Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• lomiamer
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Старый Брюзга

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 lomiamer
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• lomiamer (7)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  19:23:21  22 Sep 2017
1. Гости-читатели: 20

Кимберлитовая трубка
23-Nov-04 00:40
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
…..Бррррррр… Холодно….холодно!! Опять этот промозглый западный ветер! Можно укрыться от него – но кто тогда будет продавать эту снедь? А всё равно её никто не покупает. Ишь, снуют мимо в своих урчащих машинах. И почему они такие некрасивые все, издёрганные и недовольные? И чего им мало? Вот, едут на эту идиотскую злачную улицу, мимо круглого «Макдональдса». Ишь, как торчат жёлтые ошария буквы «М»… как соски тощей и злой уличной суки, спешащей к своим щенятам в соседний подвал. Только висят они не вниз – а вверх… бред какой-то! А наверху – какая-то мешанина из бешено несущихся облаков в безумном свете полной луны, слишком уж рваных облаков, и тоже - каких-то издёрганных.
Внизу… да муть всякая внизу. В тёмных подворотнях гоняет промозглый февральский ветер пустые коробки из-под сигарет и всякий другой мелкий мусор, да снуют тени каких-то древних стариков и старух, выносящих в столь неурочный час мусор к бункерам для его сбора. Хотя, многие и не мусор выносят, а роются в нём. Вот, идёт пожилая дама с буклями, а в руках у неё – скромный улов из нескольких пластикатовых бутылок. Небось, в прошлой жизни была она учительницей музыки или рисования, и учила детей понимать мир прекрасного, а теперь копается в немыслимой пованивающей смеси вместе с кошками и собаками, такими же серыми, как и она сама в этот поздний час.
А неподалеку – вот тут же, за углом – совсем другая жизнь. Зазывалы торчат в дверях элитарных забегаловок. И…
….И – во-о-от, опять эта дура с каким-то самодовольным идиотом! По лицу видно, что идиот. Да и она тоже – стерва и идиотка. Ну и что, что она каждый день шепелявит в своей аналитической телепрограмме? Какая она на хрен аналитическая – скорее анальная. И почему все ведущие аналитических программ – одни бабы? Известно почему – кому сегодня нужен реальный анализ… а баба – она и есть баба. Вообще-то – жалко её. И то что шепелявит – понятно: ну не может она просто так говорить. Только шепелявить и может. Дефект прикуса, видать. Детство, наверное, у неё тяжёлое было, дома, наверное, часто по зубам били. Хотя, при чём тут детство… Губы вон надула силиконом, вымя кремнийорганическое из лифчика прёт, да и мозги у ней тоже силиконовые. Кто это говорил, что кремнийорганическая жизнь невозможна? Ещё как возможна… с силиконом в ягодицах. И кто знает, со сколькими ей пришлось переспать, и сколько на силикон потратиться, чтобы получить такое тёплое место с такой офигительной зарплатой… Тьфу, хуйня какая… офигительная – кто сейчас так говорит… Охххххххуительнейшая зарплата, сверхохуительная зарплата – во как!
Эх, мне бы такую зарплату. Уж я бы поанализировал. С голодухи и холоду страсть как на анализ тянет…
Уххх, сволочи кутёжные, ну возлюбите мой продукт – табачный ли, шоколадный ли или какой другой – возлюбите – и покупайте! Много, много покупайте, чтоб вам подавиться этой шоколадной дрянью и обкуриться этим сеном! Сдохнуть бы вам всем со всеми вашими домочадцами….как безвинной лошади от капли никотина на кончике длинного бессловесного языка.
Ну, господин хороший, останови свой урчащий серебристый «Мерседес», открой дверцу и сойди на эту заплёванную мостовую. Подойди к моему лотку, давя своими зимними Gucci на каучуковой подошве ещё днём недовдавленные в заплёванный асфальт окурки, и купи своей накрашенной шлюхе шоколаду. Пусть порадуется девочка в меру щедрой подачке…. Ну, хоть презерватив купи. С лимонным ароматом. А то воняет вокруг… во всём мире – воняет ведь!
Нет, не покупает, собака. И девочка не радуется. Бедняжка обкуренная… и по жизни – обчморенная. Как и её временный хозяин, только он – мозгами… Золотая публика… бизнес-элита нации… Чтоб вы оба иммунодефицитом заболели, лярвы… Чтоб у вас руки-ноги отсохли и зубы повыпадали. Чтобы вы от геморроидальных колик умерли в процессе садо-мазохистского сеанса за большие деньги, нажитые совершенно нечестным путём. И чтобы «Мерс» ваш серебристый в гармошку схуячился…
Эххх, ну и экспрессивен же великий могучий русский язык….экспрессивен донельзя… и что меня на него тянет? Ностальгия, видать.
Хххххол-л-л-оооооод-д-д-д-д-дно, бр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р…….
Мертвенно-бледное освещение в центре города. Напряжение низкое. Кое-где бойко стрекочут бензиновые движки, и им басом вторят рявкающие дизеля, сжигая продукты нефтевидных останков жутких гигантских амфибий, динозавров и папоротниковых лесов. Но ни амфибий, ни динозавров нет и в помине, да и не было их наверное никогда. Это всё выдумки американской индустрии игрушек. И если бы не чёрная маслянистая жидкость, из которой путём перегонки получают вонючий бензин, чистый, как слеза, и не такую чистую солярку – впрочем, тоже вонючую, никто бы и не помнил о них. А чем больше сжигается бензина, тем больше жирной вони исторгают коптящие двигатели, и злобные духи умерших монстров выходят наружу из бензиновых слёз и солярочных испарений. Куда же потом деваться этим духам? В людей, естественно, в людей, и поэтому так много двуногих и мелких в своей душевной сути динозавров в человеческом обличье устрашало век двадцатый, и поэтому так много назойливо-подловатых хищников бродит ночами по злачным районам, больно кусая себя или друг друга за пятки – что, по сути дела, один хрен.
Кстати, об индустрии игрушек. Ну где это видано – чтобы дети играли игрушечными чудовищами – пусть даже доисторическими? Попробовал бы кто-нибудь поиграть с динозаврами взаправду – как же! Сожрали бы в два счёта, и костей бы не сплюнули. А впрочем… знаем, знаем, чьи эти козни. Недаром уже появились игрушечные рогатые динозавры. Скоро и рогатые человеки появятся игрушечные – с хвостиком и копытцами… а как же! Эпоха требует… привыкать пора! Нью эйдж, мать их за ноги на хуй…
Ну ладно, хватит, хватит нагонять негатив… Всё-таки товар продаётся, как-никак. Как-то жить можно. Ну и что, что в коридоре некогда фешенебельной гостиницы «Иверия» несносно воняет креозотом – ничего не поделаешь, когда твой сосед этажом выше – полусумасшедший химик-профессор Сухумского Государственного Университета, беженец со стажем, получающий из креозота французские духи и продающий их на Лилойском оптовом рынке. Запах креозота – ещё не самое худшее из зол. И очень хорошо, что он – этажом выше. Не дай Бог, если было бы наоборот. Убил бы. А предварительно – обмазал бы креозотом. Для лучшей сохранности трупа. А то бальзамировка нынче вздорожала – жуть! Пусть лучше до похорон опять креозотом воняет, чем трупом. Привычно, по крайней мере. А как говорит латинская пословица, привычка – вторая натура. Правда, латиняне креозота тогда не нюхали, а то так бы не говорили. Да и духов французских тогда и в помине не было, как, впрочем, и самих французов. А вот мы – были… Эх, и древний же мы народ… и выносливый. Вон, те же самые латиняне – вымерли на хуй, а мы – ничего, держимся. А казалось – и чего латинянам вымирать – империю ведь имели, да не какую-то там вшивую Совдепию, а Римскую. Потому и вымерли, наверное… Империя – как наркотик: сначала ты её имеешь, а потом – она тебя…
Домой пора. Домой, в эту жуткую многоэтажную дыру, к керосиновой лампе и книгам. А то от этого ветра на душе тоскливо. Ишь, как воет, огибая высоченную башню Академии Наук… И как она вообще сохранилась – эта самая Академия Наук? А ведь какой роскошный бордель можно было бы открыть в здании стиля сталинского классицизма под длинным шпилем с пятиконечной звездой! Недаром вице-спикер парламента так старается… или сам премьер? Хрен их разберёт… и – да ну их всех на хуй…
Ну, вот и фойе дома родного – бывшей интуристовской гостиницы «Иверия». Известно, сколько лопухов-интуристов ошивалось тут в советское время. Стояли навытяжку швейцары с глазами штатных осведомителей, да сынки секретарей ЦК КП союзной республики скучали в фойе со своими визгливо-истеричными шлюхами, жутко дымя кубинскими сигарами и смакуя тошнотворный кубинский же ром скверного качества в валютном баре. А по углам жались малоприметные типы из республиканского КГБ. Теперь – ни кубинского рома, ни блядей, ни кагебешников. Лишь тётя Изольда, в прошлой жизни – кассирша мясного отдела закрытого магазина-распределителя, стоит в углу и продаёт семечки. Если судить по количеству шелухи в городе, дела у неё идут неплохо.
Привет, тётя Изольда, привет. Как жизнь?…Спасибо, у меня тоже нормально… вот, надоело на холоде стоять… Как там сын в Бельгии? Всё апельсины собирает… Ну да, ну да, апельсинов в Бельгии – завались. Главное, чтобы вам помогал… Ну как же, апельсины – беспроигрышный бизнес… все их любят, не то, что нас… хе-хе! … «Вот врёт, старуха… ведь машины ворует в Бельгии… апельсины, как же… ну почему не учите географию, люди добрые – апельсины в Бельгии только в супермаркетах и водятся – вот и врёте невпопад… помог бы матери, мудак! хотя, может в тюрьме он… хотя тюрьмы в Бельгии – как санаторий - разве что курортниц нет по вечерам…»
Ну, наконец родная дверь… Всё, отключаюсь от проблем. Пора прекратить сквернословить – а не то совсем съеду с катушек, как этот несуразный геолог-дворник Серафим из министерства культуры… и - вот и они, родимые… Тур Хейердал… Конан Дойль… Клиффорд Саймак… Гумилёв… И провались к птеродактилям постылая тбилисская хмарь ветренной февральской ночи!
Ну уж нет, ящик включать не буду… Хватит аналитических программ – а ведь в самом слове «аналитическая» так и сквозит корень «анал» … только этим вечером и сообразил. Тьфу!!! А ведь главное – непредвзятый взгляд на терминологию, и всё становится ясно. И – ну этот ящик поэтому на хуй… вместе с вице-спикером - или всё-таки с премьером? Или лучше – в анал…всех их – в анал!
….А лучше–ка я послушаю великого норвежского композитора Грига, да почитаю с детства не читанный «Затерянный мир» Конан Дойля, неизвестно зачем оставленный у меня соседом-алкашом из трущобы напротив… Надо, надо уходить от этого тёмного и промозглого мира! Туда, в пампасы или в джунгли, или в Тихий океан – с Конан Дойлем ли, с Туром Хейердалом ли – один хрен, пусть даже и в книжном варианте. Или с Эдвардом Григом – в Норвегию, из которой сам Тур Хейердал удрал в Полинезию… а по мне – что Норвегия, что Полинезия – один хер – лишь бы подальше от этих харь и рож, от этих скорбных ликов мусорных старух, и бессмысленных наркотических глаз, поджидающих тебя за каждым закоулком на злачной улице Ахвледиани, бывшей улице террористки Софьи Перовской…
Слегка поскрипывая, кассета с Григом начинает играть в старом и от этого чуть-чуть шипящем двухкассетнике – и все наваждения промозглого вечера уходят прочь… Лишь где–то очень далеко во времени и пространстве грациозно танцуют ласковые норвежские девушки начала прошлого века под звуки простенькой, но изумительно красивой народной музыки, не испорченные ни современной масс-культурой, ни вгоняющими в жир «Биг-Маками» из пресловутого «Макдональдса». И где-то далеко-далеко нет ни пронизывающего до костей тбилисского февральского ветра, ни бессмысленно сытых физиономий в злачном квартале напротив, а есть лишь счастливая незатейливая жизнь с музыкой Грига и спокойствием в душе…

……Эх, и знал бы профессор Саммерли из «Затерянного мира» Конан Дойля, что на тбилисских улицах можно увидеть птеродактилей почище, чем в вонючем болоте неподалеку от алмазоносной кимберлитовой трубки на плато Мейпл-Уайта. Да вот алмазов только нет рядом с этими птеродактилями, алмазных кимберлитовых трубок с голубой глиной…

…И тут на профессора снизошло удивительное озарение – в виде сияющей алмазной жар-птицы, изумительной и прекрасной. Виртуальное орнитологическое диво распростёрло над бедным профессором свои сверкающие крылья, и в тот же счастливый миг профессор вспомнил, где он видел голубую глину кимберлитовой трубки. Это было совсем рядом, в нескольких километрах от злачной улицы Ахвледиани, в прошлом – улицы террористки Софьи Перовской. Невзрачное Солёное озеро на древнем вулканическом плато, примыкающем к городу, представляло из себя периодически пересыхающую солёную лужу. Но это было не главным. Главным было то, что небольшую впадину, в которой и находилось озеро, заполняла кимберлитовая трубка с так хорошо известной конан-дойлевскому профессору Саммерли голубоватой глиной…

Виртуальная птица повисла над профессором на мгновение, и улетела, на прощание обдав профессора воображаемыми алмазными брызгами. Но алмазное озарение – осталось с профессором, и последующие два месяца его присутствие скрашивало однообразно-унылую жизнь профессора.

Всю последующую ночь профессор, взбудораженный алмазным видением, не спал, а на следующее утро он уже на рассвете с лопатой в больших руках, в кепке с наушниками на голове и с одолженной древней замызганной дублёнкой на плечах был на продуваемом всеми ветрами древнем вулканическом плато - том самом плато, на котором и были расположены большое озеро Лиси и небольшое Солёное озеро с кимберлитовой трубкой…

…….Следующие два месяца профессор Григолиа два раза в неделю ходил на Солёное озеро, аккуратно закладывая шурфы в поисках алмазов. Нельзя сказать, что он это время потратил без пользы для себя. Конец февраля и весна в Тбилиси в тот год выдались на редкость тёплыми и солнечными. Под конец зимы куда-то сгинули холодные февральские ветры, и профессор копался в голубой глине под звуки щебетания дроздов, а на склонах вокруг начинали несмело зеленеть почки миндаля и дикой вишни, и робкие зелёные ростки, недавно проклюнувшиеся из-под земли, постепенно превращались в дикие нарциссы и тюльпаны, торопливо цветущие в ожидании летнего зноя. Профессор загорел, его лицо покрывал здоровый румянец, но что касается алмазов, то кимберлитовое озарение оказалось ложным. Это и неудивительно: ведь подавляющее большинство таких трубок не содержит алмазов, и профессор ещё долго бы рыл шурфы на Солёном озере, если бы сам не убедился в тщетности своих попыток.
Помог ему в этом, как это ни странно, именно дворник-геолог Серафим, работающий в министерстве культуры. Профессор в припадке великодушия угостил его в ближайшей забегаловке, и после более-менее сытного обеда оказалось, что Серафим, уроженец Бодайбо, которого непонятно каким ветром занесло в Грузию, в своё время работал в геологоразведочной партии в Якутии, и занимался поисками алмазоносных кимберлитовых трубок. Вкусив хлебного вина, Серафим на радостях и по какому-то странному наитию рассказал профессору, что именно следы солей стабильных изотопов селена и отличают алмазные кимберлитовые трубки от пустых. И ещё - графитовые конкременты, хотя их наличие и не являлось неоспоримой гарантией алмазоносности. И, что самое главное, Серафим, кстати и некстати вставляющий пугающие своей разнообразностью матерные выражения через каждые два слова, в деталях знал, как называются одноразовые бумажные индикаторы для определения следов селена в смывах почв, и где можно их достать.
Достать индикаторные бумажки оказалось на удивление просто. В Институте Геологии их было много, и отягощённому идиоматическими перлами дворника Серафима профессору Григолиа не составило большого труда достать их через своего знакомого доцента, и поныне работающего там.
И именно после этого профессор убедился в тщетности своих попыток. Индикаторы с завидной уверенностью показывали отсутствие каких бы то ни было следов стабильных изотопов селена в голубой глине. Да и графитовых конкрементов профессор также не встречал. Правда, графитовые конкременты не были обязательным компонентом, но отсутствие следов селена ставило крест на алмазных мечтаниях: профессор перепроверил сведения, сообщённые алкашом, и обнаружил, что сам сэр Фредерик Доуэлл, знаменитый профессор геологии Оксфордского Университета, установил абсолютную информативность селеновой пробы при нахождении алмазоносных кимберлитовых трубок.

Два дня после этого профессор не выходил на свой торговый уличный промысел. Он просто лежал на своём продавленном топчане, и молча смотрел в потолок. Да, всё было налицо: и динозавры на улицах, и кимберлитовая трубка неподалеку, но, в отличие от конан-дойлевского плато Мейпл-Уайта, недоставало самой малости – алмазов в кимберлитовой трубке.

Неизвестно, сколько времени пробыл в жесточайшей хандре всеми забытый профессор, но в один прекрасный майский день от хандры не осталось и следа. Профессор внезапно воспрял духом, и, захватив с собой две вместительные емкости с какой-то зеленоватой жидкостью, направился к кимберлитовой трубке Солёного озера.
Целый день профессор аккуратно разбрызгивал концентрированный раствор солей стабильных изотопов селена по поверхности кимберлитовой трубки и аккуратно сливал зеленоватую жидкость в уже вырытые шурфы, а под вечер, довольный и усталый, возвратился домой.

Через два дня таблоид для читающей бизнес-публики “Новый Сарацин” опрометчиво опубликовал, как это и полагалось таблоиду, совершенно непроверенную статью профессора Григолиа, полученную по почте - под чужим, естественно, именем, а именно – под именем профессора Гавкаридзе. Статья посвящалась кимберлитовой трубке у Солёного озера – и жизнь очень состоятельных людей в городе после сей публикации стала в некотором роде беспокойной, а профессия геолога-изыскателя стала на удивление востребованной и более-менее оплачиваемой, хотя и опасной. Каждый мало-мальски себя уважающий олигарх обзавёлся своим геологом-консультантом, и все они делали лишь одно: проверяли и перепроверяли обнаруженную профессором Григолиа кимберлитовую трубку на алмазоносность. И – излишне говорить о том, что тираж «Нового Сарацина» в ближайшие месяцы взлетел до небес…
Надо сказать, что безотказный метод сэра Фредерика Доуэлла давал великолепные результаты. По всем параметрам выходило, что алмазов на Солёном озере было столько, что перед этим блистательным изобилием меркли перспективы южно-африканских и якутских копей, казавшиеся в свете новейших изысканий весьма и весьма проблематичными. Но, вдобавок, свою роль сыграли и следы титанической деятельности профессора Григолиа по выкапыванию шурфов. Геологам криминалоидные олигархи и публика помельче в силу своей брутальной ментальности верили не до конца, но наличию шурфов они поверили безоговорочно. Это были всё люди с практической хваткой, и свидетельства того, что кто-то методично перерыл всю трубку вдоль и поперёк, красноречиво говорили, что не станет нормальный человек так настойчиво копаться в этой тяжёлой голубой глине. Нет, совсем не знали местные олигархи настырного и физически довольно-таки мощного профессора Григолиа, а то бы они так бы не думали! Но как думают местные олигархи - это уже совершенно не наше дело…
Странно, но олигархи – это публика, которая совершенно не любит делиться, даже и с такими же, как и они сами, соседями-олигархами по несчастью. И вот, серия громких криминальных разборок захлестнула город. Оказалось, что люди очень любят алмазы, и особенно любят их олигархи. Несколько мощных кланов схлестнулось между собой, и теперь быстрые ритмы танцевальной музыки в злачном квартале перемежались со звуками разрывов, очередей и одиночных выстрелов. С глухим стуком падали на землю тела – или напротив, влетали в витрины фешенебельных ресторанов под оглушительно-мелодичный звон разбитых витрин и рявкающее громыхание взрывающихся боеприпасов, и душераздирающие крики элитарных шлюх, на глазах теряющих перспективных представителей target-group своих профессиональных устремлений, тонули в истошном вое полицейских сирен. Как оказалось, и местная полиция тоже донельзя возлюбила алмазы, но служебное положение не спасало полицейских генералов от насильственной смерти. И они – гибли. Гибли так же, как и все прочие – олигархи и не олигархи, члены семьи Президента и не члены, воры в законе и непонятно откуда взявшиеся наглые провинциалы с самодельным автоматическим оружием в руках. И гибли они все – ради грядущих алмазов, которых, по сути дела, и не было вовсе.
По всему городу открылись новые похоронные бюро, и крупная партия подержанных катафалков была привезена морем из Нью-Орлеана. Мраморные карьеры не справлялись с заказами, и рядом с ними открывались новые.
А в злачном районе ночные перестрелки продолжались несколько месяцев, пока не пришли совершенно новые люди. Поговаривали, что все без исключения из них были близкими родственниками Президента, и, несмотря на пару шумных внутрисемейных разборок, в один прекрасный день всё стихло.
И долго после этого на вулканическое плато рядом с Солёным озером поднималась никем доселе не виданная современная техника, используемая на алмазных копях, и целые сонмы выписанных за огромные деньги специалистов из ЮАР налаживали перспективное производство, а швейцарские банки лихорадочно открывали новые кредитные линии для членов семьи Президента, с оптимизмом смотревших в заманчивое бриллиантовое будущее.
И через год, когда на месте Солёного озера красовался огромный котлован, набитый современной техникой, началась новая волна убийств. Она была тихой. Уже не рявкали гранатомёты в злачном квартале, не было слышно назойливое татаканье пистолет-пулемётов, и чёрные катафалки не разъезжали по городу. И вообще, убийства в основном совершались не в городе. Несколько десятков человек было задушено неведомыми бесшумными убийцами или застрелено снайперами-профессионалами на виллах в Южной Европе или Америке, несколько элегантных яхт случайно затонуло в Карибском море, несколько человек нечаянно были съедены крокодилами в таиландских джунглях или акулами на белоснежных пляжах Сейшельских островов. Внезапно забарахлил при посадке в Париже самолёт Президента, и лишь по счастливой случайности удалось избежать взрыва в пассажирском салоне, после чего Президент вернулся на родину в бронепоезде времён первой мировой войны «Звезда Франции», любезно предоставленным французской стороной, заперся в своей загородной резиденции под усиленной охраной и отменил все официальные визиты на ближайшие два года. И лишь один человек был убит в городе – профессор Гавкаридзе, заслуженный геолог бывшей советской республики, под именем которого и была напечатана самая первая статья о кимберлитовой трубке в скандальном таблоиде «Новый Сарацин». Тут стоит сказать, что в доброе старое советское время профессор Гавкаридзе, старый кагебешник, не пустил профессора Григолиа на Всемирный Ихтиологический Конгресс в Барселоне, а поехал туда сам, хотя по профессии он был не ихтиологом, а геологом… Нелишне заметить, что вся редакция «Нового Сарацина» была расстреляна неизвестными флибустьерами ещё год назад…
А вот детали убийства сэра Фредерика Доуэлла были на редкость скандальны. На трупе повешенного была обнаружена странная записка на русском языке: «Не толкай фуфло, падла!» Было ясно, что с профессором расправилась русская преступная группировка – ну, по крайней мере, русскоязычная. Но какое такое «фуфло» было на совести бедного сэра Фредерика – для Скотланд-Ярда так и осталось тайной. Да и вовсе не геолог был повешенный сэр Фредерик Доуэлл, а биолог, и к тому же - полный тёзка и при этом даже не родственник знаменитого профессора геологии сэра Фредерика Доуэлла, скончавшегося семьдесят пять лет назад в Северной Родезии от укуса мухи цеце – у несчастного профессора была аллергия на мух цеце…

…Уффффф… жа-аарко!!! Застыв в миражном мареве, стоит над знойным городом бензиновая хмарь, и мягкий асфальт уже устал обволакивать каблуки и каблучки одиноких прохожих, бредущих по городу в этот вечерний, но всё ещё жаркий час. А полушария вертикально эрегированных собачьих сисек жёлтой эмблемы «Макдональдса» всё ещё гордо смотрят ввысь, в знойное выцветшее небо, на котором – ни облачка. И давешняя зимняя сука давно уже нашла свой нежданный конец под колёсами пьяного владельца подержанной иномарки, невесть зачем въехавшего в злачный квартал летним вечером, а её подросшие щенки по вечерам, а иногда даже и при свете дня терроризируют в округе дворовых кошек и помоечных старух – или просто валяются возле мусорных бункеров, высунув длинные розовые языки. И мелкий товар с лотка продаётся – так себе, не шибко продаётся товар. А злачный квартал – потихоньку начинает жить своей вечерней жизнью. И жизнь эта – давно уже тиха, размеренна и спокойна. Ни взрывы фугасов, ни очереди из автоматов «Узи» или АКМС не нарушают ритма злачного времяпровождения бизнес-элиты. Вот только лица все новые, которых тут нельзя было встретить два года назад в душном смраде алмазной лихорадки. Да и не новые они вовсе – те же всё лица, только принадлежат они совсем другим людям…

Ну же, ну же, господин хороший, покинь на время свой ядовито-зелёный «Ламборджини», да и сойди на мостовую. В конечном же счёте – тебе же лучше будет, хотя ты об этом и не догадываешься в силу своей роковой неосведомлённости… Подойди к лотку одинокого профессора Григолиа, беженца-ихтиолога из Сухуми, давя безымянными сандалиями из кожи ещё невылупившегося крокодила разноцветный бумажный мусор, валяющийся по всему городу из-за забастовки дворников, и купи своей смазливой проститутке бутылочку ледяной Кока-колы. Или хотя бы купи гурджаанское мороженое: всего тридцать тетри за вафельный стаканчик, и вытряхни его содержимое за шиворот своей девочки – пусть повизжит горемычная потенциальная жертва ВИЧ-инфекции – зато и охладится в этот летний зной, - смрадный, липкий и невыносимый…

Э-эххх, давно уже свезли на погост силиконированную тележурналистку – что-то не совсем то ляпнула она милым шепелявым голоском в своей аналитической программе в самый разгар алмазного бизнеса. Но - не беда: вместо неё появилась новенькая – тоже отсиликонированная, и осиротевшая было программа снова радует трехмиллионную телеаудиторию неувядаемым дамским аналитическим даром…

И – непривычно тихо летом на подступах к злачному кварталу: не рявкают дизельные движки - летом электроэнергии хватает на всех. Лишь приглушенные бронированными стёклами ритмы самбы доносятся из фешенебельного псевдобразильского ресторана «Нуэво Алентежу», да танец живота в исполнении жгучих блондинок знойно маячит в витрине массажного салона элитарного ресторан-борделя в псевдомавританском стиле «Боробудур»…

И только шпиль Академии Наук, увенчанный пятиконечной звездой, гордо смотрит в высокое небо – не сумел по каким-то неведомым причинам не то вице-спикер парламента, не то сам премьер-министр приватизировать его под бордель, и в редкие часы академических сессий профессор Григолиа вежливо здоровается с подходящими к зданию академиками, приподнимая белоснежную летнюю панамку на своей продолговатой голове, увенчанной благородными сединами…

И неизвестно, о чём думает теперь профессор Григолиа, стоя на своём торговом месте между гостиницей «Иверия», Академией Наук, и злачной улицей Ахвледиани, бывшей улицей террористки Софьи Перовской. Лишь профессионально искушённый в геологии совершенно маргинальный дворник Серафим Кирзяев из находящегося неподалеку министерства культуры доподлинно знает, что по вечерам в свободное от мелкой торговли время сидит профессор Иммануил Григолиа в огромном пустом читальном зале научной литературы Национальной публичной библиотеки, тщательно штудируя специальную литературу по изумрудным месторождениям… И небольшой мешочек с алмазами на старость уже полгода как ждёт профессора в его чистом, но убогом гостиничном номере в трёхлитровой жестяной банке с креозотом – за последние полгода профессор выяснил, что в Грузии немало кимберлитовых трубок, и не все они пустые. Но – странный человек наш профессор! Нет чтобы ему убраться со своими алмазами куда-нибудь в более комфортное место. Интриган он, провокатор и задира. И большой любитель острых сюжетов. Как и все мы, впрочем.
Так-то вот…







–>   Отзывы (1)

По назначению, или встреча миров
03-Aug-04 04:09
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
…….ё………ст…………., ……………………!………………ъ……………..д…………у…….
……хо…….щренн………з……..годя………ольк………. .неж………….ра…………зен…….
……бег.эл…ръё…,и .то бы……ры…..тя, не слишком ли о….тился о ……садн……без от….
…од понимала, что ее отношение к Стивену немного непонятно как ей самой, так и Джереми, все время подтрунивающей над своей очаровательной подругой. И действительно, Стивен не представлял тот тип мужчин, от которого женщина могла потерять голову и стремительно броситься в омут любовной интрижки, из которого можно было выплыть ли… на шестом месяце внезапной беременности - когда удалять плод запретной любви было уже поздно, а столь желанный возлюбленный давно переключился на одну из твоих заклятых подруг, которую, скорее всего, ожидала та же участь.
И всё-же её сердце сладко замирало каждый раз, когда Стивен появлялся в их бунгало. Это бывало не очень часто, но каждый раз его появление не было тайной для Мод уже заранее, и она несколько дней до визита предвкушала их неожиданную встречу…
Почему-то всегда такая встреча в её воображении была связана с веером. Очевидно, Стивен в её подсознании ассоциировался с лёгким дуновением ветерка, который не слишком беспокоит, и тем более не сбивает с ног, а лишь обдаёт приятной прохладой в густой жаре тропического лета, сколь долгожданного после утомительного сезона дождей, но столь же и неприятного раскалёнными крытыми террасами для чаепития…
Но на самом деле, такая встреча была бы самым что ни на есть обычным делом. Ведь уронить веер – это было так естественно для хрупкой грациозной девушки, каковой Мод себя и считала. Главное – чтобы это произошло бы недалеко от Стивена и далеко от прочих мужчин, бывших в большинстве своём напыщенными болванами. Мод понимала, что она судит о друзьях Рассела предвзято, но ничего не могла с собой поделать.
Естественно, Стивен бросится его поднимать: ведь позволить любой девушке в своём присутствии шарить по земле руками в поисках веера, неловко наклонившись притом, не мог себе позволить ни один джентльмен. Но как поведёт себя Стивен впоследствии, Мод не …ала, и с з…..ем се…….ляла се…….ший хо………ый. И ……….то не…….рен…….за…….
…….бя……….ин………..мон………..жно……………же………….сь…………ся…….ы…………………………з………………………………………….х……………………….г………ю……
…………………………………………………………………………………………………………
…………………хр……………й……………бры…………желан……...бр…………делик……………….рошо. Ведь Мод почти что была влюблена в не……………!
Хотя, Джереми была настроена по отношении к планам Мод весьма скептически. И – действительно, Мод сама понимала, как мало у неё шансов перед неизвестными соперницами. Но всё-же Мод чувствовала, что Стивен к ней может быть неравнодушен. Ведь и она не была дурнушкой. Вовсе нет! Чего стоила, например, та безнадёжная влюблённость в неё сэра Бартоломью Дартмуршира – хотя Мод с самого начала не оставила ему никаких шансов. Бартоломью ей казался необычайно скучен, неискренен и излишне слащав, а Мод не терпела слащавых и неискренних мужчин. Бедняга Бартоломью не сразу понял отношение Мод к нему, но когда всё стало слишком прозрачным, не переставал ловить взгляды прекрасной молодой леди, тая в своём сердце надежду, что в один прекрасный день Мод сменит гнев на милость.
Правда, оставались ещё сёстры Дункан, очаровательные дочери доктора Дункана, крупного представительного добряка, а в прошлом – отчаянного ловеласа. Вот с ними-то как раз Стивен был на дружеской ноге, и не стоило большого труда заметить, что сёстры напропалую кокетничают со Стивеном – не переходя, впрочем, незримую грань, за которой кокетство совершенно неожиданно может перерасти в нечто большее.
О, как часто доносились с сада по вечерам после официальной части приёмов заразительный смех хорошеньких хохотушек Дункан, и каждый раз сердце Мод замирало, ста….ясь ср..и .то…ких голо..ов сестри.. уло....ть прон.к….енный кра.и..ый бар…он Сти..на, Но ….к……ло……сто. И………сти с……….е на чт…………….чина……..рза……..ди……..
…………………………………………………………………………………………………………
……….Семён оторвался от листка, оборванного с обоих концов, и тоскливо посмотрел на дощатый потолок, где лениво кружилась сонная муха. Она гулко ударялась о жесть, проглядывающую меж неструганных досок, а по краям досок торчали ржавые острия гвоздей, вбитых с внешней стороны. Затем он снова перевёл взгляд на оборванный листок. Он где-то читал, что типографская краска в большом количестве содержит канцерогены – вещества, вызывающие рак, и если краска часто попадала на кожу, а ообенно – на слизистую оболочку, это могло плохо кончиться.
Семён всегда интересовался наукой, и он понимал, что краска действительно опасна. Но делать было нечего. Семён воспользовался листком по назначению, потом встал и, оправившись, вышел из дощатой кабинки, стараясь не наступить на нечистоты. «Зил» стоял неподалеку, грязный и запыленный после пройденного пути, но Семён знал, что уже сегодня вечером он будет кушать Лизкины варенники, а Лиза будет сидеть напротив и смотреть своими серыми глазами, красиво улыбаясь лишь уголками губ… Ну, а «Зил» будет всю ночь стоять во дворе, распространяя вокруг себя еле уловимый среди травяного благоухания и столь редкий в этих местах запах бензина, машинного масла и нагретого за летний день железа…


–>   Отзывы (3)

Полёт
08-Jul-04 16:13
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
- Доброе утро.
- Привет.
- Ты как?
- Неплохо. А ты?
- Хорошо…
- У тебя сонный вид.
- И у тебя сонный вид.
- У нас обоих сонный вид.
- К чему бы это, а?
- Как к чему? Ночь позади.
- А я бы ещё поспала.
- Не советую. Посмотри, какое хорошее утро.
- …ммм-м-м…
- Главное – не говори «у-у-у» после «м-м-м-м» – а то могут возникнуть аналогии…
- Балда. Я худая.
- Бывают и такие. Помню, в деревне моей прабабушки была молочная ферма, а там…
- Нахал!!
- Знаю. Я давно тебе это говорю, а до тебя только сейчас дошло.
- Нахалище.
- Маяковский. Точнее – Маяковская.
- Почему?
- Нахалище – неологизм. Любил это дело Маяковский.
- Ну, мало ли чего он любил. Он ещё и Лилю Брик любил.
- Ффффу-у-у-у-у, какая ты несовременная… И кто теперь помнит Лилю Брик?
- Нахалюга…
- Повтори. У тебя красиво получается.
- Балда ты.
- Это ещё красивее.
- Это потому, что ты меня любишь.
- Да.
- Хорошо…Я тоже тебя люблю…

- Ну вот, объяснились, теперь пора и вставать – день на дворе.
- Не хочется…
- Лентяйка ты.
- И ты вот такую лентяйку любишь?
- Что поделаешь – любовь зла…
- Вот нахал, а?
- Ты это уже говорила.
- Ну и как?
- Красиво – я же сказал.
- Ну вот. Мы пришли к тому, с чего начали.
- Ага. Разговор пошёл по кругу.
- Что за круги такие, а?
- Не знаю. Круги как круги – разговорные.
- Бредятина.
- Как ты красиво меня ругаешь…
- Ба-а-алда!
- И вообще – ты красивая…
- Ты это только сейчас заметил?
- Нет. Я это знал всю жизнь.
- Как всю жизнь?
- Так…
- Ты же меня не всю жизнь знаешь?
- До тебя - не было жизни…
- До тебя - тоже…Слушай, что было бы, если бы я тебя не встретила бы…
- Плохо было бы. Очень…
- Ты думаешь?
- Да. А ты?
- Я бы умерла…
- Ну-у-у, почему так мрачно…
- Я серьёзно. Я бы умерла…
- Не умирай.
- Теперь – нет.
- Спасибо. А то я не смогу без тебя.
- И я – не смогу.
- Ну вот и умрем вместе.
- И ты это говоришь перед полётом? Не будь таким мрачным.
- Хорошо. Не будем говорить об этом…
- Забудем всё вокруг…
- Забудем…

- Слушай, а почему ты так долго за мной ухаживал?
- Я всё не мог поверить.
- Чему?
- Что ты такая, какой мне кажешься.
- Ну и как?
- Ты не такая.
- Как?!!!
- Ты – намного лучше… я даже не знаю, насколько…
- И когда ты поймешь, насколько?
- В конце жизни… может быть…
- Ты опять мрачный.
- Нет. Мне хорошо.
- Мне тоже…

- Слушай, а я красивая?
- Дурёха ты…
- Нет, я серьёзно…
- Ты самая красивая.
- Не ври. Есть красивее.
- Нет.
- Не ври.
- Я не вру.
- Это здорово…
- Да. Это хорошо.
- А когда я постарею?
- Я постарею раньше…
- А я тебя буду любить.
- И я тоже…
- И ты всегда будешь красивый.
- И ты – тоже. Только ты – красивее…

- Расскажи мне что-нибудь.
- Что?
- Что-нибудь.
- Экспромтом?
- Как хочешь.
…Весна. В затерянном храме
Служат старинную мессу.
Зная тебя, Экзюпери написал бы –
Маленькую принцессу…
….
- Спасибо. Это здорово. Скажи ещё раз.
- Нет.
- Ну, скажи! Это красиво!
- Нет.
- Почему?
- Мне не нравится.
- А почему?
- Слишком сентиментально.
- Вовсе нет!
- И потом – ты не принцесса…
- Нахал!
- Ты повторяешься…
- Нахалище! Почему это я – не принцесса?
- Принцессы бывают всякие – глупые, чопорные, вредные, наконец. А ты – нет.
- А ты откуда знаешь?
- Ну а почему я так долго за тобой ухаживал? Я наблюдал…
- Значит, я – лучше, чем принцесса?
- Выходит, так…
- Спасибо… Тогда – кто же я, если я лучше всех принцесс?
- Не знаю.
- Ужас! И на такой незнакомке ты женился?
- Сам до сих пор удивляюсь…
- Нахал!!
- Я уже знаю…

- Ты знаешь, я боюсь.
- Чего?
- Полёта.
- Я тоже.
- Может быть, не стоит?
- Если хочешь – останемся.
- Нет. С тобой – мне будет не страшно…



Сурхо всё сидел на своей скамеечке в углу двора. Ветерок трепал его совершенно седые волосы, но он не замечал этого. Лишь время от времени слеза скатывалась по плохо выбритой щеке…

Хосров обтёсывал колья для будущего загона, время от времени поглядывая на поседевшего и постаревшего младшего брата. С тех пор, как шальная авиабомба вырыла во дворе огромную яму и убила его жену и дочек, прошло уже полгода, но брат так и не заговорил. Он только сидел целыми днями на низкой скамеечке в углу двора, смотрел на четыре холмика и время от времени беззвучно плакал…

Внезапно Хосров насторожился. Со стороны перевала донесся слабый гул, и очень высоко в небе показалась крохотная серебристая стрела, оставляющая за собой белый след…

Хосров знал, что делать. У него уже было оружие мести, он много раз видел, как оно работает, и несколько раз даже сам стрелял из него – правда, это было очень давно, много лет назад. Это было сильное оружие: оно доставало коварного и незримого врага даже высоко в небесах. Вот только название он никак не мог запомнить – он лишь помнил, что оно было очень похоже на название старинной швейной машинки «Зингер» - то ли «Стинкер», то ли «Стонгер»…

Хотя – какое это имело значение…


–>   Отзывы (2)

Сияние
08-Jul-04 02:11
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
…Ему было хорошо рядом с ней. Они стояли у самой воды и смотрели на её медленное течение, в котором отражались золотые платаны. Она тихим голосом говорила о всяких ничего не значащих пустяках, а он слушал её голос и смотрел на неё. Это было приятно, и ему не хотелось прерывать её или что-то переспрашивать. Он знал, что больше не увидит её. Да и зачем? Просто им обоим хотелось поговорить с кем-нибудь в этот теплый осенний вечер, когда их сверстники бездумно толкались в жарких и душных залах дискотек или сидели в шумных кафе, слушая визгливые восторги или перепалки за соседними столиками…

Как всегда, вечером он вышел на улицу. Город жил своей немножко суматошной жизнью, в которой всё-же чувствовалась какая-то восточная леность, неуловимо присутствующая в прозрачном осеннем воздухе и даже в суетных движениях горожан. Осень была уже в самом разгаре, и платаны давно уже начали становиться золотыми, но тепло все ещё держалось в прозрачном осеннем воздухе, начавшем темнеть с наступлением долгих сумерек.

В косых столбах воздуха, тут и там подсвеченных оранжевым солнцем, медленно плыли ажурные невесомые пылинки. Казалось, в этот вечер город был чуть-чуть пыльным - как красивые старинные вещи в антикварной лавке, которые как ни протирай, всё равно скоро становятся слегка пыльными - или, во всяком случае, кажутся таковыми.

Он любил бродить в это время по городу, уютному и даже немножко домашнему, несмотря на его размеры. Но сегодня он пошел в парк у сухого моста. Днём в парке стояли художники, лениво переговаривавшиеся друг с другом и старающиеся продать свои картины случайным туристам. Туристов всегда было мало, но художники всё равно никуда не уходили, и лишь с наступлением вечера неспешно покидали парк, унося на себе свои картины, чтобы завтра их снова выставить в ожидании редких туристов.

Он шёл, опустив глаза и разглядывая темно-золотые листья платанов, мягко стелящиеся под ногами. Большие листья покрывали всю землю, придавая ей слабое золотистое сияние, которое следующим утром медлительные дворники сметали в большие кипы и поджигали. Дым от листьев, тут и там поднимавшийся вверх в прозрачном утреннем воздухе над просыпавшимся городом, тоже был немного золотистый, и высоко в небе он сливался с тёмно-голубой дымкой, исчезая в лучах утреннего солнца…

Неожиданно он столкнулся с ней. Скорее, это она налетела на него. Они оба не видели друг друга до столкновения, но в руках у незнакомки был букет из платановых листьев, который он заметил за мгновенье до этого. Точнее, букетов было два, но второй выпал у неё из рук, и теперь большие листья лежали на земле вместе с веточками какого-то другого растения, которые, очевидно, тоже были частью букета.
- Извините, - неловко проговорил он, и наклонился за букетом, чтобы подобрать его. Она подняла на него глаза - чуть удивлённые, как ему показалось, и, слегка помедлив, ответила:
- Спасибо, я сама, - и взяла протянутый им букет.
- Вы не ушиблись? - сказал он, смутно припоминая, что следует говорить в такой ситуации.
- Нет, не беспокойтесь, - ответила она, и наклонилась за веточкой букета, которую он не заметил.
Он проводил её коротким взглядом и медленно пошёл дальше. Лицо её казалось симпатичным, но ему почему-то не хотелось вновь посмотреть на неё.
Внезапно он заметил какой-то круглый предмет на краю дорожки, и рядом с ним - маленький чёрный цилиндрик губной помады. Наверное, это вылетело у неё из сумочки - подумал он и повернулся в её сторону - но она была уже далеко, всё ещё высматривая на земле подходящие листья для букета.
Он подошёл к ней и протянул вещи.
- Спасибо - она серьёзно посмотрела на него и взяла протянутые предметы.
- Можно, я буду смотреть, как вы собираете букеты? - спросил он её и сам удивился этому.
Она вновь серьёзно посмотрела на него, и через пару секунд кивнула, снова опустив глаза к листьям на земле.
После этого она молча собирала букеты, а он стоял и рассеянно смотрел на неё. Она медленно брала каждый лист и смотрела через него на вечернее солнце или просто на небо, и только после этого решала, стоит его брать с собой или нет.
Он не стал помогать ей - тут, несомненно, была какая-то система в подборе листьев, которая была ему не очень ясна.
- У вас красивые букеты - наконец сказал он.
Она посмотрела на него, думая, стоит ли отвечать, и вдруг серьёзно сказала:
- Это не букеты. Это - для похоронных венков.
Он озадаченно посмотрел на неё - и вдруг вспомнил, что действительно видел такие венки с большими золотыми листьями платанов в небольших павильонах у парка.
- Вы тоже любите это сияние? - непроизвольно спросил он её, почти не надеясь, что она поймет его.
- Да - сказала она - и улыбнулась.
- Если бы их не сжигали, я бы их никогда не собирала - уже без улыбки добавила она, показывая рукой на землю, которая была покрыта сплошным ковром тёмно-золотых листьев и, казалось, сама испускала неяркое сияние.
- Вы читали "Талисман" Саймака? - вдруг спросила она.
- Да, конечно - ответил он, немного удивившись вопросу.
- Там у него есть сиятели, инопланетяне такие - помните, пока они были живы, вокруг них было сияние, а когда они умирали, сияние исчезало? - продолжила она.
- Помню - ответил он, в который раз удивившись её словам. "Талисман" был его любимой книгой до тех пор, пока он не вырос и не понял, что сияние может быть только в книгах.
- А вокруг людей почти никогда не бывает сияния - в раздумье произнесла она. Может, после смерти оно им немного поможет - хотя бы вот так, в венках…
- Вы сами делаете их? - спросил он.
- Нет, это бабушка - ответила она. Я только собираю листья - и снова улыбнулась неизвестно чему. - Сейчас она следит за мной во-он из того окна - она показала пальцем на дом через улицу с оживлённым движением и засмеялась.
- Может она думает, что я к вам пристаю? - озадаченно сказал он, и посмотрел в сторону её окна.
- Нет, вы ей, наверно, понравились - сказала она, улыбаясь.
- Почему? - спросил он, улыбаясь ей в ответ.
- А вы очень похожи на моего дедушку - сказала она и снова засмеялась.
- Странно. Вы на мою бабушку совсем не похожи - нарочито серьёзным голосом сказал он и вновь улыбнулся.

Понемногу они разговорились. Больше говорила она, а он слушал, время от времени поглядывая на неё. Она тоже иногда смотрела на него своими серыми глазами, которые казались чуть-чуть наивными - хотя, возможно, это была работа какого-нибудь визажиста "под образ". Но ему почему-то не хотелось думать об этом.
Странно, но сначала ему показалось, что глаза у неё голубые, и лишь через какое-то время он понял, что они светло-серые. Но когда она улыбалась, казалось, что глаза у неё всё же голубые. Правда, они были не такие голубые, как у стандартных моделей с эксклюзивной внешностью, которые каждый день навязчиво лезли в глаза со страниц надоедливых журналов и назойливых телеэкранов. В её глазах голубые искорки лишь вспыхивали на какие-то неуловимо малые промежутки времени, и через мгновение её глаза снова становились серыми - но казалось, что где-то в их глубине всё ещё спрятаны голубые искорки, которые вот-вот вновь заиграют с улыбкой.
И ещё - он заметил, что её волосы светятся тем же тёмным золотом, что и платановые листья - хотя зеленый берет, немножко старомодный и трогательный одновременно, мешал это заметить.
- Это бабушкин, - уголками губ улыбнулась она, заметив его взгляд.
- Я вижу, - ответил он, и почему-то не добавил к этому дежурную фразу насчет того, как ей шёл бабушкин берет. Хотя, трудно было сказать, шёл он ей или нет - впрочем, как и насчет всей остальной её одежды.
Чем-то она напоминала персонаж какой-то позабытой книги - он не мог, да и не очень хотел вспомнить, какой именно.
Ему почему-то трудно было представить её на месте своих подружек - девиц современного типа, твёрдо знающих, чего они хотят от этой жизни, и за более-менее приличными манерами и воспитанием которых открывалась пугающая пустота, полная мелкого тщеславия и меркантильного интереса.
И было в её лице и во всём облике что-то такое доверчиво-детское - и вместе с тем наивно-отважное, что он даже почувствовал сожаление, что не знает её дольше и ближе.
Ему не хотелось пригласить её куда-нибудь в этот вечер - он боялся, что всё её очарование может исчезнуть вне старого парка с золотыми деревьями, тихо шелестящими над головой в прозрачном осеннем небе. Ему не хотелось разрушать эту иллюзию - конечно, это была всего лишь иллюзия, и через несколько дней или месяцев он её увидит в какой-нибудь случайной компании или душной орущей дискотеке в паре с каким-нибудь самоуверенным типом, держащим её за руку с тщеславным чувством мелкого собственника.

На следующее утро он проснулся с какой-то неясной тревогой. И лишь к вечеру понял, что он обязательно должен её увидеть в парке, снова постоять рядом с ней, глядя на неяркое сияние тёмно-золотых листьев в её ладонях…

В парке её не было. Не было и листьев - прошлой ночью ветер разметал их, и лишь бурая трава с островками жухлой зелени кое-где прикрывала чёрную землю…

Он несколько раз обошёл парк с золотистыми платанами и с тяжёлым сердцем направился к себе домой. Он ещё много раз придет сюда, стараясь встретить её. Но уже сегодня ему почему-то было тоскливо и одиноко - так тоскливо, как не было уже много лет. Он не знал, почему было так, но он уже знал одно - то, что она никогда больше не придёт в этот золотой осенний парк…

А она лежала в это время в какой-то тёмной комнате. На её платье виднелся след от бампера, глаза были открыты, а лицо было чуть удивленным - совсем так же, как после столкновения в парке с ним. Лишь одинокий платанный лист застрял у неё в платье, странно отсвечивая неярким золотым сиянием в холодном помещении морга…







–>

Узбекский хор
31-Mar-03 03:14
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
История сия произошла с Витьком, хотя могла произойти с кем угодно. Почему она произошла именно с Витьком - сказать трудно. Дело в том, что Витёк был самой что ни есть обыкновенной личностью, безо всяких там колоритных заходов и в меру неординарных выпендрёжов, которые так сегодня в моде среди молодых и не очень людей, и которые так нравятся псевдоинтелектуальным девицам определенного сорта из поколения "П". Вечно такие девицы предпочитают тусоваться - да и не только тусоваться - с интеллектуально выпендренными или даже полувыпендренными типами из того же поколения - хотя и что в этом плохого? Абсолютно ничего!

Правда, травка в тот вечер была что надо. Хотя Витёк даже приблизительно понятия не имел, что именно надо в данном случае - но в компании, в которой он вращался, всегда считалось, что травка, привозимая Касымом Туратбердыевым из родного ему Узбекистана, именно то, что надо, и Витёк безропотно принял мнение компании насчет травки, которая ему в действительности была глубоко до фонаря.

А вот не до фонаря Витьку были многие вещи - так, например, Витёк любил хинкали и хоровое пение. Насчет любви к хинкали - это отдельный разговор, а своей любви к хоровому пению Витёк чуть-чуть стеснялся. Ну, еще бы - какое такое хоровое пение может быть в эпоху Бритни Спирс и Тату? Но поделать с собой Витёк ничего не мог, и тайком от своих друзей продолжал тихими весенними вечерами наслаждаться хоровым пением, преимущественно народным - один или в компании с какой-либо девицей, вынужденной слушать не лишенные специфического лиризма завывания алеутских рыбаков или печальные рулады африканских певцов племени Ндонго-Дегетапа, жалующихся на полную лишений жизнь в тропиках.

- Это, Витёк, травка необычная - просвещал своего друга Касым, который и на узбека-то совсем был не похож. А был похож Касым, голубоглазый и светловолосый, на какого-то норвежца, причем довольно-таки интеллигентного, хотя и тщедушного. Правда, выдавал его акцент - несильный, но все же заметный. Но вид у Касыма был такой наивно-нетипичный, что казалось, что такой человек уж точно никакой травки возить из родного ему Узбекистана за тридевять земель не будет и вообще, будет заниматься по жизни и по призванию какой-нибудь там энтомологией, крайне безобидной и решительно никому не нужной, за исключением, пожалуй, лишь горстки полоумных университетских профессоров из Западной Европы.

- Ты, Витёк, обязательно почувствуешь после травки незыблемую связь с предками, прекрасную и величественную одновременно, - распинался Касым. И не травка это вовсе, а прямо амброзия какая-то - каким-то странным голосом присовокупил Касым незнакомый термин, скорее всего, почерпнутый из словарного запаса их общего друга Васьки Попандопуло.

Насчет травки Касым был абсолютно прав. Травка и впрямь была весьма и весьма необычной. Собственно, в травку был добавлен пингвиний порошок, который Касыму привез его отец, работающий на одной из антарктических станций. Касым любил экспериментировать с травкой, причем добавлял в неё не какой-нибудь там примитивный клей БФ, а, скажем, мелкоразмолотые тычинки Эгейского лавра, растущего в Чимкентском ботаническом саду. После такой травки с тычинками всем всегда снился какой-то кошмарный сон с бородатым дядькой на колеснице. Дядька почему-то размахивал над головой дубинкой с электрошоком, из которой сыпались довольно-таки крупные искры - чуть ли не маленькие молнии, и что-то орал на каком-то иностранном языке. Хотя, язык был весьма мелодичным, но его никто не понимал, кроме Васьки Попандопуло, который утверждал, что мужик орет на донельзя ломанном и искаженном греческом. В компании только Васька знал греческий, поэтому ему никто и не возражал. А стоило покурить травку чуток подольше, то после мужика с дубинкой появлялись какие-то чуваки и телки с лавровыми венками на голове, причем совершенно голые, но счастливые и беззаботные, и принимались весело кутить, предаваться любовным утехам (употреблять слово "трахаться" не поворачивался язык, настолько это всё было грациозно), и весело трепаться на своем мелодичном тарабарском языке.

Кстати, пингвиний порошок представлял собой не что иное, как порошок из помета пингвина весьма редкой разновидности, по латыни прозываемого Sphenisciforma Pseudomystica Coprooccultica. Порошок обладал странными наркотическими свойствами, объяснить которые было чрезвычайно трудно. Все же можно было предположить, что сия птица питалась редкой разновидностью антарктической глубоководной морской форели, мясо которой содержало целый букет весьма странных химических ингредиентов, которые были слегка сродни алкалоидам исчезнувшего аж в третичном периоде травянистого растения Psyllocibe Protofloria Orientalis. Ингредиенты эти вполне могли выделяться с пометом, что и придавало полярным экскрементам волшебные свойства. Сейчас трудно установить, кто из полярников впервые обнаружил странное действие порошка, но через некоторое время пингвиний порошок стал настолько популярен среди разноязыкого и разноплеменного населения ледяного континента, что были даже попытки приручить драгоценных пингвинов. Пингвины, как это ни странно, легко приручались, но при этом полностью переходили на подножное питание, разрывая своими клювами многолетние свалки у полярных станций. Легкодоступный подножный помоечный корм отбивал у добродушных птиц охоту нырять за антарктической глубоководной форелью в омерзительно ледяную воду, и полярники с проклятиями сами волокли ленивых птиц к воде, угощая их по дороге пинками и затрещинами. Пингвины жалобно кричали своими пронзительными голосами, вырывались и норовили клюнуть своих мучителей и эксплуататоров бело-черными клювами, твердыми, как долото. В конце-концов, не выдерживая экзекуций, пингвины все-же ныряли, проглатывали парочку-другую форелей, и потом могли в течение следующей недели безмятежно рыться в помойках, а полярники с блаженными улыбками на лицах могли грезить о большой земле и её многочисленных соблазнах.

Как бы то ни было, в тот день вроде бы все складывалось удачно. После вечеринки Витёк пришел домой и включил телевизор.
Да, прав был Касым. Травка была что надо. Витёк пока не чувствовал никакой связи с предками - но этого ему и не особенно хотелось. Предков своих - кроме родителей - Витёк никогда не знал, а чувствовать связь с абсолютно незнакомыми людьми, пусть даже и они были его предки, ему не хотелось. Так что, было все хорошо, и от травки Витёк чувствовал какую-то ясность в голове и какую-то приятную определенность. Почему-то казалось, что все вокруг ясно и незыблемо, и что это всегда будет так. Чувство было приятное - вокруг витало что-то вечное, но почему-то неуловимое и немножко иностранное. Точнее, близко зарубежное. Дикое, конечно, словосочетание, но думалось именно так.

Витёк разделся, сполоснулся в душе и уселся у телевизора. Телевизор уж точно вечен, да и зарубежен вполне, особенно если у тебя кабель - подумал Витёк - кстати, любитель Пелевина - и включил ящик.
Ящик включился, и оказалось, что по каналу "Рустави-2" передают концерт узбекского хора.
Витёк раньше никогда не слушал узбекский хор. И вообще, несмотря на то, что любитель хорового пения вроде бы должен знать, какие народы склонны к оному, Витёк раньше узбекского хорового пения никогда и не слышал. Эстонский хор - это пожалуйста, русский хор - да сколько угодно! Ну, о грузинском многоголосии и говорить было неудобно. Правда, грузинское многоголосие вроде бы и не совсем хор, но все-таки… хотя, куда ему до тысячных эстонских хоров!
Но как бы то ни было, узбекский хор всё пел и пел по ящику. Даже спел какую-то грузинскую песню - несомненно, грузинскую, судя по мелодии, но на узбекском языке.
Наслушавшись мелодичных рулад узбекского хора и подивившись длительности концерта, Витёк переключил телевизор на другую программу. Это был первый канал - злейший враг "Рустави-2". Но, несмотря на это, по нему тоже выступал тот же самый узбекский хор. Похоже было, что оба канала передают один и тот же концерт.
Послушав хор, который перешел на творчество великого грузинского поэта Акакия Церетели и бойко спел на узбекском языке детскую песенку "Пёстрая бабочка, медленно улетай", а затем плавно вернулся к сокровищнице народной музыки, Витёк подумал, что в Тбилиси, скорее всего с судьбоносным визитом приезжает высокая узбекская правительственная делегация, которую и призваны усладить рулады хора на родном языке. Но Витёк не собирался подпевать хору, который уже пел "Сулико" на своем родном языке, и переключил ящик на НТВ.
Удивительно, но узбекский хор никуда не делся. Он только степенно допел "Сулико", и без малейшей паузы принялся за "Калинку", а после "Калинки" взялся за "В траве сидел кузнечик"…
Тут Витёк забеспокоился. Грешным делом в голове промелькнула мысль, что Советский Союз всё-таки возродился, но вместо русского языка языком международного общения стал великий могучий узбекский язык. Теперь ноябрьские парады будут проходить перед мавзолеем Тимуридов - подумал Витёк, и венки с розами в январе будут класть к усыпальнице Тамерлана, которого Аркадий Гайдар несколько аллегорически - а иначе в те годы было ну никак нельзя - увековечил в своем бессмертном произведении "Тимур и его команда".

Чтобы прекратить кошмар, Витёк переключил телик на CNN. Но хор пел и на CNN. Причем, происходило что-то странное. Внезапно оказалось, что декорацией хору служит какое-то сражение американо-британо-иракской войны. На заднем плане за хором то задом наперед проезжали британские тяжелые танки "Челленджер", то на верблюдах верхом за отступающими танками скакала Иракская Республиканская Гвардия в буденовках и с пиками наперевес. Причем верблюды с явным испугом косились своими свирепыми и налитыми кровью глазами на хор и галопом уносились прочь вслед за отступающими танками. А усатые всадники, все как один удивительно похожие на Саддама Хуссейна, потрясали своими пиками и кричали в направлении хора что-то воинственное, и, по всему видать, донельзя обидное. Кричали почему-то довольно-таки слаженно, и Витёк вдруг подумал, что Саддам, очевидно, давно и всерьез увлекся клонированием, пока весь остальной мир думал да гадал, не попирает ли всякие там этические нормы это самое клонирование.

Наподобие британцев, Витёк тоже испугался. Не верблюдов, конечно. Просто хор пел вавилонские песнопения. Пение сие было величественным и жутким, чем-то напоминающим омерзительно величественные тофетические гимны западных финикийцев, то бишь карфагенян. Именно послушав разок тофетический гимн, Марк Порций Катон после этого как попугай повторял свои знаменитые слова про Карфаген, который должен быть разрушен. Казалось, что британцы поспешно отступают на своих танках не перед сокрушительным броском верблюжьей кавалерии, а услышав жуткий прототофетический напев.
Мда-а-а, тофетические песнопения - пусть даже всего лишь прототофетические - это было не хило! В тофетах западные финикийцы сжигали своих новорожденных младенцев во славу великого бога Баала, и тофетические песнопения, звучащие при этом, могли свести с ума, или, по крайней мере, вогнать в глубочайшую депрессию любого непосвященного.
Да и всадники были тоже какими-то неуловимо странными. Приглядевшись, Витёк ахнул. Верблюды и всадники представляли собой единое целое. Правда, было это совсем не так, как у мифических кентавров. У верблюдов все было на месте, и всадники у них росли прямо из спины - точнее, из горба. Только такой кровожадный тип, как Саддам, мог сыграть такую злую клоношутку с безобидными кораблями пустыни, превратив добродушных животных в свирепых верблюдосаддамов. Правда, было немного непонятно, как их следовало называть - вердамами или саблюдами: "верблюдосаддамы" - звучало уж слишком искусственно…

После того, как Витёк судорожно переключился на Euronews, хор снова взялся за старое. На сей раз хор стоял на фоне Собора Парижской Богоматери и пел бессмертную оду Людвига Ван Бетховена "Обнимитесь, миллионы" - излишне говорить, что на родном ему - хору, а не Людвигу Ван Бетховену, языке. Мелодично тренькали домбры, оглушительно дудели огромные прямые трубы, названия которых Витёк не помнил, и вместе с этой какофонией причудливо звучала песнь на узбекском, совсем недавно ставшая гимном объединенной Европы и неизвестно почему вдохновившая хор на своё исполнение.

А на "Евроспорте" вообще творилось нечто невообразимое. Хор пел на знаменитом барселонском стадионе "Сантьяго Бернабеу", причем пел он старый советский футбольный марш, переложенный неизвестным поэтическим и музыкальным дарованием на узбекский язык. Вокруг бесновались болельщики, считая хор еще одной экзотической группой поддержки, а хор все пел и пел свои бесконечные песни…

Терпеть далее все это безобразие было невтерпеж, и поэтому Витёк наконец-то выключил ящик.

Правда, ящик не выключался. Подумав, что сели батарейки дистанционного пульта, Витёк подошел к ящику и нажал на выключатель.

Ящик все равно не выключался. Правда, на Сантьяго Бернабеу стало происходить что-то непонятное. Хор внезапно скомкал концовку футбольного гимна, и начал выводить песню "Издалека долго, течёт река Волга". Стадион изумлённо впал в молчание, слушая хор, и только футболисты на поле суматошно бегали вперед-назад, в пылу спортивного поединка не замечая поющих узбеков. "Завис ящик", - обречённо подумал Витёк, и выдернул шнур из розетки.

Экран на мгновение погас, но через секунду на сером фоне вновь проступил узбекский хор и запел - на этот раз и вовсе что-то несусветное. Пел он почему-то колыбельную, которую Витьку во младенчестве пела его няня, причем колыбельная состояла всего из нескольких слов и из незамысловатой, но на удивление прилипчивой мелодии, придуманной самой няней, приходившейся самому Витьку ещё и двоюродной тётей. Было совершенно непонятно, откуда узбекский хор знал мелодию, но одно было ясно - он бойко пел колыбельную Витьковой тётки на своем родном языке.

Любой другой человек на месте Витька после такого поворота событий просто выкинул бы донельзя распевшийся ящик с пятого этажа своей хрущевки, в которой и жил Витёк. Но Витёк был не таким, и телевизорами он не привык разбрасываться. Он просто сел рядом с телевизором, вооружился отверткой и кусачками, и принялся методично потрошить своё японское окно в мир.
А хор уже пел "Дубинушку", и при каждом узбекском возгласе "Эй, дуби-инушка, ухнем!" Витёк выкидывал на пол новую партию диодов и микросхем, которые усеивали пол его квартиры разноцветным пчелиным роем, неизвестно зачем вылетевшим из своего родного электронного улья.
Вскоре вся начинка телевизора тонким слоем валялась на полу квартиры, загадочно и приятно похрустывая под ногами. Наконец, Витёк легонько стукнул подвернувшимся под руку молоточком по электронно-лучевой трубке. Раздался легкий треск, в комнате слегка запахло озоном, и хор судорожно замолк.

Витёк удовлетворенно взглянул на темный экран, затем на пол, усеянный небрежно накрошенной электронной мелочью, и вдруг почувствовал легкую усталость. Надо прилечь - подумал Витёк, и лег на диван с твердым намерением слегка вздремнуть.

Но дремать Витьку не пришлось. Хор снова запел.

Витёк вскочил с дивана и уставился на телевизор. Но на экране было пусто - звуки доносились из кухни.

Витёк поспешил туда - и остолбенел. На молочно-белой двери холодильника проступали серые символы, в которых хорошо угадывались силуэты хористов. Хор пел народную гренландскую песню, и пел её довольно-таки неплохо. Правда, по бокам с обеих сторон стояли белые медведи в тюбетейках и басом старательно подпевали хору, одновременно призывно махая своими широкими лапами Витьку.

Витёк не стал потрошить холодильник - любой бы понял, что это занятие было абсолютно бесперспективным. Главное было - обложить весь холодильник грелками, и тогда пение прекратилось бы само собой.
Витёк включил газовую колонку на полную мощность, а также поставил на стул эмалированное ведро с электрокипятильником. Но тут вышла закавыка - у Витька были всего две грелки. Поэтому Витёк вооружился двумя баулами и пошел по соседям.
Соседи у Витька были люди все отзывчивые и деликатные - дом в свое время был построен для работников тбилисских академических институтов, поэтому жлобов в нем было раз-два и обчелся. Как бы то ни было, ни один из соседей свою грелку не пожалел, и через полчаса запыхавшийся, но довольный Витёк вернулся в свою квартиру с баулами, полными грелок.

Правда, тут возникло небольшое затруднение. Непонятно было, как же надо обложить холодильник грелками по всей высоте. Сначала Витёк решил обвязывать стены холодильника с грелками простынями, чтобы грелки не падали с боков, но у него ничего не выходило.
И тут Витька осенило. Бормоча мелкие ругательства и подстегиваемый мелодичными песнями народа Банту, на которые после очередной грелки на холодильнике внезапно перешёл узбекский хор, он нашел единственно правильное решение проблемы, гениальное и простое, как и все великие решения. Витёк просто связал дырочки на концах грелок веревочками, которые он нарезал из большого мотка бечевы. Затем Витёк перекинул веревочки с грелками через холодильник, и грелки повисли на боках холодильника, достаточно плотно прилегая к его внешним стенкам. Для каждого ряда грелок веревочки были разные по длине, поэтому скоро грелки сплошным и разноцветным красно-зелено-голубым резиновым слоем закрыли уныло-белую поверхность многострадального холодильника.

Но это было не главное. Главное же было то, что с последней грелкой хор внезапно смолк, и за весь остальной вечер не возобновлял своего пения.

Витёк был доволен. Он лег на диван, накрылся зеленым верблюжьим одеялом, которое ему несколько месяцев назад подарил Касым, и заснул безмятежным сном человека, сделавшего свое дело.

Витёк проснулся от холода. Несмотря на то, что он был с головы до пят закутан в верблюжье одеяло, холод пробрался под него и неприятно щекотал пятки.

Витёк открыл глаза, и тут заметил, что вся комната залита каким-то неестественно белым светом. Все ещё было очень холодно, но главное было не это.
Хор снова запел - причём, звук шел от окна.

Витёк вскочил с дивана, подбежал к окну - и обомлел…

За окном вместо тбилисского дворика простиралась ледяная антарктическая пустыня - прибрежная полоса, надо полагать, потому как в одну сторону от окна уходили бескрайние ледяные поля с торосами. А из-за соседнего ледяного тороса доносилось пение узбекского хора. Хор пел не узбекские песни, не грузинские, не русские, и даже не Бетховена. На тофетическое пение это тоже было не похоже. Это были ритуальные песнопения давным-давно исчезнувших во мраке предыдущих геологических эпох коренных народов Антарктиды…

И тут Витёк закричал. Крик его был истошным и страшным - наверное, так могли кричать от боли и обиды вердамы (или всё-таки саблюды?), посреди эскадрона которых по ошибке разорвался снаряд, пущенный родным иракским танком Т-72 вдогонку заокеанским агрессорам.

Правда, такой крик продолжался недолго. После крайне эклектичного, но невероятно забористого русско-грузинского матюга с лёгким узбекским акцентом, на максимально повышенных тонах произнесенного вслед за криком, всё стало на свои места. Антарктика за окном исчезла, хор навсегда прекратил пение антарктических напевов - кстати, намного более ужасающих, чем тофетические песнопения, и потрясённый Витёк вновь обрел почти уже утерянное ощущение реальной жизни, где узбекское хоровое пение - кстати, весьма и весьма недурственное - занимало именно то место в величественной картине мироздания, которое ему и отвел Создатель - не больше и не меньше, а главное - от Витька максимально подальше…

…Недовольно пошевелив ушами после долго не смолкавшего истошного крика и последующего за ним странного и вместе с тем как-то неуловимо по-домашнему звучащего матюга, Туратбердыев-старший завернулся в зеленое верблюжье одеяло из пингвиньего пуха, и снова заснул. Любимый томик Стивена Кинга лежал у него под подушкой. Он был спокоен и умиротворен - ведь вокруг антарктической станции простирались бескрайние ледяные поля родного Узбекистана, сплошь покрытые упоительным пингвиньим порошком…



–>

Свобода людей
26-Feb-03 23:03
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
...В начале девяностых годов прошлого века после гражданской войны в городе не было света и не хватало хлеба. Новые правители делали на этом неплохие деньги - пока позволяла терпеливость горожан. Поэтому в городе у булочных занимали очередь с девяти вечера, а хлеб в лучшем случае привозили лишь в четыре утра.
Чтобы скоротать время, бессмысленно проводимое в очередях, и для того, чтобы согреться в промозглые зимние вечера - не морозные, к счастью, как в средней полосе России, но все-таки достаточно холодные, горожане в очередях часто рассаживались в кружки и посередине разжигали костер из каких-то досок, деревянных ящиков и прочих горящих остатков - которые всегда можно найти в любом большом городе.
Обычно люди молча сидели у костров, думая о чем-то своем, и смотрели в огонь. Время шумных пьянящих митингов прошло, и серый быт с новой силой лег на плечи обывателей. В это время город сверху походил на неправдоподобно большой лагерь какого-то кочевого народа, который зачем-то забрел в этот кромешно темный город, лишенный электричества, и разжег свои костры прямо на его улицах. Можно было видеть в этом и трагичность человеческого существования - мы всего лишь гости в своих городах, и сравнительно скоро все мы с завидным постоянством уходим неизвестно куда, а наши города - особенно тысячелетние - такие, как вот этот - почему-то остаются после нас, и даже призраки прошлого существуют в них, по всей видимости, только благодаря бурному воображению мистически настроенных писателей и болезненно-утонченных интеллектуалов...
–>  Полный текст (12535 зн.)   Отзывы (2)

Мерзкий убийца
29-Nov-02 17:30
Автор: lomiamer   Раздел: Проза
Мерзкий убийца

За любые аналоги с реальностью читатели ответят по всей строгости закона Лавуазье.
Автор.

Ухи!…Ухи!
Хмырь (из к/ф "Джентльмены удачи") .

Стрелять в президента было не особенно интересно. Сермак почувствовал, что эта работа не требует от него истинного мастерства. Президент, бывший первый секретарь ЦК советской республики, был опытнейшим аппаратным политиком, но в вопросах личной безопасности почему-то соображал не лучше своих несколько туповатых функционеров. Сермак знал о том, как искусно седоглавый президент, в народе почему-то называемый белым крокодилом, играет на ограниченности своих подчиненных, здраво полагая, что алчные дураки у власти всегда будут ставить его, мудрого президента, над собой в грызне за кусок с долларами. Не учел он одного: умный человек со стороны может изменить все с помощью маленького кусочка металла или кремнийорганического мини-контейнера весом в несколько грамм, пущенного из технически совершенного устройства умелой рукой с расстояния нескольких километров.

Сермака никто не нанимал. Ему это было не нужно. Он никогда не вмешивался в политику, и он почти не держал раньше в руках оружие. Вообще-то его мало кто знал в этом красивом своеобразном городе, где европейцы пьянели от отчетливого ощущения средневековья, которое исходило не от чужих громад дворцов и соборов, построенных много столетий назад и недоуменно взирающих на современных ротозеев, для которых они всего лишь любопытные артефакты. Средневековье было разлито в жестах и словах горожан, в их манере общения, в их умении принимать гостей и радоваться каждой минуте прожитой жизни. Впрочем, радоваться было особенно нечему. И европейцев на улицах было очень мало. Их время от времени убивали в темных углах за жалкую поживу в несколько десятков долларов, которые они обычно носили с собой.
–>  Полный текст (35023 зн.)   Отзывы (4)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : lomiamer
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1