Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• Олег Гарандин
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
bskvor

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Олег Гарандин
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• Олег Гарандин (31)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  11:59:14  18 Oct 2021
1. Гости-читатели: 15

"Долго ли, коротко..."
09-Oct-21 04:10
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Долго ли, коротко,
Как бы вначале,
С той стороны моста,
С той стороны печали.
Из прелой листвы,
Разбросанной по тротуару,
Мне выпало вычислить
Расстояния.

От сточных канав,
И старинных часовен.
От грязных пьянчуг,
И от руки почтальона.
От голоса свыше,
От скрипа дверного,
За данной возможностью
Ощутить это снова.

Мне выпало видеть
И ощутить в отражении,
Почувствовать быть может близко,
Что находится в отдалении.
Не лишенный за кадром
Возможности получать откровения,
Но колонны идущих, как типажи
Не моего поколения.

С усмешкою на губах
Еще не пропасть – не знаю
Дойдет ли до рта
Такими же дальними берегами.
Еще как бы немыслимо,
Нельзя понять вперед забегая.
Скажу ли когда-нибудь словами,
Которые на бумаге

У прелой листвы острова,
У старинных часовен,
Свои переклички просты
Даже когда неосознанны.
И я чувствую себя переростком
Во влечении к театральным позам.
Как будто бы перерождение
Иронии в слезы.

И ничто уже не чужое будто бы –
Рука привыкает
К набившей оскомину утвари.
И стекло привыкает
К дождевым пересудам.
И я сам уж не знаю –
Каким завтра я буду,
И буду ли вправе?

1994
–>

Пусто
11-Apr-21 23:55
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Темного бокала
стекло,
Мутное вино – искра
Выбилась – тускней – черно
Длилось, да мечта
Высоко.
Увела от стола на двор,
Спутано на слова с виду.
А зима чистое по дворам белье
Выполоскала.

Мутное вино за столом –
Россказни воском.
Само пролистало окно
Краски.
Плечом померены ворота,
И звон
Долгое, знать уступом
Стены – стоят далеко –
Краски.

К ним заходя высоко,
Со второго пришествия – слухи
Неприметно живут по ночи –
Опрометчиво.
Теми – по семи краям,
Кто один знаем двумя,
По бокалам, то вымерено –
Пить нечего.

За кого душу пьем?
За кого бьем лбом
Кустари?
Закрывая от своих двери
До – устно.
Не выговорено,
Не вымощено
По дворам – не гляди –
Пусто.

Январь 1992

–>

Московская сага
06-Apr-21 23:19
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Прошла зима по улицам московским,
Такой весны не видели в начале,
На стеклах солнечные слепят блески,
И у девчонок косы ниже талии.

И ближе к щекам хроника лобзаний,
Раскрыты уши – тушь – двойные рамы.
Глаза терев, проснувшимся меж зданий –
Мимо мясных и рыбных – мимо хлама.

Бразды земные – сочетанья, позы.
С вином созвучье выпил ночью Фауст.
Мы просыпались с ним, обычно, в восемь,
С Хароном надували парус!

От длинных кос предчувствие сонета,
Предчувствье за
дверную ручку браться.
В окне трамваи все куда-то едут –
Останутся в чернилах только пальцы!

Цвести Ямской стоит горшок с геранью,
Здесь своенравно мир цвести раздумал.
Куда, куда взлетели цены своенравья?
До Спасских башен плотно сжались губы.

То блеск зимы в германском купоросе,
И если взять – бери октавой выше.
От пошлостей обрюзг сосед Иосиф,
Трет сапоги с утра, и каплет с крыши.

Почище ваксы будет труд сапожний,
Сфинкс приручен внутрь черепной коробки.
Из них созвездий выскребаю тоже,
И Бога тоже выметаю щеткой.

Еще пустырь разъезженная площадь,
У львиной пасти не берущий лапу.
Он что-то помнит, он в губах бормочет,
Ну, здравствуй! – и снимаю шляпу.

И не всегда, как притча не стара,
Сфинкс смотрит на созвездье Льва

Весна 1987
–>

Ладанный дым и строгий лик икон...
04-Apr-21 20:51
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
1
Ладанный дым и строгий лик икон,
У аналоя догорают свечи –
Молчание здесь может быть о том,
Что строгость эту успокоить нечем.
И некому за этой тишиной
Прислушиваться к шепоту молитвы.
А за высокой каменной стеной
Все овцы целы и все волки сыты.

2
За каждый шаг к позорному столбу,
За все молчанье, ждущее ответа,
За верность клятвам данного обета,
За то, что клятв нарушить не смогу:
Когда останется совсем немного,
Никто не вспомнит, не осудит строго,
И сердца стук напрасно учащен –
Навечно взят и навсегда прощен.

1984
–>

Отчий дом
12-Oct-20 03:46
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Тихо ночь пролетает
Высоко над землей,
Сквозь решётчатый ставен
Лунный свет, кочевой.
Я дыханью без меры
Грудь в полон отдаю,
Распалённое тело,
Да и душу свою.

Не суди меня строго
На обратном пути,
И за двери острога
Никогда не входи.
Здесь железом колёном
За серебряник гнут.
Чернью крыты иконы,
А псалмов не поют.

Прочно ставлены стены
На высокий забор,
В кровь истерты колена
От безчисленных ссор.
Не угнаться по следу,
Не дойти на постой.
Не умыться от бреда
Ключевою водой.

И у каждого проза,
Портупея с плеча.
И текли молча слезы,
Да коптила свеча.
Все престолы облиты,
И печаль завелась.
А для ловли молитвы
Не починена снасть.

Нет иного закона,
Кроме ямою рыть.
За пустым разговором
Я не знаю, как быть.
Ты в слезах и ко гробу
Страсть свою не взыщи.
Здесь от отчего дома
Затерялись ключи.

Февраль1989
–>

Переходы
08-Oct-20 19:21
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
1

Смолкнет праздника шум,
Голос ниже на тон,
Повороты земли
В гуще лиственных крон.

Уходящей за грань
Ночи сдвинута ось.
Где кончается даль
Начинается злость.

За неузнанность встреч,
Что не вечен и стар.
За безвольную речь,
И растраченный дар.

2

Смолкнет праздника шум.
Расстоянья земли
Мерят звуками струн,
Мерят таяньем зим.

Перекатами верст
Гнезд не вьют налету.
От насиженных мест
И от сытости – мрут.

До безумных высот,
До безкрайних равнин –
Где кончается стон,
Начинается мир.

Май 1987
–>

С чисто листа – ко дну...
04-Oct-20 17:22
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
* * *

С чисто листа – ко дну.
Новым ростком – причал.
Видно не по нутру,
Видно не устоял.
Могут ли быть слова
Густо кипеть смолою?
Гуще ли та смола
Тех, что бегут по крови?
Улицам встать в ряду,
Улицам лишь бы к месту.
С чисто листа иду
Вспять, по краю отвесном.
Терпким, как кровь, вином,
Будто по нитке с миру…
Видно слова о том,
Словом неизъяснимом.

Декабрь 1991


–>

В стороне наших привязанностей
28-Apr-20 01:12
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Проза
1

Старомодная леность всё больше забирает шику и летит спящим в карете провизор младенческих сновидений, которому всегда хотелось наговорить много умного, а получалось что-нибудь из биологического анализа Сантаяны о превратностях детской восприимчивости. Леность, впрочем, метафорическая, и мгновенно исчезнет, как только прервётся пустыня антрактом и зрительские симпатии, наступая друг другу на ноги, отыщут буфет или тех суетливых продавцов всякой всячины, обольстительно вертящих ими повсюду. С белой соплёй на воротнике, не выпуская руки, тянущую за собой сзади в людскую гущу, можно ещё видеть мороженщика в запятнанном халате, как тот, засучив рукава и очень довольный чем-то, вываливает из утробы лотка ядовито дымящиеся ледяные глыбы. Тогда люди начинают вертеть головами, искать другой лоток, и когда достаётся последнее, покоробленное и изменившее форму, это успевание производит впечатление, если не судьбоносности, то довольно определенного чувства ладности с внешним миром. Его периодические измены здравому ходу вещей, и постоянная жажда выкинуть колено в самую неподходящую минуту здравия, как видно, не всегда соответствуют тому положению, когда трапеции качаются в вышине, а взгляд уже перестал находить на них сумасшедшего гимнаста; когда внутренность оркестровой галёрки не освещена и только блестит медной трубой, а в целых зарослях пюпитров стоит такой огромный и громкий барабан, каких верно нигде больше не бывает. Тогда, в предвкушении очередной травли, испуганные львы нервно снуют по клеткам и вместо бойкой и вкусной лани согласны на кашу и, можно предположить, что для них отвратительную. Ничего божественного и доброго, положим, здесь нет, – люди, устав от периодического блужданья, снова усядутся на свои места, тонкая резинка шара послушно возвратит его в ладонь, и таинственный фокусник, которым так рьяно пытались завлечь и который всю ночь мерещился в бликах окон, не вызовет особенного изумления, а попросту в чем-то красном, похожем на те же шторы, опустится из-под купола цирка, и все представление, в конечном счете, сведется к черному ящику и затянувшемуся в уме вопросу – вылезет из него хоть кто-нибудь. Впрочем, львы зрелищно раскрывали и облизывали пасти, перепрыгивали с тумбы на тумбу, ждали очередного кнута; испуганно-смелый дрессировщик то шел на них, то пятился, и после сложного трюка был, наконец, съеден, растворился в воздухе, отразился в ледяной косности ночи. Неожиданно растаяв, зима вновь разразилась кавалькадой встреч и витринные манекены, тупо уставившись на каждого проходившего, явили в глазах выражение жалости. Множество людских, кукольных, сказочно-балаганных представлений было в тот незабвенный год. Пустынные площади долго хранили потом отзвуки гармониста и песни здоровенных баб, а изумрудные стёкла, стёкла фиолетовые, белые, как кипень, стёкла, матовые, тающие при каждом открытии окна, бирюзовым отражаясь или тем сущим архаичным синим цветом в высоком всплеске гирляндных огней, снова набухали, лопались и рождались в черепичной скорлупе крыш. Следствием случайной оттепели, – такими были сосульки, – и изменив формы одним мановением взгляда, – такими были и мы когда-то, – внушали они своей изменчивой природой ещё одну причину глядеть под небеса. Ночь отразилась в этих стёклах, и шёл, наклоняясь на поворотах, трамвай, – день был, в общем, не безполезный, если рассудить и развенчать его на мельчайшие эпизоды, – едва ли тогда покажется, что там, на галёрке, по-прежнему стоит дирижер, весьма неосязаемый, и что хочет, то и играет.
Пролетающий в трамвайных окнах каждый такой пейзаж родом из другого мира, множественные преобразования идей, мыслей, лиц, а за ними переулков, улиц и зданий, выглядят теперь не менее изящно, настраивают на привычный лад, и желание вновь ощутить эту мнимость, давно уставшую от слишком пристального невнимания и откровенно позабывшую старые имена, уже не кажется таким трагичным, и знакомое чувство утраты, заходя за эйфорию его соприкасающихся с настоящей минутой откровений, как обращённое фасадом здание, является обыкновенным великолепием этой ретроспективы. Безпорядочное мелькание уводит взгляд в сторону, и за перелистыванием взятой в дорогу книги, остановит как-нибудь засмотреться на линию зданий, пролетающих единообразно, на суетное движенье улиц и темные провалы подворотен в них, и всё, что можно увидеть и чего не успела унять сонная череда застолблённых циферблатов, слагается и оценивается любя, и чего попытаться понять – не самая плохая идея. «Лучше бы взять налима», – послышалось и почему то запомнилось в очереди к мороженщику, а когда акробат сделал сальто под куполом, кто-то из сидящих сзади крикнул «блистательно» и грянули аплодисменты. Один человек в вязанном джемпере, сидящий во втором ряду и которому, по-видимому, не понравился возглас, обернулся за спину, но никого не увидел. А уже через час долго ждали, пока принесут пальто, елки у входа блестели особенно ярко, и развивался на ветру тряпичный клоун, в тех жалких обновах сказочного торжества над благоразумием роста и огромностью шаровар, приличных кошмару, а не детскому празднику. И ночной город проехали быстро, будто цирк находился в соседнем дворе, у Дома быта стояли кариатиды, с шапками набекрень, и пустые улицы, при большом освещении уличных окон, не казались странными. «Блистательно», – послышалось и потом из гостиной, и долго витало по квартире с нотой презрения в голосе, когда повесив рубашку на стул, уходил по коридору, помешивая чай.
Гулкое и широкое становится ближе в погонных пролётах городского транспорта, тоже торопливого и пустого, никогда не умеющего понять своего последнего вагона и нагоняющего сон до самой конечной станции на поэта – тонкого и злого на перекатах колёс, тщетного и обескровленного созвучиями, и уже невозможно понять, где начинается дар, а где выверенная годами привычка так изъясняться. Время начинает движиться иначе, чтобы можно было вменить ему условия и правила; череда лет, демонстративно равнодушных к значению дат, полных самой простой формальности насчитать своё, перестаёт быть долгим, – дорога пуста, и законченная линия набережной лаконична мостом и отрицает дальнейшую заботу о безконечности за ним могущих быть, но не случившихся впечатлений. Иначе ничего бы не значили осыпи большого формата домов, уснувших аллей, стариков-памятников; в отражённом их облике неосязаемой была бы самая их старость, по которой их узнают, или та детская жуть темноты подворотен с единственным фонарём вдали или тот согбенный летами быт в окошках первых этажей зданий, который до сих пор виден под мерное раскачивание абажура, будто кто по-прежнему ходит там, в сутолоке страшных кухонь и исполинских книжных шкапов, и откуда, точно со страниц постоянно подсовываемой книги, смотрят пусто и не всегда смотрят глазами те взгляды, меры и площади, заваленные, быть может, снегом, заставленные, быть может, мебелью, оставленные, быть может, не с тем, чтобы быть возвращению, а чтобы дать понять, что не время устаёт, а устают от времени. Но бывает ли такой состав, бывает ли такая субстанция, чтобы сделать пейзаж сносным, усилить его движение во времени, узнать это время и найти его отроческую глубину? Нужда в этом приходит слишком поздно, отчётлива в позднем ощущении безысходности настоящего, когда нечего о многом говорить, и когда великолепие очертаний в своих гармоничных отождествлениях с бездарными догмами и практическими соображениями, практически невозможно. Бывает. В тускло освещённых витринах с медленно падающим снежком, в глубине ночной залы, стоит роскошный диван, на котором по ночам сидят привидения. Просто время, определяемое отсутствием невероятных вещей, привыкло к своему состоянию здесь, и много потеряло в своем состоянии там, ставшем невероятным. Гремящий в портфеле пенал, пустые, в ожидании перемен, коридоры школы, и тот странный затхлый запах сырых яблок, бумажек и учительских духов, о которых помнят и в семьдесят лет, только умножают желание говорить об этом. Учительский взгляд , запрокинув голову, всё ещё ходит между рядами, и по-прежнему оставляет на спинке стула шаль; ряды домов и долгая шарада витрин, афиш и молчаливая освещённость ночного города, выглядят так же уютно, и, без сомнения, всё это выглядит именно так. Есть нечто неподвижное в чувствах, словах, мыслях, оставленное во времени и перевязанное чёрной лентой. Есть нечто незыблемое в страшных по ночам фресках и в заснеженном пьедестале с дымной на плече трубой. Долгая игра теней многое изменив в своих очертаниях обозначает оконечность каждого пути пустой скамейкой и пустой урной. Но есть другое постоянство, которое вмещая в себя и это, требует серьёзного отношения к другим морщинам на лбу, дабы дать сложной пластичности очертаний остановиться. Тогда старая, как старый патефон, мелодия, запорошенная метелью отроческих отречений от сонного, недюжинного воспоминания полноты и гармонии, громко звучит из подорожных окон, когда возвращение по узким петербургским переулкам в сопровождении гитары известного барда, ухлопывающего слова в три ноты («Да он пьян», – говаривала нянька, прислушиваясь), кажется возвращением в былую спёртость, в былую безпечность времени, условием которого всегда было – не быть слишком вдумчивым в подобные возвращения. Но это только на первый взгляд. Отец, послушно держа моток шерсти, нехотя соглашается, – действительность меньше всего сопротивляется, когда её сопровождает тишина, – дом опускается в невесомость от времени, в его лестную ностальгию, – нянька опять за вязанием, отец, с поездным билетом в кармане, остроумно и обстоятельно критикует материнский пасьянс, где выпала ему дорога, за окном шелестит снег, возвращая былому былую мягкость – и скрип кресел, и неубранные чашки на столе, и кошка на рояле, с которого десять лет убирали бюст Данте, почти фарфоровая кошка. Тогда на вопрос – стоит ли обхватывать мир, когда он пробу на прикосновения не принимает, не прочно соединив все другие соотношения, только расслышав иносказательное, и ещё сильно сомневается в них, – следует ответить утвердительно – стоит. В знакомом движении руки, набрасывающем на окна всю тяжесть штор, и в которых, за вечным снегом, виден одинокий трамвай, уходящий и изгаженный по бокам грязью, – и знамя на углу универмага, парчовое и тоже грязное, навевают серость и скуку, – это движение, в своей простоте отчаяния, уже само по себе являет нечто сакральное. Но, кое-кто, по-прежнему, чтобы войти в комнату, дергает ручку вниз, а надо бы вверх, и никак не даёт досмотреть интереснейшую картину, где в сложной мимике жестов больше понятен не смысл, а умноженные надвое руки. Когда это было? Полученный по существу неуд удлиняет дорогу и людская немощь людского взгляда за полчаса неуёмной ходьбы уже не вызывает отвращения, и больше занимает мысль – что скажет мама, когда увидит такое противоречие своим ожиданиям? Переживания скоро обмякнут и опустятся на дно страниц, не многим взволнованны будут, кажется, и эти, – человеку чужда летопись событий заурядных, не много скажут ему и даты или в той пелерине изменчивых форм за утренним перебором лекарственных склянок на прикроватном столике, явившейся к нему по утру гатчинский протоиерей, в таких же нечетких формах, но едва ли когда-нибудь можно было предположить, с каким перебоем сердца может вспомниться учительская бородавка с торчащим из нее волоском! В каком году? Знакомая интонация голоса выводит из класса, и только, но в безполезных, поначалу, воплях было своё понимание величины, – домашняя интонация истерзана молчаливыми противоречиями. Не похожее на монументальное чувство сквера, чувство перегиба моста, чувство не умеющее исчезать случайно, которого страстно любят в самом себе, само по себе редко влюблено в точно такое же чувство. Потому, няньку, открывающую двери мыча, нельзя было любить за её формы, – она достаточно допотопна, и не была знакома с портретистами. Но отсутствие важной иезуитской черты смешивать случайности со случайностями, хорошее знание изначальных значений слов, умело суживали разговор обеда, справедливо рассудив что «два» не «три», к разговору за ужином. И потому отец, перелистывая газету, ничего не говорил, а в окне, за редкой светопроводимостью одной и той же картины, бежала вверх полоска лунного света, до которой всегда хотелось прикоснуться рукой. И потому в каждом таком доме генерировались одни и те же цвета многими поколениями, при могущей быть скудости выбора, и самые вещи, купленные посторонним, попав в дом, могли видоизменяться.
Яркая сторона идей видна теперь в каждом отороченном занавеской закате, и скорость возвращения зависит теперь не от вещей, не любящих изменять своим местам, а от других превращений, – улиц в сугробы, старенькой цветочницы, с полными корзинами цветов, в мрачную элегию. Ещё живые мотивы сна вторят им, говорят им «да», и как бы ни было всё это похоже на правду, всё же хорошо, что не всегда расплываются они в своём безмерии, и не тяжелее, чем ранец на отлёте в руке, и не тяжелее, чем морок случайных встреч, к тридцати годам, как огромный шар, катящийся по улице. Желтая листва разлетается по аллеям, в обмороке снегопада пропадает Нева, проходит декабрь и уборочные машины, опустив щетки, упрямо расчищают дорогу. Ночные перегибы сна кажутся неправдоподобны потому, что у человека есть привычка просыпаться, и аспид в серую мглу – шпиль Адмиралтейства – отблёскивая льдом, теперь лишь аспид, а не шпиль. И эти же расстояния сна, ещё не совсем опомнившись от мягкой перины воображения, делают дорогу короче, как путь. Если кто-нибудь умел на ощупь попробовать утреннюю суть идомого страха, то есть великолепие городской зимней природы в её натуральном виде, то первопричиной его были разобранные внутренности витражей и заспанных силуэтов в них, когда магазины ещё не открылись. У человека просыпается аппетит гораздо позднее, чем просыпается он сам, сознание возвращается к нему медленно, каждое движение ещё слишком зыбко, чтобы можно было добиться нужного результата, и когда сквозь снежную мглу вдруг грянет собор, и эта нота прозвучит особенно тяжело и пронзительно, о том, какой он фантастически смутный, о том, какой он холодный и пустой, можно будет сказать многое.
Влиянию черных теней на каменных заборах подвержен каждый человек, никак не умеющий понять, что увеличиваясь вдвое, боли не чувствует. Так растут кости у ребенка, и он, жуя кашу, безсознательно чувствует этот хруст. Тогда все вещи покупаются на вырост, всё усложняется, и такая сложность на старости лет не редко заканчивается смешно, но напоминает о смерти, в детстве – оно проще, в отрочестве – по-разному. Скрип снега – и прочная, совершенная оправа каждого встречного возможно и мнима тогда, возможно и долга, как сто лет, но о величине такой длительности по-настоящему умалчивается и не говорится даже вполголоса Влияние этой минуты продлится если не вечность, то только потому, что метры начинают считать, и каждая минута превращена, таким образом, в плавное течение дат, в которых никогда ни плавности не было, при таких измерениях (потому, что человеческая мера это – пядь), ни ума уже очень долго. А поспешность детворы по такому ночному и, в сущности, страшному городу, сделанному на века, но начавшему ломаться сразу, выглядит так же невозможно и вызывает спросить, – хорошо ли он знает, кто куда идёт, у кого какие расстояния на будущий день, и нужно ли ехать ещё одну остановку, чтобы как-нибудь проехать первый урок, который так непонятен в детстве.

2

На малых расстояниях переходы из одного состояния в другое, учитывая заслугу времени и не обращая внимания на трансформацию этого времени в менее существенную форму бытия, в детском возрасте не столь обременительны и отзывчивы. И каждая ступенька, ещё плохо выметенная временем, от блаженного, иллюзорного трепета до мысов новеньких, не стоптанных и ещё красных ботинок – вот единственная, должно быть, потуга сознания, которая, чтобы застегнуть ремешок на пути к будущему, похожа на реверанс.
Час времени, и год, и век, узаконенные таинственностью чисел и запечатлённые ими в настольном календаре, до известной поры не имеют никакого смысла, не подразумевают под собой ничего серьёзно ценного, за исключением тех обязательств и проповедей, которые следует исполнять и, ещё не понимая некоторых лингвистических находок, слушать. Воображения не подразумевается вовсе и станет оно уместно только по прошествии многих лет, когда придётся дополнять медленно превращавшееся в бездарную догму окружение разными фееричными вольностями. Мир понемногу опустеет, и выравнивать время, начинавшее сбиваться на повышенной ноте дыхания, станет возможным только под аккомпанемент запахов и звуков, судорожно воскресших на переходе этого бытия в более ощутимую форму, – отразившего умопомрачительный свод неба, спугнувшего голубей с крыши соседнего дома, пролистнувшего страницу книги, оставленной на парковой скамейке, и так же подозрительно раскрывшего двери, подсовывая вдруг трамвай, с его вечным желанием отвезти куда-нибудь.
Остатки зимнего пейзажа растекаясь в сонных очертаниях побережья не обещают изменить интонацию наступающего дня. И та малая величина всегда только ожидаемых человеческих радостей полностью растратят себя в быстрый почерк, и будет оно слишком важно это ожидание, облизывая на ходу подолы фееричных платьев, распахивая на ходу клетчатую подкладку пальто, и с примитивным грохотом то открывая, то закрывая форточки. Наполнится ими понемногу и Сенная площадь, на которой так широко было шагать в утренние часы. Мир понемногу обрастет словесными парадоксами только к вечеру, когда обволакивая сомнительную реальность скорым приближением сна, вечные будни заберут в свой порочный круг каждую случайную привязанность. И еще не скоро за насущными делом, в виде оборванных и искалеченных судеб, уйдут от нас прочь и детская линия мостов над серебрящейся волной канала, и смеющиеся за окном листья в позднем своем ботаническом коллапсе, и старческая забывчивость, которая, зачастив по старому переулку, оставит на скамейке трещотку от велосипедного колеса. А дальше, за далью пока не случившихся расстояний, уже виден следующий поворот, тихая улочка, закончившись проливным дождём, оступится восвояси, и тогда уже, когда совсем некуда будет идти, на смену робкого и поначалу непривычного старческого изумления, послышится знакомый мотив пещер.
Остановись время как-нибудь на тысячелетие раньше, и с помощью тех же простых слов, не доросших до сонета, отрезви оно нерасторопного скептика быстротой идеи, всё устроилось бы как нельзя лучше, – глядишь, и проснулась бы в детской люльке новая Гиперборея, пестрая и сытая, и каждая мелочь, так надолго запропастившаяся в глубоких ящиках, выкатила бы из нее настоящую грусть сожалений. Ввиду наступившей оттепели начнут вспыхивать зонты не вовремя взятые с собой, и снимая варежку появится из под них рука, на ощупь пробуя воздух. Лестная для ног поспешность действий распространится не только в области эмоциональной стороны человеческого восприятия, где необязательно знать (а узнав, не обязательно помнить), «куда и зачем», но распространится повсеместно. Умывание, похожее на омовение, завтрак, не похожий на молебен. И сколько в детской утренней свежести бывает чувства гармонии с внешним миров, ровно столько усилий воображения понадобится городским оградам, чтобы по знакомым улочкам довести его до новых поворотов.
И подняв подбородок повыше, городские часы непременно найдут каждому взгляду область ещё более наивную, – высвечивая изумительным блеском лужи бульваров, перебирая ветками солнечный луч, освещая своим допотопным светом мрачный переулок, оглушая по утру весенним возгласом каждого встречного, что непременно загородит собой громады окон, в сорном своём безумии непривычных и от того плохо усваиваемых отражений, перевернет видимое вспять, а сторонняя свежесть Конюшенной, наперекор фантазии, возьмёт да и выкатит на проезжую часть гоголевский тарантас. И тогда, во всей этой какофонии звуков и безмерной суеты, разлетится вскачь самая возможность что-либо по-настоящему образумить, навязать летящему воображению свою волю, уйдёт в прошлое самая жажда каких бы то ни было раскаяний, за очевидной, в сущности, безвинностью бутафорских грёз, – и едва ли когда-нибудь аналитический ум почерпнёт что-либо ценного из области восприятий, проходя мимо.
Отбросив пинцетом плавники сомнамбулы, влияние оказываемое вчерашней убежденностью в правоте пророка таинств не выдавать, окажется не совсем разумным, чтобы возводить на этих основаниях здание. И какой бы безнадёжной ни была жажда отречения от всего, что свойственно человеку после десяти столетий тяжелого похмелья (в младенчестве ему можно только материнское молоко, независимо ни от каких причастий), трамвайные линии больше не провисают под тяжестью личных заслуг. И вот тогда, красивая девочка подошед к окну захохочет на него глядя, да так звонко, что слышно её «ой не могу» на улице. Хохочут жесты деревьев, трамвайные линии, ветер; в авоське несут молоко, сигналит клаксон, девочка покажет язык и отойдет от окна. Многое мог бы застать он врасплох из набивших оскомину ходячих истин и устоять на ногах, кабы не брал про запас фобии незыблемых истин как одно, не переводил сиё на латынь, затем снова пытался возвратить слова к первоначальному смыслу, чтобы получить другое. Всякая сколько-нибудь стоящая идея, претендующая на путёвку в жизнь, отправляя энтузиаста в мрачную сферу методологии, тем уязвима, что вынуждена исключить всё то, что противоречит её заповедям, И, наверное, отсюда, впоследствии, с тех самых минут, когда, улыбнувшись, улицы забывают свой страх и каждому неровному шагу отдают свою доверенность, само отречение от легких, призрачных, не устоявшихся форм (которых заменить не чем), и каким бы сомнением не сопровождалась тусклая поволока утр, каждое действие, возвращая всё на круги своя, преисполнено ожиданий других закономерностей, – как отголоски спелых чешуйчатых грёз в том, что на самом деле касается жестов, подразумевает оттепель, хохот, такой вот бант на спине. Никто не узнает этой протяженности во времени до мелочей, с присущим благоразумием. Никто на самом деле не придаст большого значения далеким датам, лирическим отступлениям. Затянутые льдом надписи на крепостных стенах сложат имена в известную связь, и совсем не заботясь о сохранности исторических памятников, превосходно станут гармонировать и с выступом крепостной стены, и с трёхсотлетней «древностью». «Зайдите в другое время, пожалуйста. Бога ради…» скажут они мимоходом. Надменный взгляд прикроет веки и отвернётся, а далекое время, будто вспомнив о чем-то своём, увлеченно заглянет в детскую комнату, и хорошо запомнит патетику сбитых сливок и материнского молчания во время оно.
У дорогих сердцу вещей век либо слишком долог либо слишком короток. Но те из них, которые не имеют таких особенностей, занимая отведенные им домашним уютом места, когда-нибудь освободятся из плена, и когда взгляд, привыкший вглядываться в огромные расстояния во времени, остановится на них, у каждого физиономиста должно возникнуть множество принципиальных вопросов касающихся образов представлений, и было бы не лишнее узнать, какие ощущения испытывают сами предметы, потерявшие свои особенности, и которые, не смотря на это, все-таки каждый день, в той исключительно молчаливой тревоге сомнений, преисполнены, должно быть, того огромного сокровенного желания заметить человеческой забывчивости весьма простую, детского соображения, мысль: чем больше человек занят устройством и глобализацией своих общих понятии, по мере забвения придаточных, тем сильнее в нём трагизм потери удовольствий, в принципе доступных.
Обязательность таких различий, благо не существуют, благо не срываются ещё в глубокую пропасть желание узнать, постичь, припрятать всё это до поры до времени, и спасительно далека мрачная настойчивость вечерних газет и та редкая минута, глупо похожая на вдохновение, когда через тридцать лет, в известный час, неизвестно по какому признаку выбранный докучливым соседом для своих визитов, войдёт он в комнату и скажет: « Э, батенька, да вы обалдели здесь за вашими книгами!» Дым из трубы на заснеженном побережье, обведет своим телом утреннюю серость очертаний, и уже будет виден сквозь провисшую снасть проводов этот легкий озноб, вдохновенное отрезвление тяжелого утреннего часа. Издалека донесётся звук заводского сигнала, заторопится, загудит ещё. По утрам рассудок не почувствует признаков дегенеративного сознания, и благополучно вместив в себя это утро, начнёт насвистывать при хорошем настроении, и не станет искать виновника свиста. До этого невообразимо далеко ещё, и нельзя дойти в том множестве неосторожных шагов между количеством луж и качеством отражений.
Праздничный день, такой душистый и звонкий, по заснеженным паркам и аллеям города, никогда не вбирающий в себя гомона и крика – снег заглушает и гомон, и крик, – никогда не кажущийся ни старым, ни новым, ни стилизованными, смешно зазывая на немножко похожий на человека в паранойе праздник, с бесконечными призраками опоссумов и арен, и не умеющих сказать вечное иначе, как только повышением на октаву голоса – снег заглушает и октаву, – или похожий на корабль, с обледенелыми мачтами, какой, верно, всё стоит там, на набережной, с таким же обледенелым на мостике капитаном, – в безконечно тающей перспективе улиц и проспектов, никогда не умевших завершить свою эпопею зданий и сквозняков как-нибудь без угроз,– потому, что одна коробка открывается выразительно легко, и хлопок хлопушки, и конфеты, и морс, и ещё неизвестно какая мистика услужливо грохочут по направлению к тому откровенному счастью, где обещать сомнительного возможно даже без лишних уточнений и вер, – и когда не бывает ничего прелестней приехавшего бородатого мужика в тёртой пижаме и такой же феи в странном сиреневом платье, когда по раскрытии другой коробки, взгляд их будет похож на взгляд курсистки на Софийский собор, – так вот этот праздничный день, в своем плащёвом звёздном эфире, не наступил ещё.
Он только близится, освещая снежные опахала деревьев и от малейшего дуновения ветерка, смахивает с них серебристую пыль. Всё густо, плотно, томительно. Крепкий воздух, когда вдыхаешь его глубоко, наполняет грудь безотчётным восторгом, и скрипнувшая не вовремя половица и грохот входной двери, такие густые и вольные, дополнят предновогоднюю гармонию очаровательным диссонансом. Время длится долго, проходит много мучительных дней, обескураживая страстную неделю суетными обещаниями сделать мелкопоместный быт более сговорчивым, и начинает с того панического бегства от тех утомительно скучных вечеров, когда вообще мало чего происходит. Люди меняют возраст, как звери меняют шкуру в такие дни, становятся невнимательны к настоящим требованиям рассудка, и мнительная, вздорная, дурная жажда неожиданных прикосновений, с массой анатомических отзывов о выросшем на дюйм ребенке, заканчиваются у них довольно просто, – калейдоскопом, легшим на цветную картинку книжки, еще одним крейсером «Аврора», который с удивлением обнаружит своего двойника на шкафу, и, уже раскрывшиеся в широкой улыбке, физиономия, потребует если не счастья, то хотя бы заслуженной благодарности.
Откровение же, когда не касаемо крови, не такая уж сложная вещь («спасибо большое», а на земле нет такой религии, где откровения не касаются крови), но заострённая на детском молчании мысль ищет выхода, и не найдя его, останавливается на тех самых примитивных замечаниях, после которых дарвинская теория эволюции оказывается единственно верной. В прихожей горы пальто, шапок; столп света, падающий из гостиной в коридор; шумно говорят, выходят из уборной, хлопая подтяжками; а классическая мозаика разных интересных и неинтересных штук, которые они принесли, уже начнут загромождать нужные для других целей пустоты дома, и очень скоро познакомятся с той отдаленной комнатой, где им придётся находить общий язык с вековым хламом и раритетом никому ненужных вещей, о происхождении которых, было много детских домыслов и шокирующих ответов, и сундучное наследие которых (платья, шпоры, табакерки), не умеют вынести самой сдержанной критики.
Тысяча девятьсот семидесятый год, с прекрасной луной, возвратившей ему немного смысла, а накануне курантов пятнадцатиминутную признательность за все изгнания и прочие пустяки, скользнёт скоро в вечность. Год досрочного ухода из младенчества прямо в будничную риторику слов и детства. Затем время станет инертным, и тогда за людьми в длинном пальто, медленно сужаться переулки и улицы, ширина и глубь, не могущие уже вместить прежнего распорядка дня. И как последний фотографический снимок, следующий за постоянством материнских глаз и заботы нянькиного фартука, самым возвышенным и волнующим эпизодом уходящего времени, остаётся та картина, когда кто-то принёс в дом настоящий, весь в снегу, цветок и поставил его в вазу на столе. Тени упали на скатерть, снег, осторожно подтаяв, оставил бриллиантовую каплю на лепестке, – и, забывая о своём вечном стоянии на краю бездны, плохо понимая жизнеустойчивость сего безнадежно скучного людского мира, всё же до сих пор есть простая и крепкая уверенность в том, что ещё не высохла.


1989



–>

Благодарю
23-Apr-20 23:15
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
За все мое исчезнувшее детство,
За всю в губах закушенную юность,
Благодарю всебожескую щедрость,
Земную верность и людскую глупость.

За прежних мук, присущих лишь пороку,
Нести святые не к святому мощи.
За дар даров сующих в мою руку
Знакомым видом на Сенную площадь.

За мир живых, мир мертвых, мир хмельных,
За суть раздумий именем безпечность,
Благодарю пророчеств злую вечность,
И самое не сбывшееся в них.

Февраль 1989

–>

Жара
22-Apr-20 23:45
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Псалом закутавши с лица иронию
(за хлебом черствым).
Всем чувствам – флора, размышленьям – фауна
(на сердце прочерк).
Власть коленопреклонения всласть урезонивания
(светлей не станет).
Дух перевоплощения – кость Созидания
(вдали дорога).

Прочнее – низки берега - основа
(дойти неймется).
Где тоньше – рвется от рутин к Горацию
(ногам до дому).
Стучится в голову к речам агония
(коса найдется).
Когда в окно стучит акация
(найдется камень).

И так вдогонку по слогам-карнизам
(иным прощением).
Как атом тянется за атомом
(высоко дуба).
Без ощущений (в скобках) атавизма
(что остается?)
Но в полном смысле резус-фактора
(чего останется?)

1992
–>

В предутреннем тумане набережных...
23-Jan-20 15:59
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
* * *

В предутреннем тумане набережных,
Невысказанного на словах,
Ни сонных, ни смешных, ни ряженых,
Ни шороха в жилых домах.

Не розданы, в шкафах еще оставлены
Одежи до самой зимы.
Горят еще своей оправой
Там уличные фонари.

И на сто лет ночей, как околдованы,
Избытком старые дома, дома...
И хоть и сонная, но не всегда покорная
Столичная там кутерьма.

И скрытые туманом набережные
Вразброд показывают этажи.
Придет зима, как их ни складывай,
Ни ворожи.

Не ставятся в одно – не сложено –
Кому-то мало и земли самой.
А я иду в свою Остоженку –
Домой.

1994
–>

И ничего на свете больше нет...
22-Jan-20 16:42
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
И ничего на свете больше нет,
Или сказать по правде - не нашлось.
В открытое окно разносит ветер
Листки исписанные
призрачно и монотонно.
И старые названья улиц,
И чуть блестит поодаль площадь,
И с книжкой восхитительных стихов
За пазухой на ощупь мокнет, меркнет.
И все-таки конечно храм,
И все-таки конечно Рим,
Летящий снег, листанье книг –
Я как-то стал легко и вяло понимать
Весь этот ироничный слепок.
Быть может Мойка, площадь,
Неодержимость лет,
всего шагов …
В чудовищном отчаянье слов и блеска
По-разному блистательных стихов.

Ноябрь 1986

–>

Сенная площадь
16-Jan-20 15:36
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Мне кажется, что было так давно
Сегодня ближе, чем Сенная площадь.
Расшиты ярким ледяным узором стёкла,
Встают сугробы в полный рост – зима!
Запутывает далью путь не близкий
Вблизи болотной стужи, если даль,
Запутывает звезды в гривах львиных
Под снежным изваянием аллей.
И по слогам читает повесть спящим.
Легко и просто к небу валит дым.
Дворцы и своды – город – если с ним,
Льдом обрастают корабельны мачты.
Искать не ищут берегов – зима
Ответом к нам подходит слишком близко,
Закутывает в ворот вещи, лица
Под дивный блеск венчальных фонарей.
Под золотом Таврических оправ,
Под изумрудным блеском стекла, плечи, шарф.
И ждут гостей, молчаньем слишком долгим,
По вечерам.

Ноябрь 1990
–>

Очарованный день
15-Jan-20 17:54
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Светлого года
Живые страницы.
Блаженному с воза
Глядя к потолоку,
Не богородица снится,
Постояв там немного,
А он, выезжающий,
Тянет – воздам!

А рядом не шепот,
А, как будто бы хохот
Листвы на заборе –
В мыле по локоть.
С умным так же гогочет,
С глупым – та же история:
Листва на заборе
Погоду полощет.

Охрипло, вчерашне –
Их целая кипа,
В раздачу все чашки –
Мы вроде бы сыты.
Чужая поломка
С трамвайной подножки,
Все взгляды и смыслы
И лица и ложки.

И, прет к нам из списка
Пока что апрель.
Винится апрель
Стать дождем ошарашен.
Волочится, как прачка,
Как брадобрей.
Был бы вроде светлей,
Не будь снегом обращен.

А дальше семейно –
В мелком блюдце пшено,
Либо чей-то оскал,
А взглянуть – ничего.
Взять поблеклых домов,
Взять и служб их поблеклых,
Где живут бог весь кто,
И живут бог весть – где-то.

Те же даны счета,
Перелив этот знаю –
Переделка Природы
В другие цвета.
Ты всегда поглядишь
На летящую стаю,
А она улетает –
Есть такая черта.

Тот и руку вознес,
Что архангел в пыли,
Видно было дойдет,
А весну ту за скобки,
До парадных дверей,
Видно время не ждет,
Два сгустивши крыла,
До своей остановки.

Сентябрь 1990
–>   Отзывы (1)

Первый снег
02-Jan-20 02:06
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Сегодня ночью выпал первый снег,
Под первым снегом вся земля стихает.
Мне станет грустно, буду жить им, что ж!
Пока не спит мой обреченный город
На грязных площадях.
Люблю и белых крыш над ними,
Покатых, низких крыш, уединенных окон,
Остынувших на мостовых шагов,
Прибрежье льдом закованной Невы,
И мрачный вид заброшенных причалов…
Сегодня некого встречать.

Нева молчит, с пустынных берегов
Никто не ждет далекого рассвета.
Снег только кружит, что с него возьмешь,
И будто сам остался в прошлом где-то.
И только льдом замерзшие витрины
Одни глядят в морозной пыли,
Под снегом, спины гнув, лежат мосты,
Из гавани исчезли корабли,
Не слышно улиц и надежд не много,
Белым бела по-прежнему дорога.

Ноябрь 1982

–>

Все выше рост бесценных поколений...
29-Dec-19 19:19
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Все выше рост бесценных поколений,
И я пишу им почести стихами.
Стихам сначала хочется элегий,
А после хочется – чего не знают сами.

И тянет вниз смысл, ритм не схожий.
Не те признанья, мысли, чувства, звуки.
И кажется, что невозможно
Найти спасения от скуки.

Мое сознанье обещает осень.
Сентябрь в исходе, к цели путь возвышен…
Душа подобных сцен не переносит,
И, к сожаленью, ничего не слышит.

И грязных улиц проза бесконечна,
И глупой речи образы бездушны.
Еще зима косноязычьем блещет,
Как после оттепели блещут лужи.

И так всегда изменчива, искусна
Иная данность, трезва философски.
Но вот зачем бывает очень грустно
Взглянуть, на Кремль по-московски?

И к чёрту спать, в седьмом крестясь, не в круге,
Не тяжесть с плеч в карман поглубже пряча,
Не страх внушив, душа умрёт от скуки,
А просто так, на загородной даче.

Пусть будет так, как пишется, без толку,
Кладётся в стол до следующих причастий.
Кому-то вещим нужен меч дамоклов,
А мне, в рассрочку пусть, немного счастья.

Март 1987

–>

О любви
25-Dec-19 02:57
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
По тому состоянью любви
Названному человеком прохожим,
По тому, что названо любви состояньем,
И названному кем-то – прошлым.
Ни к чему о делах вспоминать
Переходом от сравненья к сравненью
Словом, и к слову примеркой,
Ожиданьем людских типажей
Старой утвари - много ли стоят?
Безнадежные взгляды безнадежное копят,
Ничему невозможному словом земным
Видно совесть стара
Лишним годом
Покуражится Богом своим.
На краю устоим.
Да без старого – долго ль?

Август 1989

–>

Post factum
17-Dec-19 14:58
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
И может там, за гробовой доской,
Зубам сцепиться.
За то, что стих цеплялся, как чумной,
За эти лица.
За то, что простояли много лет,
Как те эстампы.
За то, что гас и гас реченный свет
Настольной лампы.
За то, что здесь, в покое, на словах
Мной правит сердце, а направит страх.

1988
–>

Парад
10-Dec-19 10:28
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Миниатюры
Преходящее чувство утраты, которого трудно было бы удержать в другое время, останавливается сначала на линии горизонта, по своей высоте очерченной высотой зданий, затем на утомительной толкотне проспекта, никак не умеющего остановиться, и уже после, стряхнув с себя краткость иных размышлений, скользит на поверхность широкой площади, начиная тем своё предисловие. Гром церковного колокола, не дождавшись заряда пушки, донесётся довольно далеко над рекой, под гром его многое станет важным и более мрачным, чем оно есть на самом деле, и будто отлитый этой безучастностью купол, который недавно был обнесён лесами, ещё помнит то время, когда высунув язык, но сначала просунув голову, заглядывала сюда большая рыжая собака.
Легковерная мысль, которую вычли из области важного и необходимого, и которой все ещё слышен призыв поменьше загораживать света, легко поверит в прочную снасть таких стен, не станет ни при каких обстоятельствах отрицать их важность, и только мимоходом заметит, что лица, вышедшие на свежий воздух, могли бы быть не такими мрачными. Чтобы не случилось такого молчания (иначе попросту нечего будет читать) следует смотреть на это вне философских взглядов, унижающих природу человеческих пристрастий, которые могли бы выглядеть ещё и помоложе. Под общим флагом соперничества каждой клетки, вечернего её затвердения и последующей загробной вещественности, каждая минута жизни становится подвластной этому, и потому, опасаясь за её мало изученную эмоциональную сторону, похожую на мембрану глазного райка, подобные замечание, как карикатура настоящих человеческих движений, дотягиваются до них в одну минуту ходьбы – от грустного до смешного.
В общей хронологии событий забывающей иногда упомянуть о ярком преломлении света в витринных стёклах нашего детства и не много усилий потратившей, чтобы не вырывать из него как можно больше страниц, прошлое, в котором даже сангвиник рассмотрел бы много хора и сбитых в кучу раскидистых деревьев палисадника, не многим привлечет к себе внимания, а тяжесть позолоченного обрамления этих стен такова, что страдаешь в большей степени нехваткой чернил, нежели заботой о читателе. Эту фразу, как отголосок чужих оправданий за ещё не содеянные грехи, произносят снисходительным тоном, стараются при этом как можно потолще и пожирней вывести риторику слов до уровня курсива, и глядят на собравшихся вокруг невнимательно, будто заранее уверенные в том, что их непременно должны услышать. Но стоит приподнять глаза и всмотреться в нависшую над головой мрачную тишину наступившего часа, можно заметить, что кое-кто уже позёвывает и откровенно мучается от духоты.
Можно так же сказать, что тот, кто склонил голову набок и посмотрел вглубь пустой залы, кто понюхал мокрым носом воздух и побежал по подворотне не боком и не оглядываясь по сторонам, тот, по собачьей (а правильно – пёсьей) терминологии – кобель. И трудно добиться вразумительного ответа – почему и в силу каких обстоятельств эти слова существенным образом отличаются друг от друга, как, впрочем, ответить на другой, не менее важный вопрос: отчего, даже в самом узаконенном понимании не только событий прошлого, но и в понимании событий уходящего дня, встречаются иногда такие вещи, которые, с точки зрения подобных обстоятельств, уже совершенно необъяснимы. События настоящего, как известно, это тусклое зеркало событий прошлого – ничего нового, по своей сути (с небольшим смещением акцента на современность), не может произойти. А страсть к прошлому, даже если оно испещрено тоской, множеством больших чернильных клякс и предрассудками (и, к тому же, если это страсть), нельзя объяснить, как нельзя объяснить человеческую привязанность к истлевшим костям дабы ощутить исцеление.
Формы прошлого.
За сменой его видения насыщается его потенциальная форма, ставшая, быть может, не такой удобной для нас, даже у берега с холодноватой водой, и не такой приятной на ощупь, как дорогой сердцу предмет, который оценщик в ювелирной лавке рассматривает под лупу и аккуратно завернув в лоскуты, говорит сколько стоит попавшая ему под руку потускневшая эмаль нашего детства. Но то, что непременно должно служить нашему притязанию на большую цену и велико само по себе своим значением, велико только в процентном соотношении. Тогда время вступит в свои права, и, сняв очки, улыбнётся: «Это такие, в сущности, пустяки… ваш парад…. дешёвенькая вещица… не дороже…. я думаю… н…да... ». Ещё бы! Вот тут то и брешь, и никогда нельзя сказать – сколько?
Многие вещи, став изношенными, уже давно выглядят напуганными и внимательно приглядываются к тому, как подъехал мощный грузовик к парадной, как вышел из кабины шофёр, со скулами как у новой, покрытой зеркальным лаком, кабины рефрижератора, и, скучно наблюдая и точно зная, что по их душу, топорщатся и ни за что не хотят лезть в кузов. Так много связано с прошлым, так много дорогих сердцу впечатлений придётся забыть! И, правда, эта каша прошедших лет имеет хоть и расплывчатые, но довольно густые краски в своем потустороннем склепе; окрестности, по которым скользит взгляд в другое время встают с тем немалым убеждением непременно туда дойти – а сквозь густоту ветвистого дерева виден вместительный скворечник, приделанный к стволу на вышине в два человеческих роста, – шланг тянется до него, разбрызгивая на стекло радугу, и скалится садовник – высокий мужик в резиновых сапогах. Престранная нечёткость линий « …да и эмаль потрескалась».
Откинувшись на спинку стула, ещё видно, как разглаживая перед собой скатерть, бахрома которой постоянно цепляется за пуговицы, а на середине стола стоит самовар, отражая в своем выпуклом потустороннем мире неправильные чашки, рука вырастает до немыслимого размера, и, смешно застревая на медном зеркале и выпячивая изгиб ладошки, достигает струи кипятка, на мгновенье застывает под ним, начинает дрожать, и, налив густого пара, возвращается назад. На другом конце стола, сидя немного в стороне и поглядывая совсем в другую сторону, и никогда после так и не обернувшись к тому времени, она иногда только улыбалась смешным, случайным, должно быть, мыслям. Подвинув чашку поближе с тем, понятным только нам, жестом плеча, как бы заранее давая понять, что все слова, сказанные поперек светящихся уже нежным светом по ободкам этого мира цветков на клумбе, будут совершенно бессмысленны, она поднесет чашку к губам и, сделав глоток, снимет с языка чаинку.
Что-то подобное (видно не зазря увеличенное утренним самоваром, подвигнувшее линии к тихому сумасшествию, и что-то сказавшее, и обернувшее эти слова к молчанию) теперь окружает её постоянно, и в этом постоянстве, вероятнее всего, такое же обычное дело увидеть угол сада, знакомую беседку, где трава уже вылезла сквозь деревянный настил, такого же кудесника, проходящего под окнами со шлангом на плече. Как на смотринах та, по вине которой собралось много народу, делает вид, что она здесь не причём, так ходики с качавшимся маятником и тусклым, с разводами, стеклом тихо поблёскивали со стены.
Принимая назад, важно было заметить и эту тень, выходившую в коридор, и сама она, не заболевая нисколько, топала в прихожей ногами, стряхивая перчатками снег – ту мнимую пока заснеженность, когда тополиный пух застилал дорожки сада по самую щиколотку. Оборот стеклянной двери на то место у стола, то есть, то самое непозволительное назад движение, после которого становится не так скучно жить на земле, оставляет, не много не мало, только суть происходящего. Темный угол сада, где стоит беседка – тот самый случайный отдых посреди не очень глубоких размышлений – хлопнет другой дверью, и появится, не померкнув, в проекции пляж со всеми своими острыми камешками и безнадёжно мокрым полотенцем. Засим, скатывая нитку и отрясая под ноги эту летнюю неразбериху каменных дорожек, о которые постоянно сбивается каблук, чёрную густоту прически, где заведётся на солнце та солнечная вошь по утру и хочется спать, спать, спать, – всё это так же легко и непринужденно смешается с настоящим временем, а то угрюмое и валкое «нечто», которому не так уж много достаётся, свалится из темноты, опять найдёт глубину комнат, принесёт чей-то смех, затем хруст плетёных кресел. Томно, будто каждого шороха боясь, с бородой, облепленной стихийным, но долгим завтраком, донесётся и знакомый вздох, не игнорирующий пижаму до полдня. Точно так же, как для того, чтобы выйти из области экваториального давления меняют широту, точно так, отыскав сланцы в песке, которые уже вымыла набегавшая волна, выходят из воды Чёрного моря, взяв на себя немного чужого пота, прикоснувшись пяткой к осколку, быть может, греческой керамики, и поглядывая на распластавшееся рядом смуглое тело, игнорирующее шезлонг. Нет обещанных пальм, рынок полон изюму и азиатской копоти, а бревно «Девятого вала» вызывает сомнения за него ухватиться. Вдалеке, на спрятанной уже глубоко в толщу книг фотографии, чуть поближе к нам и чуть поодаль убегающего за её панаму парусника, такой же далёкий, на этих фотографиях, пансионат с солнечными провалами окон… Вещи всё это должны хорошо запомнить всем своим видом показывая, что и они причастны ко времени прошедшему, и на фоне попавшихся на глаза далёких уже соломенных шляп и шезлонгов, мерят и это утро.
Незачем далеко ехать, чтобы увидеть пустынное побережье, откуда уехали отдыхающие. Вставая с кресел и оставив чашку на самом краю стола (непременно упадёт и привлечёт запёкшимся на солнце сахаром плёл), задевая боком солнечную истерику пыльного со всяческими мучительными для взгляда приземленьями в плоскость и уже наступившего утра, всё её бывшее и так хорошо знакомое расстояние от угла стола до мрачной беседки на краю сада, только та же недобросовестная попытка укоротить расстояние.
Проходя мимо разросшихся кустов акации, неухоженными густыми копнами потерявших уже всякую линию, она оставляла на них свой платок, часто остававшийся там и мокший под дождём, уходила в глубину сада – шла, слегка приподнимая платье от высокой травы, поводя мыском ботинка в её гуще, переступая через топи и опять приподнимая подол – и, дойдя до беседки, иногда оборачивалась, и счастливо размахивая рукой, показывала найденный ею гриб. Крупная, величиной с наше недоумение, слеза искрилась на её ресницах, платье оказывалось мокрым до самых колен, и, снимая прилипшую листву и разрезая кухонным ножом его скрипучее тело, она ещё не догадывалась, что время никогда не пощадит и другие наши очарованья. Вздох донесётся из-под распахнутой газеты с других кресел; другая чашка ещё долго ездит под эту газету, опять возвращается на блюдечко; на столе крошки и фантики от конфет; рука развёртывает за листом ещё одну, – пока что парад единственное, что у нас есть – человеческие привычки вещь упрямая, а современной науке ещё очень мало лет, чтобы утрировать; сырая брусчатка площади заканчивается новым абзацем; линия набережной вроде должна быть тут, но её почему-то не видно, – и поискав в подвале листа некролог и не найдя ничего, кроме адреса типографии, кончится ещё одним вздохом. И скоро мысль о пляже, о косынках и шляпах станет такой же немыслимой; долгая тропинка в глуши соснового бора и тот морской воздух, которым почему-то пахнут дачные цветы, исчезнут сами собой, а яблони уже стоят без листьев и яблоки висят на них как ёлочные шары. Синицы по утрам стучат в окно, рассчитывая на даровой завтрак, листва уже жёлтая, а посреди неё выкрашенные охрой ели выглядят сытыми и, как ни в чём не бывало, раскидывают свои ветви.
И тогда судить здраво даже о том, в чём безусловно уверен (а тогда захочется уверить в этом всех остальных) неминуемо повлечёт за собой массу ничем не прикрытых слабостей. За множеством реплик, летевших над площадью, в поздних изданиях закончившихся жирным троеточием и ничего не оставивших по себе кроме красной строки, любые объяснения относительно того зачем это парад нужен, на каких основаниях стало необходимо это действие и собираются ли это «стало» продолжать, до сих пор находят много замечательного в этом действии, никогда, впрочем, не находя забавным это «бум-бум». Тогда на книгах осядет больше пыли и в пыли останется тогда больше слов. Смеяться же, при этом, над штанами «галифе», быть может, не стоит. Мрачный тип со шлангом заправляет их в сапоги. Серый век для, запахивая лампасами целый ворох света (набор простых оранжевых слов), закрывая колокольную дверь, и с горошиной в заднем кармане, на которую больно садится и которая неизвестно, как туда попала, этот призрачный силуэт, чуть погодя, семенит по улице, засовывая потрепанное портмоне именно туда. Чёрная, со смоляными волосами, голова мгновенно сделается старой, при мысли куда её занесло; здесь же подоспеет и жажда к благоразумию, приходящая обычно под старость лет. И стороной поглядывая, как летят листья с тощего тополя, потрясая прилипшую к ноге штанину, закидывает книги в кузов: «Много не дали. Пустяковая, говорят, вещь…» – на скорый отъезд просто не хватило денег.
Словом, у вещей, которые по той или иной причине относят себя к разряду дорогих сердцу, и которые наравне с привычными карманами хорошо помнят и кромешную тьму чемоданов, тот минимум из всего того, что приписывают из них годным под чистое стекло экспонатам (и ни в коем случае не трогать руками Рубенса, при этом), тот минимум они оставляют на произвол судьбы, но всё остальное забирают с собой, и, вдобавок ко всему, захватят ещё целое кладбище мух между кухонных стёкол, и вот такой шорох платья, и это солнечное самоварное разливание в чашки. У этих вещей есть свои не разменные резоны в утренних пробужденьях, и своя норовистость поутру, равная нервам родного тела, и вот именно эту миниатюру, так вами расхаянную, и держала она тогда у самых губ.


1989

–>

Рондо
08-Dec-19 18:39
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Нот перечесть бы – город, засыпая,
Пяти беззвучных линий – мертвый город.
И леденящий – застегивая ворот,
И буфера, гремящие о камень.

Трагическое было что-то – без «умеренно»,
Забрызган кровью – «престо» – подворотен.
Трагикомическое, тускло, двух из сотен
Кошачьих двух зрачков нацелено.

И не Парижем, Питером – случайность.
Ошибся шелест книг, ошибся шорох.
Густое «до» с библиотечных полок
И много после утреннего чая.

От тех вечерних сумерек затишье,
Затишье тем ли, что не лечит грезу.
Таких простых убийственных словечек осыпь
По-моему я в детстве где-то слышал.

В той трубочной мозаике лазури пешей,
Сидел, ног свесив с крыши голубятни.
Посвистом ли, нашествием Бахом, Босхом,
Еще достойней всех из сумасшествий.

С каких пустынь песчинок рукавами стертых
Я вынул? – сколько было жара, рвенья!
Каких тебе я не читал элегий
О каменных Офелии бедрах!

Я вынул плача – о, окаменелость!
Святая облачность – на слом всего причастья.
А Питер все стоял, сгущая утреннюю свежесть
От счастья.

Май 1989

–>

Возвращение к Пастернаку
07-Dec-19 05:30
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Вечерних сумерек капель –
Не пропасть ль за оконной рамой?
Цепная травля или драма?
Нет, просто на дворе апрель.

На целый год, на целый век
Теперь нет спячки, нет коросты.
Ждать заждались, зиме покорствуя,
Пока растает улиц снег.

А улиц снег опять валит,
Не тот, лиловый, постный, нежный.
Добился стук дверной нездешних
Нескладных нот, сбегает с крыш.

Брести туда, искать ответ,
Той мешанине красок. Следом,
Из нареканий полураздетых –
Домашней копоти обет.

Домашней копоти обет,
И сорных трав, и храп угарный
Полжизни ржавых ламп ладанных
По коридору на просвет.

И тянет мыслью все сложить
В чулан, в шкафы, все вещи, кроме
Одной твоей простой иронии,
Как можно с этим долго жить.

Как можно с ними долго ждать
Пока поднимут днищем кверху,
Подобно, как корабль на верфях,
Ещё одну мою тетрадь.

Где все стихи,одним нутром
Ни капли сытых,точек нужных
В прихожих, кухнях, а снаружи
Чернильных луж, и за окном…

За тем окном, не морща нос,
Проходит дождь не веря в всходы,
А скрип дверной из года в годы
Из моды вышел – всё всерьез.

И что нам снег, и что потом,
Латая кровлю зубы стиснув?
А там весна листвою книзу
Глотает воздух лишним ртом.

И вот зима идет на спад,
И жаль, что за весной не осень
Своей листвой простоволосой
Затеет пышный листопад.

А дальше – птичья свиристель
Нарежет с цельных строф отрезки.
Полжизни спорить было не с кем,
И не с кем спорить и теперь.

Апрель 1989

–>

О далеком
04-Jan-17 21:44
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Ближе годам, может, семидесятым,
Годом ли раньше или годом позже,
Легче внималось словам невнятным,
Шире была и Сенная площадь.

Может, и было тогда, как надо,
Может, и были – святые мощи.
Не то, что теперь, – торопливым шагом –
Страсть неимущих бывает проще.

Чтобы – дороже часы запястью,
Чтобы – во взглядах побольше лоску.
А дверь отпиралась ключом от счастья,
А цепь замыкалась Дворцовым мостом.

Одна была проповедь на все возмездья,
Одна была пропасть на все стихии
Кто б ни был пророком на лобном месте,
Тому помахали платочком синим.

Чтобы на лицах и в самой злобе
Сомненьем не стерлись следы печали.
И если мы были не в самой ж…
То где-то на самом ее причале.

Может кому-то она нужнее
Сенная, забытая Богом, площадь.
Может пророчеств она сильнее,
Вместо лекарства от одиночеств.


Петербург 1987

–>

Невольно прикоснуться сердцем...
29-Dec-16 07:22
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
* * *

Невольно прикоснуться сердцем
Земных щедрот – законы бытия
Случайно разгадав, услышать слово
Не сказанное, – в единый образ
Соединить и чувства, и сознанье;
Ответному дыханью – дать выдохнуть;
Неутолимой жаждой
Не знать бессилья поиску – искать,
Где память частью будущего древа.
Сжав зубы, до последней в нас черты
Идти и ждать, нести и мир и меч;
Узнать, как в зеркале, чему нельзя поверить;
Неведомое обуздать покоем –
И что тогда?

1982
–>

Невский проспект
12-Dec-16 16:44
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
На имена, на почести, и крови
Знакомый запах, чтобы не забыть –
Людским родством назначено такое,
Одно и то же в муках повторить, –
На времена, на кладези, на тропы,
На цвет цветка, на правды горький вкус,
На буйство красок, масти и породы
Мир не делю – по улице пройдусь.

Высоки стены и прочны ограды,
Далёк от бед беспечности недуг.
И день, и ночь в трудах своим обрядом
Земля свершает свой привычный круг.
Не много сказано в словах и в песнях спето,
От вечных истин больше устают.
Не много туч достанется рассвету,
Здесь никого на пристанях не ждут!

На власть имущих, и на власть держащих,,
Равно, не в меру, лишь бы не устать,
Одна беда – безмолвье крепко спящих,
За неспособность многое прощать.
Как повезет – везло не так уж часто,
Нам вечных уз никто не обещал,
Затем прошу – во имя дружб и братства
Снимите руку с моего плеча.

Петербург 1984

–>   Отзывы (2)

Зимний пейзаж
28-Nov-16 20:39
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
По утрам заметая след
Город спешен, лицом не бросок,
Крестит улицы перекресток,
Спят каналы, и валит снег –
Это стерто, а это нет.

Междометьями подворотен
Левый шаг правой не угоден.
Сага встречная глаз и губ –
Эти нет, ну а эти лгут.

Это стерто, а это нет,
И широкий гремит проспект.
Криком полон и мачты белы –
Виноватым считают снег.

Без оглядки и без обид
Стерто с берега, стерто с плит.
В черном теле, в самом сознанье –
Отраженья и очертанья.

Ошельмованный дымом труб
Скорым шагом на страшный суд…
Кем закрашены не умело?
Это важно, за это бьют.

И течет подо льдом река
От дочернего, до стыда.
Ночь обвисли от изумленья
Вниз трамвайные провода.

По утрам над Невой рассвет,
Это старо, а это нет.
В черных красках всего дневного
Виноватым считают цвет.

И огарок звезды над морем,
И у моря разливы горя.
И у ветра с плащами шашни,
И высокие тоже башни.

А эпоху бы до угла,
Дотянуть бы до берега:
Морок улиц сотрет зимовьем –
Зима, зима, зима.

Декабрь 1987


–>

От начала пути...
09-Nov-16 03:31
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
От начала пути
Всех святынь и даров,
Что нам счастье в груди.
Мерой избранных слов?
Взгляд на сущность веков,
На уклады земли
Вечных бед перекрестом
На пески всех пустынь,
Над священным погостом
Век дождем проливным.

Дождь прольет на цветы,
Что нам толку в цветах?
Во цветущих садах,
В рост высокой травы,
Сад цветущий зачах,
И сомкнуты ряды.
Стерта грань между ростом,
Между грешным, святым,
Между ямой и мостом,
И обрывом крутым.

Ноябрь 1991
–>

Эскизы
06-Nov-16 03:14
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Станет долгою
За окнами
Зима.
Станет долго ждать
За окнами
Рассвет.
Заметая снегом
Купола.
Заметая
По дорогам
След.

Не сведет туда
Ни радость,
Ни тоска.
Тридевятым видно
Царством
Не дойти.
Видно для уже
Заглавия
Листа.
Видно для уже
Заклания
Груди.

Никуда ведь
За собой
Не позвала.
Не свела душа
Ни к храму,
Ни во гнев.
На Пертополь
Пешим, конным
Подала,
Шёлком нитку
Да в иголочку
Не вдев.

Распахнула
За рубахой
Ворота.
Стала в полный рост
Душа,
Окаменев.
Стало быть
До удали
Пора.
Вспять,
Не на распыл,
А на распев.

А, то тесно
Капищу
Расти.
А, то очи
Застил
Горний свет.
Суета, тревога
Отпусти.
Отведи туда,
Где свода нет.

За реку
От удали
В полон.
До Земного
Верного
Пути.
Вытирая
Губы
Рукавом,
За руку,
До дому
Отведи.

Не цветут
Под саваном
Цветы.
А поют
Под саваном
Псалом.
Раззвонили громко
Звонари
Вещий звон
За Охтою
Рекой.

Только
Речка та
Не глубока.
Стара новость –
Видно
В бороду.
Видно
Родом
Лесть
Издалека.
Слышно было
Ее
За версту.

И жива ли ещё
Джива
На току?
Перебрались казаки ли
Через Дон?
Может, ли,
За ними
И дойду
С четырех
Низложенных
Сторон.

А дорога
Наглядится
Вслед.
А душа, вглядись,
Напьется
Слез.
Слышимо раздолье,
А рассвет –
Перекинут за
Дворцовый
Мост!

Заоконной
Смоляной
Кормой.
Весь норд-ост
Задующий
Хамсин.
Тяжелее
Сумеречных грез.
Донизу
Опущенных
Гардин.

Июнь 1989
–>

Ночь
25-Oct-16 00:27
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Тихо ночь пролетает над городом,
Лунный свет серебрит небосвод.
Я не знаю, в какую мне сторону,
С кем прощаюсь, и кто меня ждет.

Мне не надо заснеженных россыпей,
Ни жемчужных в небе камней,
Ни божественной по небу поступи,
Ни в обратную сторону с ней.

Никогда тишины не нарушу я
В этом проклятом Богом краю.
За стеной твоего равнодушия
До чего-нибудь все же дойду.

Москва Ноябрь 1984
–>

Способы выраженья...
20-Oct-16 07:25
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
* * *

Способы выраженья –
Мир за игрой предчувствий.
Должному разночтенью
Солнцем залитых улиц.
Улиц Содом кричащих,
Ворох газет прохожим,
День, слава богу, прожит
В прошлом и в настоящем.
Мир за игрой вторжений,
Мир за игрой безмолвий –
Способы выраженья,
Способы и подобья.
Надгробного камня тяжесть,
Сверху песком засыпан,
Тяжесть и боль в суставах –
Дух боле чем испытан?
Запечатлен на камень
Звуком на крик, на ощупь.
Высшему звуку равен –
Не равносилен доступ.
Криком газет вчерашних
Движимый не к истоку,
Целью единой ставший
Твёрдо поставить ногу.
Если бы даже не дан
Тому безмолвью разум –
Тому безмолвью предан.
Имя – безмолвьем назван.

1987

–>

Невка
17-Oct-16 21:18
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Циклы стихов
Ночь

Сближения ночники,
Улицы спят,
Спят у реки пристани,
Набережные спят.
В воду глядят
Свыше
Окна домов
Скорых шагов
Не слыша,
Идут наугад,
Дышат.
Катят
Кубари
Облаков
Истари,
Издали
На сто коробов
Свыше –
Спят.
Глазам не претят
Виды.
Рукам не претит
Печать.
Не угодно ли по случаю мира
Ровно в пять
Вставать?
На пути трамвайные,
На городскую темь?
Утра звонкие –
Скошен луг.
Звоны гулкие –
Не досуг.
Спят у реки
Старики башни.
Спят у реки
Дураки дворцы.
Мачты –
Тоже спят.
Призрачно и не
Спором,
Долгим пустым разговором
Спят дождевики и шпили,
И улицы пережили,
И башни –
Их краше дворцы –
Тоже спят.
До кого
Вслед глядят?
По Конюшенной голова
В шляпе,
Одна,
В длинном пальто
Тащит
За собой
Ничего.
До скалы – скала,
Скала –
Городская стена –
Белую седину голова –
Кволый –
Пешеход скорый.
Скорые поезда
По своим рукам разбирают
Дорогу трамваем
Улицы той
За спиной
Посередь заскоком,
Чалмой
Глаза закрывает
Городской стеной.
Долго ли спят –
Долго
Долго ли стоят –
Молча.
Стены без меры
Долго ли спят
В первую смену?
Ноябрь
Снегом падет –
Пусть.
Ветром разбегается – пусть.
За рекой грусть,
Над забором гроздь
Вкривь, вкось.
Шире
Развернуты ширмы.
В грудь дошло жиром –
Бакалейная, почта
Телеграф, площадь.
Дальше – проще.
Улицы спят
В поту.
Точно ли гарь из труб?
Улицы спят – краду
В пятом часу
На ходу –
Недвижен – унижен!
Вал крепостной –
Тише –
В городе спят,
Спят, не глядят
Ближе.
Ближе
Колонн,
Выше колонн –
Дом,
Дорогой мой,
Там где живет…
С той…
Бывшей.
Спят и не слышат
Дым над рекой
Спят у реки пристани,
Набережные за рекой
Пусть –
ближе.
За горбом горб
Все идет пешеход
Мимо –
Стена
Почта.
Кончается улица -
Площадь.
Дым из трубы –
Спят.

Охтинский Мост

Городские –
Мирские
Мосты
В два человеческих роста.
Тянут лямку
К парому
В два ряда
Провода
Мимо дому –
Не о том раздоры.
Найдут холода
Ближе крову
В два сапога –
Не дойдет пешеход
Дома.
Год грядет
Високосный –
Охтинского
Высоты моста.
Железом лязгают
Перекрест
Ночи.
Размениваются на цвета
Нежное.
Ревностно.
Говорит о себе
Ветром
Небо –
Гляди на жестянки крыш
До обеда.
Сверлом точит,
Волоса лентой
Переплетая туго,
Летит подруга
Зима–
Плач.
Далеко за строкой
Прячь
Утра.
Пряжи святой река –
Зайдет разговор
За ночь.
Площадным кругом –
За глаза.
Площадным слухом –
Страж
Пойдет сапогом
Врозь,
Пойдет по домам
Блажь.
Говорить свечой
По углам
О чем?
О льдяном
Посохе.
О красавице гостье. –
Зима.

О чем рассуждали? –
Судьбами
Чего не додали
Годами ждали
Узники.
О печах с трубами –
Долги пригублены.
Не блажи блажь,
Отпусти страж
Не гневи наш… –
Мечтали!
Жили проще,
Ходили с усами.
Не тянули мощи
За словами в храме.
О головах повинных –
У Того всё повинно?
О словах мнимых.
У Того всё – на диво!
О чем говорили детям –
Старовы петь то!
Сами не знали,
Как устояли
С Этим!
Сторона прохожая стала
Тоже Его.
На лица похожая
Мета – Твоя,
Твоя колея –
Тоже Его!
А, у меня
Иное слово
Не ново.
И новостью старова –
Глава.
Они хоть скифы–
По душе – мифы –
Слова.
Лишь бы горстью
В руках донес
Ношу
На Совдеп
Глядя.
Стороной – оступь!
Стороной лунной,
Сковородой
Чугунной
Варя!
Куда гулко
Идут поезда?
Куда
Заведут глаза?
От кривого
Колеса
Пустошь.
Темнеет
А во рту
Немота.
От места оного
Дольнего
Торного.
Ровного
Горного –
Завелась блажь
От истинных тяжб.
От мысленных, выспренных
Подьячих наших
Царя зрячих
«Лиственных».
Стороной –
За дальней чертой
Петров град.
Стоит обреченный.
Найдем точеный
Гвоздем уклад.
С собою носим
Зима по задворкам –
Просим!
Зима невпопад –
В клочья!
Листвой облетят
Дерева
Ночью!
Вновь стороной-
Равниной,
Той стороной
Прислонит
Кармой
Берега.
Пойдет босой
По зиме
Гора.
Снега полна
Борода –
Город…
Нареченный холмом
Лжет!
В пустынь – скажет
Не моя колея.
За ним мертвый мрет –
Перечет годам!
От площади Мужества –
По шагам
Слушать.
Идет мимо-
Слом-печаль
Идет криво –
Ночь ничья
Вокруг даль –
Дуга
Вперед
Скука та.
За ней в ряд
Стоят
По краям столбы
На три вдаль версты –
Кого
Слушать?
На те кресты
Кого вещать?
Во тьму окон?
И гром и звон.
На страшный суд
Несет себя…

Скифы

Формально скареден,
Призрачно не богат
Вещевой склад.
Мимо грядет пешеход
По Вознесенке прёт
Пьет
Лимонад
Каблуки кровные –
Ртом.
Животом
Ровная
Впереди
Ровность
Долгая.
По плечам –
Ревность
К пропасти
Дух – тщета
Мысль сличай,
Лоб щадя
Отвечай!
Шилом точил
Сапоги шил?
Дорогу мостил –
Нету
Зиме лету.
Всяк
Свет поносил.
Корчился – жил –
Ревность.
У кого по гроб
Голова
Тленность?
По словам речь
Призвала
К Востоку
Сейчас,
Неровен час,
Повернет голову –
Назад –
Серость.
Поглядит на –
Черно – нора –
Вставать пора.
Солнце в кровать –
Встать!
Не дает –
Ревность!
Что снег по дорогам тает –
Знаем,
Откуда орнамент.
Не чищен в стеклах,
Не ходит боком,
Не брезжит током –
Легка
Фергана Востоком
А в Питере то – зима.
На три века – сума –
Не лёгко!
Размерено,
Гулко
Идут поезда –
Встречай
Русская вотчина –
Заболочена.
Лежит полями
За облаками,
Точит дождями
Вечныя колеями –
Правда?
Правда.
Запирай на замки
Двери
Страна.
Глаголи
От слова до слова –
Верил!
Дорожной пылью,
Старовой былью
Впрок
Мерил.
В даль –
По суставам
Легла
Сторона
На Восток –
Правда.

---------------------

Холодам гроб –
Суета слажена.
По земле, чтоб
Не блажила.
Старят зимы
Седины около
Мало силы
Благо – сиры
Словеса –
Посох.
Благо
Спины
Спереди воза.
Со высоких гор
Разговор –
Дымом.
На выдох
Молчалив по хоромам
Идол.
На себе волок
Низменно
Отщепенцев град
Глиняный.
И куда дошел?
Не туда идешь
Слово –
Ложь.
Хлеба
Крош.
Не то –
Римлянин?
Про-рок?!
Не то дивное –
Опять в горсти –
Отпусти
Щенок
Матери
Вымени!
Глаз долгий
Глядит – нищета,
Созидать – не та,
И до тощих овец –
Волки.

По укладам,
По оградам
Трещеткой
Колокол
Легкий
На подкуп
Трезвон.
Разбудит
С утра,
Зазубрит
Под небеса
Чей Умысел?
Чьей глупости?
Чьего колеса
Жатва?
На скоромный скит
Не глядит.
Небеса
Не вертит
Рубаху мнет
В дугу душу
Гнет
Река
Невка.

Сентябрь 1992

–>

Проливным дождем...
14-Oct-16 22:12
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Лирика - всякая
Проливным дождем, может, смоет так,
Долгих отповедей следы.
Вдоль святых руин шагом ночь свела
До седин.

От окон чужих отведенный взгляд
Ищет в грае том миражи.
А за тем столом, за надгробьем – спят –
Ни души.

И не сном, а так, и с душою врозь,
Как свечой в углах не свети,
Заведет к словам не из чаши злость –
Из груди

Пролилась она, может так и льют,
А последнюю – мимо рта.
Может не своя очертаньем губ
Немота.

1988

–>   Отзывы (2)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : Олег Гарандин
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1