, стансы и шансон, послание и романс. И чем драматичнее и откровеннее в щербаковских пьесах лирический конфликт, тем незаметнее дистанция между автором и персонажем и горше его всегдашняя ирония по отношению к себе и к миру. И музыка соответствующая — более насыщенная симфоническими, нежели камерными элементами. Когда же автор хочет сохранить дистанцию меж собою и персонажем, ему на помощь приходит что-то из буффонады, цирка, оперетты, или совсем уж, как в «Быстрове» или «Цыбине», уголовно-бытовое, исполняемое, как определяет сам автор, «на народно-задушевный, бандитский распев». Причем цирк и кинематограф, по щербаковской шкале штилей, — искусства, стоящие выше театра и эстрады. Жизнь на такой высоте — неистребима, но и «апофеоз отчаяния» там означает — descensus ad inferos. Вот вертикаль, по которой автор добирается до подлинной метафизики жизни и искусства, оставаясь предельно свободным и открытым в поэтическом изъяснении, не драматизируя и без того предельную ситуацию, не повышая голоса в ее описании. Апофеоз отчаяния привычен для щербаковского эпоса, состояние поражения и чувство благодарности за него для щербаковских героев — норма. Зато и уроки такого мировидения — плодотворны.

II

Как же взаимодействуют меж собою элементы эпической поэтики Михаила Щербакова?
Хронология поздних щербаковских альбомов открывает слушателю-читателю не только композиционное, но и поэтико-музыкальное разнообразие собранного в них материала. Цикл «Ложный шаг» можно было бы назвать лирической буффонадой. Половина пьес в нем откровенно пародийна или как минимум комична — «Ночной дозор», «Красные ворота», «Звездочет», «Варьете», «Жалоба», «Интермедия 4». А монологи персонажей едва ли не ернические.

В кино премьера. «Забриски пойнт».
Билетов нету. Денег на билеты тоже.
Пойти послать письмо в газету
о том, что Землю лучше все же не спасать.

Она недаром ведь такая плоская, не зря похожа на диск.
Нарочно выдуман для населения неогороженный край.
Земля намеренно идет на этот риск.
А мы никак того не ценим. Ай-яй-яй.

Пародия, разумеется, у Щербакова не сводится лишь к чистоте жанра. Всегда в дело вступает интонация-антипод, щербаковский апофеоз отчаяния.

Не буквально, так синтаксически превратив «никогда» в «нигде»,
над кремнистым путем классически подпевает звезда звезде.
Я в торжественном их приветствии не нуждаюсь, но не горжусь:
ничего, как-нибудь впоследствии я им тоже не пригожусь.

Предельно откровенно эта интонация звучит в лирическом шедевре «Рыба». По сути, это библейский сюжет, обращение Творца слов к Творцу всего живого — рыба в Книге синонимична божеским изображениям. Тут можно вспомнить, кстати, образ рыбы, один из зрелищных ключей к фильму «Покаяние» Тенгиза Абуладзе. А кино, как мы помним, искусство, Щербаковым любимое. «Всякой по паре твари», — прочел я как-то. Незнамо где», — произносит автор. И прекрасно сознает, что «рыба в стеклянном шаре» на самом деле не Творец, а «гибкий предмет улова, деталь декора, форель-плотва». В этом противоречии лежит главный конфликт лирической кульминации цикла «Ложный шаг».

Осень. Дожди. Дремота. Бездонный омут. Бессонный гнет.
Бледный на фото кто-то вот-вот очнется и подмигнет:
помнишь кофейню в Сохо? Конечно помню. Да толку что!
Рыба, мне очень плохо. Мне даже хуже, чем только что.

И отсюда — вовсе не ложный шаг к циклу, вернее, к эпической поэме «Deja», где щербаковский апофеоз отчаяния стал прямым ответом на творческое завещание Иосифа Бродского, на изложение метафизики жизни метафизикой поэзии. Присутствие Бродского явлено более всего во фрагментах «Тирренское море», «Памяти всех» и «Анданте», связанных меж собою темой антики, Италии, Рима. Автор пишет, апеллируя к Бродскому, новые римские элегии и решает тему, введя в повествование мотив ухода. В «Тирренском море» это диалог «горожанки» и «чужестранца».

Прощай, горожанка! Считай машинально
ступени от порта наверх,
домой или в гости неся con amore
большую корзину маслин.
Прощай, побережье! Храни con amore
присущий тебе аромат.
Нет войн, нет ошибок. Вода не замерзнет.
Везувий не заговорит.

Не то любопытно, что я в одночасье
к такому приволью привык,
сто лет накануне прожив в катакомбах —
на ощупь, вслепую почти.
Вопрос — отвыкать ли теперь, отправляясь
обратно и слыша вослед:
«Прощай, чужестранец! Ну, да, чужестранец,
конечно. Конечно, прощай...»

Чужестранец уходит из Рима, сберегая в памяти всех, кто ему дорог.

В свой черед коснется слуха
тот сигнал валторны строгой,
что вязать велит пожитки.
Ни пера тебе, ни пуха.
Отдохни перед дорогой.

Влажный рассвет тебя разбудит,
портье ключами щелкнет,
а дальше — как придется.
Жизнь одна, второй не будет.
Но пока валторна смолкнет,
колокольчик распоется.

«Анданте» Щербакова — прямой отсыл к историко-метафизической поэтике Бродского, к его увлеченности античной культурой. Легионы Суллы, воины Мария, каппадокийское выжженное солнце, бюст Тиберия, увиденный великим русским поэтом две тысячи лет спустя… Вот она, благодарность за поражение, вот латинский монолог о том, что пустота сильней одинокого человека — «и тень отчаянья мрачит мое чело»...

А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть?
Какое небо допросить? С каким
чревовещателем мне подписать контракт?
Витий вокруг полно, говорунов хоть отбавляй,
сирен горластых тут и там не счесть,
и внятны речи их. Но неприятны мне.
А те, с кем я бы всласть потолковал,
кого бы выслушал всерьез, — те, зная истину,
хранят молчание в своих бестрепетных
гробах.

Наверное, у настоящего большого мастера, каким и является Михаил Щербаков, по-настоящему нет современников. Но можно с уверенностью сказать, с кем бы он «всласть потолковал» в вечном Риме. Иосиф Бродский, Булат Окуджава, Джульетта Мазина и Федерико Феллини, Нино Рота… «Рим с собою взять не можно. Помаячь пока что возле, папа римский не осудит»...
Таких внутренних циклов в щербаковской поэме несколько. Неразрывны «Седьмой трамвай» и «Полет валькирий». То же «Анданте» автор представляет первой частью триптиха, следом за которой идут погруженное в современную специальную, медицинскую лексику «Аллегро» и замыкающее шуточно-лирическое «Скерцо» на пародийный «бандитско-задушевный» распев. «После детства» — щемящее воспоминание о мальчишеской стрелецкой прыти тех, кто «по шпалам липким до сей поры эшелоном гибким не торопясь идут по своим делам», и жесткий ответ «Не бывает» тем, чья мальчишеская прыть растрачена. А вся поэма закольцована эхом «Эпиграфа» и «Эпилога» с темой мира-фантома.
Есть в поэме два ключевых образа, кочующих от фрагмента к фрагменту. Первый, как отклик на приход весны, дан почти в начале,— «Твержу душе: очнись, душа! Душа в ответ: dejа! dejа! А что "dejа", когда уже — ни слез ни звезд в душе?..», и затем повторен в «Аллегро», где о герое сказано:

Будет сновать по городу он, как мы,
ядами выхлопными дыша, дыша...
Спрашивать у себя самого: не взять ли взаймы?
И отвечать себе же: dejа, dejа.

А второй — это луна, романтический двойник героя, впервые возникающая в аллегорической «Лунной сонате» и затем всплывшая в ночном небе над заштатной районной гостиницей, где только и есть, что телевизор «Чайка», показывающий по всем каналам футбольный матч Алжир—Марокко, да невесть откуда взявшийся американец из штата Юта, желающий осмотреть местные несуществующие достопримечательности.
Оба эти ключевых образа своей семантикой прошивают поэму насквозь, придавая ей поэтическую и музыкальную цельность. «Deja» — высшее достижение не только поэта Михаила Щербакова, но и всего современного жанра в целом, по эпическому масштабу сравнимое разве что с «Кадишем» Александра Галича.

III

Песни, вошедшие в циклы «Once» и «Если», отдалены друг от друга едва ли не десятилетием. Первый из циклов представляет собою лирическое продолжение очень давнего альбома «Воздвиг я памятник» и включает в себя довольно произвольное собрание разных по стилю пьес.
Тут — мрачная и сильная своей парадоксальной прямотой «Инструкция», звучащая как антитеза «Назиданию» Бродского.

…Не говори, что изгнанник,
еще беды наживешь.
Скажи, что ты мой племянник,
хоть это наглая ложь.

Тебя полюбят до гроба,
усыновят, приютят.
И ты не жмись там особо.
Третируй всех как котят.

Вовсю топчи этикеты,
груби, бесчинствуй, вреди.
Коль скоро там нет вендетты,
ты там ее учреди.

Как царь морской за трезубец,
берись чуть что за ружье.
А что я с детства безумец —
так это дело мое.

И фанатичный «Марш кротов» — карнавально-сказочное развитие темы безумия.

В нас, кротах, силен коренной рефлекс:
велят умереть — умри, родиться — родись.
Плюс мы спешим, мы шествуем далеко, на Северный Полюс,
чтоб на нем, присвоив его себе, создать парадиз.

И «Подросток», который «спит и грезит — не о погромах ли? Ну да, они мерещатся ему», — сенситивное воплощение мира не выросших взрослых людей средствами музыкально-поэтической речи.

Да что он сможет, слабонервный?
По физкультуре не отличник.
Первый хищник его раздавит, не жуя.
Еще вдобавок и заика,
и близорук, и раб желудка...
Дико! жутко! — однако это тоже я.
О Боже, Боже, как же трудно мне со мною.
Нет-нет, и взвою, взвою.

И лучшее, пожалуй, из написанного Щербаковым в середине девяностых — своей поэтикой восходящий к лирике Серебряного века «Chinatown».

…Нет начала, есть огонь шандала,
есть чужак, утративший прозванье,
в сумерках китайского квартала,
в лавке небылиц, в одно касанье,
с мелкой буквы, со строки не красной,
длящий не свое повествованье.
А тебе кто не велит, несчастный?

Цикл «Если» достаточно целен, однако, перенасыщенный романтическими аллюзиями, в основном из старой европейской поэтической школы, не совсем удачен. Очень трогательный лирический фрагмент «Сверчки-кузнечики» и великий трагедийный монолог «Nemo», написанный с учетом опыта поэмы как философское завершение темы «чужака, утратившего прозванье» — самое серьезное из всего, что там есть. А реалистическая по языку пьеса «Москва—Сухуми» как-то не вписывается в общий замысел. Она нашла бы себе место в позднейшем цикле «Райцентр», среди замечательных «Фридрих идет», «До поезда», «Кино—метро», «У дороги чибис».
О «Райцентре» хочется говорить как о заземленной вариации поэмы «Deja», только гораздо более свободной по композиции и не столь трагичной по элоквенции. Мрачной иронии, то есть «фирменной» интонации Щербакова, в цикле не занимать. То ли вопрос, то ли утверждение «А я? Что делать мне? Какому Риму присягнуть? Какое небо допросить? С каким чревовещателем мне подписать контракт?», звучавший раньше, никуда не исчез. И биография героя — «Что взять с запасного! Какой с него спрос? Как мог — так и прожил. А много ль он мог?» — не стала внятней. Только теперь у него есть вполне конкретная «корочка», пусть украденная — «А в ней негромко значилось: диспетчер (нормировщик). И радуг не сияло никаких» — и прописка.

Дали квартиру в центре района, с библиотекой рядом.
В двух остановках от стадиона, ровно напротив клуба.
Из дому выйдешь — сразу культура, передом, а не задом.
Слева скульптура, справа скульптура, посередине — клумба.

В этом замкнутом на себя мире главная певчая птица не соловей, а чибис. Да и то — не осознающий ни себя, ни своего времени.

Чибис, беги! Как некогда соловей, певец и ныне милый.
Беги теперь, не то гляди, останешься насовсем
в голой степи, где вправе лишь суховей да тамариск унылый
гадать о том, что было до них, что с ними и что затем.

Потому-то и завершается «Райцентр» попыткой к бегству на мотоцикле, на фургоне «о трех осях».

Готов к полету фургон-фуршет, но постовым не видать улова.
Не потому что зеленый свет, а потому, что нет никакого.
И рейс как будто не грузовой, кому — ухабы, кому — услады,
и до конечной от узловой — как до Московии от Эллады...
Во славу кубка и мундштука — отрава пьется, дымится зелье.
Не потому что без них тоска, а потому что от них веселье.
Пускай не раут, скорей дебош, ни протокола, ни фонограммы...
Но кавалеры изящны сплошь, и дамы тоже... мечта, не дамы!

Попытка к бегству обернулась провалом — ну так что ж? Зато она была исполнена виртуозно. Мы же, свидетели ее и слушатели, должны быть благодарны урокам, из этого извлеченным, — как и эпическим урокам Михаила Щербакова, поздние альбомы которого, собранные воедино, есть непрерывный творческий акт.

Харьков—Эрфурт
Июль 2007 г.

–>   Отзывы (4)

ДЕСЯТЬ ЛЕТ
20-Aug-07 03:44
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Лирика - всякая
ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Вечное перо с нажимом влево,
В линию листок с наклоном вправо,
Мартовское марево пригрева,
Дымка ледохода-ледостава,
Стопка промокательной бумаги,
На свету молочно-сероватой,
Крови синей струйки и зигзаги,
Будто остановленные ватой,
Ничего еще не надоело,
Десять лет, не много и не мало,
Вырастает маленькое тело
Из весны, из сна, из одеяла,
Вот и время шариковых ручек,
Первых, важных, праздничных и взрослых,
Голубь, говорливый, как попутчик,
Лодочкою тянется на веслах,
Время ледостава-ледохода,
Мартовская влажная погода,
Вечное перо и шарик синий
Среди школьных клеточек и линий,
Все это запомнить, записать бы,
Что ты, больно, заживет до свадьбы.
31.07.07








–>   Отзывы (4)

ГДЕ ЖИВУТ НАЛЕГКЕ
09-Jul-07 23:10
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Лирика - всякая
Пара коек железных да стол, да окно в закутке.
Словно жизнь возвратилась туда, где живут налегке.
Только в детстве и было такое.
Много света, пространства и воздуха. Мало вещей.
Сыт бумажный очаг. Жив запечный сверчок-казначей.
Драгоценный букварь под рукою.

Из кармана ветровки торчит карандаш. Он мне друг и родня.
Акварельное пламя в ночи обжигает меня
И блистает пятью золотыми.
Может быть, после выплат казенных и трат
Я букварь затвержу и открою веселый театр,
Весь в цветном электрическом дыме.

Рампа вздрогнет и вспыхнет, с партером начав разговор.
Я пристрою, как есть, золотой непослушный вихор,
От волненья слова забывая —
И очнусь, и проснусь поутру налегке
Там, где пламя в бумажном живет очаге,
Посреди деревянного рая.

09.07.07

–>   Отзывы (4)

ЭХО
02-Jul-07 08:14
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Лирика - всякая
Мы живем, потому что живем — и конец.
И вопросов не надо.
Остальное серебряный скажет скворец,
Золотая цикада.

Остальное черемуха нам прошумит
И река набормочет.
Что-то пишет по-детски трава среди плит
И взрослеет, как почерк.

Если будет не ясно — они повторят,
Пропоют как по нотам.
В этом городе эхо сильнее стократ,
Чем откуда мы родом,

Потому что теперь мы остались вдвоем,
Повторяя друг друга,
Посреди предоставленной жизни в наем,
Как рекою, дорожным казенным ремнем
Подпоясанной туго.

01.07.07
–>   Отзывы (3)

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО АРХИТЕКТУРЕ
25-Jun-07 01:28
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Эссе
Известно определение: архитектура — застывшая музыка.
Может быть. Не знаю. Для человека, попавшего в такой город, как Эрфурт, — для жителя Германии и уж тем паче иноземца, сие определение следует уточнить. Например: архитектура — застывшая история. Или еще лучше: застывшая словесность.
Именно так. Эвтерпа и Клио тут славно потрудились, оставив нам в неприкосновенности плоды своих рукотворных усилий. Что приводит любого, тем паче иноземца, в состояние культурного шока. Главный симптом его — инфантильная, младенческая потребность, по молчаливому младенческому незнанию языка, все потрогать руками.
Иосиф Бродский говорил о своем родном городе, что каждая деталь его пространства воспитывает человека, делает из него настоящего петербуржца. Чтобы стать настоящим жителем Эрфурта, мне кажется, нужно просто ходить по улицам альтштадта — древней, исторической его части, смотреть на его готику, понемногу добираясь до великолепно сохранившихся зданий, возведенных на рубеже эпох Бисмарка и Цепеллина. Века двадцатого тут относительно мало, даже архитектурные новшества брежневско-хоннекеровского социализма симпатичнее «совковых» и сетчатку не особенно царапают. Тем более что вся фабрично-заводская промышленность вынесена за черту города, воздух такой, что приехавшие из «совка» немедленно начинают задыхаться от недостатка пыли. О ней-то вообще можно говорить лишь теоретически. «Проверено. Мин нет».
Слава Богу, мин и тем более бомб в эрфуртской истории действительно не было. Поэтому все тут словно собрано в пучок. На одной из улочек альтштадта, радиально выходящих к Domplatz — главной, Соборной площади — типична такая картина. Посреди проезжей части, на брусчатке в два шага шириной, возле тяжеленных трехсотлетних деревянных ворот под тяжеленным висячим замком, напротив трехсотлетнего дома, стоит, как с конвейера, мерседес, весь в рекламе пепси-колы. Сочетание, от которого с непривычки мозги съезжают набекрень… Из мерседеса опрятный юноша в рабочем комбинезоне и серьгой в ухе достает пластиковый ящик, набитый этим самым, залитым в пластик чудом двадцать первого уже века. Ящик — для кафешки на два столика, в полушаге отсюда, в тени. Новое поколение выбирает известно что…
Брусчатка, булыжник — вещь, не менее потрясающая, чем дома. Уж ее-то хочется потрогать руками особенно, безо всяких на то причин и объяснений — себе и остальным. «Был ли это музей? Отчего не назвать музеем то, на что мы теперь глазеем?» — вопрошал Бродский своего друга Барышникова и был прав. Какой-нибудь, пусть крохотный, фрагмент хочется вставить в раму и повесить дома на стене. В состоянии культурного шока, молчаливо, со съехавшими набекрень мозгами и не такого пожелаешь. Кажется, что на фоне повального постмодерна и эклектики такое искусство выглядело бы настоящей классикой.
Так что, пока архитектура остается еще для новичка-эрфуртца застывшей словесностью, ходи по булыжным мостовым, вглядывайся в улицы и дома, останавливайся перед голосом органа, слушай колокола многочисленных соборов. Запомни купание диких уток на теплой реке. Вот они, сложив крылья, не боясь людского соседства, дремлют в траве привокзального парка, где поодаль высятся три детские фигурки из металла, с повязанными пионерскими галстуками — три людские расы… В этом городе венчались родители Баха и жил Отто фон Бисмарк. Тут соседствуют облаченные в камень Мартин Лютер и Юрий Гагарин. Время всех собирает в один пучок. И сам ты — его частица.
–>   Отзывы (2)

ПОСТМОДЕРНИСТСКОЕ
20-Jun-07 02:14
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Юмор/Ирония
год 007 хронический джеймс бонд
ступающий по путинскому следу
он офицер он просится на фронт
но фронт давно отпраздновал победу

джеймс бонд садится в лайнер на москву
незримо на правах автопилота
том тайлор в несгораемом шкафу
техпаспорт плюс не выпитое что-то

том тайлор ни при чем но до поры
висит себе на плечиках покатых
он ждет начала радиоигры
среди московских улиц угловатых

там календарь кораном заражен
там гарри поттер занят в ералаше
глагол времен металла легкий звон
чей слаще зеленее или краше

за все вперед назначена цена
земля в снегу чужие мерседесы
ни стерлингов ни фунтов ни хрена
фома фомич раскольников и бесы

уж лучше бы налаженный уют
чем класть кому на плечи бога ради
и братья меч никак не отдают
поскольку все на путинском окладе

не уезжай в россию милый друг
там мочат и в сортире и в рассоле
и замышляют чей-нибудь каюк
забыв про званья титулы и роли
19.06.07
–>   Отзывы (6)

ЭРФУРТ. ПРИБЛИЖЕНИЕ
18-Jun-07 07:59
Автор: Евгений Сухарев   Раздел: Циклы стихов
1. ALTSTADT
Немецкая муха зудит, как у нас.
Она просыпается раньше на час
И сон ее не тяжелее…
Всего-то и разницы в жизни ее —
Мельканье такое же и колотье
В древесные ребра аллеи,

В оконные стекла альтштадта, в тылы
Дворов его, сплошь из воздушной смолы,
Цветочные и травяные.
На вязкую воду полдневная взвесь
Легла, и в ней город как выгорел весь
От торса нагого до выи.

Мушиный эдем и людской парадиз,
В одежды какие ты здесь ни рядись
И крылья ни грей, воспаряя,
Но Бог тебя видит таким же нагим,
Каким ты однажды предстал перед Ним
В свой день, до изгнанья из рая.

Пойми эту речь, научись различать.
Не все ж паутинку от страха качать,
Забыта неделя страстная.
И словно свой рай пережив или ад,
Гагарин и Лютер в обнимку стоят,
Пейзажа иного не зная.
18.04.07


2. ФРОНТОН
Тут по соседству Бисмарк проживал.
Застывший шаг, лица его овал,
Как будто в продолжение фронтона,
Перемешав музей и карнавал,
Ни выгоды не знают, ни урона.

Вершок вперед — и вскинутой рукой
Тебя означит век совсем другой,
Которому ты вправе ужаснуться —
Уже не воин, но и не изгой,
В мундире, снизу выглядящем куце.

Вот этим мы приравнены к тебе,
Когда, с беззвучным словом на губе,
С повадкою славянско-иудейской,
Мы отличаем в праздничной гульбе
Тебя по стертой выправке армейской.

Стой, стой себе — на стыке, на краю,
Где ты писал историю свою,
Где от тебя уже не отрешиться,
Где ты, как бог, давным-давно в раю,
В лице своем читаешь наши лица.
01.05.07

3. БРУСЧАТКА
Из ворот, которым триста лет в обед,
Темно-синий выезжает Mersedes.
На булыжнике резина ставит след,
Как рекламу — с пепси-колой или без.
На витрину Porzellan Manufaktur,
По-немецки не особенно речист,
Словно выйдя на славянский перекур,
Засмотрелся не то бомж, не то турист.
И рукастый, в белом фартуке, гончар
Ton берет, подвластный только лишь ему.
Глина вязко раздувается, как шар,
И мерцает, глядя в собственную тьму...
Эта улица длиной — в один собор,
Мостовая шириной — в его крыльцо.
А у берега в кафе решает спор
С пивом эрфуртским французское винцо.
Рукотворную брусчатку мостовых,
Как страницы Божьей книги даровой,
Мы проходим, как букварь, от сих до сих,
И густой орган гудит над головой.
27.05.07


4. КУБИКИ

Кто-то в азарте и детском восторге
Селит людей в этот город, и тут-то,
Весь от уборки живя до уборки,
Не оставляет настольный конструктор.
Кто-то заводит электрику эту,
Все в ней меняет, и чистит, и красит,
Юркий трамвайчик пускает по свету,
Свет по пути зажигает и гасит.
Кубики-домики ставит цветные
Под черепицей, и дворики следом,
И берега намывает речные,
Словно скользя между тьмою и светом.
Кто-то, плеснув голубой акварелью,
Реку живую несет под мостами.
Воздух, пропитанный тьмой и синелью,
Даже во сне не прощается с нами.
03.06.07

















–>   Отзывы (4)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : Евгений Сухарев
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1