Сайт закрывается на днях... Со дня на день...
STAND WITH
UKRAINE
21 - полное совершеннолетие... Сайт закрывается. На днях. Со дня на день.
 Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• algon
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
bskvor

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 algon
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• algon (7)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0600):
  18:01:14  01 Dec 2022
1. Гости-читатели: 21

Апрель
11-Apr-22 08:48
Автор: algon   Раздел: Проза
АПРЕЛЬ
Зонг после возвращения с охоты всегда представлял себя не просто обычным воином племени, а главным зверобоем и основным насельником рода. Больше того, когда он разгоряченный дорогой и свежей кровью, вносил тушу косули или кого-то покрупнее в пещеру он учуивал взгляды женщин, детей и мужчин и они были очень разными. Женщины, кто прямо, кто исподтишка смотрели на него в основном, как будто он не охотник, а сама добыча, и это вносило в его победный настрой невнятный раздрай, сложно постижимый, но сосущий под ложечкой неясными пробуждениями. Мужчины же не смотрели на него вовсе и если он всё же улавливал от них загадочные флюиды, то они заставляли его быть столь же собранным и осторожным, как и во время охоты на грозного зверя. Он смутно поминал то время, когда он повздорил с сыном вождя и сначала его отселили в жуткую щель на вершине холма, а потом несколько мужчин, навестив его, очень зло поговорили с ним, пообещав в случае повторения изгнание Зонга из племени. Он многому научился с тех пор и самое главное – это распознавать, что за гримаса на лице соплеменника - улыбка или легкий оскал; к тому же один из древних людей, незаметно для всех, обучил его секретам охоты и он стал важным членом племени.
Так вот, дети, а заодно и очень старые люди, пережившие 40-50 водных сезонов, встречали Зонга радостно: они выражали свои чувства столь естественно и традиционно, что он всегда отвечал им не только лыбой, но и вкусняшкой предварительно вырезанной из внутренностей и надежно упакованной в широкие листья особой травы (недавно взошедшей) с несколькими перьями дикого чеснока. И хотя глава рода Мугзабой неоднократно выражал досаду от такой вольготности, он всё же продолжал одаривать своих друзей небольшими приношениями; у Зонга надолго оставалось в памяти, то настроение, которое передавалось ему от благодарных стариков и детей. И каждый раз во время успешной охоты, предвкушая тёплую встречу он, разделывая тушу, довольно урчал. За время его последнего отсутствия произошло серьезное изменение в жизни племени: Мара – хранительница очага, вместе с По сделали новый огромный горшок для приготовления еды на костре; как раз сейчас они обжигали его. Корт (его брат и друг) рассказал Зонгу о шумном разговоре, который он подслушал, между вождём и Марой и о её рыданиях и стенаниях, после чего она и По вылепили несколько посудин большого размера, но все они по разным причинам лопнули или прожглись из-за большого количества лозы помещенной в стенки сосудов. После очередной неудачи Мугзабой пообещал Мару и По отправить в страну Высоких Холмов и вот, наконец, у них, кажется, получилось. Зонг особо чтил Мару и как хранительницу очага, и как старшую женщину, впустившую его в свою щель-прародительницу. У неё был мальчик, появившийся 6 водных сезонов тому назад; Зонг всегда приносил с охоты что-то особое для них и старался передавать это Маре в тайном месте, где в ответ получал от неё то женское, что жаждет мужское, с каждым разом всё более желанное и чудное. Две охоты тому назад Зонг, преследуя оленя, сильно отклонился от привычных троп и уже после того как он убил животное и разделал его он сначала услышал, а потом, скрытно подкравшись, увидел группу чужих, отличающуюся от соплеменников прежде всего цветом волос (цвета сухой травяной подстилки) и речью – похожей и непохожей одновременно: он почти не понимал их гортанные слова, но какой-то нутряной чуйкой отгадывал их. Его теперь притягивала эта местность, несмотря на то, что животные здесь попадались реже. Впрочем, он больше не встречал этих людей, но с прежним упорством посещал эту сторону. Когда он вернулся после очередной охоты в племя его сначала удивило странное отношение к нему (а он научился распознавать взгляды и жесты сородичей) и отсутствие Мары с По, которые всегда встречали Зонга первыми. А принял его лишь один Мугзабой, да и не сказать что хорошо; а он добыл, между прочим, увесистый трофей, который пришлось разделить надвое и вторую часть укрыть в надежном схроне. Он ещё ничего не услышал, не увидел, но липкая, скользкая тоска пробрала его целиком; поэтому Зонг не сразу воспринял слова и страшные жесты вождя сообразно обстановке. Кто-то из детей (благодарных ему за гостинцы) незаметно прошептал о По и месте, где он находится – а это была та самая пещера для наказаний, которую он тоже отведал в своё время. Не таясь никого Зонг ринулся наверх к По и очень скоро гладил его по длинным курчавым волосам, подкармливая теплыми сочными вкусняшками. Как и прежде никто не охранял пещеру, так что Зонг, сквозь слёзы и всхлипы мальчика вскоре услышал жуткую историю казни Мары, избиения По. С трудом Зонг пробился к объяснению причин такого зверства. По был прилично выстужен и только после того как он поел и согрелся под накидкой из меховой шкуры он, путаясь и теряясь, рассказал об этом ужасе. А произошло вот что: в срок жаркого света Мугзабой велел готовить тушу буйволенка (с прошлой охоты) целиком в новой большой посудине недавно сделанной Марой и По, однако когда наступило время бледного огня и вождь обнаружил наполовину убавившиеся мясо он рассвирепел и вызвал племя на общее судбище. Брызгая слюной, багровея от ненависти он обвинил Мару и По в воровстве и тут же решил отправить По в пещеру наследия, а Мару провести через круг избавления. Дальше мальчика отвели наверх и он только отрывочно улавливал крики и завывания; а потом резко всё закончилось. Зонг более-менее слыхал об этом страшном наказании (по воспоминаниям стариков), но сам ни разу не присутствовал. Он знал одно – никто не выживал после этого коллективного танца, в котором участвовали все от мала до велика, а жертва сначала принимала удары руками и палками – в самом конце ногами.
Несколько раз сменился жаркий свет на бледный прежде чем Зонг и По, тяжело переносящий этот переход (юный возраст давал знать), дошли до тех мест, где Зонг раньше встречал Других. Мясо припрятанное с последней охоты их выручило, а огненные камни из которых рождалось пламя давали им тепло и некую защиту от зверей. В один из длинных дней, когда жаркий свет уходил в бледный каждый раз всё позднее и позднее неожиданно на поляну перед их убежищем выбежали несколько крупных животных, ранее не виданных Зонгом. Они были немного похожи на прежних рогатых зверей, чаще всего добываемых им, но и отличались от них более крупным размером, волосами поверху головы и большим пушистым хвостом. Зонг выбрал копье и стал присматриваться к возможной добыче; совсем рядом был не самый крупный их них – скорее всего детеныш; он приказал По оставаться в кустарнике, сам же стал стелющимися переворотами искать лучшее место для броска. Наконец, Зонг привстал на одно колено и сразу же метнул копье; он попал, но не так чтобы очень – копье угодило сбоку в бедро и будущий обед стал улепетывать от них по направлению к стаду. Когда стыд и разочарование стали накрывать его По резко дернул за локоть Зонга и протянул ему другое копьё. Мяса было столь много, что хватило бы на прокорм, оставшегося в другой жизни племени; после разделки туши Зонг приступил к возвращению огня: он поручил По сбор сушняка, а сам набрал метелочки травы (наиболее сухие) и медленно проговорив нужные слова (ему непонятные, но обязательные перед рождением огня) стал бить сакральным камнем по другому - обыкновенному, недавно подобранному. И Оно случилось – каждый раз с недоверием и страхом ожидаемое чудо. Дальше они запекали мясо на полу раскаленных камнях, периодически бросая на него зелень собранную Зонгом здесь же. Местность была гораздо разнообразнее и обильнее, чем их прежнее убежище. Рядом с поляной протекал ручей, тут же был лес и бугристые пространства, так что мест для скрытой охоты было намного больше. После еды для Зонга главным стал вопрос защищенности – привычных пещер или щелей они пока нигде не видели, а на поляне, тем более у воды прибежище исключалось. Они долго искали пригодное место и в какой-то момент По чуть не свалился в овражек, прикрытый сверху тонкими ветками. Когда Зонг подхватил мальчика на колышущихся листиках, а потом раздвинул их, то они увидели ловушку для, скорее всего, крупного животного (яма была углублена и на дне было вбито множество острых копий с наконечниками похожими на камень огня; никогда прежде он не видел столько детей жаркого света (так в его роду называли эти камни), так используемых. Только одно копьё в их роду было с похожим камнем, да и то мелким – все остальные были с костяными наконечниками, которые часто обламывались. Зонг решил устроить скрытное убежище невдалеке от этого места на огромном дереве с большими круглыми листьями (пока они были ещё не очень крупными). На дереве в одной из широких развилок они устроились, предварительно подняв разделанную добычу. Так они жили: Зонг обучал По навыкам охоты, а мальчик тоже вносил свою лепту – он поделился секретами (материнскими) собирательства), которые разнообразили их меню. Наконец пришёл тот момент, какой они ждали и которого опасались. Спозаранку, когда жаркий свет только набирал силу они услыхали приближающийся треск и странный шум, напоминающий удары дерева по большой посудине, а вслед за этим захлопотали птицы, взлетевшие с деревьев, пронеслись несколько мелких животных, а потом тайные наблюдатели увидали огромного носорога, несущегося прямо к яме. Раздался хруст, потом тугой удар, сопровождаемый невыносимым воплем раненого зверя, тут же подоспели и люди – те самые с волосами цвета поздних листьев; но Зонга они не удивили, а вот потрясли его молодые женщины с какими-то согнутыми палками, с которых они метали что-то подобное маленьким копьям в глубину западни; такого оружия в их роду не было, да и женщины на охоте не случались никогда. Под затухающий рев зверя всё громче слышались победные вскрики людей, которые не только ликовали, но о чем-то спорили, махали руками в ту сторону, где были Зонг и По. И через некоторое время несколько мужчин с копьями и две женщины с гнутыми палками двинулись в сторону их убежища. Спускаться было поздно, Зонг приготовил несколько копий. По одной рукой схватился за ветку, другой – за локоть своего наперсника, как бы удерживая и сохраняя их единение. Однако ничего страшного не произошло: подойдя к дереву, чужаки благосклонно осклабились и стали не очень понятно звать их вниз; правда молодые женщины не принимали участия в этом празднике единения – они не подступили столь же близко и держали свои боевые палки (а Зонг убедился в их убедительности совсем недавно) в рабочем положении. И они спустились, хотя на дереве Зонг чувствовал себя более победительным, чем на земле. – Носааатыый мыы даавно заа тообоой слеедиили ты хоорооший оохоотниик поошли с наами.
Часть людей осталась около добычи, уже начально разделанной; часть с большими оковалками мяса двинулась; Зонг тоже получил свою долю, По отказали, отобрав совсем небольшой кусок мякоти и что-то неразборчиво сказав (потом уже они узнали, что дети не допускались к только свежеванному мясу). Поселение Других не просто отличалось от привычных для них мест обитания – оно явилось совершенно иным. Настолько другим, что Зонг не смог бы сразу не объяснить, не определить теми словами, которые были ему доступны его своеобычие. Понял он лишь одно: любым способом он и По должны стать полезными этим людям, чтобы остаться с ними навсегда.
К ним подошла красивая плодородная женщина, она взяла мальчика за локоть и, повернув голову к Зонгу, вымолвила: - Поошлии к наам, будеем вмеестее куушаать.


- Ты, что о…л, я, где тебе сказал брать мясо, ты что олух и не понимаешь русский язык; да я сейчас любого нацмена возьму и он лучше тебя справиться с работой. – Побагровевший шеф отхлёстывал новоявленного снабженца густыми словами и откровенными жестами, раскидывая по сторонам, роняя на пол крупные оковалки постного мяса, выглядящего, кстати, вполне приемлемо. Высокий мужчина лет сорока, стоял перед ним полу согнувшись и изредка приоткрывал рот, но вместо слов выпускал наружу отдельные буквы и скрипы. – Что ты молчишь? Я вообще от тебя внятный ответ получу. Только не надо мне пудрить мозги, говори как есть. – Я купил за те же деньги больше мяса, вы можете проверить и не по чекам, а по реальному выходу продукта, - обруганный подчиненный слегка выпрямился и решился на ответ, - если вы мне не верите, то я не знаю, как мне быть?
- Ты говоришь об этом, как о мясе, а на самом деле это субпродукт 2 категории, который я, конечно, пристрою тем или иным способом, но для порционных блюд оно не подходит. Идите, Сергей, к Николаю Викторовичу, пусть он распорядиться вашим добром, заодно и поможете ему. А мне надо, по быстрому, настоящий продукт найти. Сколь ни тяжело складывался день всё же неотвратимая текучка поглотила утреннее чмаренное недоразумение и после ободряющего разговора с Анютой Сергей вернулся в привычный мир своего «Я», куда не было входа никому, даже Ей. И хотя подлинная жизнь начиналась только после работы, уже предвкушение её меняло настроение кардинально. Более того оскорбительное утреннее послевкусие столь густо загрунтовывалось на холст дня, что новая тема отстукивала свои параметры в нечетких, но живых и нервных образах. Сергей коротко и обидно позвонил Ане и поехал в студию. Место и Время (студийное) для всех даже самых близких были табуированы, и к счастью – никого не было (студия была снята в складчину); Сергей бросился к холсту, словно гиена на добычу. Мысли о чём-то эклектичном, авангардном ушли, даже инсталляции, которыми он увлёкся в последнее время остались побоку, да и на самом деле - вполне натурально – он их свалил гуртом и запихнул в дальний угол. Он сразу определился с красками – тривиальное масло и с главной идеей – животное начало в человеке и оттиск его в плоти, и хотя развитие темы ещё было в густом тумане первые мазки краплака с тёмным красным кадмием погрузили Сергея в тоску, из которой его с трудом вывел тюбик тёмной охры, которым он развил лейтмотив. Никогда ранее он не писал с такой яростью и, одновременно, ясностью: после густых пастозных слоёв переходил на размытые тонкие точечные мазки и тут же, не приходя в сознание, ввёрстывал в углы картины болезненные геометрические пропорции – категорические антиподы золотого сечения.
Анна нарисовалась к вечеру следующего дня, и хотя Сергей не откликался на её зов и упрямо не открывал дверь она всё же выдержала длительную паузу и дождалась-таки отлива, который неизбежен за любым приливом, даже полнолунным.
- Творишь? А работа – договорился или как? За шторкой, да? И показывать не будешь? Несмотря на апрель (умеренно прохладный), Аня была в открытом летнем платье скромно открывающим её грудь больше полунамеком, чем сокровением. Сергей задумчиво и тоскливо изучал пол и не собирался отвечать, тем более поддерживать беседу.
- Может тебе отвлечься от тяжелых дум, хотя бы мною,- кокетливо заметила она, одновременно, бросая легкую бежевую куртку (снятую ещё во время бдения перед входной дверью) на диванчик. – Или у моего героя стойкое несварение… вот чего - пока не поняла. Прошло часа три, Аня приготовила небольшой ужин из нашедшихся под рукой продуктов, поела и с гораздо большим оптимизмом вновь стала тревожить Сергея своими разнообразными позывами. К тому времени, когда в студию пришёл Яков (один из трёх арендаторов мастерской) Аня окончательно сопрела от безделья и сразу же покинула их, даже не поддув губы. Ни в этот день, ни в течение следующих нескольких недель Сергей никому не показывал ни этюды, ни фрагменты своего опуса, хотя ему очень хотелось обменяться сомнениями с Яковом, с оценками которого он не только считался, но и дорожил ими. Правда после того как Сергей частично приоткрыл панно перед Яковом у него вновь наступила фаза деструкции и одиночества; лишь редкие, мимолётные посещения подруги с пищей насущной поддерживали его жизненный цикл. Но все попытки Ани зацепить его то ли прошлым, то ли будущим резко и безмолвно пресекались; только один раз он перемолвился с ней о работе, в результате чего ей пришлось не только съездить за трудовой книжкой, но и выдержать сначала монолог шефа об инфантильности некоторых персон, а потом несколько неожиданную бурную вербальную сексуальную атаку, замаскированную под спонтанный поток сознания. Но приступ был аннигилирован моментальным вопросом: «вы так побагровели, может быть скорую вызвать». Новоявленная Елена вернулась под кров Сергея, не запятнав себя куртизанскими утехами, и наконец-то была допущена к холсту, с небольшим предварительным вступлением, и с условием не обсуждать работу до определенного срока. Сергей откинул драпировку и, не взглянув ни на работу, ни на Аню выскочил на улицу. И открылась картина: с правого верхнего угла полотна на неё смотрел глаз – нет не смотрел, а плотоядно с любовью- ненавистью оценивал не только своё локальное пространство, но каким-то образом и макрокосм внешней сферы; тонкие розовые прожилки на белке обостряли напряжение по линии-диагонали в направлении левого нижнего угла, где затухал в своём последнем мерцании наполовину задернутый белой наползающей пленкой глаз бездыханного животного, ещё недавно, буквально миг тому назад, наполненного жизнью. Аню перекувырнуло - ничего подобного у Сергея она раньше не видела – даже близко. В районе центральной оси странно, неожиданно смотрелось небольшое аккуратное отверстие, из которого тягуче-красно фонтанировали змеистые линии, ниспадающие по сторонам, словно лава из жерла вулкана. А вместо пирокластических потоков вся центральная часть была беспорядочно занята пастозными изъязвлениями, сообщающимися с предметным планом в виде бесформенных частей шкуры. Всё это в совокупности почему-то называлось «Про любовь №2» и хотя смысл сего творения сразу не открывался, всё же о любви здесь точно не шло. Примерно такими словами можно описать творение, представшее взору Ани. Ступор завершился лишь после того, как зашедший на огонек третий из рода художников (видимо по наводке Якова) Виссарион объяснил ей все пассажи сей живописи в простых незамысловатых словах, и главное уговорил её верить и не сомневаться. Но не сразу – сначала он долго распространялся о цветных валёрах, о тонкостях гризайля, и о точном замесе опорных красок. Анна, в конце концов, не выдержала и на грани перехода к обсценной лирике потребовала нормального объяснения.
- Анечка, извини безмятежного холостяка; обобщая и ликвидируя все прежние слова, я увидел, кстати, впервые у Сергея столь необычные и новаторские оттенки цвета и света по всему полотну. И особо выделю сверхидею – она родилась или от большой любви, или от не менее сильной мизантропии.
Тем не менее, Сергей не вернулся ни в этот день, ни на следующий. Только на третий день включился смартфон, и через минут тридцать ничтоже сумняшеся проявился Сергей; он радостно сообщил о месте своего пребывания – 1-ая градская больница (но это пустяки), самое главное – он обрел новую тему и желает её начать прямо здесь. Ждет её и просит захватить: альбом с твердой обложкой, карандаши, ластик и ручки Фабер (2 штуки), и умоляет – приехать прямо сейчас.
- Не спрашивай, как я попал сюда, заштопали нормаль, ничего серьезного. Я понял главное: «Надо оставить всё…»
На вполне резонные вопросы Ани никто толком не ответил: сама атмосфера больницы была упругой репликой на все её поползновения. Все кадры от приемной сестры до еле уловимых врачей даже при наметках допроса с пристрастием ловким, умелым маневром извивались в пространство и были таковы. От Сергея Аня и не пыталась чего-либо разузнать; он посадил её рядом, легко отбившись от хмурой сестры, и поведал замысел своего свежего творения, предварительно сообщив выстраданный пассаж:
- Анюта, я понял главное: надо оставить всё поверхностное, мимолетное и заниматься только тем, что резонирует с сердцем и душой. Что я надумал за эти разнообразные дни и ночи. Сделаю полифоническую историю, используя пастель и немного темной крошки. Рама – заднее окно скорой помощи как экзистенциальное откровение, там, в густой дымке воздушные продольные нити города, а в боковом окне машины парящий санитар с уткой (настоящей пекинской) и в самом уголке профиль головы пациента. Как?
- Интересно, и пастель любопытный выбор – даст и прозрачность, и бархатистость.
Сергей захватывает альбом и начинает, распаляясь не на шутку, быстро работать. Анна понимает – своё задание она исполнила, а ждать оценку бессмысленно; она встает и перед уходом говорит трафаретную фразу должную по протоколу:
- Выздоравливай, звони чаще и, пожалуйста, не пропадай.



–>

МАЙ
15-Oct-21 03:12
Автор: algon   Раздел: А было так...
МАЙ
Где-то там солнце уже опрокинуло живородящее тепло на землю, на плоды её, на все ползающее, летающее, ходящее, но это там – у нас все иначе (с небольшими исключениями, потом поминаемыми как игры воображения) – в самом начале, иногда, зеленящее надеждой словно манком, потом упивающееся снего-дождем для острастки от чрезмерной самонадеянности и только на финише весны все чаще улыбающееся сквозь летучие словно на сквозняке облака незатейливым солнышком.
Лившиц никогда не задумывался о превратностях погоды с позиции негативизма – его родовая память, видимо, накопила определенный запас теплокровных иммуногенов вполне достаточных для позитивного склада мыслей. Он в очередной раз пытался найти понимание и одобрение Нины в оценке своего лучшего друга – Михаила Котова, и не в его общечеловеческих качествах – они были безупречны, а в профессиональных; и самым ужасным, тревожным для самого Лившица оказался собственный ошибочный посыл после которого Миша и оказался в их среде. Мучила его также ложная с точки зрения корпоративной психологии установка, будто нормальный судья никогда! не будет стоящим адвокатом, где слово «стоящий» несет в себе многогранные смыслы, понятные лишь тамошним адептам. Правда, если к этим словам отнестись выверено, то они точнее характеризуют прежнюю эпоху, с её наивными подношениями и связями, с её уравниловкой, сделавшей всех заложниками определенной системы; настоящее время моментально отвергло прежние эстетические установки (крайне поверхностные) и сублимировало новый правовой завет – «У всего есть своя цена», имеющий неравные мультипликаторы – в зависимости от разных исходных градиентов.
Увы, но неустойчивые реплики Нины на поверку оказались точными, словно знамения сивиллы и его, в общем-то, коробил сей факт, потому что никто пока не отменял простые факторы гендерного различия, по большей части микшированные современным этикетом – в меру прекраснодушным и лживым. Насколько Котов был к месту в судейской мантии, настолько его столбняк раздражал в качестве защитника; постепенно его тамошняя роль стала все более тусклой: адвокат по назначению и для поддержки совсем выцветших штанов – юрисконсульт в нескольких жалких конторках (опять же по протекции Лившица). Казалось, имея такие долговременные костыли в судейской среде, да и в прокурорском корпусе тоже (а судьи всегда имеют более теплокровные отношения с обвинением, чем адвокаты) Михаил с легкостью мог бы этим пользоваться… Но легкость правового бытия прежде всего, зависит не от этого, а от умения после знакового милого разговора с оппонентом в предбаннике через мгновение на процессе вывернуться наизнанку и с циничной непосредственностью вывалить факты и свидетельства, имеющие к истине столько же отношения, сколько имеет математик к астрологу. Вот и сейчас Котов завяз (по собственной воле) в деле, которое в случае выигрыша (относительного) приносило ему большое моральное удовлетворение, но без материальных бонусов, занимающих в его собственной иерархии очень скромное место. Он в силу разных обстоятельств, имеющих в большей степени декларативное значение, но дающих некое право (в последние десятилетия – очень формальное) на таинство был допущен к делам окружного военного суда и даже (по некоторым рассмотрениям в кассационном порядке) Военной коллегии ВС РФ.
И как раз сегодня в день прения сторон он выдвигался к зданию суда с чувством редкого для него за все последние годы ощущения легкости и удовлетворения. Автомобилем Владимир пользовался настолько редко, насколько вообще было возможно – дальше уже наступал переход в безлошадные, а к этому решительному акту он ещё не дорос (и по возрасту, и по бесповоротности). Да и настроение, не завинченное дорожными колкостями, согревалось майским солнышком и вереницей вяло зеленеющих лип, провожающих его добрым напутствием игривых стебельков. Он точно и не замечал в прежние дни этого перехода: от многомесячного сна к несбыточному возвращению; тем не менее, в последние дни у него как-то чудно открылось второе дыхание, давно забытое, утерянное по давности лет, но вернувшееся вроде бы ни откуда и окрашенное в другие тона – более насыщенные и сложные, чем в юности, когда доминирующими были пестрые, резкие цвета не строгой формы, а легкого фривольного содержания. Богатству впечатлений сопутствовала новая садово-парковая архитектура (он, во всяком случае, называл её столь высокопарно); и если до английского парка нам ещё далеко, то кое-какая компиляция французского классического вполне приемлема, особенно при таком напыщенном бюджете. Но не хотелось размышлять о насущном – проще было осязать всеми органами разлинованные струистые овалы, линейки, прямоугольники, другие геометрические проекты разнообразных нарядных красок, среди которых встречались куртины острых стилей, похоже - индивидуальные, авторские прозрения, правда, скромно запрятанные в тенистые малозаметные места. Так на проходе Владимир увидел необычный то ли абстрактный, то ли постимпрессионисткий узор, составленный из хаотичных, на первый взгляд, геометрических множественностей. Там обычные тюльпаны заканчивались обвалом желтых тагетесов, восходящих к горке бледно-небесных бальзаминов, обрывающихся опять же тагетесами, но светло-желтыми с бордовыми нежностями внутри лепестков. А выход из этого пленительного плена снимался посредством традиционной россыпи крокусов и нарциссов; а на самом финише - представлял пару линий сальвиний – простеньких и не выставляющих себя в качестве знаменитостей.
После злой, беспощадной, как путь в преисподнюю, речи прокурора до получения вердикта осталось лишь два акта судебной пьесы. По настроению обвинения, по частным малозаметным деталям токования членов военной коллегии Михаил Котов понимал (ведь судопроизводство у нас имеет весьма конкретные признаки апробированной до знаков препинания системы) – только взрывные, вызывающие оторопь, факты могут каким-то образом вывернуть изначально прописанную кару на более-менее гуманную.
Избранные места из речи адвоката:
- Уважаемый суд!
- В теории доказательств есть понятие «адресат доказывания» - и это для обеих сторон (обвинения и защиты) – суд. А есть ли адресат доказывания для суда? Безусловно, и адресат очень значимый: так как есть он – всё общество.
- И при всех положениях, доказательства не должны быть неразумными, а обвинение – иллогичным. Почему?! В нашем процессе обвинение появилось лишь в последний момент судебного разбирательства, а не было предъявлено изначально, на предварительной стадии.
- Понятно то, что приговор должен быть таким, чтобы любой, обыкновенный гражданин, получивший представление о нем и сопоставив с материалами дела, мог бы сказать: приговор беспристрастный, вина осужденного доказана.
- На протяжении трех лет исследовались записи и некие сообщения заинтересованных лиц по факту передачи чертежей японцу Исидо, но никаких прямых обвинительных доказательств предъявлено не было. Более того, сам обвиняемый, как не странно это прозвучит, сам предоставил их следствию. И в течение всего времени мой подзащитный активно содействовал ходу следствия, благодаря чему были раскрыты иные каналы утечки секретной информации.
- Сам факт контакта Чистякова с господином Исидо не был скрупулезно выяснен до самоличного чистосердечного признания подзащитного; не были учтены особые обстоятельства его первоначального порыва, связанные с крайне тяжелыми финансовыми обязательствами сына, на которого оказывалось не только мощное вербальное воздействие, но и физическое (мною представлено медицинское заключение о побоях средней тяжести вреда здоровью, нанесенных сыну Чистякова, как раз за две недели до первой встречи с японцем Исидо).
- И, наконец, самое главное: чертежи переданные японцу оказались фактически бессмысленными с точки зрения научного и военного потенциала – это были разработки 90-х годов, признанные тупиковыми и в настоящее время не могущие принести какой-либо вред России. Экспертные оценки данных документов прилагаются.
- Прошу суд учесть возраст моего подзащитного, его научные заслуги, непосредственно связанные с укреплением обороноспособности России, сложности воспитания сына, оставшегося без матери (скоропостижно скончавшейся три года тому назад) и назначить ему минимально возможное наказание, не связанное с реальным лишением свободы.
Заслушав последнее слово подсудимого, суд удалился в совещательную комнату для постановления приговора.
Дорога назад превратилась для Михаила в нечто особенное: он не просто шел – он парил над суетой и никчемностью дня, он вообще не замечал дождя, не обращал внимания на лужи, на грязь выстреливающую из-под копыт движущихся мустангов; никогда ему не пелось так привольно, так искристо; он даже садовые куртины не запечатлел в себе вновь, проходя по той же дороге. Он настолько вырвался из прежнего себя, что боялся споткнуться и проснуться вновь в той обыденности, которая словно патина на картинах наложила печать архаики и стандарта на холст его жизни. Он специально не позвонил Илье и Нине – его непреодолимо интересовала их первая – самая непосредственная реакция (он надеялся, что рутинная показуха адвокатской практики не затемнит искренность их оценок). Михаил перед самым домом все же набрал Лившица и само собою получил семантически безупречное «всегда рады». Встретили его, как и всегда: радушно, но без словесных излишеств и книксенов; да и настоящая дружба не требует жертвенных подношений – в ней присутствует некая уверенная стабильность, каковую не вычерпывают ковшом – её тестируют понемногу, ложечкой – бывает и чайной. На бутылку безусловного коньяка откликнулась Нина:
- Нам есть что отпраздновать? Ты выиграл? Давай не томи, и подробнее. Котов не мог сразу высказаться: прежде всего, ему не хотелось повторяться (а Илья «на минутку» вышел), да и определенное кокетство присутствовало в этом совсем не избалованном человеке – он длил это состояние по возможности продолжительно; к тому же внутри в самом истоке сознания беспокоило предубеждение к подобному скорому беззащитному порыву выплеснуться. Вот и Лившиц появился, наконец, и вроде бы ситуация вновь обрела стандартные формы, но что-то уловимо сместилось в сей дружеской и крепко формализованной композиции, а именно: самый стабильный элемент неожиданно, непредвиденно изменился, все многолетние отградуированные и понятные координаты вдруг смешались и заново складываться в шаблонный пазл не стали. И для этого не понадобилось ни время, ни пространные объяснения – просто в дом к друзьям вернулся другой человек. И сразу принять его – другого, они не смогли. Да и сам Котов достаточно быстро понял – сегодня Илья и Нина не поверят в уверенное преображение Михаила, не захотят кардинально изменить свой, дружески-благодетельный подход к нему. Вечер оказался коротким и, несмотря на густой, насыщенный персиковым послевкусием, коньяк, не очень желанным – для обеих сторон. И в момент счастливого возвращения домой Михаил, до сковывающего озноба, до чертиков в глазах захотел позвонить Ирине. И он сделал это, фатально отвёрстывая прошлое, сначала пережитое в себе – потом, гипотетически, изжитое кардинально. И именно сейчас, когда ему удалось, вполне возможно случайно, как-то невзначай – по прихоти судьбы опрокинуть свой прежний миропорядок он вновь был готов посмотреть ей прямо в глаза немигающим взглядом.
Утро приветствовало его тёплым, примирённым настроением, душевное состояние было таково, что не хотелось подниматься, не хотелось о чём-то думать – лишь один маленький, но звонкий молоточек колотился в голове: не растревожить бы приобретенное вчерашним вечером прежнее забытое, маловероятное в теперешней реальности, предощущение праздника, которое вернулось к нему, хотя и неожиданно, но по праву.







–>

Март
30-Sep-20 05:34
Автор: algon   Раздел: Персонажи
МАРТ
Их палаты были на разных этажах: Вилли мучился на 5-ом, Моника – на 2-ом. Изредка они пересекались – все-таки среди лиц опечаленного возраста они приятно и терпко выделялись явственной свежестью чувств и нравов; но истинным посредником единения стал анамнез: его безапелляционная холодность стремительно подтянула их друг к другу и поставила жирную точку на прошлом; Моника выразилась гораздо сочнее: «На нас обвалилась лавина слоновьего помета – и нам не выкарабкаться из-под этого говна». Да и будущее тоже синхронизировалось, практически без обсуждений и сомнений - надо делать ноги из данного богоугодного заведения. Но это стало лишь предисловием их спонтанного решения – гибкий, излишне подвижный язычок Моники завлек ещё небольшую группу товарок, чрезмерно возбудившихся идефикс неугомонной пифии. Однако к решительному старту одиссеи практически все они, уже переболев (теоретически) фантазиями в стиле «да гори оно всё синим пламенем», остепенились и с разного рода причинами (очень вескими, само собой) решительно остыли. Все кроме Марты, которая быстро и отчаянно запрыгнула в их карету (не скорой помощи, а дерзости) и почти без раскачки стала не пассажиром, а возничим.
- Само провидение привело меня к вам,- очень серьезно сообщила она им во время крайнего разговора о времени и дороге. – Вот и Март подошел – это ли не знак для Марты – ждать нечего, вперед. Решили не заниматься официозной галиматьей, а просто выйти по-простому, а там «будет что будет»; была правда небольшая трудность – отсутствие денег (относительное): на троих сложилось около 400 евро наличными и карта Марты с 879 евро, соответственно. К тому же подвернулся автомобиль, где плохо ухоженный хозяином брелок с ключами в барсетке случайно прихватила Моника на своем этаже рядом с Вип-палатой, куда, видимо, и явился посетитель или посетители. Короче, времени на умные решения не было - единственным тормозом оказался сам автомобиль – это был Мазерати представительского класса и у Вилли возникли некие сомнения по управлению и, особенно, по возможному Touch-ID включения зажигания; но страхи улетучились после первых километров (система распознавания была выключена и управление стало для него приятной неожиданностью). Коротким, но бурным совещанием решили двигать на юг сапожка – ранняя весна указала направление без обиняков. В Гамбурге (первый крупный город маршрута) Марта указала точку для парковки – на ратушной площади и отправилась в ТЦ, где приобрела им цивильную одежду в цоколе здания (на распродаже).
– Хорошо, что ты мне купила более-менее удобоваримый блейзер, и я не буду выглядеть клоуном, выходящим из Maserati Levante; нам надо срочно сменить автомобиль – предпочтительно на меньший и не такой яркий, в смысле его стоимости.
Не успел Вилли закончить предложение, как Марта сообщила им о надежных друзьях, проживающих под Мюнхеном и могущих произвести любой шахер-махер в мгновение ока. С Александром (одним из них) ещё недавно её связывали высокие романтические отношения, не подпорченные даже их расставанием. Через пять часов они предстали пред очами Александра – голодные и злые – Вилли гнал не останавливаясь, предполагая вскорости заиметь болезненные шероховатости, которые он предчувствовал задним местом, а оно его никогда не подводило. Сдав машину, они крепко по-баварски перекусили, игнорируя предписания врачей, но на исходе пира возник, словно апокалипсическая Кассандра, Александр. Он просканировал автомобиль на электронику и прочие нагульные мелочи, и его краткий жестокий приговор прозвучал совершенно конкретно:
- Стоял маячок, почему-то включился с двухчасовой задержкой, если бы сразу, то вас бы здесь не было, в скрытой нише под бензобаком крутейший на сей час крэк – ФорЗож, стоимостью за 10 лимонов; я связался по закрытой линии – по-быстрому купят за 4; 2 – мне, 2 – вам. Маячок я вывез на стоянку фур и подбросил в отъезжающую. Но времени у нас обрез, надо делать ноги в течение часа – подключат IT специалистов – весь маршрут будет до метра. Вы меня поняли? Ты врубаешься Марта, почему я так нежно забочусь о вас? Причем, разные сентиментальные сопли не включай. Нам надо обрезать все наши контакты в конец; можно, конечно, иначе… Вилли поначалу набычился, но после обработки девиц успокоился, хотя совсем другие мысли его успокоили: «чего торговаться – жить непонятно, сколько осталось; там деньги не понадобятся». Через два часа Александр вручил им деньги: часть наличными, часть двумя картами VISA и подогнал скромный фольксваген; отъехали они не прощаясь, но уже на первом километре взмолилась Моника – она мечтала всю жизнь пройтись по знаменитой пешеходной улице Таль, а после скептического мнения Вилли всё же женское начало возобладало и победило; к тому же наличие денег возбуждало в них новые горячечные желания. Машину оставили на гигантской стоянке площади и двинулись по многолюдному ярмарочному пути. За три часа одиссеи они насытились прекрасными григорианскими хоралами в Соборе Святого Михаила в исполнении младшего хора капеллы; Марта и Моника в помпезно-безумном по ценнику бутике оторвали себе гардеробные излишества, на Мариенплац скоро и дорого перекусили, затем на Одеонплатц восхитились россыпью цветников, закрывающих зиму окончательно. Во время всей этой вакханалии удовольствий Вилли пытался их собрать в твердый комочек, дабы сие перманентное блаженство не закончилось крахом; и Марта, в конце концов, прочувствовала серьезность его намеков; к тому же у Вилли разыгралась его поджелудочная: и это был первый признак кризисной ситуации /как он сказал: «она всегда (железа) предугадывает мои будущие проблемы»/. И когда они вернулись в район стоянки, то решили – по настоянию Марты - отпустить её одну к автомобилю, а Вилли и Моника зашли в ближайшее кафе выпить кофе – это Моника и подлечиться минеральной водой – это Вилли. Марта вернулась нескоро, и они довольно сильно напряглись к её приходу. Её пунцово-бледный вид о многом рассказал ещё до её жаркого монолога. Сразу же она предложила делать ноги и, причем, с олимпийской скоростью, а не с олимпийским спокойствием; дальше несколько безалаберно, но пылко Марта рассказала о своем подвиге, несколько ирреальном и все равно героическом: «она уже на подступах к стоянке учуяла странное, вроде бы беспричинное, беспокойство, переходящее в страх, с каждой секундой, по мере движения, все более черный инфернальный ужас поглощал её; и вот на кончике оголенного нерва её пробила пронзительная картина, практически наяву, в которой она подходит к машине, открывает её, и тут же оказывается между двумя амбалами и с кляпом во рту, через паузу её начинают страшно мучить, пытать – от этого видения она теряет на мгновение сознание, но не падает, а словно зомби, не владея собственной волей, разворачивается и в она здесь». Тут у Моники начинается тихая истерика, куда более непредсказуемая, чем бурная, эмоциональная, а Вилли с трудом гасит женский коллективный припадок, убеждая всех, в том числе и себя, в необоснованности опасений. Дальше он уводит их подальше – в собор, где оставляет девушек под минорные звуки оратории Баха страсти по Матфею, а сам возвращается назад. Прошло 3 часа; девушки до такой степени успокоились, что потеряли ощущение времени. И когда он вернулся – поначалу они его не узнали - Вилли кардинально преобразился: вместо постриженного почти наголо молодца перед ними стоял хиппиподобный агнец в соответствующей обновке; единственным атрибутом прошлого был несессер, который он извлек из тщательно свернутого пакета.
- Я договорился с менеджером польской тур группы – мы едем в Италию через Австрию, выезд в 20.00.
- Как договорился? Уточнила Марта, Моника же находилась в каком-то блаженном состоянии и выходить из него не собиралась.
- Он не смог отказаться. Вам тоже надо изменить свой облик, я взял набор париков, сходите в туалет и подберите себе по вкусу.
– Ну почему нас не оставят в покое, сколько это будет продолжаться? Наконец-то вернулась из нирваны Моника, но Вилли объяснил, ей в частности, что помимо криминального порошка (капитала) они нарушили своеобразный кодекс чести данного сообщества: какие-то лохи сумели их – пусть даже случайно – кинуть особо циничным образом – без перестрелки и активного воздействия; и теперь у них мотив двойной – не просто возврат бабла, а жесткое наказание виновных и, судя по результатам, они Александра уже приказали.
– Так что ноги в руки и бежать.
Глубоко ночью на севере Италии в одном из скромных благопристойных отелей Вилли и Компания остановились на ночлег; и хотя проезд был с большим запасом оплачен, им пришлось свой номер оплатить отдельно – количество забронированных мест было четким, а они проходили в качестве случайного довеска. Ещё, кстати, за люксовый номер с двумя комнатами хозяин потребовал оплаты картой, невнятно объяснив это придирками налоговой службы. Потом наступил отдых, без кошмарных сновидений, под трогательное психотерапевтическое журчание горной речки, создающей особую атмосферу альпийской деревни. В Вероне, несмотря на уморительные просьбы Моники посетить дом Джульетты, они скромно, по-английски, удалились от группы. Вилли не хотелось нагнетать, и он мягко тихо подал девушкам их будущую диспозицию; живо, без проволочек, они сели на скоростной поезд и через полтора часа были во Флоренции; там остановились рядом с вокзалом в знаковом для Вилли отеле «Донателло». Их скромное уютное пристанище располагалось около небольшого цветущего скверика и в 10 минутах пешего хода до Пьяцце дель Дуомо. Вилли помнил и маршрут, и попутчицу, и тот юношеский задор, с которым он осваивал Италию. И конечные слова произнесенные подругой после возвращения: «Что может быть лучше поездки в Италию – только следующая…» В поезде они плотно поели и в гостинице только бегло подретушировали гастрономическую карту дня: кофе с пирожными, фрукты, тосканское вино для дам и 100 грамм водки для Вилли. Однако, выйдя из бара в холл, с ними чуть не произошел внезапный казус, лишь мгновенная реакция Вилли разрядила возможное напряжение. По телевизору шла новостная программа с комментариями, аналитикой и другим засоряющим нормальное сознание шлаком, но! вдруг появился тот самый автобус, на котором они благополучно переместились недавно и под рубрикой «breaking news» пошел темпераментный эксклюзивный материал, естественно, на итальянском и хотя в легкую его понимал только Вилли, Моника взорвалась истерическим всхлипом. На экране были в смерть перепуганные туристы и плотно уложенный на носилки гид. Вилли все же ухватил главный посыл репортажа: автобус в разветвлении улиц Местре – это предместье Венеции – был остановлен группой вооруженных людей; они жестко побеседовали с пассажирами, в результате чего гид стал предметом огромного интереса этих отморозков. А слегка заинтригованному администратору (на бурное излияние Моники) Вилли дал исчерпывающе краткое разъяснение, мол «Enfant terriblе». И все же захотелось каким-то образом выскочить из этого морока и «выдающаяся любительница» живописи Марта предложила Уффици, на что Моника критически отозвалась: «Лучше в галерею Питти, ведь там собрано уникальная коллекция для эстетов, а твоя Уффици – большая галочка в повседневном туре». Вилли устраивала любая инициатива, уводящая вдаль от сиюминутности и он охотно присоединился. – И там побываем, ты не сомневайся, Моника.
Они недолго были в музее – только зал Боттичелли их действительно увлек, прежде всего – доминантной моделью художника (а заодно и его любовницей), изображенной на его главных полотнах – поспорив о ней, девушки посчитали культурную программу избыточной и попросились на волю. На первом этаже Вилли забрал рюкзачок из сейфа-хранилища, и они направились к выходу, но перед самыми дверьми с Моникой случился приступ, подобный баварскому, и она сквозь еле сдерживаемые крики и шепоты заставила их развернуться; они опять поднялись на второй этаж и, выглянув в окно, она нехорошо вытянула указательный палец в направлении двух девиц, небрежно сидящих на парапете.
– Это они! И я почему-то чувствую этих тварей внутри себя – это как наваждение. Присмотревшись, невдалеке обнаружили группу ликвидных мужчин лапидарной наружности, сидящих на открытой веранде претенциозного кафе – между ними и девицами заметна была четкая и в тоже время не броская связь. Дальше события развивались почти гротескно: Вилли достал из рюкзака пачку купюр и, увидев первого из работников (в форменной одежде – оказался электрик), предложил ему за 20.000 евро вывести их незаметно и подальше из этого храма искусств. Скорость реакции специалиста стала для них приятной неожиданностью: в течение 10 минут он провел их через служебную лестницу на второй этаж, потом сквозь череду темных, глухих анфилад подвел к двери, открыл её, дал им красивый фигурный ключ, показал направление и сказал: «этим ключом отомкнете дверь, закроете её, ключ потом выкиньте, вы окажетесь в Палаццо Питти, спуститесь в сады Бобола и выйдите из любого приглянувшегося вам выхода»; после этих наставлений он закрыл дверь изнутри, а хронические пилигримы устремились к цели. На редкость порядочные люди за время их странствия попадались им постоянно (за соответствующую мзду, конечно); в конце концов, они оказались в этих самых садах и даже успели кое-что узреть там, Марта, в частности, осталась в полном восторге от скульптуры толстяка верхом на черепахе. В этот самый момент Вилли осенила мысль, давно рвущаяся наружу:
– В глушь, вдаль от центра… я полный идиот, только сейчас сообразил, как они нас вычисляют - по карте; у них не только специалисты мокрых дел (этих мы видели), но и айтишники само собой имеются; вопрос только один – он сдал обе карты или одну, но надо отскочить, а потом я проверю. Из Флоренции они выбрались на такси – цена вопроса Вилли не смутила, но водитель имел лицензию ограниченную Римом и потому, и поэтому (а у Вилли ещё были рисковые и загадочные идеи) промежуточным финишем был определен вечный город; к тому же в процессе общения Рикардо помог им с ночлегом: его кузина содержала дешевенький хостел около дворца Барберини на via Giardini и для особых гостей у неё имелся номер повышенного класса; позвонив ей, он получил скорый положительный ответ и предварительный траверс был определен. Два дня, впервые за время оно, они наслаждались покоем и Римом, особенно он поглотил Монику – это было её первое свидание с вечным городом и ей показалось, будто любовь с ним будет взаимной. Но гладко было лишь на бумаге, то бишь в голове, а потом пошли… Через два часа после ухода на прогулку Моники раздался неожиданный звонок с её телефона (Вилли выбросил все крутые смартфоны и купил древние мобильники Nokia Classic), который ничего благоприятного не предвещал. Моника не успела ничего сказать, послышались невнятные звуки, шуршание и всё. Через 5 минут пара была на улице, через час на другом конце большого Рима – даже не самого города, а дальнего предместья; правда с новой легкой проблемой - ею стал громоздкий баул на колесиках, наполненный наличными (таких трудностей, да побольше), снятыми Вилли с дырявой карты – её он с радостью и облегчением выкинул. Совсем недолго пришлось ждать и традиционного, как свиная рулька на пивном фестивале, звонка с угрозами и сладкими обещаниями, с включением Моники, забито шепчущей какие-то слова, со временем сначала сжатым до беспредела, потом отпущенным по чуть-чуть, видимо для создания ощущения собственного волеизъявления, с бурными циклическими взрывами Марты то в одну, то в другую стороны, с хаотичным коллапсом полной безысходности, так не вовремя настигшим Вилли. И когда интервал между явью и бредом достиг своего пограничного состояния к Марте невзначай и с неким ужасом воскрешения вернулось предощущение возможного перехода от мертвого к живому. Но для распускания бутончика нужен был живительный впрыск и он явился; сидя в баре и потребляя некую субстанцию она привлекла внимание мужчины средних лет, мягко говоря, рубленой конструкции, а если точнее – звероподобной; но после того как он недолго насладившись её печальным журчанием о несчастной жизни одной рукой обхватил её талию, а другую - нежно и тяжело положил на бедро она вновь налилась теми соками естества, которые весь последний год непрерывно истончались. Ушли они очень быстро, а вернулась Марта к полудню следующего дня, расхристанная до основания, на тяжелых ногах и с мерцающими забытым сиянием глазами. Антонио, как и свойственно подобным людям, был немногословен, он снова спросил Марту о подруге, выслушал девушку ни разу не перебив; Марта в свою очередь рассказала ему всё без утайки, забыв лишь упомянуть некие детали о деньгах. Через час к ним зашел Антонио, он забрал телефон у Вилли, на его попытку возразить не ответил – только хмыкнул себе под нос и предложил Марте немедленно собрать вещи и вернуться в их номер. Единственным внятным сообщением от него были слова о том, чтобы они сидели как мышки и не рыпались. Дальнейшее запомнилось им навсегда: они бродили по зеленым окрестностям, говорили ни о чем, возвращались в отель перекусить, ожидали новостей и опасались их; уже поздним вечером подъехали две машины, из одной вырос Антонио с Моникой и её вид оказался гораздо приличнее ожидаемого. Антонио ничего не сказав ушел, а Моника с ошалевшей улыбкой, в которой было намного больше невнятности, чем радости, бросилась к ним и лишь через десять минут зашлась в истерике. И только на следующий день, Моника собрала в пучок мысли и где-то невнятно, где-то судорожно рассказала о пережитых двух днях – её несостоявшейся, слава богу, Голгофы. На вокзале Термини она оказалась не случайно: ей захотелось проводить, хотя бы понарошку поезд в Германию - она не знает почему?.. но очень, очень захотелось прикоснуться, пусть взглядом на отходящий северный экспресс. Кто же знал, что они – эти твари дежурили там тоже. Повязали её сразу (ещё до отправления поезда). Не били, не пытали, догадались, что съедете сразу; телефон отдала с лету, спрашивали о деньгах, сказала, мол, не знаю, где держишь, смеялись сильно, спросили, есть ли ещё карточка, соврала - ничего не знаю (сильно боялась, в тот момент); отвезли в какой-то домик, похожий то ли на сарай, то ли на склад автозапчастей; компания все та же, только 2 итальянца появились, но каких-то не итальянских – блондинистых и голубоглазых – и один ко мне клинья подбивать начал; затем приехали ваши громилы (я не видела – только слышала); был ор, потом тихий разговор, опять вопли – потом автоматная очередь и после неё почти сразу пришли за мной; да ещё там все время произносили какое-то слово или название – типа рагета или драгетта – я плохо разобрала, но они его, ваши приехавшие, грозно так выкрикивали; когда меня выводили – увидела нескольких моих тюремщиков, валяющихся в крови на полу, кажется, живых – только раненных, а потом уже ничего интересного и не было, и вот я с вами снова. Теперь вы должны мне рассказать о таком счастье и как оно нам привалило. И Вилли, в свою очередь, выложил Монике не только порядок действий (гораздо более заурядных), но и собственную интерпретацию событий, где основной упор был направлен на Марту и на её скоропостижное любовное приключение, которое в итоге и спасло Монику. Моника оживилась и потребовала у Марты подробностей, причем со всеми скабрезными деталями, так как без прекрасных частностей живой любви никакого ответного подарка ждать не пришлось бы. Марта скромно и без всякого кокетства все объяснила простым жестом из лексики немых – ударив несколько раз ладонью правой руки по верхней закругленной части кулака левой, присовокупив к сему фразу: «Очень соскучилась по жесткому мужскому началу».
Итак, подошла к своему финальному пределу их не только локальная, но и глобальная попытка к бегству – с довольно неожиданным хэппи-эндом. Благодаря Марте, Вилли с Моникой получили свою толику безопасности: Антонио вывез их на родину – в Калабрию, в местечко неподалеку от Сапри во внешне архаичное необыкновенно цельное в своей южной идентичности поселение, которое по многим признакам так жило многие столетия, а все бонусы современности существовали здесь сами по себе, не ломая, не перекрывая естественной основательности старины. Наконец-то закончился Март, и южное веселое солнце оказалось очень кстати для их подорванных нервов, для испакощенных медициной организмов. И если женщины находились и до одиссеи в относительно живом состоянии, то Вилли последний раз принимал лекарства в Германии, а в Италии он незаметно, но верно забыл про монографию своих рецептов и, плюнув с высокой (пизанской) колокольни на конечность собственной истории (ведь она приходит за всеми в положенное время), вздохнул и стал жить в полную. Только сияющий великолепной светоотдачей череп иногда напоминал ему о времени и о судьбе.
- Всё, и это конец такой? Тут и счастливое излечение, непонятно – по воле божьей или понтифика, что на самом деле одно и тоже, тут и абсолютно стерильное (в смысле секса) повествование и вдруг бурное соитие с хэппи эндом на закуску. Что молчишь? Ты, как всегда, увидел глубокий смысл, который мне не дано узреть. Давай колись.
- Мила, помнишь, мы с тобой смотрели в «Пионере» фильм «Улетные каникулы.
- Убойные, мне кажется.
- Да пусть так, суть не в названии, а в авторской идее фикс. Ты тогда удивилась совсем не характерному для этого кинозала фильму, где все тонет в потоках крови; а что я тебе ответил: мол, все загущено до самых краев здравого смысла и в этом состоит главная фишка режиссера. В сегодняшнем – нет столь развязного тона, расхристанного темпа – он написан как бы акварелью, а тот густыми масляными красками.
- Красиво, как ты обычно и любишь выёживаться, но не убедительно. Просто там был драйв, а здесь тягомотина с претензией на что-то.
- А мне понравилось, я вообще прусь от роуд-муви, даже таких малобюджетных, без звёзд. К тому же европейская весна здесь тоже сыграла свою роль и не второго плана: по мере продвижения с севера на юг природа менялась с неотвратимой силой – и после зыбкой травки северной Германии в Италии картинка заполнилась апельсинами и другими атрибутами теплого юга. И этот солнечный натюрморт сохранил надолго бодрое ароматное послевкусие.
–>

ЯНВАРЬ
16-Jul-20 00:12
Автор: algon   Раздел: Наблюдения
ЯНВАРЬ
- Я не молчу, я жду момента, чтобы вставить два слова о твоей непогрешимости и гениальности. Вот, наконец, удалось это исполнить.
- …
- И совсем не издеваюсь, просто выражаю всё накопившееся, но не высказанное ранее восхищение тобой.
- …
- А причём здесь дети? По моему я всегда относился к тебе с пиететом, и все это знают и, соответственно, ты получаешь весомую толику всеобщего уважения, которого, само собой - заслуживаешь.
- …
- Какая насмешка. Я выразил свою точку зрения – не знаю - почему тебе не понравилось.
Она пришла - 4-ая волна вируса (в математических моделях РХТУ – вы не поверите – 17-ая), обновленного и одухотворенного новыми версиями, обвинениями, прогнозами; в один момент разговоры об экономике сникли – под напором новых мутаций гонка за вакциной становилась чем-то подобным Дерни, где мотоцикл вообще никогда не догоняем велогонщиком, лишь разреженное воздушное пространство соблазняет и поощряет ведомого неосуществимой надеждой… К сему надо добавить: каждая семья по-особому влилась во вселенский потоп – общим было лишь спонтанное напряжение, отягощенное чрезвычайно близкими контактами внутривидового общежития; и здесь четко проявилось настоящее и приходящее, каким бы множественным оно не было. Дети, бабушки, дедушки оказались с одной стороны на периферии семейных отношений, с другой – стали своеобразным буфером между молотом и наковальней; ещё надо присовокупить: эпидемия совсем не считалась с социальным статусом и глобальным мироустройством: вирус грёб всех без разбору и каждой сестре доставалось по серьге, ровно такой, какую он, она были в состоянии принять.
Хикикомори.
- Наташа, я не могу больше, Игорь сказал мне вчера, что он окончательно понял – никогда он не будет общаться с прежним количеством людей и просит меня, настоятельно, больше ни под каким видом! не поднимать эту тему. В жаркий момент непременной утренней дискуссии, когда в семье Марини, по обыкновению, точили языки и тонко упражнялись в остроумии раздался звонок и подруга выложила Наталье очередную порцию собственных проблем. Отбившись от не на шутку распоясавшегося мужа Наташа собралась и ответила:
- Может быть, тебе сейчас не надо активно вступать с ним в ежедневную перепалку; подожди, послушай меня внимательно, а не сразу в штыки – предлагаю всё бросить и пойти в твой лесопарк походить на лыжах или даже побегать; ведь какая-то польза с этой перманентной эпидемии случилась: зима как зима после стольких лет слякоти – прямо детство вспоминаю, когда около школы по набережной бегали. Помнишь, Мариша?
- Вот я всё брошу и рвану к чёрту на кулички. Да?!
- Нет, Марина, ни в коем случае. Давай и дальше сидеть дома, подгнивая физически и морально, или навзрыд жаловаться и гундосить. Мне, кажется, нам необходимо вырваться из этой хандры.
- Ты знаешь до чего он договорился: если бы не было этого вируса, то надо было бы его придумать – он для многих людей лекарство от страха толпы, многолюдья офисов, и он окончательно разобрался в собственных предпочтениях. Это я сейчас процитировала Игоря дословно, так как просто взяла и записала его слова.
- Марина, хватай лыжи, я сейчас к тебе подъеду; там и поговорим спокойно с глазу на глаз, а то все эти приложения (так называемые мессенджеры) нас не связывают, по большому счёту, а разъединяют.
Диссиденты.
- Доча, я забеспокоилась после разговора с тобой.
- После какого?
- О Маше и вообще её семье, ты же сказала об Анатолии Константиновиче, что он тоже попал в больницу; и только мама с отрицательным тестом, благодаря тому что её изолировали и особо берегли, так как она диабетчик.
- Ой, мама, только не надо паники, ты опять накрутила страстей и отца видимо тоже зарядила, а с его сердцем это опасней любых ОРВИ. Там совсем не так страшно: у Анатолия Константиновича проходит в легкой форме, а в больницу взяли только из-за почтенного возраста, а Маша, Галя и Ваня дома на карантине и, кстати, у Гали и Вани – бессимптомно.
- Алла, кстати, напоминаю тебе – совсем недавно Маша с радостью и охотой помогла нам перевезти на дачу большую часть вещей и продуктов; так вот, я тогда обеспокоилась её беспечностью и даже неким разгильдяйством, проявившемся философически и физически: нас это не коснется, потому что мы такие особенные, и к слову, она была без маски, перчаток и каких-либо санитайзеров; и здесь присутствовал не древний малообразованный человек, а руководитель ITI подразделения крупной компании, краснодипломник МИФИ.
- Мама, ты частный случай возводишь до каких-то катастрофических обобщений. - Извини, дополняю, ещё очень существенную деталь: ты знаешь, что папин друг Владимир живёт в Коломне – это недалеко от Москвы, и у него, в отличие от нас большая семья (по современным славянским меркам – огромная: 3 детей, 6 внуков). И у них прекрасные жилищные условия: старший сын с тремя детьми живет в трехэтажном доме, построенным как раз этим самым праотцом.
- Мама, ты решила мне в подробностях изложить все нюансы их каждодневного быта. Говори все же ближе к теме.
- Хорошо, если ты столь занята – я телеграфно: отец часто с ним общается и я ненароком – не надо усмехаться, правда случайно – услыхала один из последних их разговоров и отец несколько раз очень серьезно спрашивал его, где сейчас работают сыновья и как они сберегаются. И что ты думаешь? Сразу же после этого общения, в котором Володя хвастливо и самоуверенно заявлял, что это проблема Москвы, а им опасаться нечего случилась беда: старший сын – который многодетный и, к тому же постоянно разъезжающий по области попал, и, как скупо поделился его отец, довольно серьезно – с ночным кошмаром (когда он задыхался и кричал благим матом – это со слов дяди Володи) и сейчас его дом на карте Mash map выделен кружком с цифрой 5. А подобных людей во множестве я встречала и в реальной жизни и в сетях, где они особо изощряются в агрессивном неприятии правды; тем более сама атмосфера большинства сетевых ресурсов поднята именно такой взъерошенной до психоза полемикой.
- Да, мама, я с тобой согласна, но почему ты меня выбрала в качестве принимающего исповедь; я в свою очередь (если ты настаиваешь) сама отметила, что протагонисты разумного взгляда на события, если позволишь таким вычурным образом назвать нормальных людей, тоже градуируются своеобразно - заметна прямо пропорциональная связь: чем старше возраст, тем выше мера ответственности и, наоборот – у молодых наблюдается избыточное разгильдяйство, но до определенного момента, - когда припекает жареным или его самого, или близких. Да и среди пожилых людей мне встречались особы (в магазинах), более похожие на особи, ведущие себя разнузданно среди мало-мальского скопления людей, но это уже не личностная психоматика, а возрастной снос крыши, усугубленный каждодневным информационным долбежом.

Прогулка удалась, даже с учетом длительной паузы Марины, тяжело выбирающейся из статичного настроения, которому подвержены многие женщины, оставшиеся с детьми без поддержки так называемого сильного пола, от коего иногда пользы – лишь первичными половыми признаками и запахами. Первоначально они рванули без оглядки, сразу же задохнулись, легко отдышались, затем нашли приемлемый для обеих ритм ходьбы и постепенно, возвращая забытое удовольствие, вернулись в тот зимний, скрипящий под лыжами, приветствующий сосновыми, еловыми ветвями, мир родного уголка, который очень может быть и есть то немногое, что связывает позапрошлое с настоящим и никогда не упрекает тебя ни в чём. Свернули на боковую аллею, чуть не были затоптаны кавалькадой летящих лыжников (проходили местные соревнования); проводили их с лёгкой ностальгией, в которой было больше памяти, чем грусти. И только напитавшись природой в той степени, которую и близко не усвоишь в городе они вернулись к серьезному: сначала обсудили Игоря и если Марина коснулась темы вскользь (видимо природа её успокоила), то Наталья напротив разошлась не на шутку и вывалила на подругу массу реальных и на ходу рождающихся идей об Игоревом горе. По мере движения она скороговоркой вспомнила его школу – Наташа считала её низовой - дальше зашла на бабушку, но получив за бабулю легкий отлуп остепенилась и с радостью уцепилась за любимую тему – девушку; и так как её зримое наличие отсутствовало в прошлом и недалеком будущем, то весь пыл обратился на виртуальное гормонально-эстетическое создание, где Наталья уже в роли этакого Франкенштейна в юбке кромсала, соединяла, правила нечто облачное постепенно превращающееся в сравнительно осязаемый живой субъект, активно пытающийся ускользнуть от своего создателя и начать жить самостоятельно. За время строительства новоявленной Евы Марина не произнесла ни слова, лишь изредка, словно рыбка на суше широко раскрывала рот, одновременно стараясь отделить в страстном монологе подружки зерна от плевел. Её молчание затянулось и только в электричке она всё-таки отпустила в свободный полёт каверзные мысли:
- Я первый раз об этом говорю, вообще. Ни с Игорем, ни с тобой, ни даже с собой я эту тему не трогала; и дело здесь не в какой-то особой деликатности, которая у меня вдруг прорезалась – нет. Мне казалось, да и сейчас я вроде не изменилась, каждый сам должен проходить этот путь, набивая шишки (и не только шишки, но и другие органы); вполне возможно у некоторых это проходит легче – сама понимаешь – это у тебя так сложилось (совсем без зависти об этом говорю), но вы здесь приятное исключение.
- Марина, я не конкретно сказала; просто у меня вылетело наиболее банальное объяснение – такое книжное, сериальное обобщение, тем более у моей Аллы нечто подобное случалось.
- Да уж, после твоей красотки, я не сомневаюсь, оставались окоченевшие от горя мизантропы.
- Ты несколько преувеличиваешь, но что-то подобное пейзажу после битвы наверняка наблюдалось. Но всё же по отношению к Игорю я в чём-то права?
- Скорее всего, да. Он увлёкся одной девочкой из Петербурга, очень красивой и продвинутой, я бы сказала чрезмерно; там всё в наличии было: и блестящая карьера в 21 год, и несколько публикаций в научных изданиях, и знание в совершенстве нескольких языков, и обширный круг нужных людей в её колчане, которыми она, по-моему, пользовалась и использовалась. Закончилась фиеста очень громким скандалом; вот так вот, а подробностей не будет.
Хикикомори (из чик-чика)
Юла
Привет куда ты сник чо за дела 19.34
Долго ты вспоминала? С Валерой облом? 23.40
сб, 16 января
Хватит агриться. Живи изи. 13.44
На удалёнке? Смотри не протри штаны и правую руку. Ты же правша? 14.07
пн, 18 января
Ты совсем не меняешься, как издевалась, так и продолжаешь. Не лезь в мою жизнь. 01. 32
вт, 19 января
Маленький ты опять в бутылку лезешь я жо тебя люблю пуще . 14.56
Катя
ср, 27 января
Игорь, извини, если отвлекаю, но мне необходима твоя помощь; это касается монографии по адаптационным системам шведского театра в России. Я столь проворно ретировалась (по собственной вине), что, видимо, кое-что оставила – такая разиня, ты же знаешь. 11.00
Катя, я внимательно просмотрел все углы, но пока ничего не нашёл, есть надежда на маму. Когда она вернется с лыжной прогулки я её спрошу. 11. 58
Я тебя огорошу: мы нашли много твоих работ по разным тематикам, включая, например, «Исследования сексуальных приоритетов немецких бюргеров в шведских городах»; и кажется мне стали ясны твои очень специфические пристрастия; с удовольствием готов вернуть их, но театральной монографии не обнаружил. 18. 43
Спасибо за заботу! Если тебе не составит труда, то привези, пожалуйста, сии бумаги в наш итальянский ресторан на Ленинском завтра к 18.00 или позже; там ты же помнишь открыты кабинеты (антивирус), а с меня капрезе, брускетты и розовое вино. P.S. Да не забудь «сексуальные приоритеты бюргеров», а то я без них никак. 23. 04
чт. 28 января
Но это сильно – к девушке в ресторан приходит мама юноши; и без внятных объяснений передаёт ей написанную им абракадабру о ложной природе вещей. Приходится подключать антитезу: мир – это иллюзия, а зрение – ложь. 10. 22

Мои наблюдения
Прошло полтора месяца моего нахождения в зоне; снова и снова возвращаюсь к собственному решению: проживание по месту работы было единственно правильным – альтернативы не было. Дома Люси с детьми (очень скучал) в относительной безопасности, а я в «красной зоне» свободный от множеств зависимостей свободного пространства. Теперь, когда появилась возможность более спокойно проанализировать лечение и его результаты я вывел для себя несколько формул этого заболевания и методов его лечения. Сама болезнь: 1) прежние линейные показатели течения болезни, все апробированные догмы разрушились, к примеру, когда после казалось реального выздоровления пациента, без видимых причин, наступал перманентный кризис, он моментально «скидывал» сатурацию до немыслимых цифр и после череды необратимых процессов мы теряли его. 2) ИВЛ в качестве панацеи не выход, а искусственная прокладка, прежде всего для лечащего персонала (сделали, что смогли); необходимо заставлять больного дышать самостоятельно (исключительно на животе) и на пределе его возможностей; 3)главный постулат, в принципе известный с древности, - 30% - лечение, 70% - желание самого больного выжить, следовательно, бороться.

- Опять жаловалась на сына? А ты ей потворствуешь; может стоит Игорю самому решать что хорошо, что плохо. – Михаил Михайлович принял позу, соответствующую данному моменту – всегда единственному и неповторимому – в его копилке конкретного джентльмена, словно в престижном галантерейном магазине складировались множество аксессуаров на все случаи жизни, даже особо бесполезных, к примеру - рыбий зонтик.
- Зря ты так банально оцениваешь людей, расставленных тобой на ранжированные места давно и упорото,- Михаил Михайлович начинает глухо смеяться, чуть сдерживая себя, но затем взрывается победоносным гоготом и буквально прорываясь сквозь всхлипы и междометия выдает любимой супруге очередную эскападу:- Ты стала жертвой всех этих ток-шоу и не только российских – вот даже украинизм подхватила после активного потребления ютуба. Скоро начнешь балакаты и меня вчыты.
В должный момент в комнату входит Алла и объявляет родителям «брэк». Брат пополнил её лексикон разнообразными спортивно-фанатскими словечками и фразеологизмами, которые время от времени она включает в свой повседневный словарь и наслаждается произведенным эффектом. Мама, используя столь редкое и без существенных обязательств явление ребенка (17 лет) развивает утерянную было тему о чужих проблемах, но когда она трепещущим голосом начинает описывать кошмарную долю тети Марины, мимоходом касаясь неблагодарного сына и всего, всего юного поколения, отвергающего нормальные семейные отношения, то неожиданно встречает отпор своей правильной дочурки.
- Всё не так. Ты, мама, как обычно выдумала увлекательную историю, да ещё совместно с тётей Мариной и теперь купаешься в ней с наслаждением.
- Алла, что за манера так грубо и иронично разговаривать.
- Грубо?! Да я с тобой нежно говорю, с любовью и уважением. – Алла подходит к маме, обнимает её.
- Копия отца, всему у него научилась, и лести тоже.
- Хорошему не стыдно поучится; а теперь позволь мне немного тебя успокоить. Игорь совсем не такая мягкая игрушка и совсем не такой бука каким вы его представляете. Я бы даже сказала, наоборот: во всяком случае, когда Денис разговаривал с ним пару дней тому назад, то они весело обсмеяли волнения его мамы и более того пристегнули и тебя на роль беспокойной утешительницы… - После этих слов Наталья взвивается и в прямом и в переносном смысле: она вскакивает, возмущенно вытягивает своё всё ещё стройное ухоженное тело и несколько выспренно, театрально возмущается: – Что значит – беспокойной? Типа не вполне нормальной?
- Да нет мамочка, наоборот – просто у нас дома всё настолько спокойно и неподвижно, что ты с радостью подключаешься к проблемам друзей, когда они обращаются, или только думают обратиться, к тебе за советом и помощью. Позволь мне всё же закончить слово об Игоре. Его модный прикид с хикикомори – это такая поза продвинутого мальчика, а на самом деле он детально просчитал все выгоды такого закидона, потому что на самом деле он сильно перепугался, когда месяц тому назад его директор в связке с секретаршей и группой приближенных заболел; но это даже не главное: Игорь громче всех смеялся и язвил над особо аккуратными и теперь со своим корона-диссидентством не смог переобуться на лету…
- Алла, мне почему-то кажется, что ты нафантазировала больше, чем на самом деле есть в этой истории; особенно интересны подробности его служебной жизни – такое впечатление, будто ты незримо присутствовала там, но здесь уже вылезает мистика, которой я обычно говорю «тьфу-тьфу-тьфу». Под эти слова в комнате появляется ещё один член семейства и сразу же обращается к сестре:
- Что ты там наобещала Игорю? Смотри какие трешные манга он рассылает всем своим бывшим, - Денис протягивает ей планшет и с плутоватой миной на лице наблюдает за реакцией сестры. Но ничего не получает в ответ, только слова, которые в большей степени утаивают очевидность, в меньшей – что-то открывают в собеседнике.
- Ты о ком, об Игоре? Причем тут я и его нервная впечатлительность. Мало ли кто и что надумает от двух, трех необязательных слов, высказанных на лету.
Когда Михаил Михайлович, вернулся с прогулки (так он называл любой неконкретный выход из дома), и присоединился к семье он словно попал в картину передвижников (бытового жанра): сын, чуть накренившись в сторону мамы, поспешно убирал с лица снисходительную улыбку и отводил взгляд от сестры, сама Алла, задорно спрятав глаза за густые ресницы, видимо что-то победно выговорив, радостно приветствовала отца, как бы включая его в сонм посвященных и, наконец, Наталья Леонидовна, хотя и стояла на периферии действия всё же сдержанно выражала своё выношенное глубоко внутри потаенное знание, и отзывалась на всё происходящее со щемящим пониманием.
- Вижу, вижу! Всё выяснили и внесли в летопись семьи, оставив отцу завершающее слово. А так как я не в курсе ваших баталий скажу кратко (к сожалению - это не мои слова):
- И это пройдёт.











–>

ОКТЯБРЬ
22-Sep-19 01:56
Автор: algon   Раздел: Персонажи
ОКТЯБРЬ
Больше нет сил отмалчиваться и нести свой крест покорно, безответно. Как Вы могли меня познакомить с такой женщиной, да ещё и в конце октября, когда вся легкость и воздушность гардероба уже припрятана до лучших времен и девушка предстает передо мною этакой «Марфушой» в осенне-зимнем наряде, что по большому счету решительно не комильфо; да и по поводу Вашего вкуса у меня одни претензии: неужели стандартные шатенки с темными глазами Наш удел, и этот идиотский смех, который, по-видимому, должен подчеркивать её легкий склад характера, а на самом деле выглядит, будто бы я её подхватил в каком-то припортовом кабаке, совсем не вяжется с моим образом, да и не портовый у нас город, к тому же я не посетитель подобных мест, как Вам известно. А дальше – это вообще сплошное издевательство над тем интересным, незаурядным господином, которого Вы, конечно, описали с вдохновением и симпатией: как могут столь далекие по статусу и воспитанию люди найти темы близкие и понятные друг другу, и более того перейти на иной уровень – любовных отношений. Интересно, как Вы сами это представляли? Или Вас интересовала только фабула, исключительно бессознательный поток инстинктов, вычерпанных из прозы жизни; но хочется возразить, хочется большей ответственности за нас – в чем-то бесправных персонажей Вашей фантазии, но с другой стороны – не призраков и фантомов, а вполне осязаемых действующих лиц человеческого познания (я имею в виду – читателей). Мне сложно существовать в таких жестких рамочных условиях, в которых накапливается постоянная тоска от собственного малосимпатичного вида, от мыслей которые не органичны мне, от действий которые низводят меня к функции Вашей воли. С уважением, Ваш персонаж Алексей Д.

С удовольствием воспринял изменения и новые акценты Нашей работы. Так приятно иметь дело с вдумчивым и тонко понимающим логические цепочки действующих лиц автором. После столь своевременных и разумных изменений хочется откликнуться велеречивым гласом, праздничным настроением – и я в меру своих возможностей делаю это, но видимо мой крест состоит в другом: быть Вашим истинным союзником до конца, презирать лицемерие и ложь, то есть стать таким, каким Вы меня, предположительно, задумали. И поэтому я вынужден подчиниться высшей воле – истинному правдолюбию и делиться с Вами всеми сомнениями, возникающими по мере развития сюжета. Так вот, у меня возникло несколько насущных вопросов – скорее даже узких мест: имя Алексей, на мой взгляд, странно сочетается с моей пассией Инессой – может быть моё изменить на какое-либо более подходящее, например – Кирилл или Леонид, потом этот странный разговор с бурными междометиями в третьей главе, в разгар, которого я неожиданно ухожу – он меня характеризует как-то, мягко говоря, не по-мужски кротко и, наконец, не очень скромное пожелание – свести меня поближе и нежнее с подругой Инессы Аллой, уж больно пришлась она мне по сердцу. И напоследок, так хочется и дальше сохранять налаженный дискурс.

Я Вас умоляю, не нажимайте клавишу «delete» больше, я постар
–>

АВГУСТ
04-Aug-19 08:24
Автор: algon   Раздел: Про ёжиков


АВГУСТ
Изнуряющая привычная жара добивала северное полушарие уже не первый год, интервал между летом и зимой становился всё короче и лучшим временем для каникул стали месяцы с ноября до марта, а приемлемой дислокацией: Канада, Аляска и Скандинавия. Мировые центры силы благополучно похерили экологические и техногенные резолюции, отдав планету фатальной воле; руководители крупнейших стран давно перевалили 80-летний рубеж (медицина для особенных людей предоставила несколько лишних десятилетий доживания) и больше всего опасались любых резких перемен. Даже научные разработки несли всего лишь последний инерционный запал 90-х и нулевых лет – казалось мир затаился в инфернальном ожидании чуда.
А когда на что-то сильно надеешься, то обязательно получаешь: или разочарование, или, скорее всего, не то на что рассчитывал; и уж обязателен такой фактор как время, а он оказывается вне твоей воли, ведь прецедент внезапен именно тем, что он случается когда-то впервые.
И вот пришел тот самый день, который человечество ожидало многие годы: вначале – как сказку, потом – как божественное провидение, последние века – как аксиому вечности. 21 августа 2032 года это случилось: по своду неба на наклонной орбите появились несколько колоссальных многогранников, хорошо видимых обычным зрением (потом они представлялись в зависимости от места, а, иногда, и от наблюдателя по-разному). На первый взгляд они выглядели, словно рождественские елочные игрушки космического габарита нестабильного цвета, да и формы тоже. Они переливались многоцветьем такого рода, что человеческий глаз не способен был зафиксировать их летучую колористику, но постепенно поддавался фантасмагории красок, их совершенно непривычному сплетению знакомого и зыбко межеумочного, прибивающего людей к постоянному возврату к ним. Но это лишь абстрактное суждение. На самом деле мир наконец-то выскочил из обволакивающей сознание имманентной спячки и забился в пароксизме обратного свойства: вновь понадобились ученые и шарлатаны всех мастей и если ученые пытались, надувая щеки, всё объяснить техногенными причинами, то мошенники, безусловно, обеспечили такой широкий спектр идей и «абсолютно достоверных» предположений, что все увлеклись их разнообразными и часто веселящими трактовками; но и официальные структуры (с паузой, соответствующей их весу) откликнулись само-собою маловразумительными эканьями-меканьями. Хотя всё же отдельные представители ВПК ответствовали четко и жестко: в USA несколько боевых генералов и сенаторов объявили это происками России, в России, небезызвестный молодой соратник (всего лишь 70-ти лет) лидера, успешно разваливший всё к чему прикоснулся, но сохранивший и постоянно демонстрирующий верность идеалу, сообщил о безусловном и опасном проекте американцев; и только в Китае это не вызвало никаких громких заявлений, хотя статус первой державы мира давал им право на любые политические капризы. Прошла неделя, месяц, год – стабильность несообразности превратила сенсацию в фигуру местности, объект небесной топографии; подтянулись и ученые: параллельно друг другу Китай, США, совместно с европейским агентством по космическим исследованиям вычислили точку сопряжения всех инородных спутников (их было 14) – она оказалась на одном из астероидов X- группы – на Весте, малоизученном объекте с необычным составом ядра, усложняющим его анализ. Но структуру связи, взаимодействие объектов друг с другом и базой управления (большинство склонилось к данной версии) постичь было не дано; безумные попытки приблизиться к спутникам кончались постыдными неудачами и если до поры противодействие носило гуманный характер, то месяц тому назад один из шаттлов был настолько жестко возвращен на землю, что 4 члена экипажа оказались в отделении интенсивной хирургии, а один у паталогоанатома. В ООН (в этаком аппендиксе прошлого, где в последние десятилетия не случилось решить ни один дельный вопрос) неожиданно, скорее можно сказать – безысходно, создали подразделение по возможному контакту с «Чужими» и даже реально начали привлекать в него наиболее интересных и дерзких – по концепциям – граждан мира (тут было не до вычурных приличий). Из сонма густых иногда бредовых поллюций графоманов от науки всё же выделили несколько идей, в частности, - не обращать никакого внимания на эти объекты или наоборот передать им электронным путем всю информацию о Земле и людях без утайки. Но чем дольше состояние статус-кво сохранялось, тем реалистичнее становилась первая из этих идей: меньше внимания, обсуждения – спутники сами по себе, а жизнь параллельно, особо не менялась ни на общественном, ни на личном горизонте. Но когда подобные решения обсуждались - не учитывалось их вероятностное наполнение: как ранее замечено мировые институты власти носили декларативный характер и прекраснодушные планы бюрократии становились не правилом исполнения, а фигурой речи, к тому же маловразумительной. И поэтому все действовали сообразно провидению и брутальной воле государства; хотя за этими словами может быть и пассивная поза наблюдателя и стихийная (местами) реакция субъектов военной службы, неадекватных в своём рвении прибежать на станцию впереди локомотива. В одном из подразделений Сибири нашлись такие герои: они решили направить лазерный пучок на спутник в зоне их наблюдения… и ответка пришла мгновенно – в радиусе 150 метров от установки все люди отключились от нормальной жизнедеятельности кто на 10, кто на 20 суток (в зависимости от возраста и здоровья); все эти дни они находились в бессознательном состоянии, при очень хороших показателях компьютерной диагностики, так что предупреждение было мягкое, но конкретное.
После вчерашней попойки (на языке дипломатов - «party») моё состояние было стандартным, но я никогда!! не продлевал процесс похмельным синдромом. Как всё изменилось в последнее время: за внешней казуистикой этикета всегда присутствовала внутренняя, хорошо или плохо скрываемая, напряженность, где антагонизм межгосударственных связей настраивал отношения по определенному шаблону, и как теперь, благодаря этому космическому нестандартному вызову, всё пошло кувырком. И в этом проявилась своя прелесть, ведь отдаться стихии было невозможно в прежнем мире, а сейчас мы ввалились в период, обозначенный покойным отцом простой русской фразой, совершенно непередаваемой туземцам: «гуляй рванина». И мы рванули так, что все прежние защитные механизмы сорвались с петель чистого разума, а свою полу безумную песнь исполнили инстинкты тайги и дикого поля. Я отправил семью домой (вроде бы - для безопасности), а сам погрузился в мир порока и наслаждения. Моим проводником в стране отнюдь не божественной и не комедии стал Майкл, который тоже со своей стороны начхал на департамент, на ЦРУ и, имея гораздо больше информации, чем обычные потребители жвачки объяснил мне на раз, два, три где мы находимся (в ж…) и куда придем. Жуировать – так по полной; к этому несложному решению пришли одновременно. Мы сели на самолет и рванули во Францию; там Майкл огненно подвизался ещё в юные годы (не по возрасту, а по службе); и он пообещал мне уютные, безумные смычки с работницами кордебалета. Пока мы пересекали океан, изрядно погрузившись в виски, он рассказал мне о вчерашнем секретном докладе аналитиков и специалистов электронной разведки. Эти Спутники оказались такого технологического уровня, что мы не способны ухватить, хотя бы поверхностно их возможности и конечные цели; но Они почему-то допустили утечку информации посредством совершенно открытых криптографических сообщений, явно рассчитанных на нашу дешифровку. Наверху предположили – это недвусмысленное предупреждение; твои, конечно, тоже разобрались, заметил Майкл, но я решительно возразил, потому что не был посвящен в столь деликатные сферы, а плавал на поверхности, словно то самое «оно», которое не тонет. Он посмотрел на меня достаточно разочарованно, если не сказать больше, но после нескольких шотов Майкл вновь проникся теплом и взаимодоверием. И уже на подлете к Парижу он мне, с кривой усмешкой, сообщил, что эти задрипанные штуки ведут себя так же, как они – американцы вели себя последние 50 лет, и теперь он вполне понимает ощущение другой стороны – оно ущербное. Два месяца я уничтожил мельком: на ходу потерял где-то Майкла, разорвал всякую связь с посольством и даже с родными пообщался наспех, отбившись от вопросов и стенаний секретностью командировки. В последние дни разнообразные мысли закручивались в клубок неразрешимого противоречия, из которого хотелось побыстрее добраться до эпилога. Поддерживала на плаву Катрин – последняя и любимая французская подруга, да и её сын 9-летний «гаврош», сообщающий слухи из подворотни, бросающие то в жар, то в холод. Подошел конец 2033 года, близилось Рождество и Новый год; каждый из праздников мне казался точкой или точнее сказать предвестником новой эры, возможно итоговой для всех нас. 30 декабря один из небесных объектов изменился: он после многомесячного состояния неопределенности (на наш взгляд) приобрел постоянный цвет – голубой и форму – плоского прямоугольника (типа монитора), на котором высветился гигантский вопросительный знак. В этот же день в ООН поступил документ с двумя вводными конструкциями разного назначения: в первой – доносилось для всех обитателей планеты звездной системы К127-0-643 о протоколе, требующем безусловного исполнения того, на кого падёт выбор, во второй – прилагался видеосюжет о какой-то планете, кстати, мало напоминающей Землю, где происходили странные события, отдаленно напоминающие прошлые земные войны, и конечный результат этой вакханалии, после которого вся та планета преображалась в нечто иное не только по составу особей, её населяющих, кстати, на человеческий взгляд бог знает каких, а и цвет её с бирюзово-желтого менялся на темно-бордовый, зловещий для людского восприятия. А на следующий день пришло предельно жесткое уведомление о немедленном и всеобщем ознакомлении с данным сообщением всех землян. В промежутке между первым и вторым посланием, неожиданно, реанимировался Майкл, сильно потрепанный и напоминающий Хэма перед самоубийством не только внешним видом, но и заявлениями в его стиле: «если ты решил бросить женщину, лучше её пристрели; на свете так много женщин, с которыми можно спать, и так мало женщин, с которыми можно разговаривать», и дальше всё на той же ноте. Но после дружеского распития очередной бутылки он нервно встрепенулся, позвонил в посольство и, не обращаясь ко мне, заказал два билета на ночной вылет (себе и мне). И только затем произнес:
- Ник (он сократил моё имя по приватной американской привычке), мы должны быть там, где решается история, да нет, какая к черту история – судьба планеты. Само собой я принял сей выбор, тем более, Париж вселенского угара мне порядком наскучил, прежде всего - своей классической и добровольной капитуляцией: он словно та «маха» подготовился стать в позу и широко расставить ноги. С тоскливым интересом заглянул на службу, и убедился – никто и не заметил моего отсутствия, как и многих других; вся прежняя система взаимоотношений кончилась, а хаоса не было только по одной причине – некому было в нем участвовать. Но зарплату (виртуально-значимую) за последние месяцы я не без удовольствия получил в посольском энакопе (бюрократия требовала личного присутствия в терминале – отпечатков пальцев). Майкл опять ушел и не вернулся, а я вдруг совсем неожиданно для себя затосковал по детям, по собакам, по коту и даже по жене, что стало для меня непонятно то ли приятной, то ли странной новостью: казалось бы, мир катится в преисподнюю, а во мне просыпается нечто давно похеренное этой гнусной работой. Однако будоражащие новости не дали мне время для ностальгии и сплина. С 12 дня по Лондону каждый час одна из этих космических субмарин начала посылать запрос-вопрос одному из произвольно выбранных людей; за 14 часов их будет 14 – неожиданных, нечаянных представителей человечества. Текст короток и предельно прост: «Назовите любое ничем неограниченное благо, которое необходимо Вашей планете для её вероятностного будущего». На ответ даётся примерно 15 минут (это рассчитали быстро уже на 2 персоне); на это время человек становится абсолютно изолирован от любых взаимодействий. Первым визионером оказалась женщина с острова Палау (тихоокеанского), администратор одного из отелей – ответ она дала уже на флажке - после предупреждающего зуммера:
- Необходимо всех людей на Земле обеспечить хорошим жизненным уровнем, для того чтобы никто не голодал и имел бы надлежащее медицинское обеспечение.
Через час под визор попал юноша из Буэнос-Айреса, то ли студент, то ли объявивший себя таким под влиянием момента. Его фраза была коротка и не конкретна:
- Всем молодым - начальный капитал.
Далее шли: рыбак из Порто, 73-летний ветеран армии из Австралии, живущий на отдаленной винодельческой ферме на юге страны, бездельник из столицы Кении, калифорнийский помощник режиссера, старшеклассница из Сибири (Красноярск). Их пожелания были вроде по тексту разные, а по сути единообразные – собственные личные мотивы выносились на планетный уровень. Первый пожелал, больше справедливости в раздаче квот, второй – ограниченной избирательной системы (по наличию капитала), третий – повышенного налога с богатых стран, четвертый – немедленного внедрения американской системы демократических ценностей во всем мире, а школьница из далекой Сибири попросила мира на вечные времена. Таким образом, уже половина избранных отметилась, кто с большей, кто с меньшей степенью удовлетворения, и дальше до двенадцатого персонажа, которым оказался владелец небольшого магазина главного курорта Египта – копт Закария, никаких особых прорывов не случилось. Но после слов безызвестного египтянина сеанс прекратился, через мгновение исчезли небесные странники, оставив после себя только одно сообщение: «Земляне, Вам будет дана ещё одна попытка – последняя!» Все, без преувеличения – все немедленно кинулись к этому человеку за разъяснениями, но после встречи Закарии с премьер-министром Египта и одним из самых известных «полит-просветителей» он пропал. Остались лишь его слова, ставшие определяющими для человечества. В последующей интерпретации оказалось, что сей копт попросил ВСЁ повторить сначала. Правда, этому не придали серьезного значения, но эта безмятежная пауза продлилась недолго. Через три дня большинство обсерваторий отметили необычное изменение обращения астероида Ивар от плоскости эклиптики, а ещё через два дня стало ясно – траектория полета этого восьмикилометрового снаряда имеет цель, и это Земля.
Удивительно, но эта новость прошла через меня как давно лелеемая данность, которую я не то чтобы ждал – нет, но я встретил её как освобождение от всех своих дремучих мыслей и тревог; звучит это странно, даже кощунственно, в настоящих обстоятельствах, но лихорадочное сгущение времени может кого-то привести к непременному срыву резьбы, а иных – к опустошительному распаду, и я двигался в этом направлении.
С каждым днем, с каждым часом информация об Иваре обновлялась: день Х сначала назначался на вторую декаду февраля, потом более точно – на 23; местом падения, то обозначался центральный Китай, то экваториальная часть Атлантического океана. Чем ближе становился астероид, тем больше понималась искусственная воля его движения, более того, виделась определенная закономерность в корректировках траектории и скорости. При множестве прогнозов и научных концепций едина была главная мысль, заполонившая всё пространство планеты – цивилизация погибнет, а что, кто и когда возродится на Земле, честно говоря, в какой-то момент перестало волновать. С азартным безумием высоколобые полемизировали о мире после опрокидывания: вариацией будущего возрождения то объявлялись изоподы (у пессимистов), то серебристые лангуры, но это лишь подчеркивало полную несостоятельность оракулов… За неделю до столкновения отметили резкое замедление скорости Ивара и точку падения – в ста (примерно) километрах к западу от Калифорнии; тут же просчитали объем испаряемой воды, первичное мощное повышение температуры, частично разрушенный озоновый слой и в качестве малозаметных деталей – 150 метровую приливную волну; но была и хорошая новость: из-за резкого снижения входящей скорости катастрофа предполагалась не столь апокалипсической, и жизнь восстанавливалась бы не с уровня липаресов, а, видимо, с простейших млекопитающих (как и случилось уже миллионы лет тому назад). Я отторгся от последней сиюминутности и единственным моим желанием стало встретить последний день в деревне моего детства; хотелось бы летом, но и в это зимнее время была очень зыбкая надежда поваляться в снегу, который всё реже случался в центральной России. Как мне удалось вернуться домой – это особая история (после определения точки падения астероида часть Америки кинулась на восток, желательно дальний – за океан); это была последняя лихорадочная попытка как-то действовать; конечно, эта надежда (фантомная) коснулась далеко не всех – многие, как и я, потянулись к родным очагам. Большое Покровское встретило меня по-свойски: бурным всеобщим пиром с непременными хождениями в ближний храм, в промежутках исконно-посконными речами и песнопениями, как правило, заканчивающимися плаксивыми разборками; но и самым главным - идеей фикс моего последнего наваждения – снегом, сначала мелким, тут же тающим, потом все более лохматым, пушистым, укрывающим всё вокруг белокипенным покровом я насладился до конца.




–>

Ожерелье
15-Jun-18 01:45
Автор: algon   Раздел: Город и Человек
ОЖЕРЕЛЬЕ.
(Маленькие рассказы).

Масло.
- Оль, прикинь, ну и масло завезли: целый день простояло рядом с холодильником, а ему хоть бы хны – целехонькое; не только не поплыло, а осталось прежним, словно привезли прямо сейчас.- Молодая женщина произнесла все это с большим воодушевлением, видимо её вдохновила на подобный речитатив товарная красота непортящегося продукта. Её визави никак не отреагировала на эмоциональный всплеск подруги – просто пошла дальше, но в противоположном направлении.
- Как твои мужички поживают? Что-то ты в последнее время перестала фонтанировать домашними новостями. А то я уже подсела на твои сериальные хроники до такой степени, что чего-то мне сейчас не хватает. Требую продолжения. Ира с натугой реагирует на Ольгины слова и не без сопротивления отвечает:
- Да с маленьким все в порядке, а Георгий – сволочь опять ушел в загул: даже не знаю в какой? То ли просто пьянка, то ли с шалопутной прежней связался.- И ты терпишь? – Ольга подбоченилась, и хлестко продолжила.- Чем больше мы им позволяем, тем наглее они ведут себя. Все – патриархат кончился, пора прибирать власть в собственные руки, во всяком случае, хотя бы стремиться к этому надо, а не плакаться в жилетку постоянно.
Ирина вняла этим словам, но очень по своему: она на какое-то время замкнулась и внешне сдержанно, внутренне напряженно переваривала обычные (Ольга позиционировала себя как гуру, хотя была всего лишь на 4 года старше) наставления приятельницы. Больше того, она уже нуждалась в этих ежедневных нотациях и когда Ольга вдруг, по физиологическим или иным причинам, вела себя отстраненно - с Ириной происходило что-то напоминающее ломку у зависимого человека.
Главными и чуть ли не единственными плюсами работы были месторасположение магазина и обретенная привычка. А привычка у нас – это такая народная умозрительная слабость к внешнему порядку (только для других, или, в крайнем случае, только для всех, в целом), - этакая система внутренних посылов направляющая наши действия в русло знакомых и знаковых желобков. Так и здесь поведенческий стереотип включил в себя несколько позиций, и не последней в ней была Ольга – яркий антагонист Ирины, из-за чего их взаимное притяжение легко объяснялось. Да и дом её был не просто в пределах шаговой доступности – практически он находился на расстоянии зрительной погрешности, то есть рядом. Пяти минут хватало, чтобы выйти из служебного входа и подойти к подъезду.
Ирина поднялась на 4 этаж, открыла входную дверь, стала снимать пальто и в этот момент из шкафа-купе с диким воплем выскочил Сашка и в очередной раз её сильно напугал. Обычно после школы он зависал у соседей, где он с приятелем оказывался в окружении группы животных и сопровождающего их лица, здесь были: старшая сестра, кот с кошкой, немецкая овчарка, грозный и неподкупный попугай ара, сложного характера, пыточного ора и очень острого клюва - такой веселый и разнообразный домашний цирк, со своими клоунами, дрессировщиками и сестрой-шпрехшталмейстером, ведущим представление (кстати, с большим удовольствием), но сегодня видимо что-то не сложилось. Немного успокоившись, Ирина спросила сына о школе и, подразумевая мужа, о звонках и других новостях, которые Сашка моментально вывалил: мол, звонил папа, сказал, скоро будет и вроде какая-то кондировка закончилась, приходила тетя с 6 этажа, но он не открыл, сказал, чтобы позже пришла, когда мама будет. Пошли стандартные процедуры, вводящие домашнюю жизнь в матрицу повседневности. Правда, изредка, в мелочах, допускалось отклонение от шаблона, но не намного и не часто, дабы не будоражить мирное течение жизни, благодарно поглощающей текучку дней. Вот тут, когда казалось стабильность, приняла её, поглотила со всеми потрохами, явился пьяный отщепенец. Весь его опухший несуразный вид, весь его неопрятный (на её взгляд) блуд вызвали в ней такое желание его изничтожить, что она, схватив, находящуюся под рукой сумку рванула на кухню, куда он заполз отпиться.
- Оля, я, блин, убила его… он весь в крови, я боюсь к нему притронуться. Мы сидим в маленькой комнате и плачем. Приходи, быстрей, меня трясет.
- Ты больше никому не звонила?
- Нет, сразу тебе.
- Сейчас закрою магазин, буду через 5 минут. Не дрейфь, подруга.
Ольга решительно толкнула входную дверь, включила свет в коридоре, спросила Иру, где лежит труп и повернула направо, /как известно, большинство преступлений на бытовой почве происходит на кухне (там имеется все необходимое снаряжение для разрешения дискуссионных ситуаций: ножи, вилки, скалки, сковородки и ещё масса других предметов первой боевой необходимости)/. Буквально через минуту раздался вполне довольный возглас:
- Ириша, принимай покойника, да не боись – он довольно живенько выглядит. Да возьми какую-нибудь тряпку, что не жалко выкинуть, а то он весь в крови и в масле… да ты права оказалась – оно не тает. Ты ему прямо по носу им задвинула, вот он и ковырнулся пьяненький с копыт, да и прикорнул малость.

Сокращение.

- Жалеешь? Или работу нашла получше?- Шеф спросил Марину, с интонациями отеческой заботы и теплоты.
- Абсолютно индифферентно и равнодушно – если совсем коротко ответить на твой вопрос.
- Я не помню, Марина, чтобы раньше вы ко мне обращались на ты.
- Наконец-то и вас пробрало, и как мало для этого надо было – всего лишь один раз дать обратку. Видимо все-таки сложно преодолевать культурный код, заложенный в юности.
- Получается – Вас постоянно раздражал мой, вполне заботливый, семейный подход.
- Скажите ещё – охранительный, такой знаете Домострой 21 века. Да и на державного отца вы не подходите по возрасту, ну может быть на патерналистского гуру; и про себя добавила: хотя здесь мы имеем скорее уже клинический случай.
Со стороны их беседа смотрелась как легкое, не обязывающее ни к чему, обыденное каждодневное словоизлияние. Однако вот так выговориться, дать волю подсознанию – ничего не может быть слаще; особенно, когда нормы офисного этикета длительное время накапливали в тебе черный заряд сгнетенного негативизма. Ради такого освобождения стоило дождаться, в конце концов, этого несчастного сокращения; потому как при обычном увольнении, в связи с уходом на другую работу (проще говоря – по собственному желанию) сохранялась бы какая-то смягчающая прокладка между желаниями и общепринятыми рефлексами, которые управляют не чувствами, а понятиями, которые, как известно, у нас не норма закона, а сама жизнь.
«Никто не откликнулся на мои уговоры, а лететь в Египет без сопровождения не есть комильфо. Но сложилась такая морально-физическая ситуация, когда пребывание в мартовской Москве, – на исходе из зимы и на непостижимом, почти божественном таинстве предопределения весны, на выходе из первого служебного цикла (ещё не имея подобного опыта, который приходит со временем), становилось мраком, мраком и мраком и хотелось рвануть безрассудно, хоть в омут, но подальше от хмурого, по настроению и погоде, отчего края. Но все брала скопом: билеты, отель, страховку - потому случилось далеко не идеально. Конец марта в Хургаде – тоже не сладкая песня: знаменито-противный ветер, вода на тепловом пограничье, да и отель (выбранный - по отзывам) был короток и с очень скромным морем (почти без живых рифов). Однако произошла неожиданная, можно сказать совсем не предсказуемая по всему нынешнему раскладу жизни встреча, после которой перекувырнулась прошлая Вселенная – и она, словно мертвецки спящий Будда, проснулась и обрела надежду, веру, любовь. На стыковочном рейсе – это уже после Стамбула на месте B оказался юноша тридцати с хвостиком лет, и он умудрился её - сухую недоверчивую москвичку обаять до бесчеловечного состояния за два с половиной часа. Причем не было какого-то особого донжуанского стиля, никаких Эммануэлевских винтажей (представьте себе это в эконом-классе – представили, теперь хохочите); только общение глаза в глаза, а в конце - в одном направлении. Самое страшное, кажется, прежде всего, для неё, произошло на выходе из аэропорта. И хотя она знала (он сообщил в подробностях о своих планах) о предстоящем сафари на дальний Юг и о том, что он изменит дату вылета, непременно вернется, и они продолжат свидание на другом историческом уровне (здесь она переспросила – истерическом? И это тоже будет, ответил он). Она все понимала: мужчины не способны резко спешиться, особенно, в начале пути (тем более, когда тестостерон обильно вырабатывается и, увы, не по вашему поводу), она даже готова принять все его слова на веру, но, тем не менее, момент бурного соединения Олега с компанией мужчин (дайверов, кстати, там были и две женщины) сразу же поверг её в жуткую меланхолию. Но ненадолго, во-первых, Олег оторвался от них, и хотя они активно грузились в мини-бас, подошел к ней и поцеловал наконец-то, (правда потом она как-то забылась и не помнила, сказал ли он что-либо), во-вторых, на голубом небосводе размашисто воцарилось Солнце, вдали переливалась текучим воздушным прибоем пустыня, на заднике невозмутимо подчеркивали её конечность охристые холмы, а впереди её ожидало безудержное море, которое невозможно описать никакими словами – только глазами можно вобрать в себя весь цветовой рельефный живой сплав подводного мира. И последним приходящим чувством было желание разделить этот мир с нежданно-негаданно свалившимся человеком. И вечером, уже засыпая и прокручивая этот длиннейший день в своей истории, она четко поняла очевидную истину: как бы не закончилось это ещё и не начавшееся приключение - она целую неделю будет жить с ощущением предстоящего праздника и невероятного эфемерного счастья.

Искусство.
- Понимаешь – музей современного искусства – не пантеон прошлых божков: в настоящее время девиз «искусство после философии» стал действующим камертоном творческой жизни. Многие, вообще, всю романтическую мифологию объявили увядшим пережитком, а выражение «великий художник» - гиблым заблуждением анахорета.
- И что же сейчас актуально? – Включает интерес Юля.
- Всё: и краска, нанесенная каким угодно способом на любую поверхность, и безыскусные предметы, расставленные в пространстве определенным методом, и режиссированные перфомансы с конечным или открытым финалом. – Эльвира на секунды поперхнулась и закашлялась от эмоциональности высказываемого.- А ещё ситуционисты, изоляционисты и далее везде – вот такая дихотомия современного и будущего, хотя насчет будущего я сильно тороплюсь – ведь скорость эволюции в мире потребления (уже не говорю о банальных развлечениях) намного опережает изменения в самом человеке. Получается такое радикальное изменение основного посыла смысловой цепочки: ведомый – ведущий.
- Может быть, за массою трюизмов современного искусства скрывается обыденное и стандартное желание сорвать куш, - отзывается Юля, желая поучаствовать в рассуждении,- и не обязательно денежный; ведь для художника, или для мнящего себя таким, момент катарсиса не менее важен, скорее более; заметь – они часто внутреннее лихорадочное состояние и принимают за это. А многие этим не только удовлетворяются, но и живут, упиваясь скрытым самолюбованием, отвергающим критику и глубокий анализ.
- Это не в мой огородик маленький булыжничек? – мягко нахмурясь (сквозь ироничную улыбку) кокетливо подставляется Эльвира. – Конечно, тебя я совсем не включила в этот эгоцентрический ряд,- торопливо ответила подруга.- Ты сказала об этой выставке довольно определенно – это лучшее из всего продемонстрированного в нынешнем юбилейном году.- Да, я сегодня четвертый раз её посещаю, теперь с тобою. Пошли к машине – мы решительно созрели до приобщения к высокой духовности.
Дорога была не длинная: по Главному проспекту, потом наверх к храму иностранных дел, затем направо по кольцу и через несколько километров Галерея. Эльвира вожделела дорогой, и исключительно по своему.
«Смотри, какая тварь, во подрезал …, а ты заткнись и рожей своей не козыряй, меня тошнит от вас всех, да двигай уже хрен старый, тебе не ездить надо, а на катафалке трястись пора, ну а этот студент, ещё и корячиться на нас, да пошел ты…». Напоследок, за этим буйным речитативом последовал оттопыренный средний палец, посланный от всей души молодому человеку, игриво глянувшему на неё из машины сворачивающей налево при вылете на кольцо.
Юля наблюдала извергающиеся экзерсисы подруги, как обычно, с заднего сиденья, дабы не пропустить ни одного жеста, ни одной фразы. Двойственное ощущение оставалось в ней на долгое время после этих боев без правил: с одной стороны, другу прощается всё, но первобытное, глубоко низменное представление оставляло за собою, пусть и ненадолго, тоскливо-конфузливое настроение. Эльвира, вообще-то казалась Юле в такие минуты не человеком, а каким-то монстром – этакой марионеткой впихнутой в экзо скелет машинного пространства, вследствие чего она становилась не сама собою, а грубой чужеродной функцией. После этого Юле все же требовалось некоторое время для возвращения в прежний мир красоты и галантности.


Партнеры.
- Раньше времени хвастаешься. Подожди, оглянись, очнись от химер, и я реально обеспокоюсь твоим состоянием: ведь после благих надежд (безуспешных) наступает такая депрессуха, какую лечат сильными средствами, правда далеко не безобидными.
- Все, не мучься из-за меня, я взял билеты на завтра – летим.
Двое мужчин сидят за барной стойкой закрытой зоны ХК «Сочи» и неспешно потребляют темное густое пиво, разлитое в оригинальные кружки похожие на небольшие бочонки.
- Зачем ты заказал крафтовое? Все эти дорогие показушки настолько далеки от привычного вкуса, что толком не поймешь – удовольствие получаешь или мучаешься. Больно отдает горечью, да ещё с лимонным привкусом. Как оно называется?
- Барливайн.
- Ни о чем не говорит. Почему не спрашиваешь куда? Зачем?
- Время есть, подойдет срок - сам расскажешь. Мы же сейчас не торопимся. Да и глобальные перемещения тебе даются легко, в отличие от амурных историй.
- Да уж, какие там – амурные, если бы не детишки – давно бы слинял от моей психованной. Ты посмотри, рядом мужики гаремы бабцов имеют и ничего – шито-крыто. А почему? Потому что нормальные жены имеют голову на плечах и самое главное – здравый смысл. Что тебе я рассказываю, ты Ксюшу возишь с собою в поездки, здесь пробавляешься эскорт услугами; а дома у тебя полный порядок. Причина? Твоя Марина – умница, и дома, и в гостях она ведет себя безукоризненно.
- Давай не заговариваться с комплиментами: просто я никогда не режу по живому; в отличие от тебя… подожди с возражениями. Если тебя так торкнуло этой девчонкой, как её звать, вот, вот – Мила, давай резвись, но зачем из обычного секса создавать проблему с участием близких; а у тебя ещё и теща подключилась, а она я тебе скажу очень конкретная женщина. Больше скажу: я бы не хотел её числить в своих врагах, да и в друзьях тоже. Такое впечатление складывается у меня, будто весь мир вокруг себя ты воспринимаешь как один непрекращающийся карнавал, и ради полноты ощущений тебе не хватает чего-то острого. А надо быть проще в своих внешних проявлениях: «лелеять свои надежды, но прятать от них ключи».
Наступает пауза, обремененная внезапно изменившимся настроением; в начале разговора хотя и были вопросы, но тональность диалога, беззаботность темы делало его легким и благодушным. Но бывают моменты, когда вроде бы общая атмосфера, природа места остаются прежними, личности те же – ан нет – какая-то необъяснимая, практически не поддающаяся линейному анализу субстанция обволакивает прошлое, перетекает в настоящее и столбит будущее.
Они ещё некоторое время перетирают пузырчатые семейные истории, даже касаются, между прочим, хоккея, который был лишь точкой встречи, а не сутью вопроса, который они отодвигали, замыливали, видимо до момента невозврата, когда тем или другим способом, но решать его придется, причем быстро.
Антагонист крафтового встает и идет в туалет, попросив партнера заказать «Маргариту» с солеными орешками. Через минут пятнадцать принесли коктейли – собственно «Маргариту» и «Дайкири»; приятель считает его истинно мужским напитком (из легкого пития), да и не любит он обезьянничать. Прошло достаточно времени, чтобы уладить все санитарные дела, даже с поправкой на разнообразные лирические отступления, но партнер не возвращается. Когда ожидание уже начинает коверкать время и будоражить мысли он встает и идет искать. Но Его нет нигде: ни в мужском, ни в женском чистилище; Его не видели ни официанты, ни метрдотель, наконец, и охрана, оставшаяся в машине сопровождения, тоже в недоумении. Поиск продолжается всю ночь – результат нулевой. Удивительным образом, видеокамеры, в избытке перекрывающие друг друга, небольшую зону около туалета не обслуживают – видимо из-за тонкой деликатности администрации. Кирилла просят задержаться на 2 суток, не взяв никаких письменных обязательств. Уже на следующий день его вызывают на опознание: тело Игоря обнаружили случайные люди на пляже в Пицунде, примерно в ста километрах от места событий. После снятия свидетельских показаний и краткой беседы со следователем Кирилл уезжает в Москву; он не дожидается супруги Игоря – текущие деловые проблемы, да и приходящие обстоятельства уносят его прочь от этого места. Ему кажется, что инцидент завершен, а мысли о несуразности, неестественности произошедшего он изгоняет из памяти. Но предсказуемая обыденность событий взрывается дикой новостью, совершенно ломающей хронику дней, возвращающей всех к нулевой точке.
Жена Игоря категорически отказалась признать в покойнике своего мужа – она мгновенно доказала, что его вроде бы внешняя похожесть – липовая: цвет глаз отличался (даже с учетом их безжизненности), сзади, подбритый ею затылок был заросший, и на теле мертвеца были капитальнейшие различия: несколько мелких шрамов на руках отсутствовали, да и другие ущербные физические детали, приобретенные на спортивных аренах и выправленные в медицинских учреждениях, просто отсутствовали. Следаки попытались было как-то уговорить мадам не портить благовестную картину, но тут же остыли, увидев перед собою не истерящую женщину, а сухую, жесткую амазонку. Дальнейшие поиски Игоря ни к чему реальному не привели; Кирилла приглашали на собеседование ещё несколько раз, однако его четкие ответы в стилистике «отче наш» окончательно уморили представителей юстиции (а его опрашивали разные граждане-начальники, видимо считая подобную методику наиболее эффективной); с женой Игоря он и в прежние времена общался лишь по необходимости, а в нынешние – откровенно её избегал. Финансовые вопросы он перепоручил своему бухгалтеру, так как юридически бумаги были оформлены исключительно грамотно и не предполагали участия квалифицированных и очень высокооплачиваемых юристов. Его дорожная карта продолжалась по задуманным лекалам и временный указатель о снижении скорости ничего не менял ни в бизнесе, ни в обыденной жизни.
День изначально полетел под горку: в офис довезли без пробок, по закрытой связи позвонили с Кореи – подтвердили исполнение контракта без окончательной предоплаты (старые связи – надежные люди) и, наконец, вечером в Стасик он пойдет с Мариной (последние дни его сильно повернули к жене; даже открылось уже непонятно какое по счету любовное дыхание). Кирилл имел одну примету, которую ни перед кем не раскрывал, тем более данная слабость была такой незатейливой, - побриться на работе, в любовно выстроенном и оборудованном по итальянским технологиям президентском санузле. Ему нравилось и освещение, и зеркальная стена, которой он искренне импонировал, видя на ней собственное отражение, вполне удовлетворяющее его самооценку.
Он не спеша запенился, включил Gillette Power, поднял глаза… от туда из самой глубины сквозь прозрачно-белую мглу на него глядел Игорь, его серые губы что-то беззвучно выговаривали, а потухший зрачок терялся в кровавой роговице… Руки тянулись к нему, фосфоресцируя фиолетово-черными извивами вен, выпуклыми, словно рельефы резных дверей баптистерия.
Кирилла обнаружил референт примерно через час после инсульта; его откачали кое-как в реанимации, но процесс восстановления сильно затянулся и прогноз на будущее был совсем не оптимистичным.
Успех.
Юбилейная встреча одноклассников – почти всегда ностальгия у одних, реванш у немногих – и в основном – девичник с психоаналитическим уклоном «light», с вполне объяснимым стабильным поредением участников в будущем.
- Скажу тебе совсем банальную истину: Сергей поставил всё на зеро и к моему ужасу выиграл. Я совсем не планировала жить в Евро городке, не задумываться о тратах и обучать Сережу маленького в английской Hi-school.
- Да, наслышаны мы о гастрономическом уровне Сережиных рестораций, правда только понаслышке – порядок цен там тоже хай, - откликнулась одна из подруг прежнего созыва.
- Пойми, ведь почти вся продукция из собственной фермы: овощи, ягоды, фрукты, перепела, рыба из прудов, ну, может быть, немного экзотических продуктов; а французские молочные, голландские мясные коровы – представьте, какие первичные вложения.
- А где ферма находится?- интересовалась всё та же любопытствующая дама.
- На границе Рязанской и Тамбовской областей – такой медвежий угол, но климатически прямо рай. Отреставрировали главный дом бывшей помещичьей усадьбы, а он практически уже дышал на ладан, и храм Николая Угодника восстановили, да и батюшку призвали на служение. Там и река чистейшая – Цна, верховья - еще не загаженные, и местность по настоящему патриархальная. Мы там и мини-отель открыли с программой продвинутого агротуризма. Там ещё огромный конезавод понемногу реставрируем, но использовать его по прямому назначению не сможем – не окупиться, на его базе откроем спа-комплекс, ну и, конечно, берег реки – прекрасное место для рыбалки и отдыха.
Когда программа подходила к концу, когда Вера вполне насладилась косым восхищением бывших подруг, когда все реплики, сказанные втихомолку и исподтишка уже были произнесены (и с удовольствием её отмечены); вдогонку она своим почти звериным периферическим зрением уловила радостное оживление в дальнем углу зала. Причем автором этого переполоха стала её «закадычная» подруга - первая красавица Лена (она по-прежнему была очень эффектна); больше того речь шла о ней, причем с ерническим, с каким-то уничижительным подвохом. Это проявлялось и по взглядам (торжествующе-довольным), и по воодушевлению всего кружка объединенного единым триумфом – триумфом низведения Веры наземь. Больше всего ей хотелось не заметить этот переполох, явно настроенный на её унижение – конечно, не грубое, топорное, но от этого не менее мерзкое, тем более - она привыкла отвечать на любые вызовы сразу, чтобы у противников не было маломальской иллюзии её краха. Совсем мало времени прошло между альфой и омегой, где альфой был радостно-возбужденный предмет обсуждения, а омегой сам этот экспонат интереса. Одна из верных товарок Елены прекрасной, обычно шустрящая по всей квадратуре круга, дабы не только доносить, но участвовать в процессе, ненароком приблизилась к Вере с планшетом, видимо не своим (она всегда была лишь при шестерочных делах), и как-то заикаясь и поскрипывая, показав несколько фоток, спросила - не её ли супруг там снят. Причем глагол «снят» явно имел не однозначный смысл и был транслирован не с головы этого воробушка.
«Я должна ответить сразу и без запинки; и пусть я ещё толком не знаю, что мне предъявит эта серая мышка – я обязана донести, вбить в неё единственно приемлемый ответ – простой, элементарный, заглатываемый на раз-два-три. И чем ослепительнее будет ложь, тем естественнее получится результат»
Так, в конце концов, и произошло: когда Света, с плохо скрываемым ликованием, открыла планшет и пнула Вере в глаза несколько фотографий и один короткий видео сюжет, она даже не стала ждать вопроса – тихо, без маломальской экспрессии, четко произнесла:
- Как же малышка любит отца. И как они гармонично смотрятся рядом друг с другом.- Увидев недоуменный взгляд Светы, добавила.
- Дочка от первого брака мужа. Только жалость какая - ведь они крайне редко видятся.
Животное.
Наблюдение за ними совсем не обязательное времяпровождение – просто естественная константа периферического зрения и слухового аппарата. Но в этом и заключается объективность наблюдения: ведь они – животные, удивительно чувствительны к вниманию, даже мимолетному (для нас быстро погашенному); моментально отзываются, реагируют до конца, не оставляя на потом, в загашнике, подобно людям, что-либо до лучших (выгодных) времен.
Ну и хитрец, посмотрите на глаза: вроде бы любовь, верность до гроба, желание служить выпирает из всех клеточек, но хитрован исключительный и довольно умелый. Каждый член семьи занимает у Шурика строго положенную нишу, и у нас почти нет возможности нарушить жестко регламентированный порядок вещей. Кому дано право выглядеть строгим и суровым, тому не положено разводить разлюли малину, и тем самым выпадать из архивированной сетки мира – не вообще абстрактной, а его – индивидуальной, особенной. И, тем не менее, мне гораздо проще, и милее с ним, чем с его мамашкой – чистой племенной овчаркой голубых кровей – этакой нервической особой, с постоянной грустной озабоченностью в глазах и лихорадочной прыткостью в конечностях. Особенно любопытно наблюдать за их повседневным времяпровождением, хотя надо отдать должное – живописнее, ярче животные проявляются в беспокойных ситуациях: при взаимоотношениях с другими собаками, да и с кошками, само собою, тоже, по их реакции на буйных детишек, на разнообразные встречи и проводы. Будни же проходят в постоянном суетливом режиме контроля и назидания со стороны родительницы. Правда, несмотря на разницу в возрасте игра для обеих не просто основа их жизни, она гораздо больше – она сама жизнь. И здесь безусловный приоритет Симбы выявляется и в крупном, и в частном: лучшей игрушкой объявляется, та, которая в данный момент победно торчит из её пасти, а главным победителем последнего соревнования само собою становится она. И пусть Шурик, как минимум, не слабее матери, напротив, решительно крупнее – все равно память детства пока ещё скрепляет связи узелками прежней зависимости. К тому же рык Симы настолько же отличен от Шуриковых обертонов, насколько строгий окрик мужчины не похож на заливистый перелив юнца. Не менее интересную картину представляют собачки дальнего юга, той тропической широты, где никогда не заходит тепло (точнее – жара); во-первых, абсолютно большую часть жизни, и это не преувеличение, они проводят наружи и огнедышащая (днем) среда формирует и их характер, и их ежедневник поведения, во-вторых, бездомных, с нашей привычной точки зрения там нет: каждая, даже самая неприметная псинка имеет свой уголок местности, чаще всего привязанный к какому-либо дому и в меру своих сил и возможностей окормляет это пространство. Не громко, не агрессивно, но с таким чувством собственного достоинства, которое далеко не всегда имеется у его крупного собрата. А если появляется рядом, случайно или временно человек, обращающий на неё внимание (немного ласки, минимум еды), то она отвечает таким обаятельным теплом и такой первозданной радостью, что в конечном итоге приносит и человеку, и себе взаимное и длительное состояние счастья. Но тут же должна заметить - существенно иную картину представляют собаки прочно осевшие при каком-то домохозяйстве: каждый неловкий пеший проход около них вызывает живой и непосредственный отклик, четко обозначающий границы и скромные возможности пришельцев в сравнении с истинными аборигенами. К слову, могу рассказать о сложных непростых взаимоотношениях между одним из местных лидеров собачьей жизни и моим супругом, все ещё мнящим себя (к счастью не всегда) крутым мачо. Так вот, проходя как-то мимо этого бульдозера, так муж прозвал данного бобика, мой герой - муж, на ворчливое напоминание своей значимости этого венца местной пищевой цепочки, выдал набор звуков, как он предполагал, долженствующих указать песику на его место. Возмущение было полным – только наличие местных товарищей освободило мужа от больших неприятностей, но сандалии и угловые шорты в которых он так нагло себя повел стали своеобразными индикаторами по оказанию псом, каждый раз при проходе, должной заботливости по нашему воспитанию. После этого, снова и снова, каждый раз, когда мы имели смелость проходить около - у меня, я думаю и у мужа, кое-что сжималось, а потом распрямлялось вновь. Интересен, конечно, взгляд обратной стороны на сложные процессы общежития; поверьте мне – он существует.
«Как сложно и противно постоянно опускаться до их посредственного уровня, не забывая при этом обозначать некие пассы, подтверждающие собственную лояльность. Потом ещё – вечная неразбериха, лень, медлительность и, кстати, с непрерывное мельтешение всех членов семейства по делу и без. И каждый стремится покомандовать, толком не разбираясь в многоступенчатой науке о собаках, выдавая противоречивые приказы, вызывающие у меня оторопь. Но если рядом есть дурашливый объект с дремучей лихостью, исполняющий их прихоти (вот судьба угораздила меня за секундную слабость получить такую обузу на всю жизнь), тогда они ещё больше уверяются в своей непогрешимости. И все мои попытки правильно выстроить отношения уходят в песок. Такова плата за грехи молодости. И кто это был? Вы думаете приличный немецкий кобель с достойной меня родословной. Фигушки! Соседский барбос, подгадавший момент истины и ловко сориентировавшийся в открывшейся вакансии. Должна заметить – пес, конечно, интересной расцветки и веселого жизнерадостного нрава; хотя бы эти немаловажные детали в какой-то степени смягчают мои воспоминания. А больше всего мне портит жизнь и аппетит эта мерзкая рыжая кошка: и лет ей уж, наверно, 100, и морда у неё страшно наглая, а характер (постоянно наличествует острейшее желание в темном уголке её нежно прикусить) хуже некуда. Шипит так, что я вынуждена для снятия болезненного напряжения оббегать старый дом 2-3 раза, а если не помогает, то и больше. И ещё крайне противно смотреть, как с нею ведет себя муж моей старой хозяйки (я ранее рассказывала о полном бедламе в ранжире и субординации той группы, вроде бы высокоорганизованных животных); он зовет её каким-то несерьезным именем Бася или, что уже совсем противно, Басечка и та дурочка тут же прыгает к нему на коленки и всякими ужимками, типа урчание, мяуканье, создает впечатление любви и согласия. Вы же понимаете – насколько это искусственно и вульгарно. В таком вот – нон конформистском мире приходится жить и подчиняться всяким, в том числе и малосимпатичным личностям, скрывая свои нормальные желания и позывы за внешне дурашливыми играми и постоянными учебами, обожаемыми моей основной хозяйкой (где-то даже подругой); всякому непредвзятому взгляду понятно - это для внутренней психологической компенсации (само собой не моей, а её). Такова, увы, собачья жизнь.
«Независимо от времени, в конечном счете, хозяин собаки превращается в слугу».



Мужчинки.
Ь четко выделялся на довольно строгом, по расцветке, галстуке. Но знак не кричал о себе и о хозяине, не педалировал своей особостью: он просто и с очевидной легкостью представлял краткую характеристику, не заморачиваясь многословными истолкованиями. Рядом, но не вместе, располагался молодой человек лет 9, облаченный в какой-то доисторический то ли сюртук, то ли китель, запечатанный на все пуговицы. То достоинство, которое они несли совместно – осторожно и не расплескивая, выгодно выделяло их от других, суетливо кружащихся друг перед другом и постоянно переговаривающихся с печально-заботливым видом.
1 сентября – день, конечно, особенный, и не только для самих одноклассников и их наставников – эта дата вызывает сложную гамму чувств и у провожающих своих чад в новое учебное приключение. Но всеми по-разному воспринимается сей день: у кого-то, присутствует, скрываемая за семью печатями, ностальгия, далеко не одинаковая у всех и чаще всего зависящая от субъектного промежуточного итога (на данный текущий момент), у других наоборот – встреча как радость освобождения от избыточного (по неукоснительности) уклада, и это преимущественно всевозможные фрилансеры или в силу своей художественной натуры – выразители свободы от обязательного труда, и, само собою, четкого распорядка; но есть и неудачники, которые в атмосфере всеобщего жизнерадостного бедлама, словно бы подпитываются живой водичкой, надеясь на преодоление временных (по их надеждам) сегодняшних трудностей. Господин в особом галстуке не вписывался в умеренно-четкие стандарты вышеописанного свойства – он и держался соответственно: не заносчиво, не суетно, не надоедливо.
«Вот так вопрос – Гамлет тоскливо отдыхает, хотя там речь шла всего лишь о завоевателе матери и, в конечном счете, о престолонаследии, а у меня о самом-самом важном для отца – о будущем сына. Причем, ужаснее всего их нынешние отношения: она ведет себя с ним, словно старшая сестра, а он, попав под каток её юного очарования, совершенно не понимает неестественности таких отношений. А я – выгляжу рядом с нею словно антикварный козлотур рядом с альпийским эдельвейсом. И пусть она мне постоянно твердит о пустоте и глупости моих выступлений я, к сожалению, легко представляю несуразность нашего спонтанного и чувственного соединения. Особенно тревожно бывает, когда задумаешься и увидишь, как тот временной промежуток от её рождения до нашей первой встречи висит на мне странным и каббалистическим грузом. Он, этот болезненный процесс развился не сразу: сначала все место заняла липкая телесная потеха, лишь потом - через не могу, после всех отрицаний, сомнений, колебаний пришла невероятная мысль о не тщетности их слияния, во всяком случае, на ближайшие годы. И я наконец-то прекратил мучить себя психоаналитическим бредом о дочерях, внучках и дедушках и наконец-то выкинул из головы постоянно тикающий механизм разнонаправленного времени».
День начался уверенно, так же и покатился дальше – Он перескакивал через дела, проблемы, отложенные до лучших времен, словно игривый ослик (скорее всего козлик), неожиданно выпрыгнувший за свои мимолетные рамки. Прорыв нарыва оказался не только своевременным, но и доброкачественным – не пришлось вырезать здоровые ткани; именно поэтому и под такой настрой заодно решил объясниться с Антоном по-взрослому. Оказалось – это же настроение поймал каким-то образом и сынишка и когда они вновь соединились, Антошка опередил его со своим заявлением:
- Пап, я все понимаю, ты не думай, что я такой маленький и мне думать о главном не стоит. А главное для тебя – Катя. Ты не бойся – я вижу, как она тебя любит. И ты совсем не виноват из-за мамы: она сама ушла. Я маму тоже люблю, но я хочу, чтобы нам с тобою стало хорошо. Я слышал, как ты болел тогда, особенно ночью, когда ты думал, что я сплю. И только после того, как мы встретили тетю Катю, нам стало намного лучше. Папа, давай уже мы станем жить вместе, и вы не будете прятаться от меня, как будто я ничего не понимаю. Ты помнишь, как бабушка говорила: только тогда у нас будет тип-топ, когда мы станем дружить, когда каждый будет думать о другом как о себе. Давай, прямо сейчас и начнем так жить.

Возвращение.
Ездок он стал так себе – долгожданная поездка в Германию вышла боком, вернулся с гайморитом (довольно привычным и верным спутником последних лет), а вот продолжение получилось чуть ли не концевым, практически аналогичным выключателю у которого отжали клавишу, но в самый последний миг Она отступилась и он из тульпы (таким виделся со стороны) медленно, очень тоскливо вернулся к около прежнему состоянию и виду. Ему самому казалось, мерещилось будто бы он все ещё там - у тонкой линии (почти невидимой) на зыбком краю, где за счет неимоверного баланса он удерживается и понемножку с каждым новым мгновением отвоевывает крохи будущего. Иногда, в сером настроении задумывался о бессмысленности своих потуг – тут же получал очередной кризис, из которого выкарабкивался (рассказать кому-либо не поверят) мыслями о Филе. Германия навсегда оставила за собою не просто лихую память – она (эта память) превратилась в клеймо определенных знаков, символов, видимо, долженствующих привязывать свои желания к разумным, а не призрачным прожектам. Очень сложные воспоминания накрыли Александра после пребывания у двух сестер: у Эльзы – врача-педиатра, живущей с семьей в 2-ом небольшом коттедже он, при внешне хорошем приеме, не был свободен в родственных ощущениях и ждал переезда к Кате (младшенькой) с нетерпением; семья её была попроще: муж работал на заводе по сборке мотоциклов, сама она крутилась с двумя детьми, и ещё подрабатывала по хоздоговорам (где-то убраться, за кем-то поухаживать). Но там он почувствовал себя как дома: и Катя, и её муж, не говоря уже о племянниках, так настроили тонкий инструмент взаимоотношений, что Саша эти 2 недели запомнил навсегда, и если бы не эта болезнь-недоразумение он бы вернулся из поездки с другим оценочным знаком. Поэтому и общее остаточное впечатление всё-таки перекрылось темными днями и ночами, и тем горизонтом событий фатальной черной дыры, из которой он выскользнул вопреки канону.
После выписки у Саши не было альтернативы – сначала к племяннице, а потом домой. Он не стал звонить родственникам – не было желания видеть кого-либо, да и обсуждать прошедшее, тем паче; Александр и сам ещё не вполне разобрался с сиюминутным настроем души. Возвращение из серого тягучего беспросветного ничто не могло быть легким и беззаботным – тревожные мысли приходили в голову, то спонтанно и коротко, то тягуче и прилипчиво. Такси подвезло его к дому в середине дня (он успел пообедать в больнице); нельзя сказать, что он слишком долго отсутствовал – 2 месяца – это не срок в длинной череде прожитых лет, но панорама Алиного домохозяйства его сильно удивила: вместо пыльного печального пикейного пейзажа он, был неожиданно, можно даже сказать резче – оглушительно ошарашен возрождением природы, вроде бы такой привычной, стабильной в линейных условиях жизни, когда повседневная текучка перекрывает собою все сложные и витиеватые изменения бытия, но такой преобразившейся после возвращения человека из запредельной данности. По улице расцвела акация: и белая, и желтая (почти всегда он привязывал эти события к своим пчелкам, но не в этот раз), во дворе попыхивали белоснежно-розовые цветочки персиков (любимые и наиболее уважаемые им фрукты), почти опали лепесточки вишни и все-все было залито зеленым цветом – таким свежим чистым, возможным на нижнем Ставрополье только ранней весной. Александр открыл калитку, негромко позвал Алю (племянницу), но первым его встретил Филя: лохматая любимая долгожданная фигура налетела на него, обвила ноги, а когда он согнулся, стала с неистовостью единственного неизбывного друга своим шершавым языком передавать ему всю накопившуюся тяжесть многодневного ожидания, страдания, верования. Он был рад тому, что Аля не вышла сразу: не хотелось ему демонстрировать себя в таком состоянии – слезы потекли, как-никогда не случалось ранее; вообще он был рад тому, что эта минута была только их – и больше никто им был не нужен. Только сейчас, только в этот миг – он понял цель и смысл своего неожиданного возрождения.



-








–>   Отзывы (3)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : algon
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1