Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
• agerise
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Игорь Тинн

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 agerise
ВСЕ от Автора
Произведения Автора
Отзывы Автора

Индексы?
• agerise (49)
Начало
Список разделов

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0600):
  16:56:17  08 Mar 2021
1. Гости-читатели: 26

15. Сад мягкой эротики юнги Янки
02-Nov-20 22:49
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
Никогда не возвращайся туда, где был счастлив? Окей… Но ведь это не относится к заповедным краям безоговорочного несчастья? Даже если их патину кто-то позолотил. Из баллончика фирмы «Детство золотое». С расстояния трёх, четырёх десятилетий.
Пустой баллончик с грохотом полетел в урну. Автоматические двери подождали возвращения человека, но не дождались. Ночь. Офисная многоэтажка смотрела ему в спину единственным горящим окном пункта охраны.
«Молодца, так держать: что ни должность, то свой человек! И хороший! Откуда руки у него растут, это ведь не главное? Главное, человек хороший! Как не пристроить племянничка? А потом замдиректора в полдвенадцатого ночи закрашивает креативные черепа над портретами спонсоров. Эх, зря. Надо было так и оставить – Галерея благотворителей имени Весёлого Роджера! Журналисты пищат. Пресс-конференция удалась. Пожертвования складываются в бесповоротный кукиш. Заказчик этой нечеловеческой красоты приценивается к услугам киллера».
История проще некуда. Начинали бизнес вместе. Подельник обрёл приставку «ген… – директор»... Тогда казалось: не всё ли равно? Ох, как не всё, ох, как не равно! Подельник решил, по-видимому, что не просто «генеральный», а сразу «гениальный». Подельник женился... Бессчётные, как тараканы, родственники жены полезли изо всех щелей и во все щели, притом, каждый со своими тараканами в нагрузку...
«Осталось всего ничего, последний форпост. Заменить главбуха с юрисконсультом на новых по блату, и песец не заставит себя ждать».


Последняя капля от других, ну, ничем не отличается, кроме места в ряду. И запаха. Секьюрити фирмы, молодой, нормальный мужик. Хваткий…
Холл на десятом этаже. В окне неуютная, счастливая лазурь над хаосом новостроек. За директорскими дверями мужской смех в два голоса. Квакающий и ухающий. Болото.
Этот анекдот, это враньё про армрестлинг, это пришёптывание с именем Аллка, знакомое наизусть... Полуправда, которая мутировала во вранье и дальше – в голимую стыдобу. Заливистый смех секьюрити.
– Леща и светлого полторашку! – раздалось вдогонку ему, появившемуся в холле.
В руке зажаты мятые сторублёвки, как у пацана. Щёки пылают, глаза горят решимостью идти до конца. До голландского штурвала в сауне по пьяни, до брака с директорской дочкой, до трупа журналиста прикопанного в лесополосе.
«Бежать за пивом. Самому. Лично. Какая удача! Ай да карьерист. И нос по ветру, и хвост».
Кап… Последняя капля.
Красивый самолёт должен был опускать Виктора Резидента на тёплый остров. Северный ветер подул. Резидента подхватило, позвало. Холодный, лязгающий поезд нёс его в глубокую провинцию. Сквозь патину проступало, типа, детство.


2.
Пустовала родительская квартира, пустовал трамвай номер три, пустовали кассы зоопарка. В левой дальней просматривалась билетёрша.
Оплата до сих пор наличкой, в кармане нашлась пара сотен и визитная карточка. С неё, подтянутый, загорелый коммерческий директор – вчерашний Виктор Резидент отчуждённо, презрительно и беззащитно смотрел на сегодняшнего Виктора Резеду, перешагнувшего через него – из прошлого в настоящее. В ушах звенел голос памяти: «Резеда, подь сюда!» Школьником он едва не каждый день бродил между прудов, прятался от старших, брезговал сверстниками. Плохо, когда у простой семьи непростая библиотека и единственный сын. Купюры отправилась в кассу, а карточка в мусорку.
Настроением и соотношением площадей напоминая Иону в чреве кита, зоопарк грустил в недрах Парка Космонавтов, плавно переходившего в бывшие совхозные поля... поля, поля... высоковольтку и космос.
Ирригационные канавы там вырыл царь Горох, он же посадил дубы и, устав, навек распрощался с лопатой. В парке иногда стригли траву, время от времени запрещали и разрешали пивные. Этим его светская жизнь ограничивалась.
Про зоопарк в народе говорили: «Гусь свинье товарищ». Он имел невеликое число лесной фауны, много больше сельскохозяйственной скотины и птиц в живописных сообщающихся прудах. Шипучие, щипучие гуси, обычные утки, нереальные расписные утки-мандаринки, вальяжные лебеди. Ради них в зоопарк водили малышню, покормить птичек булкой, осликов – морковкой.


Однако для подростков и переростков тридцать лет назад зоопарк тоже был главным центром притяжения. Почему? Выручки ради туда из бесплатного сада переместили аттракционы.
Медлительное колесо обозрения использовалось, чтобы уединиться. Безлимитные качели лодочки, суть дуэль: кто дольше, кто выше, кто первый запищит: «Перестань! Остановите качели!» Немножко тиров, немножко машинок, но и это фигня. Главное...
В единственном крытом павильоне... В чёрной-черной комнате... Среди автоматов с чёрной-чёрной душой, чьи трёхпалые руки подло-подло роняли игрушку, обламывая десять из десяти попыток... Под чёрной-чёрной табличкой вывеской «Сад мягкой эротики»... За чёрной-чёрной дверью находился иллюзион... для взрослых.
Стереоигра. Эротическая. Корабль плыл по тропической реке. На корабле одна девушка – юнга Янка. В юбочке и матроске, ооо...
Можно играть за капитана, цена рубль, бешеные деньги. Боцман за пятьдесят копеек. Матросы по двадцать... Дикари на берегу могли только разглядывать Янку, имея призрачный шанс, раскачавшись, прыгнуть с лианы на палубу. Они стоили пятак. Но проблема не в пятаке и не в рубле.
Для начала у анимированной ведьмы в специальном автомате надо было купить жетон, а она – не продавала! Скала. Цербер и детектор лжи в одном флаконе. Такого капслока нет, чтобы выразить отношение к ней мальчишек захолустного городка! Как был устроен этот голографический персонаж? Тайна сия велика есть, но несовершеннолетних старая карга вычисляла безошибочно.
Главный квест для провинциальных мальчишек, таким образом, происходил в реале, в попытках обмануть механическую билетёршу. Ставка выше, чем жизнь! В ход шло всё: приклеенные усы и бороды... Охрипший голос... Умение косить под глухонемого... Ага-ага, сейчас. Давай погадаю, протяни ручку... Вижу на линии судьбы плющевого зайца из во-о-он того автомата... Ненависть! Ярость!
В жаркую, сумбурную катавасию мальчишечьих снов эта карга заходила, как к себе домой, и что вытворяла там, лучше не знать.
Добавляло эмоций и невыносимое хвастовство старшеклассников! Врут, как пить дать, врут! И всё равно: ну, расскажи, как она выглядит, Янка?! Да ну?! Ну-ну, да ты чё? А дальше? Возник сленг, шуточки: «Где был, за Янку играл?» В морду – хрясь!


3.
За последние лет десять не было в жизни Виктора Резеды свидания, перед которым так билось бы сердце. С каждым шагом сильней. Покосившиеся двери в павильон распахнуты. Нет оснований ждать за ними хоть что-то, кроме запустения и обесточенных автоматов.
«Хоть бы оно работало! Хоть бы не отключили».
Серая весна, расцветшие вербы. На узкой дорожке между прудами, Виктор неловко разминулся с осликом, которого вели под уздцы. То справа, то слева прутья верб к мохнатым длинным ушам прикладывали серебряные серёжки. На спине мальчик лет четырёх сосредоточенно пытался остановить мгновение.
«Света в павильоне что-то не видать».
Паровозик скучал без пассажиров, глядя нарисованной фарой внутрь себя.
«Эти аттракционы работают, значит и те должны».
В дверях Виктор остановился. Мурашки по телу. Павильон не изменился вообще. В кафе у стойки компания школьниц, развязных, тревожно агрессивных. За морским боем их одноклассник – ребёнок ребёнком. Прямо по курсу – автомат с жетонами, Книга Ведьмы. На пюпитре лежит закрытый том колдовской книги, тусклый зелёный монитор с безмолвной глубиной.
«Светится, не светится? Подключён, не подключён?»
Он светился. Едва различимый, накрепко забытый, навек отпечатавшийся под ложечкой профиль старой ведьмы. Крючковатый нос, кустистые, нависающие брови, зуб, торчащий над верхней губой. В сторону смотрит. Лицо едва различимо. Зато во всех деталях видны морщинистые руки. Если подойти вплотную и сверху посмотреть, они прямо входят за плоскость монитора. Суставы, когти, вены. Руки чуть-чуть подрагивали, старческий тремор. Выразительно. Виктор улыбнулся, кое-кто из малышни срезался на первом этапе: этих рук надо коснуться, чтобы привлечь внимание голограммы.
Полный набор – холодок по спине, пересохшие губы, слабость в коленях.
«Оживи, очнись! Эх, ведьма, мне не нужна та, которая за дверью. Ты – моя юнга Янка! Давай по полной программе: заставь меня купить волшебный леденец, предложи погадать, отправь сыграть в лотерею. Я помню весь репертуар! А жетона не продавай, назови мальчишкой с потными ладонями. Ты же ведьма, ты видишь, он – я и есть».
Виктор настоящим рукопожатием согрел костяшки мнимых скрещенных рук. Голограмма ожила.


Горбатая карга резко повернулась к нему, подмигнула и скрипучим голосом выдала:
– Премиум класс?
«Всё с точностью до наоборот! Да чтобы ты провалилась!»
– Погадай мне!
– Доп услуга зачтена! Премиум класс?
– Супер премиум!
Ведьма осклабилась так, что мурашки вздрогнули и побежали обратно за воротник.
– Оплата карточкой?
«А вот и новшество».
Сколько с него сняли, Виктор не поинтересовался. Отдал жетон замочной скважине, выдернул пятку из дверей, стремительных как мышеловка. Опустился в полусферу кресла перед полусферой монитора и приготовился к разочарованию. Чего ждать? Примитивный эротический ролик, игруха рисованная, наверняка. Монитор замигал текстом: «Приветствуем! Спасибо за Ваш выбор! Супер-премиум-класс: вы играете за Янку... Желаем удачи».
«За... что?! За кого-э?! За что!»


Виктор сжал кулаки, хотел встать, но земля покачнулась, и он снова вцепился в кресло.
Теперь оно стояло на мысу корабля, более чем условном. По ходу движения расступалась тропическая зелень. Дельта реки, за спиной шум неспокойного моря.
Вокруг ни матросов, ни туземцев. Как советовал аудио-гид, активизировать их функции на кнопках подлокотников Виктор, ясное дело, не собирался.
Поднимаясь к истокам тропической реки, корабль достиг Сада Янки. Каменная арка моста, плющ, замшелые опоры. Полумрак, открывшийся в истинное буйство цветов и ароматов. Незримый вентилятор дул попеременно теплом и прохладой, кресло покачивалось, лианы почти задевали лицо, трёхмерные бабочки порхали, пели птицы, кричали обезьяны, запах от фруктов и экзотических цветов дурманил.
«Я так засну. Как же я устал, оказывается. Какой же я старый».
Виктор потянулся, расслабился и не заметно уплыл в гейм овер и дальше, в призовую игру, целиком в юнгу Янку.


Руки и ноги состоят из трёх пикселей, туловище из четырёх: два красных – это груди, ниже – белый, под ним – снова красный, голова из одного. Пиксели горят сквозным светом, излучают кайф за пределы виртуальной вселенной. Люди чувствуют его и сходят с ума. Они дерутся, они бегут наперегонки. Сюда бегут, за капитанским жетоном. Пацаны и взрослые, шпана и солдатня, конкуренты и сослуживцы, бизнес-леди в деловых костюмах, секс-хищницы в коротких юбках... Зря, ведьма начеку. Она не продаст.
Виктор смеётся, у него мокрые глаза. Он уверен в старой карге. Эта не даст слабины, желаемого никому не даст. Его жетон был правилом, и он сам не исключение, не главный, не основной. Это прекрасно. Это значит, что всё в порядке, можно расслабиться и отдохнуть.
В сад Янки налито солнце до горлышка. В Янку налито, семнадцать любых пикселей из миллиона. Корабль раздвигает лотосы, оставляет за кормой дорожку открытой воды, уходит под лианы и цветочные ожерелья. Янка теряет себя до четырёх пикселей, до трёх, до двух... Умножается, захватывая семнадцать, сто двадцать, тысячу... Они дремлют, слушая реку, темнеют под густыми кронами, покачиваются вместе с кораблём, неглубоко ныряя в сон, не целиком выныривая.
Они слышат:
– Давай погадаю, красавчик! Когда ты проснёшься
–>

14. Сад факира Уста
20-Oct-20 01:06
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
«А кто их знает на самом деле? Далеко-далеко, это всё равно, что давным-давно, всё равно, что в сказке. Караваны длинные, иноземцы-визири едут чванливые, разодетые. Не из колючей шерсти накидки, не из дикого хлопка платки на головах. Может быть, дальше оазисов, дальше самой пустыни и правда все живут как визири, не выходя из садов. Может, у них и сады – не пятачок земли, не три пальмы, а такие, что ногами не обойдёшь? Журчит вода, прислуживают джинны и пери...
Да и Вех Самум их побери! Будет настоящий глум завидовать неженкам! Вот ещё. Через пустыню вехов идут караваны визирей, и глумы их ощипывают, как хотят! На подушки и на перины хватает! Как говорится: «У вас визири, у нас – езири!» Всё куплю, сказало злато, всё возьму, сказал булат! Наши езири ваш караван за горизонтом учуют. На бег не переходя, догонят. Желаете проехать? Платите! Не жмитесь, что там, в тюках, что в кошеле нательном? А уж мы тогда, хоть на цыпочках уйдём, а если угодно, то и проводим со всем почтением! Ни один вех, ни один разбойник дохнуть не посмеет в вашу сторону! Проводим, конечно, на денёк пути... А дальше, уж вы сами. Поосторожней там! Сами знаете, какой народ эти вехи, только зазевайся, до нитки оберут!»
Караваны защищались, как могли. Но муни – вьючные животные медлительны, этого не исправишь. Верхом на езирях обгоняя караван, отставая, сателлиты прикрывали его. Немыслимые, в человеческий рост луки взрывали полуденные пески. Белыми стервятниками, распластавшими крылья, припадали за барханами. Стрела из жаркого марева вылетала с такой силой, что и правильно глумы не использовали щиты, толку от них.
Визири – купцы султанатов на языке вехов.
Сами вехи – жители пустыни, бессчётных оазисов и редких городов на ключевых перекрёстках торговых путей. Все скопом народности, шайки, племена, заселявшие пустыню между разнесёнными султанатами, обосновавшимися на плодородных землях.
По роду занятий большинство их них – глумы. Разбойники.
Торговать через пустыню затруднительно. Но ведь хочется! Да и вехи не дураки. Прояви один раз жестокость, молва разнесётся, тебя кругом обходить станут ещё чёрт знает сколько лет. Слегка грабить и навязываться в сопровождающие, куда лучше.


О чём должен мечтать мальчишка вех, глум, беспризорник? О ездовом животном, о езире, конечно! Как о пропуске во взрослый мир, ключу к воле и богатству, статусу и гонору! Но было в жизни Чанга и ещё кое-что... Был факир Устав, добавлявший оттенков чёрно-белой картине мира.
Откуда он взялся? Неизвестно. Какого племени сын? Далёкого. Расспрашивают, а факир улыбается и прикладывает ладонь к губам:
– Устав.
Что ж, уважительная причина. Слово такое многогранное. От племенных обычаев, до личных обетов и суеверий, что угодно может быть запретным.
А откуда взялся сам Чанг?


Чанга подобрали в песках после стычки. Раненый, зуба не хватало, и, увы, не молочный это был зуб. Шрам поперёк лба задел глаз, сообщив презабавно двусмысленное выражение его мордахе: левый глаз нормальный, круглый, под пушистыми ресницами муни, а правый, как у езиря – прищуренный, под натянутым веком.
Какого он был племени? Теперь уже не выяснить. Глумы сыновей на промысел берут с малолетства. Мать искать – гиблое дело, да и зачем? Здесь, в городе к кому хочешь в подмастерья иди, к любой хозяйке в помощники. У вехов недостаток мужчин и юношей. Жизнь тяжёлая, промысел рисковый, получается диспропорция. Приёмным сыном его бы взяли в любой дом, но Чанг не дался. Коробейником бегал, крича: «Чанг! Санг!» – общее такое название для приносящих удовольствие пустяков: лёгкого пива, благовоний, украшений сладостей. Женщины из двориков зазывали в жаркий полдень: «Отдохни, освежись! Присядь с нами, поешь». Чанг садился не спеша и прямо, как взрослый. Но, как ребёнок, опять выдавливал большим пальцем середину лепёшки, цветок румяный, и – в рот. Сто раз видел, как их пекут, прекрасно знал, что это лишь оттиск на том же хлебе, а всё равно серединка слаще, вдвое вкусней! Под заливистый женский хохот:
– Это значит, что ты хочешь жениться на мне?!
Ещё мелкие поручения выполнял, был посыльным для кого придётся, но всякий день Чанга начинался и заканчивался в доме Устава.
Факир, единственный из не глумов и не вехов, пользовался уважением и обожанием мальчишек. За волшебство и невозмутимость.
Устав зримо выделялся в толпе. Глумы жилисты и мелки, сгорблены от всаднической позы. Он, худой, имел выдающийся рост при царственной осанке. Говорил Устав на восточно-глумском, резко гортанном языке, как меняла рыночный, вплетая самые разные местечковые словечки. Даже лепёшки называл то так, то сяк. Обычный глум, пока за кувшин вина торгуется, успеет проворковать, зарычать, заорать басом, поцокать, присвистнуть и успокоится. Речь Устава напоминала ход каравана Мун по небу, ровный полночный ветер или само время... У факира нездешняя, плавная речь. Глумы открывали рот, чтобы поспорить или похвастаться. Устав рассказывал... Сказки и ещё всякие разные вещи, не о себе и ни к чему. Это так здорово! К такому привыкаешь.
Посреди дня выдалась свободная минутка? Чанг бежал не к тётушкам в распростёртые объятия, а к Уставу: «Расскажи! Объясни! А что дальше было? Не надо ли ещё кому отнести свежих плодов?»
Какие это бывали плоды! Не пустынные, должно быть, и вовсе не земные! С неба, из тюков каравана, вечно идущего по тёмно-синей, ночной прохладе.
Абрикос вместо кураги, и тот веху не вдруг достанется. Изюм, это бывшие гроздья сочных ягод? Большинство не подозревало. Сколько оказывается на свете ягод!.. Собранных в грозди, приплюснутых и продолговатых, крупней сливы и мельче булавочной головки! Апельсины, хурма, яблоки!
Проводив очередного поставщика, Устав доставал из запотевшей коробочки штуку инжира и разламывал, выпуская зримый холодок. Разделял с Чангом трапезу: половинку себе, половинку ему. Откуда привёзено чудо, где растворился купец? Хитрый мальчишка не мог уследить!


2.
Обладание лучшим езирем и бритая голова не сделали бы Устава глумом, как не делала щетина, со временем отпущенная в бородку. Не стоит и пытаться. Он один такой: полуседые, гладко зачёсанные и умащённые пряди волос опускаются со лба на две стороны. Губы хранят потемневшую красноту, как вяленый плод. Среди вдов по факиру сохла каждая первая, притягателен был, очень хорош собой.
Подзадержавшийся на пороге старости Устав, пожелай он того, женился бы скорей, чем езирь отрывает кожаную подмётку у зазевавшегося пешехода. И так же безнаказанно, даже если не на вдове. Потому что, с кем ей жить, у вехов решает женщина. Ручеёк покупательниц к нему не иссякал. Одной требовался порошок для отпугивания бронзовой многоножки... Пустячный заказ, отчего щёки красные, когда румян не видно? Другой надо сурьму для глаз... А у самой глаза, как ночь любви горячие, до висков подведены, так и стреляют.
Незаурядная личность, но... У вехов такой ранжир: кто рискует, тот и наверху, остальные внизу. Глумы наверху, все прочие на ступеньку ниже. Справедливо. Однако Чанг считал, что Устав должен быть исключением! «Он же – алхимик-аптекарь и настоящий колдун! Какого блошиного помёта?! Они должны понимать!» Увы, нет. Не считали нужным задуматься.


На посторонний взгляд идеальная вежливость гостей лавки не вызывала сомнений... Чанг бесился.
Он же знает, как разговаривают глумы между собой! Как здороваются, кончиками пальцев легонько ударяя по плечу. Рука отдёргивается быстро и с приторной улыбкой. Словно глум коснулся чего-то опасного, не притронутся к чему ещё опасней. А Уставу просто клали ладонь на плечо... «Как на жопу кургузки!» Однажды Чанга так по голове решили потрепать, так он эту руку едва не откусил!
Опять: если двое взрослых глумов хотят что-то предать друг другу, сыновьям не поручают, не ленятся встать, подходят лично. Покупатели Устава беседовали с ним, а товар брал сын или внук, порой и дочка!
«Это неуважение! Но с другой стороны, – думал Чанг, – ведь Устав не глум и не местный, езиря не имеет... Хотя мог бы!»
Когда бывал наплыв дикого народа из оазисов, и Чанг торговал наравне с Уставом, его порой дразнили за это. Даже не оруженосец глуму, а в лавке помощник, ниже нижнего. «Факир – благороден!» – крикнул бы Чанг им в лицо, но не знал такого слова. Нет его у кочевых разбойников. Есть храбрость и сила, второе – вторично. Храбрость, вспыльчивость и аминь.
– Кургузкин пастух!
Явление несуществующее, мираж.
– Дурак! – вопил Чанг.
Это если по смыслу, а дословно: «Постоянно дрищущий засранец, родившийся из ямки, в которую говном срут!»
Ещё Устав научил его тираде той же длины на незнакомом языке, звучавшей вроде как: «Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!» Произнося её, следовало вознести кулак к небу и потом раскрытой ладонью хлопнуть о землю или об колено. Устав сказал, что это отменное ругательство! Чанг запомнил его с попугайской точностью и воспроизводил в минуты крайнего гнева, полюбив за великолепный сопутствующий эффект. Тирада без единого понятного слова вызывала такую растерянность и обиду, что его собственная улетучивалась, как дымка над очагом, ха, спасибо факиру! Сам-то никогда не ругается, бровей не нахмурит, губы не прикусит. Утром, днём и вечером, как полированный до зеркального блеска ятаган. Всё в нём отражается и только.


Очередной грубиян возник в лавке, но Чанг в услужливости опередил факира. Стремительно подхватил и передал мальчишке носильщику корзину с фруктами. Зыкнул на покупателя, прищурив хищное веко езиря, и не удержал языка:
– Грух!
«Грух» – ругательство, неотёсанный.
– Это ещё что? – рыкнул чёрный от солнца, неместный разбойник.
– Глума слово! – огрызнулся Чанг. Выгнул колесом тощую грудь и ткнул в неё пальцем. – А это глум! Как ты! Но притом, не грух!
Покупатель кашлянул... и от сердца рассмеялся. Пацан точно – вех во всей красе!
– Глум, говоришь? Езирем сначала обзаведись!
– А вот и обзаведусь!
Когда лавка опустела, Чанг приуныл. «Прав грух, что за глум без езиря?..»


Внутренний дворик для глумов – стойло езирей. Сад-огород, мастерская – для не воинственных людей. Правая сторона дома мужская, левая – женская. Фасад, выходящий на улочку – лавчонка. В ней вехи торгуют плодами трудов своих, глумы – грабежа своего.
Ни сада, ни – «...э-эх!» – езиря во внутреннем дворе Устава не имелось. Там, где глумы нарочито небрежно заделывают рытвины, от скуки преумножаемые темпераментным зверем, во дворе факира плитка, ровное мощение. Позорно целые шестигранники чёрного перламутрового дерева прорезаны беломраморной дорожкой. Словно лунный караван идёт по ночному небу, по барханам, по праху всех тех, кого Вех Самум испепелил страшными глазами.
Напротив входной двери Устав торговал фруктами свежими, как заря, прохладными, как утешение. Во внутреннем дворе продавал лекарства: порошки, настойки, травы, мази. Там и представления устраивал.
Ребятня кучковалась стайками. Малыши на коленях у нянек тянули ручонки к волшебству. Подростки забывали свои вечные проблемы. Принарядившиеся девушки, голодные до них юноши забывали всё, когда Устав развешивал на воздухе огненные шары. Алые... Багряные... Голубые... Руками брал не обжигающие языки пламени. Перемешивал, жонглировал ими.
– Вех Самум!.. – восхищённо вздыхали зрители.
Но шары распространяли безветрие и прохладу... Клубы морозного дымка... В прикрытых глазах факира – тёмная ночь и блики колдунского пламени.
Чумазые сверстники Чанга, оборванцы и барчуки, сидели на корточках единой стаей птенцов, раскрывши рты от изумления и восторга, от предвкушения.
– Факир! Колдун!.. Ещё-ещё!
Сколько угодно. Вдобавок рассказывая сказки, он выдувал пламя из курительных трубок, доставал из обычных сундуков, выливал из серебряных кувшинов.
Заходила на огонёк и Гуль.


Гуль продала Уставу этот дом, рассказала обычаи, сама жила через дом напротив. Старая дева, у неё жених в пустыне исчез лет в двенадцать, не успев стать мужем.
Она заходила по-свойски, не краснела и не стреляла глазами. Если поглядывала, то украдкой мельком. Если улыбалась, не сверкала зубами. Вот Гуль-то и получала от таинственных поставщиков Устава сливки со всякой партии товара. Какому бы богачу не пришёл долгожданный кувшинчик дикого мёда, урожай восхитительных, как нектар вечной жизни, плодов или корзина сластей, чей рецепт известен одному человеку неведомого племени. Чанг шёл к Гуль с корзиночкой, кувшином или блюдом. Далеко ли? На другую строну этой же улицы. Соглашался не вдруг, усмехался с мальчишеской наглостью:
– Сам отнеси!
Но факир качал головой.
Гуль нравилась Чангу. Она выходила его, раненого найдёныша. Чангу хотелось видеть Устава и Гуль под одной крышей. Мечталось, как он, не попавший ни в горбатые садовники, ни в скучные мастеровые, так уж и быть, станет в их семье единственным глумом! Но его мечты были так же далеки от воплощения, как дочь Мун от Веха Самума.
Вечер скатывался к ночи, ночь восходила к утру, а пламенные деревья без корней разрастались ввысь и вширь под мановениями рук факира. Холодные облака вылетали из колдовских ладоней.
Чанг видел, то, что не замечали другие. Как факир направлял глумовский рожок в строну Гуль. Как незатейливая мелодия летела, сминая крону голубого огня. Белела, превращалась в облака, последнее из которых касалось щеки Гуль и пропадало холодком на губах. «Факир – высшей пробы глум!» – повторял он с подспудным отчаяньем неразделимого ни с кем знания. С кем тут поговоришь из этих щербатых, небритых? Чей день – игра в кости, чей праздник – бои езирей и скачки, а ночь – грабеж. Когда же рты открывают... «А вот я могу!.. А вот у меня есть!.. А вот мой езирь!» Глум прекрасен в деле, но невыносим в бахвальстве.
Чанг не сводил глаз с потупившейся Гуль. Любовался. Во всём копируя глумов, он и думал рубленными, однозначными фразами: «Гуль красивей! Чем все эти ведьмы! Каждая из которых в глубине души мечтает о Вехе Пустыни!»


Устав имел привычку сопровождать фокусы рассказом о прекрасном саде. Своём саде. Там жил некий мальчик и всё время с ним происходило что-то интересное. Так убедительно, запросто рассказывал, как кумушки о походе на рынок. Наличием сада он объяснял и бесподобно свежие фрукты.
Тем самым факир вносил нешуточный раздрай в неискушённый ум Чанга, злил его и огорчал до крайности! Зачем Устав лжёт, зачем позорится?! Над ним же будут смеяться! Ведь все знают, что у него нет ни езиря, ни сада!
«Зачем, зачем, зачем?! Ненавижу повторяющиеся шутки!»
Раз Чанг не выдержал и спросил Устава по-глумовски, начав с деланной прохладцей, закончив криком и прицокиванием:
– Ну, что скажешь? Где твой сад? Отвечай, к чему эти шуточки? Какой он?
Мало-мальски не смутившись, факир отвечал:
– Настоящий. Мой сад.
– Покажи! – орал Чанг и снова прицокивал в сторону, будто подмигивая кому-то третьему.
– Покажу.
– Когда?
– Завтра.
Это «завтра» тянулась вековой бородой шутки.
Утром Чанг:
– Ну, показывай!
– Я же сказал: завтра.
Ранние покупатели смеялись теперь над обоими, но больше – над красным от гнева мальчишкой. Факиру, как с кургузки песок – не пристаёт, всё равно.
Один раз Чанг шмыгнул носом и попросту возопил:
– Устав! Ну, почему ты врёшь? Тебе грустно без сада? Давай, я украду езиря в оазисе. Ты пойдёшь на сотенный караван, заляжешь в песках, так чтобы лучники в головные прошли мимо, нападёшь и отобьёшь много золота. Кривой Хот женился, он уезжает, продаёт дом с садом. Купи его. Я видел, там прямо гроздьями висят жёлтые сливы! Кислые, дрянь вообще-то...
Тронутый до глубины души Устав отвечал с редкой холодностью:
– Спасибо за предложение. Но лучше бы ты верил мне, Чанглум. Если не веришь, то зачем? Лжец, конечно, стоит того, чтобы ради него рисковать головой в оазисах!
Чанг фыркал:
– Не ради тебя! Езиря я всё равно украду, ради себя.
– Верю, но и опасаюсь: с твоим характером... Перед тем, как запрыгивать на хребет, убедись, что это не Вех Самум, а езирь из плоти!
– Не веришь, что украду?! – вскидывался мальчишка.
– Да, не верю, – отвечал факир и добавлял раньше, чем по их дружбе пройдёт глубокая трещина, – опыт подсказывает мне, что судьба копается в наших мечтах, подобно кургузке в куче мусора. Что ей надо? То, что в самом низу! Моему сердцу дороже сады, значит, шикарный езирь сам придёт к моим воротам. Ты грезишь о нём? Значит, тебя ждёт сад. Мирная жизнь, полное довольство в ожерелье садов.
– Никогда, нипочём!


3.
Утро раннее. Выводок братьев Хава, разделившись на два лагеря: глумов и караванщиков, уже вовсю играл, прячась за коврами. Которые они чистить должны и выбивать. А у Чанга поручение к деду Хава... Чтоб ему было по улице, не сворачивая на задворки, не между коврами, ехать. Ехать – вот беда! После первого и последнего утреннего дела Чанг спешил на бои езирей. Боялся опоздать и Топот дал ему кургузку... Ох, лучше б пешком, лучше бегом!..
Кургузка, очень хороший и полезный в хозяйстве зверь, но, – «Вех Самум, испепели меня красными глазами!» – она такая смешная! Приземистая, необъятной ширины. Против езиря кургузка – оттоманка с подушками! Две мощные лапы, гусиная шея, на лбу хохол, на противоположной стороне туловища – пучок драных перьев. А как она переваливалась на ходу! А если бегом?! Когда в тележку запрягают ещё туда-сюда, но верхом...
– Визирь на езире! Визирь на езире!
Окружённый ватагой маленьких сволочей, Чанг надувал чумазые щёки, пятками стучал по кургузкиным бокам. Боясь упасть, схватился за жилистую шею так сильно, что кургузка зашлась недовольным клёкотом. Хрипло и громко! Мальчишки – в покатуху.
Сглазили, Чанг шлёпнулся!


Воплощение дикой, неукротимой свирепости, самки езирей с детёнышами паслись сразу за городом. Никого к себе не подпускали. Уходили в пустыню, когда пожелают, и возвращались к поилкам, закрытым одной стеной от пустынного ветра, крышей от палящего солнца. Под ней Чанг устроил себе полати, а внизу тайник: деньги и другие сокровища. Там – никто не сопрёт!
Бои езирей проводили вблизи стойбища самок, усиливая дух неистовства. Ради того Чанг и выбрал место ночлега.
Глумы любят спать наверху, видеть своих езирей, слушать ночной клёкот, бормотание кургузок. Дремать, но и поглядывать в пустыню за городской стеной. Вдруг огненная стрела, сигнальная: друг зовёт на помощь. Или раздастся рожок недругов, искушая сшибиться с ними на пути богатого каравана.
Чанг спешил домой, а навстречу ему через город шёл караван под сквозным обстрелом лучезарных щербатых улыбок. Найти веха с целыми зубами трудней, чем дочь Веха Самума. Глумы для караванщиков, как лягающийся езирь, опасны на среднем расстоянии. Не при случайной встрече в пустынных просторах и не в своих владениях. Здесь те, кто обобрал караван на подходе, приветствуют его, зазывают в дома, предлагают купить их же золотые цацки, их же финики! И визири торгуются, визири покупают! Общеизвестные условия игры, что называется, без обид.


«Езирь» – «едящий землю» зверь.
Пустынные звери с клювами, как правило, всеядные падальщики, способные перетирать ребристым нёбом даже кости. В отличие от тупоносых кургузок, зловещий клюв езиря с черепом представлял собой единое целое. Когда езирь рылся в пустынной земле, переворачивал камни, грыз и жевал найденное, создавалась иллюзия, что ест землю. Чего в пустыне можно найти? А много чего! Дохлых жуков в глубоких норах, кожу змеи, мумию крысы, корни старых кустов, сочные корешки, живую ящерицу, недостаточно прыткую по ночной прохладе, свежий труп заплутавшего путника, труп старого езиря, ушедшего в пустыню умирать. Эти звери хороши тем, что сами добывают себе пропитание.
Насколько же они свирепы! А до чего же глумы любили своих езирей! Сильнее, чем жён.
Езирь имел в отношении хозяина два качества: позволял ездить на себе и всегда возвращался. Взятые детёнышами, они имели к одному человеку сильную привязанность. А вот купленного взрослым езиря не отпускали на ночь. Рядом ходили, посвистывая, подкармливая, где он пасся.
Собственные повадки езирей наложили отпечаток на разбойничьи стратегии глумов. У них нет тяжёлого оружия и доспехов. Кинжалы, сюрикены, лассо, метательные ножи, щиты лёгкие, чтобы отклонить удар, отнять застрявший топор или меч. Почему? Езирю в любой момент могло приспичить покататься! От чесотки ли, в порыве напитаться пустынным запахом. В любой момент он мог унюхать под землёй что-то интересное и подпрыгнуть, острыми, раздвоенными копытами ударяя в землю. Так они добывали пищу. На спине не удержался бы и Вех Самум! Чувствовать настрой езиря, своевременно и ловко спрыгивать – важнейшая часть искусства наездника. Надо ли говорить, что сёдла езири не терпели, ни какой сбруи.
Костлявые, угловатые тела покрыты клочьями огненно рыжей, бурой, красной шерсти. На передних коленях шипы – роговые наросты, на задних – шпоры. Друг друга езири не любили, дрались. Клюнуть или лягнуть хозяина – только так.
Этот характер глумы не пытались смягчить, им гордились! Свежий шрам, синяк, от езиря обсуждался с небрежным самодовольством:
– Объезжал нового, ну, он и взбрыкнул...
– Череп шакала вырыл, мерзавец, покататься решил...
Голая шея стервятника дополняла располагающий образ. Увидеть силуэт чужого езиря ночью на вершине бархана – для караванщиков, примерно такая же радость, как повстречать Веха Пустыни, а сердце глума от этого зрелища тает...
Вот глаза у езирей красивые, орлиные, с острым уголком. Кожа век натянутая, будто стальная. Езирь опускал и поднимал веки резко, с отчётливым щелчком. Услышать этот звук в пустыне и глуму не слишком приятно, когда его зверь пасся в отдалении, а глум задремал. Нет, не сожрёт. Затопчет и через день-два вернётся полакомится тухлятиной. Впрочем, свой езирь отчаянно дерётся с чужим, защищая хозяина.
Круто иметь длинноного, стремительного езиря, не хуже – породистого, выносливого. Но гораздо почётней, пусть он мелкий и костлявый, злого.


Чанг плашмя растянулся на лежанке, торчал из-под навеса лишней балкой, едва не падая вниз. Бои начинались...
Рыжий Чёрт гарцевал, ударяя передними копытами в землю. Подбадриваемый хозяином Аспид, молодой езирь, налетал на опытного противника, пытаясь зайти со спины. Двойной отпечаток острого копыта уже темнел на костяной пластине лба. Мозг там глубоко, не беда! А вот травма на ладонь ниже – перелом или трещина клюва для езиря очень опасна.
Чанг болел за Рыжего Чёрта. Внезапно из-за барханов донёсся рожок атаки, и все рванули туда! Какая досада! Площадка опустела вмиг. Чанг врезал кулаком в столб и пообещал себе, как только спадёт жара, при свете лунного каравана прочесать всю пустыню в окрестностях. Авось найдётся хоть что-нибудь утешительное после стычки!
В город идти не захотел. Спустился вниз, тайник перебрать.


4.
В тайнике, кроме монет, у Чанга зарыта полная шкатулка веховых глаз... Нет дыма без огня, а Веха Самума без молнии. Не на пустом месте возникают предания.
Когда предыдущая цивилизация вымерла, на смену ей пришла новая, объединившая людей и динозавров – кургузок, муни, езирей, прочей фауны. Шаровые молнии стали обычным явлением. Дождь редок, бури часты и в них – пылающие шарики, способные испепелить целый оазис. Они взрывались низко над землёй. Сталкивались. Такое дело всерьёз чревато гибелью. Это редкое явление вехи интерпретировали следующим образом...
С высоты огромного роста, прищурившись, одним подслеповатым глазом демон пустыни, Вех Самум высматривает путника, стараясь не выдать себя раньше времени. Когда заметил, оборачивается человеком и припадает к земле. В оба глаза пристально смотрит, зрачки как угли горят. Притягивают, гипнотизируют. Песчаная буря сечёт, рядом с Вехом Самумом – затишье...
– Не видел ли ты Мун, мою дочь? – шипит песок отовсюду.
Бежать бы, да бесполезно.
Взрыв шаровых молний спекал какой-то минерал в песке. Получалась монетка: обугленные края и красная середина, порой на диво прозрачная. Дети собирают их, глаза Веха Самума.
Боясь разорения, Чанг вдвойне беспокоился эту часть клада: найдут, засмеют, как маленький. Взрослые один глаз клали под порог, женщины на шнурке между ключицами носили.


Ещё веяло печью из пустыни. Самки езирей топотали внизу, нежными голосами окликали дётёнышей. Чанг кемарил на верхних полатях, всматривался в марево на горизонте, где пропали налётчики. Заснул. Дожидаясь ночи, увидел ночь во сне.
Лунный путь: караван муни начинает крутое восхождение на иссиня чёрный бархан неба. Вереницей идут. Сияют. Крупные и малые, след в след.
Небесному каравану, заменившему в роли компаса полярную звезду, неизменно следовали земные купцы. Их вьючные животные – «муни», «следующие лунным путём», «идущие за Мун». Она – дочь Веха Самума, бежавшая от него. Муни подобны дромедарам, покрыты светлой шерстью. Мощные тупые клювы легко дробят камень, перемалывают колючки. Скрежет и размеренный хруст сопровождают караван, выдают место его стоянки.
Езири угластые, муни – округлые, начиная от копыт под метёлками шерсти, от суставов на стройных ногах и до круглых глаз. Если присвистнуть, пушистые веера ресниц открывают бархатные глаза, зрачки, как озёра с прохладным лунным светом. А у езирей они красным горят, как у Веха Самума.


Демон покровитель вехов – противоречивая фигура. Губитель заблудших и податель удачи. Неизвестно, кому в следующий раз решит подыграть, грабителям или каравану. Насмехается над самоуверенными, презирает осмотрительных. И облик его по-разному описывают, и характер, сходясь в одном: Вех Самум не слышит мольбы и не нуждается в жертвах, встреча с ним всегда нежданна. Дальше начинаются расхождения.
Одни говорят, что он предстаёт в облике белоснежного муни, отбившегося от каравана. Но плошки его зрачков не льдисты, а красны и разгораются всё сильней. Демон Пустыни чует страх путника, вдыхает его, усмехается и спрашивает:
– Хочешь остаться в живых? Ответь, где моя дочь? Я не вижу её моими глазами. Скажи, где моя дочь!
Ответишь:
– Не знаю.
Он скажет:
– Дай сам посмотрю, твоими глазами.
И ослепит тебя, дунув горячим песком.
Солжёшь:
– Вот она!
Вех Самум схватит за указующую руку и воскликнет:
– Веди меня!
Но куда бы ты ни направился, там окажутся зыбучие пески. А демон тяжёлый, как нечистая совесть, и тянет, тянет вниз. В раскалённые пески, засасывающие, сжигающие.
Если не хочешь погибнуть, придумай другой ответ. Не отказывай и не лги.
Иные же говорят, что Вех Самум предстаёт в облике потерянного глумом езиря, найденного им на закате. Однако едва красные лучи уйдут со шкуры, она оказывается чисто белой, чего у езирей не бывает, слепящей белой. Глаза разгораются, как угли... Дальше понятно. То есть, финалы сюжетов сходятся.
Где же его дочь? А нет у него никакой дочери! И не было от века, ни жены, ни дочери. Он лжёт, демон, покровитель разбойников глумов.
«Мы шутники! – говорят они по себя, – мы глумы! Грабёж? Да мы просто шутим с вами!» И Вех Самум – главный шутник. Одолеть его способен хитрец, отчаянный храбрец, бросившийся с оружием на демона. Или женщина. Распахивая полы широкой, троекратно обёрнутой юбки, она не затруднится с ответом!
Женщина крикнет ему:
– Ах, ты, вех непутёвый, чего зря болтаешь?! Разве ты обнял меня, разве побывал вот здесь?! Разве не ты ходишь по ночам лишь играть в белые кости?!
Тогда он смутится, закружится, восхищённо присвистнет и пропадёт.


Вехи бесконечно уважали и побаивались своих женщин, каждую наделяя волшебным даром, раз уж они Веха Самума сильней.
Себя глумы как бы за езирей считали, обожжённых солнцем, костлявых, а жён – за муни, белых, округлых. На масличных плодах раздобревшие, отчёркнутые скулы хранили девичью красоту. Обжигали сердце подведённые ресницы и брови.
Оборотная сторона дела: ночевать в одной комнате не принято. Страшно. Не всегда Вех Самум облекается в звериное тело. Никто не знает, а вдруг он придёт к этой красавице? Проникнет в неё? Вдруг ночью её оливковая кожа станет ослепительно белой, а глаза красными как угли? Тому, кто посмел коснуться женщины, избранной, одержимой Вехом Самумом, нет спасения. Не редко смерчи разносили каменные дома.
У всех есть слабости, даже у демонов. Что Вех Самум любил, это восхваления!
Глумы выезжали на караван, напевая хвалу его силе и жестокости, его непредсказуемому нраву, восхищаясь им на тысячу ладов. Заслушается, не станет перебивать, не задаст рокового вопроса... Сомнительно. Голоса вехов хриплые, неблагозвучные сами по себе, а песнопения эти на ходу, на костлявом хребте езиря исполнялись с дикими воплями, стонами, завываниями, как будто певца Вех Самум уже доедал!


5.
Караван муни взошёл на небо. Под ним пылило, крутило вихри. Чанга недалеко занесло, до Колючего Лога... Он прислушался... Пригляделся... И обмер.
Небывалой величины езирь яростно бил копытами и клювом в песок, покушаясь на свежий, судя по всему, труп человека. Пыль клубилась, глаза горели. Незнакомый и вообще не глумовский езирь. На таких лучники сопровождали караваны.
– Вех Самум!
В характере Чанга факир не ошибся, реакция мальчишки была молниеносной: что бы они ни было, это моё!
– Испепелит либо мой будет! Ой, неужели! Ох, повезло!
Но нет, не мёртвый, живой человек из последних сил метался под копытами, откатываясь туда-сюда.
Чанг озадачился, что происходит?
– А, понятно... Глупые иноземцы. Вот к чему запрягать езиря? Беды же наделает!
Этот был взнуздан железной плоской цепью. Верёвку езирь порвал бы одним прыжком или ударом клюва. Крючки, предназначенные для крепления груза на муни, перепутались со звеньями цепи, ошмётки тюков упали в колючий кустарник. Бой езиря с цепью не прекращался.
Уж если Чанг самок не боялся, что ему этот великан! Мальчишка свистнул оглушительно, коротко и властно, закончив полуклёкотом, полувсхрапом. Езирь застыл, вкинув оба копыта. Пряданул острыми ушами. Клёкотом отозвался и припал, вытянув передние ноги.
– Молодец, хороший езирь, хороший...
Разглядев человека в неверном свете лун, Чанг едва не бежал позорно. С земли в него впилось взглядом лицо такой красоты, что он растерялся. С чистой, белой кожей, с размётанными волосами, с бровями как два лепестка чёрной хризантемы. Это существо уже без шуток можно принять за Веха Пустыни! Или за Мун, дочь его? Пыль осела. Перед Чангом был мужчина и не молодой, безбородый. Губы красны от крови. Простой визирь, но, да, одарённый такой породистой красотой, что дух захватывает. Не у Чанга, который ревниво подметил сходство черт с факиром. Соплеменник? Взгляд и мимика суетливей, слабей. Холёный визирь, привычный к праздности.
Долго же Чанг их распутывал! Здорово же об куст искололся.
– Конюхом бы тебя взял! – восхищёно признал спасённый власть мальчишки над норовистым зверем.
Чанг хмыкнул: нет, чтобы в благодарность езиря подарить!


Не ступавший прежде копытом на улочки таких городов, езирь шарахался от кургузок, намертво вставал перед лотками торговцев и бочками с пойлом разного градуса невинности. Пришлось вести его на той же цепи. Не подавая виду, чего ему это стоит, раненый визирь балансировал, держась за высоченный, костлявый хребет. Чанг вёл зверя на постоялый двор, задрав нос. Братцу Хабе на офигевшее: «Что это? Сопровождающий из каравана Мун?» Ответил его же словами: «Визирь на езире!» И показал язык. Взрослые глумы щёлкали языками: «Молодчина! Такой мелкий глум и такая роскошная добыча!»
В этот день Чангу довелось увидеть, как меняется невозмутимо спокойное лицо факира. Чёрные глаза расширились... Вех Самум знает отчего, сверкнули белками, озирая улицу... Прибывший отрицательно качнул головой, и две понимающие усмешки встретились. Гость перевалился и стёк на землю, не удержавшись от стона. Ворота Устава захлопнулись для покупателей.
Десять дней визирь провёл у факира. Чанга было не выпинать с заказами. Когда уходил всё-таки, мчался обратно стрелой. Интересно же! Почему, откуда. Улов его был не велик. Тихие разговоры велись на знакомом языке, но кто фигурировал в них? Непонятно имена или должности! Реальные или как Вех Самум, образные? К тому же эти двое понимали друг друга с полуслова, часто шутили обрывками цитат. Огорчение одно.


От манеры Устава плавную и напевную речь визиря разительно отличала экспрессия: воздевание рук к небу, заламывание их, сетования на судьбу. Всё, что выдаёт человека из культурно развитого социума. Глумы ещё эмоциональней, но проще: «Зарублю!» «Ай, беда!» Пышной красавице вслед: «Цок-цок! Какие виляют курзузки!»
Судьбоносный разговор, услышанный Чангом, был таков. Визирь рассказывал, как его сюда занесло.
– Устав, горе мне! Месяц молитв идёт в султанате, все простёршись лежат. А как он закончится? Срок малого наследования! Возведение к престолу юного законного султана. И кого я им предъявлю? Лихорадка унесла мальчика, едва ему год исполнился. О, чтоб мне промолчать восемь лет назад! Регентства захотелось. Много ли поимел выгоды? Восемь лет лгал, дрожал ночами, прятал пустоту в пустом павильоне, на регентском троне склоки разбирал.
– То есть, пока все молились, ты – прыг на езиря и был таков?!
– Да!
– Вернись, покайся. Скажи: Вех Самум попутал.
– Это ещё кто?
– Вех Пустыни.
– Ох, Устав, я же все эти годы над их суевериями вслух смеялся! Даже на священную глину не ходил со жрецами глядеть, как она там, потрескалась или нет?
Факир засмеялся:
– А она потрескалась! Вот зачем ты умный? Самому тяжело и людям неудобно!
– Я умный, я?.. А где я сейчас, по-твоему?
– Рядом со мной. Что свидетельствует о превосходстве удачи даже над такими весомыми изъянами, как ум!
Гость вдруг посерьёзнел и грохнулся на колени. Ласково и ловко, как женщина, хватая руки Устава, целуя, прикладывая ко лбу, к груди:
– То есть ты не выдашь меня. Не прогонишь?
Для визиря нормальное, для глума – немыслимое поведение. Чанга аж передёрнуло, шрамированный, узкий глаз обратно круглым стал!
Устав поднял гостя. Ответил, как отрезал, насмешливо и убийственно серьёзно:
– Выдам, если выследят. А нет, так сам прогоню. Зачем ты мне здесь?
– Устав!
– Но прежде дам совет. Слушай: всё, что ты можешь сделать, это свою работу.
Визирь поник:
– Вехи тебя испортили, ты стал афористичен до слабоумия. Масло масляное.
– Нет. Это всегда и для каждого так. Вернись и сделай свою работу. Возведи мальчика на малый трон.
Гость развёл руками, охватывая пустоту, и снова воздел к небу.
Устав отмахнулся:
– Не перебивай, слушай. Ты, регент, народу слуга. Простираясь перед народом, ты признаешь свою вину. Недосмотрел. Скрывал. Признаешь, что наследник упал с езиря в саду на прогулке, но был выхожен лекарем.
– Кого?! Кого предъявлю?! Да там и Павильон-Султан зарос, и сада то нет!
– Я тебе местную поговорку скажу. Бабника вехи называют: фокусник. К примеру... Наобещал жениться, в масле кататься, финики есть... Да и сбежал! Он, засранец нищий, как выяснилось, между оазисами кочует, перебивается мумиями сусликов с езирем наравне! «Ах, где же тот сад, обещанный мне?!» Красавице так отвечают: «Сад факира – уста!» Понял? Предъяви любого беспризорника. И няньку для него не забудь.
Устав обратился к Чангу:
– А ну-ка, подыграй нам, Чанглум! Изобрази рассерженного султана. Вообрази, будто я старший Хава и поставил тебе подножку?
Очень сомневаясь, что султанам подобает так ругаться, Чанг воздел кулак…
– Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!
И хлопнул ладонью об колено!
Упавшая челюсть регента вознаградила его артистизм. «Наивысшая воля моя – закон для всей земли…» – машинально повторил гость чеканную формулу наследного султаната.
Устав гордо присвистнул, как глум, возвратившийся с добычей:
– Как тебе?! Скажи, разве султану требуется знать ещё что-то?
– Ааа... Откуда?..
– Я научил!
– Но они всё равно догадаются!
– И что? Из-за шёлковых кушаков вытащат кинжалы, чтоб не порезаться ненароком, и пойдут сшибаться этими круглыми животами? Я бы поглядел!
– Устав, я склоняюсь перед твоей мудростью, как всегда!.. Они примут любого.


6.
В следующую ночь, устраивая представление, факир рассказывал не выдумки про свой сад, а притчу о Саде Чаши.
– Один раз я встретил тех, кто своими глазами видел его ворота. Эти двое были так стары, что не выразить. Ветхие халаты. Руки – кручёные стволы, обвитые хмелем вен. Люди ли? Не уверен. За одним, прихрамывающим, волочился длинный, голый хвост. Плоские лица, узкие глаза. Называли друг друга: Али.
– Авель Али, – сказал бесхвостый старик, – взгляни, как далеко мы очутились с тобой! Они ездят верхом на ящерах, похожих на лошадей, которые вымерли до того, как появились ящеры, подобные тем, что жили на тысячи лет раньше нас! Всё возвращается на круги своя!
– Как его зовут, – спросил он, – про моего езиря.
Я ответил и спросил обратно:
– Долго ли мне ещё ехать, скоро ли увижу стену Сада Чаши?
Это шуточный вопрос между странниками, который ничего не значит. Он выражает отсутствие злых намерений, предполагая во встречном обитателя мирного сада.
– Час пути! – подхватили они шутку, – ещё год от поворота да ещё сто лет по горам!
Я изобразил огорчение:
– Время моей жизни легло поперёк пути моего сердца! Но раз уж не судьба мне увидеть Сад Чаши, расскажите мне о нём!
Это тоже шутка, завуалированная просьба рассказать о себе, и приглашение к совместной трапезе.
Они рассмеялись. Старикам по душе, когда мальчишка, а я был молод тогда, знает древние, уважительные обороты.
Тот, что ещё старей, ответил:
– Авель Али, расскажи юноше, почему мы с тобой проходили мимо, но зайти в Сад Чаши не попытались.
Хромой старик поклонился. Через локоть перекинул хвост… Признаться, я не мог отвести глаз от него. Достал из сумы подстилку, раскинул её. Я тоже предложил, что имел из питья и пищи, с благодарностью выслушав, как говорят о Чаше Сада в тех краях, где не знают езирей, но его знают.


По их легендам, Сад Чаши сам находится в саду, именуемом Огровым Садом, насаждённым племенем гигантов. Его окружает белая стена, вся потрескавшаяся. Стена не высока, но перелезть её нельзя: в каждой трещине растут цветы, источающие смертельно горький запах.
На ворота всегда падает тень от двух высоких деревьев, растущих по обе стороны. Если издалека смотреть, одна створка ворот почти вся светла, а вторая тёмная. Вблизи же они одинаковые.
Ворота имеют особенность. Рядом с ними нет привратника, на них нет замка, но зайти в Сад Чаши, можно распахнув лишь одну, светлую сворку. Если откроешь тёмную, наружу вырвется хозяин Сада Чаши – Вех Самум. Обожжёт красными глазами, вскочит тебе на спину, помчится верхом. И ты слепой, ища спасения, примчишь его к людям, на погибель им. Мало кто рискнёт.
Чанг не выдержал:
– Но почему? Разве трудно открыть светлую створку! Чего проще запомнить, с какой она была стороны?!
Устав кивнул:
– Я тоже так подумал. Умом ребёнок, характером глум, я не понимал очевидного: чем ближе подходишь к воротам, тем сильней охватывают сомнения: а то ли я видел, а правильно ли запомнил? Немедленно вслед за этим другая идея пришла мне в голову, ещё лучше. Я усмехнулся...
Старик покачал головой:
– Не ты первый так решил: распахни обе створки и беги в сад. Что там будет, снаружи, не твоё дело!
– Разве для достижения цели не все средства хороши?
– Все, – кивнул Авель Али, – достигающие её.
Второй старик добавил:
– А ты знаешь, как по-другому называют Сад Чаши?
– Как?
– Угадай. Нам пора и тебе пора. Не горячись, это лёгкая загадка. Вот, возьми на дорогу. У нас есть поверье: «Из Сада Чаши только гранат смотрит наружу и роняет целебные плоды». Хоть год храни, хоть по пустынной жаре носи его за пазухой, останется свежим и холодным.
Он протянул мне ссохшийся, красно-коричневый гранат, и мы разошлись.
На обратном пути я был так рассеян, что едва не свернул себе шею. Мой езирь почуял труп в каменистой земле, взбрыкнул и сбросил меня. Очнувшись, я увидел, как он доедает ошмётки высохшей плоти в смятых, как фольга, доспехах. Из-под камня на меня в упор смотрел голый череп. Глубокими провалами глазниц – прямо на меня. «Сад Смерти, – понял я отчётливо, словно услышал, словно в гонг ударили, – другое название Сада Чаши – Сад Смерти. Тот, кто распахивает две створки разом, не встречает за ними ни сада, ни Веха Самума...» Знаешь, Чанг, я отдал поклон этому черепу. Рядом с ним лежал расколовшийся гранат. Заиндевевший изнутри.
– Сладкий?
– С горчинкой.
– Загадка без отгадки. Фу на такие. Три варианта, все мимо.
– Есть четвёртый, хоть он и не отгадка.
– Какой?
– Да эти же двое! Они не пытались зайти.
– Устав, а ты искал Сад Чаши?
Кивок.
– Докуда доехал?
– Досюда.


7.
Разумеется, они поддались на уговоры. Трудно ли соблазнить женщину, трудно ли соблазнить мальчишку дальними странами. Тем более для факира, который освободит сердце, прогнав их от себя.
Гуль боком, Чанг прямо, обнявшись, сидели на езире. Гость стоял рядом. Закутанного в белые шелка, в белом тюрбане Чанга нелегко было узнать.
Устав распахнул ворота и указал на пятно зари:
– Там мой сад, Чанглум, я не лжец. Там у тебя в руках и на кончике языка окажется больше двух жизней. Будь добр с ними, но и не потеряй среди них свою одну. Гуль, я уверен, что вы благополучно достигнете цели с маленьким глумом-телохранителем. Я спокоен за вас.


Как предсказал Устав, знать и народ султаната приняли маленького наследника, ещё не подозревая, насколько им повезло.
Знакомство с факиром оставило печать благородства на вполне достойном материале: глумы не бегут смертельного риска и убивают зря. Султан приближал к себе прямых людей. С разбойной проницательностью хватал за руку воров, лихо распутывал интриги. Но не казнил. На то, за что прежде летели бы головы, государь Чанг-Тан лишь фыркал. Он грустил по своей настоящей сокровищнице, зарытой под стойбищем езирьих самок, по кладу веховых глаз, как угли красных...
Иногда бранился, напоминая, что:
– Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!..
А когда злился всерьёз, выдавал что-то гортанное на восточно-глумском наречии, про испражнения и ямку в земле. Без малейшего акцента. Тогда старый визирь прятал улыбку в церемониальном шарфе, и перемигивался с вытаращившим глаза, бритым послом вехов.

–>

13. Сады Сент-Симеона
12-Oct-20 03:47
Автор: agerise   Раздел: Проза
Школьная экскурсия на другую сторону планеты! На целые сутки: восход-жара-закат, две ночи в пути! Для малышни это, не передать какой, праздник-праздник-праздник! Особенно для инопланетян, вроде Антишки, для которой и цветник на школьном дворе – расчудесное чудо.
– А мы его увидим?!
– Увидим-увидим!
– Честно, самого Симона?!
– Честно-пречестно.
Отдалённо, фигуру в плаще за органной кафедрой, но в деталях рассмотрят, у родника пригубят и с куста попробуют его невероятные сады.
Монастырь ведь не анонсировал Симона, как органиста. Всё исходящее оттуда по уставу анонимно: лампады и масла, мёд и обереги, травяные сборы и органный концерт. Обитель, скажем так, допустила утечку информации. Эффективные маркетинговые стратегии почтенному духовному заведению, как бы, не в масть. Успех косвенной рекламы превзошёл все ожидания, такого нашествия туристов обитель ещё не знала: в Громовом Соборе будет играть сам затворник Симон!


Последний урок. Ботаника.
– Смотрим на картинку внимательно. Что же тут изображено, на королевском гербе? Не выдуманный цветок. Называется...
Хором:
– Рудая лия!
– А в переводе?
– Красная корова!
Стажёрка, делая большие глаза:
– Вы видели таких?
Хохот.
Воспитательница, призывая к порядку:
– Рыжая тёлка! Ну, да ладно. Чем же она знаменита?
Лес рук и выкрики с места:
– Цветы пустышки!
– Химер лии столько же, сколько звёзд на небе!
– Где она пасётся, хоть бы в пустыне, через год там будет сад!
– ...и в саду – единственный сорт, чего бы то ни было.
Стажёрка:
– Правильно, а ещё?
– Рудая лия привлекает совиных шмеликов!
– Верно, они когда-то специализировались на пыльце этого вьюнка.
Воспитательница:
– Кто обобщит? Как всё это правильно сформулировать?
Антишка отличница:
– Рудая лия бесплодна, растёт исключительно в симбиозе, меняет состав почвы, размножается вегетативно, для шмелей-совок является ориентиром к медоносам.
Стажёрка, заметив учебник у Антишки под партой на коленях, подмигивает ей, хмурится, но ничего не говорит.
Всё так, на планете Монахов склонность к затворничеству как будто передалась и флоре. Посаженные вперемешку растения мельчали, исходили на ботву, заглушали соседей, без них – вырождались и чахли. В присутствии рудой лии плантации давали хороший урожай. Каждому виду и сорту желателен подбор своей химеры симбионта. Их стараются вывести всё легче, мелоколистней, чтобы привлекали шмелей, но не тянули соки из растения, не отнимали свет и влагу.
Хоть бы под экскурсионным соусом школоте старались привить немножечко знаний, а ей куда интереснее сказки. Герои... Всё тайное, сверхъестественное... Безумно таинственен тот, чей органный концерт они скоро услышат, чьи сады признаны необъяснимым наукой чудом – громовый брат, Симон. Затворник, наколдовавший семь садов, не прерывая затворничества, не покидая стен монастыря.


Планету Монахов светило Руд обходило таким образом: на одной стороне часов шесть длился затянувшийся восход, ещё шесть – день, жара, столько же приходилось на закат. Восемнадцать – ночь, прохлада.
Над головой – вечный, рассеянный свет облаков, наколотых полупрозрачными слоями, как большие куски слюды, ярко подсвеченные по краю. Многоярусное небо. Испарения конденсируются на разных высотах по-разному и отражают узкие части спектра. Окрашиваются ими, поддаются ветрам, обретают и теряют чёткость.
Перед самым закатом Руд освещает этот облачный свод снизу. Отражённое алое зарево покрывает землю сплошь, в минуты окончательного расставания расчерчивая синими, бесконечно длинными тенями. Время называемое «поцелуй Руда».
Морей нет, но есть извилистая речная сеть. Топкие берега заросли повсеместной «русальей схимницей», речной демоницей, в которую попала молния, подобная озарению. Молния любви к Руду. Стремясь покинуть омут, коренящиеся в иле стебли держатся за прибрежные травы. Чёрно-голубые, похоже на анютины глазки цветки смотрят в небо. Реки меняют направление течения в полдень и в полночь. Петляющие, мелководные русла заполняются кругами еле заметных водоворотов. Длинные пряди водорослей завиваются в «русальи кудри».
Характерная черта флоры на планете монахов – обилие растений, требующих опоры. Примета ушедшего субтропического климата с его лианами.
Если бы не жаркий долгий день, хороший климат. Однако, сильно жаркий. Процеженное, частично поглощённое излучение так велико, что плащи монахов-основателей, не признававших жизнь под крышей, выгорали от капюшонов и до пят.


Приехали!
Крепостная площадь многолюдна. Возле лотков с прохладительными напитками особенно. На флагштоках в честь праздника длиннохвостые флаги реют горизонтально, как драконы. Семисотая годовщина замирения. Органный хорал, который бывает раз в десять лет. В толпе шепчутся: «Исполнитель – громовый брат Симон».
Двухпалубный туристический автобус на воздушной подушке затормозил, бесшумно и лихо развернувшись кормой к Цитадели, удовлетворённо выдохнул долгим «пуффф-шшш!..» и осел на брусчатку, откинув двери подобно корабельным сходням.
Засидевшая, пять часов в пути, нарядная школота прыг-скок и всё, ищи-свищи в толпе! Ехали, ехали между крепостей: «...посмотрите направо, посмотрите налево, в пять тысяч лохматом году...» А побеситься? А скоро уже доспехи померить и копьями помахать?
Стажёрки перепугались, воспитательница спокойна, как сторожевой мамонт Громового Монастыря. Ныне охраняющий его в окончательно умиротворённом – бронзовом воплощении. Побегают, соберутся, через пять минут будут здесь, и точно, Антишка уже на хоботе висит.
Заботливые устроители: малышня вернулась наряженной в белоснежные, как сахар блестящие плащики. Ткань специальная, от жары. Фасон копировал магистерский наряд, снаружи выгоревший, изнутри свечением полный!
Лица под капюшонами скрыты, у Антишки – нет, и плащ на одно плечо накинут. У неё кудряшки забраны под обруч с короной, со стразами. Надо чтобы видели. У неё платье с воланом. Антиномия – настоящее имя, родители не слишком образованные, а слово красивое. Сглазили, выросла поперечница. Некого заспорить? Тоже проблема, а на что Тишка сама? Семь пятниц на неделе, это что, у неё семь недель в пятницу.
За детскую экскурсию не берут плату. Но ведь тогда не по-взрослому. Отстояв очередь, каждый получил вместе с билетом толстую брошюру, рассказывающую о последовательных частях органной мистерии. Страницы – ярко-кислый мармелад, традиционное прохладительное средство на планете Монахов. Прочитал, оторвал и съел, удобно.
– До чего же красивый билет!
– Я в рамочку повешу!
– А я сделаю открытку.
Воспитательница:
– Узнали?
Как не узнать. На гербе, на флаге союзного государства, объединившего графства и монастыри, повсюду она, рудая лия. Бело-красный граммофон, цветок мирной жизни, патерналистский знак, символ правящей династии. В полях, садах, на клумбах и на грядках, рудая лия царит тысячами химер. По научному, исторически сложившемуся названию она – «пурпурная лилия симона», по научной классификации никакая не лилия и по виду – типичный вьюнок. «Ливрея Бастарда», «Плащ Бессердечного Симеона», «Звезда Сент-Симеона». Народная приметливость как всегда точней. Воронка цветка неправильной формы: два уголка выдаются наверх, как будто рожки. Отсюда и «лия», антилопа, тёлочка. Полностью рудой, красной, её никто не видел, как и этой мифической дикой коровы. По преданию она водится в чаще леса, ото всех убегает, но заблудившемуся человеку даст попить молока густого до сладости. Культивируемые лии все пестрые, белые с розовыми, фиолетовыми, алыми вкраплениями.
Школоте раздали веера с той же самой рудой лией.


Антиномия влезла на трон, где обычно фотографируются, и оттуда внимала перипетиям легенды о Бессердечном Симеоне. С непринуждённостью в позе и сосредоточением в глазах, она пришлась так дивно к месту, настолько всей площади к лицу, что её и не вздумали побеспокоить. Монументальный бронзовый постамент, трон из комеля пирамидальной ели, состаренный жарой, и девочка – живая инсталляция.
Легенда связывала появление рудой лии с гибелью Сент-Симеона.
Он был приёмышем королевы, якобы, найденным в лесу. Говорили, что неверна, но король принял младенца.
По мере взросления Симеон демонстрировал не барские замашки, но признательность и великую скромность. Он избрал для себя низший чин стрелка королевской гвардии, надев ливрею, расшитую листвой. Королевские племянники ненавидели его, подозревая в наигранном смирении, как пути к трону, памятуя о крови не то соседнего короля, не то лесной нечисти. Холодный и чистый, не проявлявший гнева, не заводивший интрижек Симеон внушал зависть и ярость. Он проявлял послушание с таким достоинством, с каким мало кто выказывает гонор. Над ним насмехались: бастард слишком голубых кровей! В венах застыл синий лёд лесных ручьёв.
Шла война, начавшаяся ещё до рождения Симеона. Враждующие королевства были до предела истощены. Настолько, что тайные послы перемирия имели все шансы столкнуться ночью на нейтральной полосе. Но белым днём? С обеих сторон гордость зашкаливала.
Тогда-то Симеон-бастард и вызвался положить конец изнурительной распре. «Мне нечего терять, потомку болотного чёрта, вражьему отродью. Пусть государь прикажет бросить вызов один на один коннику из их войска. Там я-де по своей воле взмахну шарфом и предложу фронту брататься, а не стрелять. Мы знаем, что к этому они готовы».
Побудил Симеона к такому шагу голос крови или что иное, ему всё удалось. Но если рядовые воины были голодны, измучены, пресыщены войной, то придворная шваль – кровью не сыта и завязала потасовку. Конная аристократия вражеской стороны окружила Симеона. Один щёголь крикнул: «Не на чужой ли, ждущий меня престол, ты нацелился, примиритель?!» Симеон вскинул руки, но получил удар копьём в грудь. Он упал с коня, встал и ответил: «Зачем ты сделал это? Все знают, что у меня нет сердца». Так он выжил первый раз. Однако, прорвавшись обратно, Симеон повстречал лица ещё сильней искажённые алчностью и злобой. «Какая услуга!.. Возвращаешься прямо на трон? Не спеши». Второй удар он получил кинжалом в спину. «Разве не вы шептались, что у меня нет сердца?.. Видите, его нет». Суеверный страх подлецов дал Симеону исчезнуть в заварушке, усмиряемой горнами.
Его тела нигде не нашли. А затем наступило время подписания мирного договора.
На том самом поле, где в начале войны те и другие гарцевали победителями, на вытоптанной земле два пеших короля обнялись, признавая ничью. Они награждали героев и каждый – из воинов противника. На гвардейских ливреях, на пехотных плащах загорались большие и малые звёзды. Тогда появился Симеон. Последним. Он шёл, разматывая плащ, весь в лесной хвое и листве, оказавшийся длинным, как мантия. Плащ вился и не падал, не касался земли. Вдоль него горели красные пятна от двух предательских ран. А ливрея под плащом оказалась чисто белой: ни вышивки, ни крови. Оба государя замешкались. Кто должен приколоть на эту грудь медаль? Какого достоинства? Симеон же, приблизившись, вырос до неба, прошёл между ними и пропал. Его плащ, простиравшийся до горизонта, упал на вытоптанную землю и покрыл её ковром рудых лий, пламенно красных на пёстрой, бело-зелёной листве.


Аристократической семье Червон-Ванов, родителей Симона, принадлежало это историческое, не сказать, чтоб великое по сельскохозяйственным меркам, поле. На нём Симон ребёнком воздушных змеев запускал. На него-то юношей и претендовал, немедленно получив в дар со всяческим поощрением будущему агроному, чем бы дитя ни тешилось. Сухое, никчёмное поле.
Безошибочно вычислив место для колодца и глубину водоносного слоя, он заслужил серьёзное отношение, по крайней мере, к своей интуиции. Пробиться ровно до этого слоя удавалось мало кому, вода убегала в первый же день, но не из колодца Симона.
Высокий, элегантный, хрупкий как эльф. Компанейский, светский, прагматик до кончиков ногтей. Симон хотел всё и сразу: быть фермером и властителем дум, основателем партий и отцом семейства, хотел четырнадцать прелестных дочек, гениального наследника, и так далее. Он был страстно убежден в истинности своих толкований Громового Фолианта, радикально отличавшихся от канона. Твёрдо верил в то, что докажет их правоту на раз.


Священный Громовый Фолиант не содержал захватывающих приключений героев и богов, не притворялся лженаучной космогонией. Он представлял собой описания очень древних погодных примет, земледельческих советов и целебных растений. Всё вышесказанное подавалось в нем под соусом того, как прабог Руд засевал землю, пестовал и собирал урожай. Мало-помалу добавились кастовые предрассудки, описания войн и вкрапления любовной лирики, плавно переходящей в семейный кодекс.
В целом, ботанический фолиант. Его основное действующее лицо явно моложе исходного текста. Иначе требует дополнительных объяснений странный факт, что в пустынном мире, где ни то, что противников, а даже былинки днём с огнём не сыщешь, первым появился бог-воин, сходу отправившись пахать и сеять. Его имя читалось, как Руд, однако, написание имени «Рудень», мягким окончанием, присущим женскому роду, намекало на прамать. Явно – переделанный миф периода матриархата, кстати, древнейшие из статуй на планете Монахов – коронованные, женские с ладонями сложенными в бутон.


От мирян Фолиант Сент-Симеона никогда не скрывали, всё равно без наставничества это пустые слова. По нему пальцем водя, Симон читать учился. Шикарно иллюстрированный том с золотым обрезом, раскладывающимися резными садами, заворожил мальчишку навсегда.
По преданию, Сент-Симеон упорядочил Фолиант, разбил на семь частей. Заглавные буквы украсил тонкой росписью. На тёмном, ночном фоне семь ботанически правильных, хитро переплетённых вензелей. Цветущие, плодоносящие, увядающие лозы венком окружали букву – побег рудой лии. Основную мелодию узора вело какое-либо растение, важное для жизни, употреблявшееся в пищу, пригодное для изготовления тканей. Рудая, совершенно красная лия горела по центру, объединяла все растения и вензеля. При копировании Фолианта рисунки воспроизводились неукоснительно, как часть священного текста.
Кое-что реформатор добавил и от себя, семь частей сопроводив трёхстишиями, образующими акро:
«Ветреное утро сеет.
Слепец трогает землю
Ладонью.

Облачный день поливает.
Вор караулит побег
Единственный.

Солнечный вечер зреет.
Властелина доедают корни
Еловые.

Тёплая ночь остывает.
Влюблённых щекочет месяц
Сахарный.

Веет осенней зарёй.
Евнух горькой поминает
Тирана.

Еле движется день.
Садовник напевает слова
Любви.

Откинув подол сумерек,
Вор забывает всякую
Осторожность».


Симон вглядывался в орнамент, созданный рукой полумифического тёзки. Сочетание растений казалось ему главной идеей послания. Трёхстишия – рекомендациями по времени сева, полива, удобрения.
На проповедях монахи говорили, что Руд принёс мир, разделив химеры рудой лии между племенами и кастами. Враждовавшие люди получили симбионты к разным плодовым растениям и секретные земледельческие познания. Это не украдёшь, не возьмёшь грабительски с налёта. Они начали торговать.
Симон же думал так, наоборот:
– Смысл этих вензелей – в объединении. Лия должна быть рудой, как расплавленное красное золото и, спорю, должна приносить сладкий плод! На рисунках она не пестролистник, листва прямо светится, как зелёное стекло. Химеры-пустышки рудой лии – ошибка!
– Сам ты ошибка, – снисходительно возражали ему, не по существу. – Продовольственный союз целой планеты завязан на эти химеры, а ты всё мечтаешь, чтобы пирожки на деревьях росли.
– Да, и что? Союз, это когда накручивают цены? Когда сочиняют басни про неурожай, шантажируют дефицитом? Если правильно объединить виды, продуманно чередовать сев, земля изменится! Факторы актуальные сейчас для местных сортов перестанут быть незыблемым условием. Удобрения не понадобятся. Плоды будут, возможно, мельче, но слаще, и намного обильнее, и вызревать быстрей! Как лесные!
Кому ж это надо? Разве что, простым людям.


Планета Монахов не стала исключением в смысле того, что научно-технический прогресс и военное дело шли рука об руку. Монастыри становились оборонными фортами, а позже научными центрами. Границы стран и княжеств размывались, крепостные валы монастырей только упрочились.
Под натиском светских властей Громовая Цитадель однажды предъявила ультиматум: «Вам решать, но... Мы сохраняем устав, а вы сохраняете нас, либо же... Туристическим экспонатом мы не будем». Так Цитадель осталась цитаделью, на сей раз – крепостью веры.
Орден Громовых Братьев всегда отличался крайне строгим уставом. Плащ – закрытость от мирского. Целибат. Физическая работа для всех. Изучение Громового Фолианта – каждодневно. Преимущественное нахождение под открытым небом. В келье из мягкой мебели – сменный зимний плащ. Молчание не обет, а рекомендация.
Монахи имели веера со знаками отличия для неофитов. Существовал и не порицаемый, изощрённый язык вееров. У магистра веера не было, шерстяного плаща тоже, как и двери у его кельи.
Немногословные указания магистра на главы Фолианта, требующие сосредоточения в ходе дней, а возможно лет. Как именно следует повторять эти строчки? Ощущая в сердце или держа в ладонях? Пересказывая воображаемым собеседникам? Земле, воде, небу? Днём или ночью? Кто-то писал трактаты на их основе, кто-то гимны. Кто-то искал параллели с мирской литературой, кто-то с научными открытиями. Конечная цель – воспринять смысл Громового Фолианта всем существом. Стать его носителем, на верхней ступени – бессмертным, неуничтожимым. Но как? Читатель, отъявленный зубрила не может сказать, я понял, я запомнил. Чем собственно? Кто ты есть такой, тоже понял? Начни с этого, ладно?
Магистерская власть абсолютна, промежуточных чинов нет, только временные наставники в монастырских трудах. Громадный плюс: отсутствие конкуренции и дух настоящего братства.
Всё это были суровые отголоски воинственного прошлого. Аскеза, как преданность богу-воину, меньше плоти – больше духа. Затем пошли философские толкования. Символ меча уступил место пирамидальной ели, которая тянется вверх, сколько отпущено лет. Чёрствый хлеб грубого помола – символ надёжной опоры каменистой земли. Чистая вода – свежие и прозрачные, утренние наставления.
Такое житие шло на пользу здоровью! Громовая Цитадель вмещала блистательный медицинский корпус, но пользовались им все, кроме братии, нужды не возникало.


Вы не по молитвенной части? Что ж... Это можно, приходите в наш университет. За денежку. Слушайте наши лекции, пользуйтесь зернохранилищами, записывайтесь в библиотеку, да-да, она великолепна, да-да, она занимает вон ту башню всю целиком... И соблюдайте, дери вас дьявол острыми когтями, в наших стенах – наш устав.
«Шшштудии и мушшштра!...» – так шипели про Громовую Цитадель, но звучало уважительно. За большие деньги университет давал первоклассное образование с историческим уклоном, фонды, гербарии – абсолютный эксклюзив. Нюанс, идущий с древности: кто не мог платить, оставался в обители навсегда.
Это вообще право ордена, исторически закреплённое в уставе, проглотить ученика или отпустить на волю. Изначально речь шла о чистой благотворительности, о подкидышах, сиротах. Учёба Симона была оплачена по высшему разряду, да ещё спонсорские подарки. Все знали, как он рвётся приложить знания к практическому делу.


Настал решающий момент специализации. Торжественный, при большом скоплении народа. Царствующая династия, гости, родственники. Полный храмовый зал.
Формально, наравне с монахами, студентов распределяет Магистр по двум десяткам специальностей, «раздаёт плащи» по своему усмотрению. Фактически всё загодя решено. Кому-то светит задержаться ещё на год, историкам. Кому на два, разбираясь с металлургией и георазведкой. Кому ещё семь лет изучать риторику, логику.
Симону, агроному, – книги в библиотеку сдать и всё! Источники скопировал, дальше он сам. Свобода!


Магистр протягивает руку...
Двое монахов берут плащ...
Разворачиваются к публике...
Встряхивают и набрасывают на Симона...
Грубый, простой льняной плащ.
Богословский факультет.
Плащ беспризорника.
Практическая теология, сто лет, пожизненноё рабство...
Магистр приземистый такой, низкий, как гном. Симон тонкий, элегантный, как эльф...
Взмах дерюги – и нет эльфа.


Понятно, что не те времена. Симон мог возмутиться, сбежать, наконец, его семья могла инициировать судебное разбирательство.
Лица не видно, даже кончиков пальцев или сжатых кулаков. Побледнел? Покраснел от гнева?
Не в студенческой толкотне, а рядовым звеном в цепи громовых братьев Симон покинул храмовый зал, где онемение сменилось бурей на скамьях зрителей, вспышками фотокамер, выкриками родни.
На следующий день, монастырский гонец, – не электронная почта! – доставил в родное поместье Червон-Ван лаконичное письмо, теплившееся светлячком знакомой иронии: нет, их не обкуривают перед церемонией и не шантажируют чем-либо. Сотня лет – крайний срок. Может быть, высоты духа покорятся ему за пять или десять? «Не грустите там без меня, ваш Симон».
Родные ждали, писали ещё. Ответа не было, не полагается. Он смирился.
Антишка, рука козырьком, дослушивала экскурсовода, запрокинув голову. Пристально глядя в крайнее стрельчатое окно жилой башни. Узкий, вертикальный провал над горизонтальным штрихом карниза. На карнизе сияла, вспархивала и садилась обратно белая точка, голубь.


Следом по маршруту – кельи затворников, дворы, где собственно и проходила их бедная событиями, богатая внутренними свершениями, таинственная жизнь.
В маленьких клетушках смотреть ровным счётом нечего, а двор напоминал бы сад камней, только без камней. На песке крючковатым стилусом затворник пишет изучаемую строфу, каждое утро заново. Как угодно или как приказано. Аршинными буквами, мелкими. Округлыми, угловатыми. Во весь двор, перед собой, вдалеке. Бессознательно... а возможно, и сознательно пытаясь что-то выразить. Магистр обходит эту каллиграфию за тёмные сутки, ничего не говоря, с фонарём, называемым откровенно – «читающий мысли».
Неофит проводит во дворике поистине бесконечные часы. Великое достижение новичка – не подпрыгивать от радости при звуках гонга, не бежать вприпрыжку камни таскать или воду из колодца. Симон, надеявшийся постичь смысл бытия за пять лет, через десять перестал ждать гонга как снисхождения Руда на грешную землю.
Экскурсанты посидели тоже... Обмахивались веерами... Передавали по цепочке громоздкую, неудобную для письма палку, чертили закорючки... Бросали выразительные взгляды на экскурсоводов, решивших посплетничать о чём-то в теньке у дальней стены. Ровно в таком дворике Симон провёл... – десять, десять, десять... – семь раз по десять безмолвных лет. Пока его имя переплеталось с именем легендарного тёзки, как побеги рудой лии. Причина тому – сады.
Вначале поле, которое Симон успел только расчистить от валунов, обыкновенно зарастало. Спустя некоторое время – отнюдь не обыкновенно, а именно так, как он и хотел. Квадратный в плане участок покрывался вензелями тех растений, что украшали Громовый Фолиант. Кругами, от внешнего к центральному возникали нерукотворные сады, ставшие народным достоянием, общепризнанным чудом. Растения, не терпевшие соседства, обнявшись, мирно тянулись вверх, дичали, приносили плоды. Всюду побеги не цветущих лиан. Обильная листва закручена венками, как застывшие на вираже, малахитово-зелёные стаи лесных дроздов. Но – ни намёка на рудые лии.
Вход в каждый сад был отмечен раскрытым на соответствующих страницах каменным Фолиантом. Это всё, что позволила семья, более никакого вмешательства.


Самое время перекусить в преддверии главного волнительного действа. Через час органный концерт, затем посещение Садов.
Покрытый капюшоном чистой теологии, Симон не был лишён удовольствия безмолвных бесед веерами. Утренняя и вечерняя трапезы коллективные в обязательном порядке. Он не злоупотреблял веерной болтовнёй, общих дел нет, соответственно, и тем общих, но любовался.
С лёгким шуршанием распахнутые веера приветствовали входящих. Спиральный восходящий жест, указывая на окно, спрашивал астрологов-метеорологов: какая погода на горизонте, чердачные жители? Будет ли дождь? Треск полностью запахнутого о ладонь веера отвечал: «Нет! Прозрачны слои многократного неба, не сгустился даже один из них, будет жара». Спокойно и равномерно обмахивавшийся контрастным, чёрно-белым веером новичка юноша-историк архитектуры сообщал, что по слову магистра ему требуется наставник для какой-то работы в Цитадели. Росчерк восьмёркой откликался: «Я на хозяйстве, разберёмся». Сам же магистр присутствовал не обременительно – в середине трапезы, его приветствовали и провожали вставанием. При нём не болтали.
Трапезная. Каре потемневших от старости столов. Антишка на ощупь изучала что-то, вырезанное по краю скамьи перочинным ножиком.
Туристам досталась аутентичная, обычная утренняя еда: родниковая вода, три вида хлеба с разными специями, плоды мармеладного древа. Их мякоть – душистое, приторное варенье, а семена страшно вяжут, раскусил, пеняй на себя. Их предупреждали. Антишка восприняла, как рекомендацию к действию.


Экскурсионные группы ручейками текли в прохладные недра органного зала.
Проповедь на языке непонятном абсолютно. Зато короткая.
Экспрессивные жесты проповедника то и дело обращали слушателей к готическому окну, прорезавшему стену от пола до сводов. Закат превратил его в меч Руда с пламенно белым остриём. Сопровождающий текст в наушниках по стилистике отсылал к воинским речам, с их побудительной, горячей риторикой, повелением чтить командира и государя, призывами к отваге и аскетизму. Щедро пересыпанная хвалами Руду проповедь изобиловала эпитетами с приставкой «пан» - всеобщий, всеблагой и прочее. Рефреном – акро семи трёхстиший из Громового Фолианта. Начиная со вступительных слов, обращённых к современности, смысл проповеди был примерно таков...
«В эпоху фотонных носителей информации мы можем свидетельствовать, как правы были наши предки, тысячелетиями ранее назвавшие свет – информацией, а светило Руд – нерушимым обетом божества.
Замысел Руда был таковым: «Путь взгляды сами обращаются ко мне, пусть чистый, яркий свет окажется самым прекрасным для человека зрелищем. Он – моё слово». Дневной свет есть повеление. Дневной свет есть и обещание. Какое? Для него нет слова на губах. Оно есть в открытом Руду сердце.
Взгляните за окно! Разве красота облаков сравнится с притягательностью слепящего апогея? Разве не он сообщает облакам все цвета, оставаясь недоступным взгляду? Так и произнесённые слова указывают на невыразимое слово, лучатся им. Всё бессчётное множество зримых вещей – отражённый свет Руда. Всё бессчётное множество слов – отражённое имя Руда.
Слово первично. Явления подчинены именам. Чем ближе к истине ваши слова, тем больше жизненной силы, тем легче вы обретаете власть... Поэтому молчите! Молчите не поверхностно, а всем существом. Оставайтесь под тёмным капюшоном безмолвия. Уходите глубже в пещеру затворничества. Идите к фундаменту мира, где тончайшие свет и слово выдадут себя, как единое целое. Покорите эту цитадель и не покидайте её. Тогда, где бы вы ни оказались, на вас будут устремлены все взгляды. Тогда скажете то, что должны сказать. Тогда ни человек, ни зверь, ни камень не смогут противиться вашей воле.
Обернитесь, на колонне слева герб наших побратимов, общины Исцеляющих Громов. Что на нём? Вытянутая, как крона пирамидальной ели, зелёная ладонь, испускающая лучи. Дань прошлому? Именно. Тому, когда исцеляли теплом и словом. А что представляет собой фон герба? Небо, луг и река. Аскеза и ещё раз аскеза! Станьте кроной и корнями, опирайтесь на то, что не прейдёт, открывайтесь тому, что не иссякнет. Сверху – поток благословения, навстречу – родник наставлений, под ногами – твердь аскезы. Воля громового монаха – расти в небо, пребывая на месте. Громовая Цитадель – опора для мощных корней нашей веры».
А также взносы за обучение, ну, и сувенирные ларьки в количестве.
На проповеди Антишка скучала. Листала брошюру, разглядывала храмовый орган.


Громовая Цитадель возникла на горном отроге из системы пещер. Её феноменальный природный орган – производное скальных пустот, дополненных медью, латунью и сталью, трубами и колоколами. Долгое время Цитадель координировала действия своих отрядов и крепостей-сателлитов его полётным голосом, гремевшим, гудевшим, наводившим трепет, слышным до горизонта. Орган так велик и сложен, так зависим от окон, дверей, сквозняков, времени суток, что конструктивно единосущен Громовому Собору.
Его название переводилось, как «милликолоколион». Миллион звуков, колоколов там всего пятнадцать, объединённых в тройку и дюжину соответственно, Нижний и Венчающий Колоколионы.
Громовой Собор. Из готики готика. Серый камень нацелен в зенит монументальностью копий. Наконечники шпилей заточены кровельным, неподвластным коррозии металлом.
Меч великана, поставленный на рукоять, собор как будто раскалывал площадь Восьми Часовен и общую крытую галерею. Покатым сводом она тоже работала на акустику собора, отправляя звук труб и колоколов обратно в большой зал. На её уровне располагался Нижний Колоколион. «Три Старца» – глухие, могучие, толстостенные колокола. Внутренняя поверхность испещрена вертикальными строками гимнов. Выступая на неодинаковую высоту, они производили уникальный звуковой рисунок при разной силе и последовательности ударов. Колотушки деревянных язычков оснащены чугунными вставками и широким «крылом». Выше, много выше, головокружительно высоко – Венчающий Колоколион, двенадцать поющих и танцующих над потоками ветра звонких полусфер.
Отклик труб и колоколов очень продолжителен и весьма далёк во времени от ударов по клавишам. Десять лет монах продумывает партию, выбирает главные регистры, задумывает обертона, слушает ветер, беседует с органом, выбирает подходящее время. Перед началом настраивает всё и за считанные минуты его пальцы отдают замысел деревянным клавишам. Затем наступает тишина...
– Симон!..
– Симеон.
– Симон-затворник...
Зрители привставали, чтобы рассмотреть высокую, худую фигуру в монашеском плаще, неотличимую от сотен других.
Быстрым, размеренным шагом органист проследовал за кафедру.


Пауза. Шелест вееров...
Органные трубы вступили грудными, проникновенными голосами. Запели, задумались вслух... Полетели вслед за мыслью органиста. Накатываясь, настигая. Подхватывая и перекрывая. Взмывая, вознося. Затопив собор, перелившись через купол туда, где аккорд подхватили гордые, ангельски звонкие трубы. Уверенней, утончённей. Предчувствуя, предвосхищая следующую мысль. Вот уже почти... Обгоняющими волнами – к соборному шпилю, под глубокий колокольный: «Бом-м...»
«Бом-м!..» Выдох собора поднялся до Нижнего Колоколиона.
Три Громовые Старца отозвались почти в унисон. Их общие басы то напевали, то ритмично декламировали строки без слов. Низкий гул изменялся с переменой регистра, умолкал с закрытием клапанов, оживал при выдохе соседних органных труб. Не возвышая тона, три колокола гортанями ветра и язычков бились каждый со своей темой. От их имени говорили стены собора. Босым ногам на каменном полу передавалась томительная, подспудная дрожь, хотелось бежать. Или сдаться.
«Эге, – осеняло некоторых, – а ведь это может до смерти напугать...» Не то слово. Колоколион переделали из-за подобного случая. До того инфразвук вольным демоном бури мчался по-над равниной, ревел адом во плоти.
Крепость штурмовали, с целью освободить пленников голубых кровей. Защитники собрались на стенах. Грохотал набат, Громовая Цитадель призывала сателлитов на помощь, но раньше произошла трагедия: инфразвук убил всех, кто находился в цепях, в подвалах. Страшная смерть. Крики ужаса и агонии перекрыли шум битвы и гул набата.
Тогда случилось первое долговременное перемирие. Гордый, как бог и чёрт разом, магистр лично направился к врагу и, склонив голову, признал, что вина есть, но злого умысла нет. Тела отдают, а крепость будет перестроена.
О прошлом напоминал теперь лишь этот, пугающий до замирания сердца, до истомы пугающий гул под стопами.


Волны хорала, казалось, ушли в всепримряющую даль. Кто-то блаженно улыбался, кто-то промакивал платком глаза.
Рано прощаться, органный выдох достиг Венчающего Колоколиона.
Звонкими приветствиями обменялись два колокола. Откликнулся третий. Птичьей стаей защебетали остальные... Три Старца, пробуждённые сильным прорывом запоздавшего сквозняка, громыхнули далёким грозовым раскатом, и – хлынуло... Гимн Руду помчался горными ручьями, переполненными реками в соборный зал. Это гремел настоящий ливень! Ветер сквозь стрельчатые окна. Ликование поднебесных колоколов. Насквозь. Так и только так. Закрыв глаза, одни дышали полной грудью. Другие, широко раскрыв, пытались увидеть того, кого слышат, под куполом.
Отступая и усиливаясь, падая стеной дождя, органный ливень, как настоящий, пришёл не в один порыв.
Колокольный град, штормовой ветер, тугие, стегающие пряди.
Шторм сметал и смывал, пришёл и победил: обратил неверующих, растопил отстранённых, надменных сбил с ног и унёс в открытое небо. Никто не остался сухим, когда хорал начал затихать.
Музыка уходила обрывками облаков, крупным дождём, светлеющим горизонтом. Лёгкими дуновениями в органных трубах, редкой капелью с Венчающего Колоколиона. Просветлённым аккордом. Тишиной.
Органист сидел прямой, как соборный шпиль, не убрав пальцы с кафедры.
Полная тишина, переполненная.
Детская экскурсия на органном концерте, то, что надо. Гимн – супер, но ведь пора, и как бы ему теперь закончиться? Например, мальчишеским шёпотом: «Ух... Всё что ли? Антишь!.. Тишка, махнёмся: леденец на два завтра?»


Наперегонки в садовые ворота.
Ягоды, стручки, гроздья томатов. Попробовать? Всё можно! И тень густая, и свежий ветерок.
Возле третьего каменного фолианта устроили привал. Непочтительно вскарабкавшись на священные страницы, болтали ногами, изнывая от жары, слушали, что за стручки вытесаны в камне, что за тыквы, как растут, как готовят их них пастилу, и... «Ура, мороженое!» По садам курсировал магазинчик на колёсах, велорикша. На бегу пересчитывая карманные деньги, малышня слетела воробьиной стаей. Антишка осталась. На странице, как на столе, она мастерила что-то: сгибала, переворачивала глянцевый красно-белый листок. Из билета складывала оригами.
Стажёрка вернулась, захватив фруктовый лёд для неё:
– И что это будет? Кораблик?
– Угу.
– Или самолётик?
– Угу.
– Или капюшон громового монаха?
– Не-а.


В седьмом, центральном саду их ждала последняя достопримечательность, родник Симона. Крутая деревянная лестница, хлипкие перила, за которые лучше не браться. Внизу тучи злобных комаров и неглубокий колодец с ведром. Ковш.
– Антишка брызгается!
– Бе-бе-бе!
Антишка зачерпнула ещё ковш и заглянула. В отражение целиком поместилась вся полуденная жара, одуряющие запахи цветов, стрекозы прудовые и маленькие лазурные бабочки. Ветки наперекрест, облака за ними. Всё так зыбко, так небесно отражалось в ледяной воде, пляшущей кругами, словно хотело взлететь.
Отпила, окунула нос и, фыркнув, снова выплеснула ковшик в жаркое небо!
– Антишка хулиганит!
Кому-то не понравился душ?
Гудение комаров. Путь наверх, за ступенькой ступенька, едва преодолимые для детского шага. Все разные по ширине и высоте, двух одинаковых нет, здесь на дёрн, здесь на валун опираются.
Вот и всё, пора возвращаться.
Купить значок на память. Потереть сторожевого мамонта по хоботу на счастье... Антиномия, излучая торжество, вышагивала за усталыми стажёрками, впереди броуновской колонны, играя в королеву что ли?


День-закат уходил в небытие. Цитадель затихла. По долгожданной прохладе группа монахов направлялась к роднику. Двое рядом, высокий и гномоподобный, скрюченный. Трое моложе поодаль с ведёрками.
Стемнело до неразличимости тропинок. Скоро перед окончательной темнотой наступит момент, когда Руд опускается ниже облаков и освещает их снизу, а ими – всю землю, успеют вернуться.
Ближе к роднику трое младших монахов обогнали неспешную пару и остановились, как вкопанные... Один простёр веер: рудая лия?
Как уголь красный, граммофон цветка лежал в лозах над перилами. Приземистый старец в белёсом ветхом плаще взял его и покачал головой, не чудо. Бумажный цветок, оригами рудой лии. Все белые штрихи замяты складками, все алые сошлись воедино.
Кивок снизу вверх, обращённый к высокому спутнику: возьми бадейку, спустись за водой – ты.
В этот самый миг Руд поцеловал горизонт. Облака пролили алый, пьянящий свет. Лианы, оплетшие родник, раскрыли бутоны. Красные. Рудые, вне всяких сомнений. Пели цикады.


Тройка отступила на шаг: «Руды истинные... Рудые лилии...»
Торопливый обмен указующими жестами вееров, на форму листвы, очерченную в воздухе, на величину цветка...
Лия оказалась настоящей лианой, а не хрупким вьюнком. Где завитки усов, где поникшие без опоры лозы? Жёсткий стебель, упругие изгибы... Глянцевая пестрота химер, где она? Лилейные чаши, открытые к небесному пожару, источали матовый латунный свет. Как пыльца на крыльях бабочек, как пудра на горячем румянце. И решающее отличие – время. Рыжая лия – ночных пастбищ тёлка, она ждёт не полуденных шмелей, а холодного ветра, с каждым кругом набирающего силу.
Магистр взял за плечо спутника, развернул к себе лицом. Откинул с него капюшон и намеревался забрать плащ, но встретил останавливающее пожатие руки. Тёплый жест прохладной старческой руки. Крестовой взмах сложенного веера. Белый как лунь Симон покачал головой, под локоть – бадейку и начал спускаться к роднику, в зеленоватый сумрак неравными, крутыми ступеньками.
–>

12. Сад разумного Панголина
25-Sep-20 01:27
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
– Гуд Найт! Пижаму не забыл? Чего тебе прислать на новый год, чупа-чупс, порно журнальчик? Там как, не шмонают после отбоя?
«Суки. Вот до чего же суки».
– Найн гуд, злыдни! Погодите, сквитаемся, как вахту оттрублю. Считайте до девяти, кто не спрятался, я не виноват!
Похлопались по спинам и плечам, и новый охранник отбыл на Девятку, космический алькатрас, тюрьму первого класса Гуд Найт.
Стратон Хераклитус Ворон-Грай был признателен своей чудесной, образованной, увлекавшейся древней Грецией матери за всё от первого до вчерашнего дня, а отцу – за фамилию. Представлялся он – Грай и записывался, как Ворон Грай, сокращая имя до инициалов, расшифровывая так: «С. Х.ера ли оно вам понадобилось?» Да, взрывные черты характера присутствовали, как и тяга расслабиться с помощью психоактивных веществ, но до такого дошло впервые. Из десантников – в тюремщики, это надо постараться.


Миновали, однако, те славные времена, когда застенки блуждающего алькатраса овевала пугающая, тёмная слава... Являвшаяся всецело заслугой пары, тройки умученных казёнными щами террористов, чьи вспученные животы молва превратила во впалые, а нытьё кляузников – в речи несгибаемых борцов за компот и против капусты. Не, ну, всякое случалось, не бывало пыток там, где не было людей, и крематорий Девятки распылил среди звёзд немало достойного праха. Увы, с памятью вместе. Такие жалоб не пишут и мемуаров не оставляют.
Тюрьма строго режима, легендарная Девятка, переиначенная из Гуд Найн – девяти отличных зон в пожелание доброй ночи, была широко известна двумя вещами.
Прежде всего, этой самой ночью, не предполагавшей утра: зона пожизненного заключения. Во-вторых, интересен технический момент её локализации, так называемой, полуночной, нулевой. Как известно, генератор случайных чисел долгое время представлял собой неразрешимую проблему в смысле автоматизации их нахождения. Будучи создан, своё первое применение он нашёл как часть автопилота громадной тюрьмы. Когда загрузили космическую лоцманскую карту, Девятка стала прокладывать свой путь абсолютно непредсказуемо, причём, и траекторию, и ускорения. Прямо уж решающего значения в обеспечении безопасности это не имело, но фишка удалась, на Девятку без приглашения не попадёшь.


Железным бубном Гуд Найт выплывал навстречу Граю из Туманности Лисицы, лучась идеальной геометрией несчётных иллюминаторов. Каждый из них – куб со стороной метр из стекла, устойчивого к направленному взрыву. Вместо решёток – системы внутреннего линзирования «контр-лазер». Молчащий бубен в спиральной огненной короне, мальстрем для тысяч голосов, леденел отражённой космической синевой, пылал рыжим завихрением покинутой галактики.
«Впрямь, как лиса калачиком. Зрелищно. Панарамно... Я факинг турист».
Сама Девятка, аэродром в центре бубна, гостевая зона встретили Грая запахом ванили, кофе, выпечки, апельсинов. Зимний сад за стеклом, оранжерея с кактусами.
«Курорт».
Технические, наблюдательные помещения – вокруг, казармы – ниже этажом, администрация – выше. Обод – девять секторов тюремных камер.
Грай поступил в расположение, вошёл в курс, принял пост, высидел за стеной из мониторов положенные двенадцать часов и привезённым с собой в хлам, до отключки надрался.


Дальнейшее прохождение службы шло по намеченному фарватеру: законные выходные, выторгованные отгулы и самоволки Грая чудесным образом попадали на моменты сближения Девятки с космическими объектами, одушевленными доступностью химии и бухла. Ему годился любой химический самопал, которым дано ширнуться, если анатомические особенности позволяют, не рептилоид если, чтоб непременно в хвост или под вилку языка.
Натур-продукт Гай презирал с детства, он вырос в районе злостных торчков, пользовавших растительную наркоту всех градаций тяжести. Жалкие существа. Безвольные, бесхарактерные, тьфу. То ли дело – настоящая химия.
Выносливый, по молодости лет не приобретший устойчивости организм гневно извергал всё это наружу до поры, до времени без ощутимых последствий. А мозг – именно то, что требовалось отбить.
Службой Грай не дорожил, ждал, когда турнут, напрашивался.
По ночам, как и до реабилитации, и во время неё, Грая подбрасывало в кровати, пружиной сгибало, и он сидел филином, без мыслей, во мраке. В ушах «тра-та-та...»
Это начинается во сне, будто птицы, стая злых птиц вьётся над головой, орёт, пикирует. И он в ответ «тра-та-та...» Но закрадывается сомнение: что если это не птицы?.. Грай смотрит в бинокль, хотя стая – вплотную, и это совсем не птицы. Они кричат трескучими голосами на чужом языке, они взлетают, подбрасываемые каждым «тра-та-та...», и падают прямо на него, мягкие, мокрые.
Летать и десантироваться, носить шикарную амуницию и крутые пушки оказалось тесно, неотвратимо связано с убивать. Сюрприз, кто бы мог подумать. Чем только нельзя ширяться, как выяснилось.


Как и все злоупотребляющие... – « Я есть алконавт, а не какой-то жалкий торчок! Я есть растаман, а не какой-то убогий алкаш!» – Грай категорически отделял себя от собратьев по несчастью, очерчивая свой наивный предел. Здесь у каждого есть любимые погремушки, хоть выбор и не велик. Один не пьёт с утра, другой без повода, ха-ха три раза, ещё кто-то в одиночестве, и т. д. Грай, например, говорил, что живёт по последнему слову химии, а до кумар-кумара не докатится никогда! «Отродясь не пробовал! Чё ржёте? Ей-ей, отвечаю, не пробовал».
На кумар-кумаре плотно сидели его дворовые приятели. Дёшево и сердито. Как есть – овощи. Слюна течёт, пару слов связать не могут, но пытаются сутки напролёт. Где в трущобах заслышишь такое, будто стоглавый змейгорыныч кашу жуёт и бормочет, к гадалке не ходи – притон кумарый. У них свой гонор: земля сотворила это для нас, мы – дети природы. А всякую химию – да ни в жизнь!
Единственные здравые слова на этот счёт, мельком от фельдшера слышанные, Граю в одно ухо влетели, в другое вылетели. «Не важно, что, важно – ради чего. Любое орудие – оружие, доза делает яд». Он был полностью согласен, именно поэтому ничерта и не понял.
Из всей побывавшей в его крови заразы Граю по-прежнему реально нравилось лишь ракетное топливо на ватку и под язык. Стеснялся: детская забава, опьянение слабое, язык болит. Но душисто, душевно. Заброшенным космодромом пахнет, тогда ещё незапятнанной, светлой мечтой. По изменившейся дикции маленьких торчков на раз вычисляли в школе. А он не торчок! Разве такого взяли бы в десант?
«Душная Девятка! Выпить не с кем, перетереть, все ходят, как замороженные».


А вот и оно, последнее предупреждение.
Вчера всё закончилось, как обычно. Грая выловили в кислородном спасательном круге, размеренно шлёпающимся о входной шлюз. Чего такого? Смена его ещё не началась, ширнётся детоксом и оклемается за полтора часа. Было дополнительное распоряжение от коменданта: записи с внешних камер наблюдения, прогнать через архиватор, отдельно сохранив неслучайные алгоритмы пересечения курса Гуд Найт с другими кораблями. Попросту, не отслеживал ли Девятку кто? Не следовал за ней, не перехватывал ли сигналы? Машинная работа, но раз через десять она дублируется людьми.
Комендант сделал ему одолжение этим приказом: Грай увидел себя... Показалось, что и услышал своё храпящее бульканье. После такого зрелища он слегка, но проникся, признал за комендантом некоторую правоту.
Головой в спасательный круг, как в унитаз... Кислород в силовом поле ласково трепал пряди заблёванных волос, на Девятке не обязательно стричься под единицу. Грай перед Граем трепетал обессиленной птичкой в силках, жалостно бил вывернутыми, затёкшими крыльями. Невозможно смотреть.
– Я перепел... – сообщил он углу кабинета.
– Ты пи-ри-пил! – возразил комендант, добавив, что вот от этих вот уколов, эти вот следы на руках могут сослужить и на гражданке не самую лучшую службу. А впрочем, это Грая личное дело, что же до текущих дел... – Ещё раз и при самом благоприятном раскладе, улетаешь безвозвратно с чёрным билетом и занесением во все реестры. В худшем же... На Девятке свободных камер не нет. Понял? Завязывай, как знаешь. Детокса в тебя уже канул годовой запас, так что на физику нечего гнать, а мозги мы вручную, к сожалению, не вправляем четверть столетия как. Увы и ах, инструментарий в музей сдан... Жаль, служил верой и правдой!
Грай хмыкнул.
Комендант укоризненно покачал головой и то ли в шутку, то ли всерьёз добавил:
– Запишись вон, как Джош, к Панголину на приём. У него два дня в неделю посещения разрешены. Джо Кэп ходил и завязал.


Грай навострил уши. Известное имя.
К президентскому креслу капитан Джо Шали летел, как серфер на волне отчётливой антивоенной риторики. Грай на него большие надежды возлагал, мечтая, чтобы текущая вялотекущая война за колонии как-то сама закончилась.
«Джош бывший военный? Бывший лоцман Девятки, а не дальнобойный капитан, как все думали?»
Нередко бывает, что капитаны за срок человеческой жизни успевают сделать всего пару рейсов, благодаря чему немного таинственны, повсюду чужаки.
Джо Шали подал в отставку, форму без знаков отличия оставил себе, да так в белом кителе в большую политику и поплыл.
– Неплохо рассекает? – риторически спросил комендант. – Уж чего ему там панголин наплёл, не знаю, а только если Джош станет президентом федерации, я не удивлюсь.


Грай молодой совсем. У человека старшего поколения не от имени политика глаза бы на лоб полезли, а при слове «панголин». Он счёл за погоняло.
Война с их феноменальным племенем закончилась, когда его мать ещё девочкой была. Для Гая панголины – рисунок из книжки. Они уже сделались элементом армейского фольклора в рыбацком стиле. Когда хотят подколоть хвастуна, говорят: «Я вот такого панголина голыми руками...» Как эпитет «панголин» – железный силач. Атаковали первыми, уходили стремительно. Именно Девятка стала конечным пунктом для нескольких тяжело раненных бойцов.
«Один всё ещё тут?! Сколько же ему лет?! Сколько они живут вообще?!»
Выслушав краткий экскурс, заинтригованный Грай принял совет коменданта.


2.
Грай заглянул в смотровую щель камеры, помявшись на пороге. Не комильфо, как в замочную скважину, стыдновато.
Лишение свободы даже на один день казалось ему непропорциональным по тяжести наказанием для любого проступка. Всякие архаические, отрубленные за воровство руки, мало того, что логичней, гуманней. Рукой украл, её и рубите. Ноги при чём?
Заявляться к отбывающим пожизненное, как в кунсткамеру идти, где экспонаты живые в бутылках.
Камера просторная. Ламповые панели выключены, куб окна в противоположной стене пропускал довольно света. К горизонту тёпло-голубого, притягательного для глаз квадрата снизу примыкала крона деревца высоковатого для бонсай. Визуально примыкала нижней стороной горизонта. Крона подобна бокалу для мартини, ветви переплетены так, что рукотворный момент не скрыт, но и природный не утрачен.
«Хобби, значит, у него такое: бонсай. Подходящее, что тут скажешь».
Спиной к Граю, к дереву лицом сидел заключённый и встал, развернувшись, – «твою ж мать, как сюрикен, как пневматическое лассо!..» – за время щелчка крестового стража, отправившего четыре магнитных швеллера обратно в бронированные пазы.
Раньше, чем удивиться оранжевому дну в зрачках, неполному панцирю доспехов, на диво породистым чертам, Грай улыбнулся третьему совпадению. Жёсткая, как моржовые усы, борода Панголина была коротко острижена прямой линией, попав иллюминатору и кроне бонсай в финальную перекличку.


Панголинами их прозвали люди за латы, которые невозможно снять. Дохлого панголина и то не сразу выковыряешь. Конкретно этого, живого, миновали подобные эксперименты. Крупные стальные пластины закруглённых ромбов, накладываясь, закрывали спину полностью. Закрывали переднюю часть ног, руки до запястий, шею – стойкой поднятого воротника. Ноги и руки панголина волосаты, грудь в вырезе стального фрака безволосая.
Следующим удивлением стал цвет кожи, пятнистость для них норма. Домино: левая половина лица смуглая, нос и правая – светлы как у людей. Под жёсткими усами и бородой – наоборот. Правильные черты делали бы панголина совсем человеком, но его глаза были круглыми глазами ящерицы, с тонкой, как золотая нить, обводкой радужки, ни век, ни бровей.
Заключительным удивлением стал голос, далёкий от старческого дребезжания и какого бы то ни было акцента. Манера речи строгая, фрачная, не казуал. Впрочем, и от родных пенат сохранилось кое-что: её построение. Не обозначая завершение мысли интонацией, панголины ставят точку вдруг, как будто внезапно приняли такое решение: хватит болтать, всё сказано. Точкой служит повтор последнего слога, слова или целой фразы.
Есть исключение, от которого у знающих людей мурашки по коже. Боевой клич панголинов в переводе бесхитростен: «Вперёд, за победой!» Построение его, как законченной фразы, тоже повторяет слог, но не последний, а первый: «Йии!.. Хай-йии!..» Больше, чем угроза, пророчество. Не «иду на вы», а «пришёл на вы». Предсказание, которое сбывалось до ужаса часто.


Довольно изучив Грая, его проблему комендант изложил Панголину заранее. Впрочем, беседа обещала стать кратче последнего выговора.
Панголин обвёл взглядом гостя, как принюхиваются, а не смотрят, и произнёс негромко, но очень резко в тишине:
– Ничего не выйдет. Категорически, и...
Развёл руками. Сел, скрестив ноги: хочешь, присаживайся, хочешь, уходи.
Ни то, ни другое. Грай хмыкнул, выставляя ногу вперёд, как мальчишка, отвергнутый на смотринах, и переспросил:
– И почему же? Потому что я не хочу? Вчерашним воняет?
– Не важно, хочешь или не хочешь. Послезавтрашним не пахнет. Сегодня хочешь или не хочешь, завтра будешь хотеть или не хотеть. Ответь, ведь...
Панголин разжал руку, в которой оказалась фишка морского боя, чёрная. Он положил её на пол и спросил:
– Вот факт. Как забыть? Быть.
– Убери.
– Как? Произошло. Случилось. Кайф можно наливать прямо в мозг. Ты уже знаешь, всегда будешь знать об этом. Ом.
Возникла пауза. На экзамен похоже. Панголин явно ждёт какой-то ответ, философский, с подвывертом. От похмельного Грая.


Возможно. Между тем, Панголин достал из-под пола морской бой, нажал кнопку хаотичного распределения кораблей и кивком предложил Граю изменить их позиции со своей стороны, если тот пожелает.
Грай переставил один.
Сенсорное табло реагировало на промахи насмешливым фырканьем, на попадания – ненастоящим, раскатистым взрывом. В детстве у Грая был почти такой! Волны синие бегут-бегут... Он не понял, откуда появился чай, не заметил, как выпил.
Время от времени Панголин дотягивался, обрывал листок размером с ноготь и рассеяно жевал его.
Свели вничью, у хозяина был последний выстрел, иначе бы Грай победил.
– Ты хотел сейчас выпить или уколоться? А? - спросил Панголин совершенно для Грая неожиданно.
– Нет.
Панголин закрыл фишку рукой, лежавшую, где была, она оказалась лишней.
Грай криво усмехнулся:
– Понял намёк: нельзя убрать, можно перекрыть, не надо зацикливаться на проблеме. Мне следует больше гулять, заняться спортом и найти себе какое-нибудь банзай! – оговорился, вместо «хобби».
Панголин улыбнулся так, что ласковое «дебил...» капслоком проступило под жёсткими усами.
– Бонсай... – поправил он. – Но в остальном ты прав, именно так, желаю успеха. Ха.
А почему головой мотает из стороны в сторону, насколько позволяют латы?
– В чём подвох?! Ох! – не сдержался Грай, чтоб не передразнить. – Нет, правда?
– Нет подвоха. Всё верно. Но.
Грай ругнулся, Панголин нахмурился. Сирена обозначила время окончания визита.


– Тупой садизм – держать кого-либо годами вот так, в тюрьме и в латах.
Комендант только руками развёл:
– Мда... Джош тоже чудил, помнится. Наверно, тупой, наверно, садизм, я не знаю. Ты не по адресу, у меня инструкция, да панголины от доспехов не страдают, насколько мне известно. Они в своём лагере спали в латах, почитай архивы. Почитай про них, это интересно. Умные. Мда...
Умные, это верно. Панголин, разумеется, не был зачислен на Девятку штатным психологом, но и не помирал от скуки. Он занимался проблемами кластеров данных в локусах искусственного интеллекта, надо чем-то занять себя.


«Нам прививки сделаны от слез и грез дешёвых, от дурных болезней и от бешеных зверей!..»
Как же Грай любил эту песню! В детстве. Теперь у него реально были прививки от болезней и зверей, а от слёз и грёз не было. Но он видел тех, кому были сделаны и эти тоже. Грай посмотрел им в глаза. Налюбовался. Вот чего он боялся, не самой таблетки: момента истины, своего характера.
Однажды, в том возрасте, когда Грай читал уже не мифы и легенды древней Греции, а мальчиковые журналы, ему попалась статья про баллистические ракеты. В самом начале статьи заряд был назван «полезной нагрузкой». Длинный, подробный текст, как взлетают ракеты, как целятся... Про системы наведения, компенсацию помех... Мысль автора шла и шла себе логичным путём, а он всё ждал, где смеяться. «Полезная нагрузка» ведь это для шутки так написали? Мораль ждал. Не дождался. Ракета совершила и закончила свой бумажный, умозрительный полёт...
Напиваясь, он брал отсрочку за отсрочкой. Всему строю раздавали ориентировки и одинаковые шарики таблеток: в ладонь и за щеку. Грай оказывался непригоден, Грай слушал выговор... Он боялся, что выбьет таблетку из протянутой руки и выдаст такой концерт про смысл жизни... что выставит себя полным дураком, слюнтяем, конченой шизой! Грай давно признал себя конченой шизой. Как свежайшие, прекраснейшие из девушек не сознают своей красоты, так он не видел огромной силы, поистине силы панголина, заключённой в твердокаменном решении: дерьмовая таблетка не скорей окажется у него за щекой, чем какой-нибудь вонючий член. Или дуло пушки в нёбо. Нет. Вот чего он боялся, не таблетки, себя.
Понятно, что даже при выдающихся физических кондициях, человек подобного склада имел немного шансов задержаться в армии. Вопрос лишь в том, когда и с какого колена пинком под зад.


3.
Девять секторов, восемнадцать наблюдателей, пара на сутки, шестеро дополнительных на подмену. Карусель – всякий раз дежурство в мониторной следующего сектора, чтоб глаз меньше замыливался. Пятнадцать дисплеев по вертикали, двадцать по горизонтали. Ничего не происходит нигде.
Когда пролетали сверкающий призывными вывесками Молл-Джой, где запрещённой и разрешённой наркоты – унюхайся и залейся, Граю выпал официальный выходной. Отказался. «К следующим, – сказал, – приплюсуйте, я остаюсь дежурить». Почему? На этот самый день выпал и сектор Панголина. Коготок увяз, интересно стало.
Перед Граем лежал планшет с документалистикой про воинственную расу. На третьем сверху пятом справа мониторе – камера Панголина: квадрат окна, абрис деревца, стальной клубок под ним. Комендант правду сказал, в отрывках фильма панголины тоже спали в латах на голом полу.
Грай уткнулся в документальную подборку.
«Походу, они реваншисты». В том поясе астероидов, на который пришлось большинство атак, обнаружены следы пребывания их предков. Крепости, примитивные пушки. Радары нацеленные в небо, опасность шла оттуда. Утвердившись на крупных астероидах, люди сохранили за ними функцию охранного пояса для внутреннего круга обитаемых планет. Панголины отвоёвывали обратно. «Круговорот укрепсооружений в природе...»


Грай утоп в одном ролике. Такое кого хочешь заворожит. Это был обучающий ролик, с тренировками на базе панголинов, с показательными выступлениями.
«Не по-македонски, даже не знаешь, как назвать...»
Скорострельность оружия панголинов, Грай в курсе, выше всяческих похвал, за пределом оказалась скорострельность воинов. Первая мысль: не, ну это такой специальный дробовик, результат – следствие кучности выстрела. А вот и нет, это прицельная стрельба!
Открыв рот, Грай смотрел на представление...
Круг панголинов. В центр круга кидают бомбочку, разлетающуюся мелкими пузырями разных цветов. Газ не даёт им ни осесть, ни улететь в небо. Как в невесомости, разноцветное облако расширяется за счёт первоначального импульса. Панголин прыгает в сферу и палит. В прыжке стреляет, на триста шестьдесят во всех направлениях. Изображение мутно, туман, взвесь. Стрелок приземляется и выходит. Сфера тает, и становится видна земля в кругу панголинов – точные сектора пяти цветов, сходящиеся к двум следам. В этом хаосе панголин отстрелял секунды за три по конкретным направлениям одинаковые цвета и только их!


Старейшее, но до сих пор не архивированное личное дело: ПаНГ-112-ММ.
«Где взяли? На чём попалился? Тэкс, развлекательный комплекс Молл Милитари... Знаем, видели. Архитектор, конечно, молодца, ручки ему поотрывать».
Эти моллы, как правило, независимые спутники планет и астероидов, сконструированы наподобие гамбургера – булочки сверху и снизу создают искусственную гравитацию, между – этажи начинки. Милитари был стилизован под военную базу: горбушки стальные с заклёпками вместо кунжута, с бойницами и лазерами слежения. Стоянка для летательных аппаратов, так называемый, «упавший стакан», реализована совсем по-военному: ангар с закруглёнными сводами. На входе, как выкатившийся попкорн, голографическая имитация ежей, которые должны убираться по закодированному сигналу. Так хорошо получилось, так похоже, до неотличимости!
Гай живо представил себе, как превосходная боевая машина «панголин» десантируется, потратив на декоративный фасад бронебойные мины, кувыркается прямиком в рамку металлоискателя и медленно поднимается во весь рост... Справа зал игровых автоматов, слева кафе мороженое. «Тра-ля-ля» аниматора несётся из колонок. Детишки, ухватившись за бочка, невинным паровозиком обхаживают плюшевую панду... Рамка пищит от ужаса. Занервничав кадыком, тонкая шея молодого охранника вытягивается бледной спаржей из пиджака, а черепаховая шея старшего втягивается по самые лацканы. Играет «воздушная кукуруза». В попкорн упала дробинка. Замерло всё вообще.
Прибыв через минуту, федеральный спецотряд тоже аккуратно, стараясь не тряхнуть, окружил Милитари, заглянул в стакан... и отделил от взорванной кукурузы – не взорвавшуюся дробинку, позволившую себя взять.


Таким образом, день разрешённых посещений Грай пропустил. Перед следующим закомплексовал, нужен предлог. Вопрос какой-то? Не выдумал вопроса. Окружной коридор длинный, шагал и думал: успею, сочиню. Крестовой засов собрался и открыл вход в камеру пустую, как его голова. Не без царя, если продолжать аналогию, с одним лишь царём.
Ненапряжный. Панголин кивнул Граю, как старому другу, и предложил разделить с ним утренний чай. Хорошо жить без предлогов, без предисловий.
Грай медитировал на чайник, на струю кипятка и вдруг... «Куда нужно было смотреть, чтобы их не заметить?! Хорошо, что я в секьюрити не пошёл. При мне генералу на лоб подслушивающий микрофон прикрути, я через полгода засомневаюсь: было так или не было?»
Наручники, ручные кандалы громоздились поверх лат панголина, как два безобразных жёрнова. Они позволяли ходить только по силовым линиям. Квадраты пола, это не просто плитки. Возле порога кандалы ставили панголина на четвереньки. То есть, за едой к дверям он подходил, как медведь в зоопарке.
«Мерзость какая. Нет уж, тюремщиком я не останусь и дня сверх контракта».
Сложно линзированное окно лучилось через крону деревца и перекрывало квадрат сервировочной салфетки ромбом из солнечных зайчиков. Чёрная фишка лежала на прежнем месте. Два светлых пятна внахлёст касались фишки, словно бабочка галактики опустилась на чёрную дыру и замерла, сложив крылья, на пределе времени и пространства.
Наручники затмевали всё, рубили чайную церемонию на корню, но сеанс покаяния за человеческую пенитенциарную систему не случился. Только Грай намеревался сказать что-то про сожаление, инструкции и апелляции, как Девятка взбрыкнула, совершила резкое ускорение назад и вверх... Грай полетел рылом на конфорку очага и был пойман одной левой. Мимоходом. Не глядя. Как тот же мотылёк.
«Понятно... Не снимут с него кандалы, это факт».


Собравшись с мыслями, всё-таки трезвость благоприятна голове, Грай показал себя цицероном, ранним цицероном:
– Как бы... Я подумал... Ммм... Ээ... Было, что приходилось забывать. Давно. В детстве. Казалось, до смерти не забуду. Но забыл. В смысле, параллельно стало. Без метода, понимаешь? Ничего, что я на ты? – поднял глаза навстречу невозмутимому согласию панголина. – Ммм... Так вот... Как говорится, время лечит. Просто время прошло, да и всё. Ты прав, оно перекрыло. Нет метода. Само.
– Правильно. Но раз у метода нет специфики, то и у проблемы её нет. Нет?
– Не понял.
– Против любой беды сгодится. Годится?
– Вообще-то, да. У нас считается, что да.
Грай подумал...
– Нет, – возразил сам себе. – Хмарь, скажем так, или выпивка, они быстрей времени. Обгоняют его.
– Они или ты? Его или тебя, ебя?
– Ха, да уж! Игра слов. Давай, втопи за трезвый образ жизни, я послушаю.
Панголин фыркнул:
– Легко. Образ от образа ничем не отличается. Ты затем же пьёшь, зачем пробуешь завязать. Ты пытаешься добежать до туда, где нет либо хмари, либо ничего, кроме хмари. Но такого места не существует, его нет. Втопил? Пил?
– Не пил! – засмеялся Грай.
Удивительно. Бонсай вот, а полутень вокруг, как будто они сидят под деревом... Чириканье, стрёкот...
«Девятка сопла глушит, старая она уже, как этот панголин».


Не найдясь с ответом, Грай бормотал, что на ум пришло, соглашаясь, впрочем: пустота есть форма, форма есть пустота...
Панголин возразил:
– Это после. Для начала: единица ошибки не пуста. Но её содержание – не важно. Последующие единицы жизни не пусты. Но их содержание – не важно. Важно их отличие. Я понятно выражаюсь? Любые, но другие. Пока ты стремишься выйти, ты не сдвинешься ни на шаг. Ты – внутри проблемы. Желание выйти – единица, не будет второй. А их надо миллион для фазового скачка. Чка.
– Про то и речь! Кому-то судьба оттолкнуться ото дна и выплыть, кому-то сторчаться.
– Идиот...
– ...что?
– Иди от начала шкалы не по ней, а внутри первого деления. Натуральная единица сама по себе не имеет размера. Ты вдохнул и выдохнул, вот тебе раз. Не собирай куски, режь на куски, и...
– ...и как установить дискретность?
– Никак! – выдохнул панголин. – Всё равно, как! Ты не сам решаешь, какого размера кусками жить? Жуть.
– Что?
– Подход, говорю, к жизни удобный, ничево, во! – и панголин показал ему большой палец.
Сирена прогнала визитёра.


Проявив ребячество, импульсивный Грай зачем-то высказал коменданту всё, что думает о панголиновых коанах. И панголинах. Выгоняйте меня прям сразу, очень надо, и цвет билета не поимеет значения там, где я его видал. А за что выгонять-то? Пока, вроде, и не за что.
– Вор-р-рон Гр-рай! – комендант заглянул в документы. – Стратон Хераклитус! Чего ты ерепенишься передо мной? Я тоже не в кладовке с вениками родился! Я, может быть, из разведки сюда попал. Пятёрку принять некому было. Её на передовую занесло в, мягко говоря, не самое подходящее время. Уверен был, что на недельку, починить и отогнать подальше, а вот как сложилось. Мне панголин тогда совет дал, не в бровь, а в глаз. Он сказал: не торопись. Не начинай с дальних грядок, ближние затопчешь. Не лезь на верхушку, всю ягоду обтрясёшь. Ты, сказал, один, командир, но сад – не одно дерево. По шагу себя дели. Без выбора. Девятка тогда летела, трассирующими пробитая и подожжённая. Работы было… На всех, выше крыши. Умел, не умел, а научишься. С утра я, комендант, чиню канализацию, и ты знаешь, вечером доволен, когда в первом блоке сортиры журчат! Молодец, возьми с полки пирожок. Назавтра во втором. Тупая жизнь, тупой совет? Но с тех пор всё стало как-то налаживаться. Цель, мне кажется, вообще не то, что можно выбрать. Что перед носом, то и цель. А не грёзы под химией, Ворон Грай! Первая задача – оптику протереть. На трезвую протереть и увидеть, Стратон Хераклитус, где ты есть и что ты есть! И про дыхание он тебе тоже не зря сказал. Вдохни, чтобы выдохнуть, а выдохни ради вдоха, – комендант переставил аэратор на «морской бриз» и мечтательно закатил глаза. – А уж вдох ради вдоха и выдох ради выдоха – высший пилотаж!
Грая учили медитации на дыхание, как и всех. Это выматывало хуже, чем кросс. Это было тоскливей гауптвахты! Грай возненавидел это сразу и навсегда.
В ответ на его пылкое, нецензурное фе комендант засмеялся:
– О, тут помогу! Если ты не стукач. Тебе надо побывать в шкуре панголина.
– Как я сам не догадался! Сейчас включу воображение: одиночка, беспросветность, тоска...
– Да что ж ты резкий такой? Примерить. Шкуру. Услышал? У нас есть.
Суховатое лицо коменданта стало вдруг по-лисьи хитрым, а глаза наоборот, честными-честными. Вот так субординация и рушится: сейчас «я начальник, ты дурак», а сейчас вы уже два заговорщика!
Грай наклонил голову, как совушка, и гугукнул:
– Ух, ты! Амуниция панголина?! Круто! И про что я настучу? Она браконьерская?
– Нет, это квалифицируется, как пытки!
Таким образом, совместив злорадное с полезным, комендант ему слегка отомстил… Зато Грай познал сладость вдоха и блаженство выдоха. Шкура панголина оказалась ему впору, но так тяжела... Когда снял, Грай пил воздух с упоением человека, избежавшего смерти.


4.
«А чего он?! Он первый начал!»
Наркоз отошёл. Поставленный на место нос и половина башки заставляли сожалеть о естественных пределах трансплантологии. Когда комендант поинтересовался, что именно Грай, пытавшийся хоть как-то отвлечься, ищет в каталоге бионических и кибер-механических имплантов, тот пробурчал:
– Голову! Хочу себе голову донорскую пересадить.
– А эту куда?
– Девятке завещаю. В карцере на дверь приколотите, алкоголикам и буянам в назидание.
Таким, целым снаружи, перекошенным внутри, Грай отправился в камеру сто двенадцать, сектор три.


Панголин тряхнул его руку, прищурился... и хлопнул в ладоши. Оглушительный громовой удар расколол мироздание, оставив только Грая, смотрящего на беззвучное движение жёстких усов и губ.
Вопрос был повторён:
– Сейчас конкретно есть проблема? Лемма?
– Смеёшься? Нету. Оп, опять болит.
– Ждёшь, что снова хлопну? Не стану. Сам посмотри за челюсть, оп? Ну, заглянул? Как она выглядит? Боль – боль?..
Грай честно на «оп» заглянул, ничего там не было.
Возразил:
– Через три секунды обратно заболит.
– Не понял, ня?
– Что я должен был понять из этого?
Фишка лежала на месте. Панголин щёлкнул фонариком и обрисовал её каким-то иероглифом, в конце заставив исчезнуть: адово яркий луч превращал всё, на что направлен, в белое пятно:
– Есть внимание – нет объекта, есть объект – нет внимания. И я...
– ...советую не отвлекаться от реальности, а прицельно бить? В пустоту? Реальность – аберрация бокового зрения?
– Ещё проще. Оно и так, и так прекратится. Смотришь в упор, оно исчезает, отворачиваешься – исчезает. Ты всё пытаешься сосчитать до двух? Смешно. Перестань. Это и будет «два». Два.
– Два – ноль пока что, в твою пользу.
Нос ныл, голова пульсировала, это не мешало Граю.


О родине Грай спрашивал, а Панголин рассказывал объяснимо выборочно, притом охотно.
В жилых постройках панголины не нуждаются, возводят лишь технические: печи для обжига, домны для плавки металлов, заводы в шахтах для синтеза минералов. Сами обитают, верней, спят в норах. Производства, не связанные с войной, строго личные, родовые. В том числе сады, разбиваемые для пропитания, а главное – ради статуса.
– Какие они бывают?
– Одинаковые, йе...
– То есть?
– Дерево к дереву. За шик считается число. А если имеется отличие, то это уже другая категория и в ней начинается свой счёт, чёт...
– У нас похоже обстоит с валютами. А бедных много?
– Обделённых нет, земля богатая. Придурочных?.. Этих много. Сложные очень у нас переплетения всякого гонора – ора.
– Например?
– Например... Было исходно у семьи одно чем-то примечательное дерево, редкой породы, мутант, гигант или карлик. Его обособленно и культивируют. Вот тебе престиж на другой лад. Благодарные потомки, конечно, дерут когти от такого счастья при первой возможности! Смысла-то в этом престиже – шиш! Вокруг сады ягодные, кустарники ароматические, кора для благовоний, шелковичные сады на отмелях, полно всякого. А с одного дерева, много ли возьмёшь? Обычно это высоченный хвойник. Даже поговорки все про них: «С верхушки толку – орехи щёлкать. Гнездится сивый, как клёст спесивый!» Имеется в виду, поседеешь, а прибытка как не было, так и нет. Урожай на месте съешь, ни к чему и спускаться. Здесь намёк ещё на то, что хозяин не в норе спит, а гнездо свил, это... Жаль ты не можешь оценить юмор, крайне оскорбительный пассаж! Как бы объяснить... Кто нору охраняет, головой из неё торчит, а у сидящего в гнезде снизу другое видно... Обедневшие, старинные роды как дразнят: «Дед за шишкой полез, внуку шиш светит!» Но есть и такие, и я их где-то понимаю, что вдруг плюнут, отделятся от рода, заберут один саженец да и уйдут с ним. Посадят как можно дальше от родных мест, где земля ничейная, и больше ни к саженцу, ни домой не возвращаются. Это символический жест. Отшельники, по-вашему. Среди учёных больше всего. Умом кормятся, не желают свой род основывать. А без единого саженца уйти, это немыслимо... Якорь в землю, утверждение бытия, иначе панголина как бы и нет, серьёзно-серьёзно.


Ещё момент жизни чужого социума. Право голоса в делах, связанных с насилием и риском, имели только старики панголины, а в дополнение к ним – отшельники. Даже откровенно на голову дурные.
Грай высказал сомнение. Незаинтересованные люди, конечно, более трезво видят ситуацию, но взвешивают хуже, раз им терять нечего. Панголин согласился, есть такой момент, однако решающий мотив Граю просто не известен. А именно...
Про компромиссные решения панголины говорят: «В саду обмозговал». То есть, с оглядкой и в пределах уже известных факторов. Про смелые поступки: «Ушёл в сад за мыслью». Как будто теми же словами, но нет.
Панголин взглянул Граю в заскучавшие глаза и наглядней представил:
– Неземной сад имеется в виду. Есть старое поверье: одинокий саженец ждёт хозяина, тянется к нему, не уронит ни одной крылатки рядом с подножием. Его семена уносит ветром. Далеко. Совсем далеко. За пределы атмосферы, галактики, вселенной. Где ветер надежды затихает, семена падают и прорастают, корнями упрочивают берег существования, защищают мир от ветров небытия. Иначе внешняя тьма уже затопила бы ойкумену. Там стык бытия и небытия. Отмели, косогоры, обрывы... Темно, в воздухе – вкус молока. Чёрные волны стоят неподвижно, но ил прибывает вдоль кромки. Чёрный ил всеобщего распада. Горький. Бесконечно плодородный. Вот, в какой сад отшельник ходит за мыслью. Иными словами, думает не о личном саде, а общем благе. Отшельник верит, что умрёт одновременно с земным саженцем и оба проснутся в тот, пограничный сад. Ад.
– Почему ад? Лирика.
– Это я так. Так.
– Не отмазывайся, не-не, ты серьёзно!
– Да не умиляет меня всё это. Злит. Накушались молочного ветра в побасенках, две трети земель потеряли в дальнем космосе! Ещё та лирика: делегирование полномочий воображаемому дубу. Бу.


Пошёл день, два дня отгулов за сменщика, да ещё день.
Уходя со смены, Грай бросил последний взгляд на монитор третий сверху, пятый справа.
Панголин самостоятельно убирался в камере, заметая сор облетевших крылатых семян в щель у наружной стены. Плинтус, вращаясь на сто восемьдесят градусов, развеет их в аэротрубу, она же – в открытый космос. Распрямившись, Панголин отложил веник и немного постоял возле кубического иллюминатора, глядя на покатые и обрывистые, фиолетово-жёлтые, нежно-голубые туманности, эфемерные перед глухой чернотой, напоминающие земли, земли, земли...


5.
Грай:
– А насколько они могут быть короткими, единицы бытия?
Панголин:
– Сам как думаешь? Ешь...
Подвинул блюдо. На нём лежали и пахли безумно вкусные, из песни слов не выкинешь, тюремные сухари: горбушки с корицей и сахаром. Грай потянулся за дальним, самым румяным...
– И что же? – спросил панголин, пару минут спустя. – Ты всё ещё командуешь себе: так считай, а так не считай? Дай.
Забрал чашку и наполнил снова.
Грай покачал головой:
– Нет, не потому что разобрался, а окончательно запутался! Если любым манером считаю, как бы мне дальше повеселей жить, единицы та-а-ак велики… А потом я сам шарахаюсь о приблизительность этого маркера. Как жирный титаник об айсберг. Где титаник, где айсберг? Это ещё карьерный эверест или уже марианская жопа? Нахрена мне это упало? С чего вдруг? А вот если перестать считать... О! Тут я пока теоретик, врать не буду, но тогда единицы, нет, они гораздо короче вдоха-выдоха, они становятся, вроде капель в море. Но в море нет капель, там – плавность... На такой волне получается абсолютный телекинез! Как Гуд Найт, стартанул и – фьюить!.. – в дальние дали!
– Теоретик, говоришь? Что ж, экспериментируй, благословляю. Вернёшься, привези магнитик на холодильник, – Панголин стукнул по щитку промежности, – вот сюда, да!
Расхохотались.
– Ошибки нет. Если тебе всё равно, где быть, то и миру всё равно, где ты есть. Есть.
Сильное заявление. Перелёт в патетике. Настроение Грая откатилось, как вагонетка на крутом подъёме.
– Знаешь, всё это хорошо и складно звучит, но… докажи. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Если ты понимаешь, о чём я. Мне жаль, что тебя держат тут, как в зоопарке, правда, жаль. Стану министром обороны, клянусь, первым указом освобожу! Но втирать про внутреннюю свободу с кандалами на руках, знаешь, это разговоры в пользу бедных. Докажи, и я пойду за тобой. Любой недостаток – недостаток понимания, твои слова? Значит и недостаток силы. Докажи. Ты-то волей неволей сидишь, а мне как-то глупо прилипнуть задом к тощей подушке и трезвым, о да, до старости лет сопеть в две дырочки... Ну, и чего я в итоге получу? Статус гуру и полторы экзальтированных поклонницы? Не обижайся, чего на меня обижаться: десантник, пониженный до сторожевого пса, буйный алк, химический нарик. Фальшивить не люблю. Наверное, потому что даже это у меня толком не получается!
Панголин фыркнул в усы. Рассмеялся утробным смехом. Листок пожевал и согласно, вопросительно так:
– Быть – казаться. Доказать – отбыть.


Серена! Тревога! «Эу-эу-эу!.. Эу-эу-эу!.. Вьйиии-вьйиии!»
Грай дрых не в своей каюте, и не в общем зале перед теликом и даже не перебрав законного пивка в столовой, а как есть в кладовке уборщиков. Среди пылесосов, штабелей дезинфекции и прочих санитарных приблуд, на груде чистой ветоши рядом с моторным отсеком. Детский сад, да. Он не нарочно. Там теплая батарея и простые иллюминаторы в днище Девятки позволяли смотреть в неискажённый надир вселенной. Круто лететь и засыпать над звёздными скоплениями. Слушать, опять-таки не птичий щебет в динамиках сквозь шум синтетических водопадов, а натуральные двигатели с их честным, проникновенным ворчанием. В кладовке сирены тревоги не предусмотрены, зачем они там?
Гуд Найт летел над скоплениями звёздной пыли, обгонял длиннохвостые кометы, его встряхивала турбулентность сливавшихся чёрных дыр, раскачивали затухающие гравитационные волны, а на самом дне этой абсурдной тюремной колыбели, носом в прозрачное дно храпел двухметровый разжалованный десантник, и снилась ему всякая чушь.
Дубы под сокрушительным ветром. Луговое разнотравье у подножия дубов, где не шелохнётся даже былинка. Обрывы, уходящие в чёрное ничто, немое и пристальное. Старики, беспечно разлёгшиеся спиной к обрыву на цветастых коврах, кипятящие чай, спорящие о чём-то. Беззубый смех, театрально широкие жесты. Не все они люди, но все старики, это видно. И он, Грай, который очень хочет, но не может подойти. Не понимает, где он. Откуда смотрит, со стороны бездны? Старики знают, что он рядом, однако, ещё не время. Вдруг один из них в халате, подпоясанном вместо кушака портупеей, оборачивается на самом краю и машет ему: иди к нам, чего встал, как не родной. Но теперь сам Грай качает головой. Нет, ему пока рано.


Когда Грай проснулся, не только комендант, но и федеральные инспекторы успели осмотреть от и до камеру панголина, наораться, наохаться, уйти.
В коридорах сирена продолжала выть на все лады, отрываясь за годы молчания. В светлой камере – благодать тишины даже при открытом шлюзе.
Сквозняк.
Латы, сохраняя форму тела, лежали на боку. Панголина внутри не было.


Чем-то неуловимым эти доспехи отличались от тех, примеряя которые Грай чуть концы не отдал, которые требовали всех его сил, чтобы согнуть руку в локте.
Грай потянулся к запястной накладке с некоторым колебанием, будто рука хозяина лат была ещё там, но ветер опередил его. Девятка заложила очередной вираж, тряхнув живой и неживой начинкой, вентиляция отреагировала порывом ионизированного, увлажнённого бриза, и латы перевернулись на спину, невесомые, как фольга.


Быстрорастущее деревце успело распустить по верху лужок липкой, свежей зелени. Неопределённый смолистый аромат зримо стекал, нарушая монолит оконного света, подобием миража на шоссе. Кондиционер в стороне напылил камедью, подошвы липли. Что-то страшно знакомое.
«С последнего рейда. Контрабандные плантации. Но где плантации, а где тюрьма? Странно это всё».
Безотчётно копируя Панголина, Грай сорвал верхний листок, сунул в рот и остановил взгляд на нижних ветках. Зубчатый, подсыхающий край листвы выделялся светлой пилкой.
«Как можно было не заметить?! Ну как, как?! Этикетки, стикеры, феньки, чёрт с ними! С каким принтом футболка сейчас на тебе, что за растеньице?!»
Тончайшая природная марка легла на язык, обожгла и растворилась в нём. Оглушительный вкус «верхнего» кумар-кумара, ударив по мозгам, растёкся второй кровеносной системой до кончиков пальцев. Грай рухнул на пол, стукнулся лбом в кадку и до слёз, конём взоржал, угорая от гнева, ярости, разочарования, восхищения и гнева.
–>

11. Сад твёрдых обещаний...
23-Sep-20 06:01
Автор: agerise   Раздел: Проза
На этом куске земли испокон веков ничего не росло. Свалку хотели сделать, и то не решили, чья будет, деля между пригородными районами. Гопота их, мягко говоря, не дружила между собой, главы районов аналогично. А народное имя пустошь имела древнее, как рисунки в пещерах окрестных лесов, называясь Садом Огра. Проклятое место, Пустошь Обещай-Не-Обещай, и велика же она была.
Леса, леса вокруг. Депрессивный городок в медвежьем углу страны так и остался большой деревней, несмотря на артиллерийское училище и военно-исследовательский центр. У оборонки в верхах что-то перетасовалось, бюджеты йокнулись, центр заглох. Сумчатые генералы потянулись в тёплые края, прапорщики из отряда парнокопытных, стали получать люлей взамен капусты, голодные срочники, окуклившись, впали в анабиоз. Куры и гуси возвратились на улицы, овцы и грибники – на бывший испытательный полигон. «Глянь, какой подберёзовик! Лисички, лисички!.. Бе-е-е!.. Ме-е-е! Ме-е-е!..» А несколько шагов дальше за колючку пройди – волнами окатывает тишина, как отодвигает штору и подсматривает за тобой. Задерживает дыхание, рукой помавает в воздухе и дотягивается. По лицу гладит, по волосам, на ощупь понимает тебя. Огрова Пустошь, она такая, слепая и пристальная... Там думай: обещать, не обещать.
Почва затоптанная, убитая, глинистая. Фольклорные байки тут не более чем иллюстрация неплодородности. Но откуда взялась она сама, Огрова Пустошь среди нормальной северной природы? От огров и взялась, от лесных хозяев.
На этом месте, говорят, жила-была деревня. Процветала, не то слово. Когда поспевали яблоки, заблудившись, из леса можно было непроглядной ночью выйти на яблочный аромат. Земля от мая до заморозков плодоносила и снова цвела. Потому что лесные хозяева помогали. Их протяжные песни слышали после заката в летнем безветрии, зимой они не подпускали к деревне волков. С чего бы такое благоволение? С того, в этой деревне жили отдельным домохозяйством «огарки», полуогры, некогда смешавшие кровь с людьми, изгнанные, но не брошенные своим племенем. Рослые, диковато-простодушные в лицах, с животной хитринкой и редким, но до паралича ужасающим оскалом в гневе. Их побаивались, безотчётно гордясь таким соседством. Отсюда распространённые в округе фамилии Огарёв, Огарый. Ребёнку часто давали защитное прозвище, в надежде, что лесные хозяева своего не обидят. Через много столетий фамилии среди пацанвы обратно превращались в клички.
Петюн-Огарок шёл махаться с другим районом, не предполагая обратного пути через Огрову Пустошь. Обещал матери до семи вернуться, вот через Обещай-Не-Обещай и свернул. Плохой день, измена. Их проигнорили, суки, потом догнали. Вдвое превосходящими силами. Огарок получил по башке. Шагал, покачивался, злился. Пытался сообразить, тошнит его или нет, крови не было. А потом началось что-то странное.


Легенда возникновения Огровой Пустоши такова.
Деревня не знала печали много сотен лет, до того, как лесным хозяевам пришлось уйти. Почему, куда, тут пропуск.
Однажды поздним вечером сын деревенского головы вернулся из лесу. Короб пустой, на самом лица нет.
– Батя, – говорит, – к нам гости.
– Зови.
– Не идут. Тебя просят на межу.
Два стога, где не было стогов, рано ещё для покоса, темнели, и пахло ночной травой.
Ближний, пегий с белым стог наклонился и зарычал, протяжно так выговаривая:
– Нетроньтевы малёхнаших... Будетеестьвдоволь... Будетпокойномир... Неотсебягоните... Обидитеузнаю... Вотвсё...
Один говорил, оба развернулись и скрылись в пойме, среди сотен таких же, не замеченных людьми. Наполз туман.
Просьбу лесных хозяев приняли к сведению. Но род огарков пересыхал, как ручей без подпитки, ни с лесными, ни с деревенскими они не сходились.
Последний огарок жил на околице, сирота. Деревенский дурачок-силач. Не глупый нет, лишку безотказный. Родня его любимой, узнав о дочкином выборе, воспротивились браку с гневом и отвращением:
– Дура, не срамись! За человека пойдёшь!
Увезли девку в город.
– А тебе, – сказали, – оттуда ровню привезём, горбунью из балагана. Детишек ваших в базарные дни на площади показывать будем, получим сто монет за день! Осенью соберём урожай и свадьбу сыграем.
Огр вертел башкой, не находил своей любы и, не найдя, понял, что толпа маленьких людей смеётся, но не шутит.
Оскалился, блеснув нижними и верхними клыками, в небо глянул, носом потянул и прорычал:
– Не будет вам осени, не будет и урожая. Две клятвы дали, обе нарушили. Я вам твёрдые две даю...
Огр поклялся, что если кто языком или мыслью солжет, тут находясь, не увидит больше ни лета, ни сада. Но и выйдет из него не раньше, чем всякая трава станет прахом, тленом, гнилью. Не для лжеца этот сад, так что, подумай, обещать или не обещать.
Так и случилось. Деревня, сады-огороды, поля не получили одной капли дождя. Солнце не грело. Трава не поднялась. Время остановилось в пустой весенний день.
А затем вдруг пошёл нетающий снег. Всю ночь шёл. Утром люди размели его и увидели давно сгнившие яблоки в жухлой траве.
Многие тогда заболели, другие ослепли от него, хотя снег не искрился, пепельный, серый. Те, кто летом не сбежал и за зиму не помер, ушли с проклятого места.
На Огровой Пустоши действительно встречаются в изобилии камни, похожие на сморщенные яблоки, некоторые и точно – с выемкой, где палочка должна быть.
На Огровой Пустоши дети, по малолетству верящие в сказки, страшные клятвы дают и разбегаются в разные стороны. Кто ложно клялся, не вернётся в город.
Чего не вспомнилось шагавшему через Огрову Пустошь Огарку, не факт, что и знал когда, это второе обещание. В чем ещё, уходя, твёрдо поклялся разгневанный полуогр?


Огарка догнали. Ёкнуло... Отбой тревоги, свои. Пошли рядом. Казалось бы, спокойней и веселей.
В сумерках лица расплываются, фонарей туточки можно не ждать, не будет. От таких сумерек хочется сдохнуть, уж лучше б полный мрак. Голову повернуть не хватает духу, кто-то шагает рядом с тобой? В принципе у Огарка такое уже бывало, но тогда причина имелась – курнул не того. А сегодня по башке получил, не причина? Как же тошно и сыро в груди. Топает, молчит. Бука странный, ботан, а махаться ходит со всеми. С другой стороны, груда мяса, чего бы и не помахаться.
Услышав чужие мысли Бука предложил:
– Хочешь, скажу чего? Только ты пообещай...
Это слово Огарку в животе отозвалось, уж очень место подходящее. Каменное яблочко огра полетело из-под ноги.
– ...типа? – сипло, флегматично переспросил он.
Встал на месте и обернулся.
Широкое расплывшееся в сумерках лицо приятеля подмигнуло.
– У меня, ну, в марте тогда, тять на лыжи встал, не на зону бы пойти.
– Угу.
– Так и не дошёл до зоны. Тут поблизости присел, между подпиской и приговором. Хочешь, навестим. Сходняк у него, пожрать дадут. А нет, так бывай, мне налево.
Огарок матери обещал к семи... Уже часов девять.
– На складах что ли?
– Не, ты думай? По ангарам бичей до фига, чёсы по ним раз в неделю, как на утренний сеанс. В городе херовато, здесь.
Плоская, будто ладонь, Огрова Пустошь не намекала на укрытие. С другой стороны... – и с этой, со всех сторон, – она так велика, застроят, не заметишь. Разве трудно на лето четыре доски притащить и кусок рубероида?
Свернули. В сумраке взгляд выискивал треугольник или квадратик бомжацкого укрытия, не обнаруживая чего-либо подобного, так же и костерка. Однако потянуло яблоками. Печёными. Корицей, имбирём. Ускорились. Ой-йес, пирогами!
– Прыгай! – Бука дёрнул за рукав без предупреждения, но вовремя.
Перемахнули канаву, оглянулись: ни канвы, ни пустоши. В обе стороны сад, распахнутый простодушно, как дружеские объятия. Под каждым деревцем огонёк в плошке. Ночь золотистая, охристая. Крутились, расползались сладкие дымки от лиственных опилок, тлели в предчувствии заморозков. Аккуратные деревья, плоды налитые.


Ничего себе, уркаган... Около двух десятков хорошо одетых мужчин сидели за скатертью стола на ковре. Одного из них, немолодого, обнимали две дочки такой кудрявой красоты, что Огарок глянул и больше не смотрел, хотя старшая, кажется, на него поглядывала.
Накормили от пуза, не делая различия, как любого из собравшихся, а они прибывали.
Был плов, приторный чёрный, янтарно-жёлтый изюм в плове. Пироги открытые, нарезанные щедрыми кусками, пирожки с кулачок. Были липкие сладости, ореховые сладости, тягучие, крошащиеся, всякие разные, но для Огарка уступавшие всё же печёным яблокам. Хоть с кислинкой, обычным сахаром посыпанные, они – из детства.
Никогда, никогда он так вкусно, – и чтобы вдоволь вкусно! – не ел. Нигде, нигде не бывало, чтобы усадили с порога и ничего, ничего не спрашивали! Ни с чем не доставали! Притворяться, выделываться не пришлось ни перед кем.
Был чай, снова чай варёный из котла. Так и есть, на чифирь похоже, всё вместе – на диснеевский мультик.
Пора что ли? Встать, сплюнуть, сказать, ну, мне, типа, пора... Огарку представилось, как он пересекает двор, с ноги открывает парадную. Не потому чтоб выказать крутизну, а дверь сраную клинит постоянно. Вонь, лестница и перила... Шнырк в комнату, не потому чтоб матери не видеть, а врать зато не пришлось. Под матрасом заначка, которую пересчитывал, как молитвенник, наизусть помня. Как только паспорт, так сразу – билет и свалить в любой город, лишь бы прочь отсюда. Не потому что, а хуже некуда, чем здесь. В городе он бывал. Головокружительный, мёртвый, дышать нечем. Народ весь дёрганый, поехавший головами. Все смотрят на тебя, как на говно, как на пустое место. Но тут ещё хуже, вообще никуда, на турник с удавкой или короткой дорогой с верхней площадки. Не потому, что, а выхода нет, просто нет смысла.
Букиного папаши кореша, наверное, большие бандиты из больших городов. Они умеют там жить. Женщины их – закачаешься... Это ему шанс? Попроситься шестёркой, да? Его шанс? Хозяева с иголочки... Дети с картинки... Крутой ты перец, Бука, оказывается.


Огарка могло и должно было удивить полное отсутствие водяры на этом – семейном? клановом? – празднике, но не удивило ничуть. Всякую дрянь в алюминиевых банках и вообразить не получается. Вино? Опять не заметил. Ликёры, наливки есть, но мало и только возле дам. Напёрсточные хрустальные стопки с густым, тягучим содержимым. Белые пахли кокосом, ярко зелёные – анисом, голубые непонятно пахли. А шафрановую ему предложили с некоторым смущением. Так понял, что баловство подобными напитками – прерогатива женщин и детей, мужчинам не подобает. Наливка оказалась вяжущей, медовой, градус не замечен. Очень понравилась! Добавки не решился попросить.
Закончившие трапезу мужчины, впрочем, тоже имели что-то своё. Тёмные плитки напоминали прессованный чай. Отломив кусочек, его долго, лениво жевали, другой вариант – шарик катали во рту. Огарку предложили наравне со всеми, как мужской дижестив... Буэээ! Фууу!.. В лесном буреломе однажды на него повеяло такое: пронзительная вонь мочи хищного животного, убийственная, голимая острота. Вопреки ожиданию эта штука не одурманила мозгов, а прочистила с пол оборота! Горечью ударила изнутри в темя, ледяным сверлом. Выплюнул. Испугался, втянул голову в плечи, но на него не обиделись, и засмеялись не обидно. Отец Буки толкнул вальяжного соседа локтём, кивнул на шафранный ликёр и в проброс шепнул: «Полукровка».


Сад курил в нос. Щипал глаза. Любому из этих бандитов Огарок продался бы, доплатив, под ноги лёг, если бы... Что? Если бы что?
Красивая женщина утихомиривала загадками стайку нарядных детей. Костёр пылал. Мужчины сошлись за неизвестной Огарку игрой, вроде шашек на расчерченном ромбами поле, явно не ради самой игры. Огарок сел невдалеке, подслушивать в обе стороны. Бесполезно, мужчины говорили на своём наречии, вероятно, жаргоне. Теперь женщина в лицах, на разные голоса изображала памятную легенду Огровой Пустоши, любимую детьми, про деревню и две клятвы.
Сад обнимал Огарка. Догореть тут с концами, защитить от утреннего мороза вон ту яблоню напоследок. Не рыдать, не просить. Пожрал? Вставай и вали: двор, лестница, перила, верхняя площадка и снова – нижняя. Здравствуй, нижняя площадка, прощай, жестокий мир.
Рассопливился, отвлёкся и опять не услышал, что за вторая клятва. Какая? Спросить? Угу, встать среди малышни ручку поднять и спросить. В горле застряло каменное огрово яблоко. Не судьба. Не рыдать же перед ними в голос. Огарок отворачивался, тёр глаза, и вдруг ему пришла помощь:
– Тять-мами, а вторая клятва? – кудрявая дочка развела руками. Браслетки детские, золотые, незабудки эмалевые: дзинь-дзинь!
Сердце зашлось от такой ерунды, не часто ему везло.
– Мы вернёмся! – пожав плечами, звонко удивилась женщина.
Едва красивая женщина успела осветить, как её поправили: нет второй клятвы.
Встрепенувшись, Огарок, наконец, отлепил язык от гортани.
– Почему?
В ответ ровно котёнка его придавили две руки, неподъёмно тяжёлые, горячие, хмыкнуло басом от мелких звёзд. Огарок задрал голову.
Подсвеченный костром подбородок бульдозера занимал три четверти портрета. Для лба места не нашлось, хаер – соль с перцем. Глубоко в морщинах, в кустах бровей – глаза не бешеного, не приручаемого, правильного зверя.
– Малёх, мы вернулись.
–>   Отзывы (1)

10. Сад незапятнанного Маслобойщика
21-Sep-20 02:59
Автор: agerise   Раздел: Проза
Без каких-то особых причин звёздная карта так удачно легла, что планета Фиалиман ни разу не конфликтовала с внешними врагами. Её минули плазменные огнемёты империй, ведущих в космосе захватнические войны. Не коснулось биологическое оружие под видом инопланетной флоры и фауны. Обошёл стороной десант нанороботов, уничтожающих всё, кроме полезных ископаемых.
Хранимая божествами двух звёзд Фиалиман мирно переходила с рук на руки, из тёмных – в ослепительные, из обжигающих пальцев – на прохладную ладонь. Год за годом, век за веком.
Фиолетовым заревом ночное светило Тон-Фиал обтекало её, любовно вращая шарик, нехотя отпуская в устье пронзительно белого дня.
Дневное светило, кусачий, ослепительный Крон-Вайт, господствующий над планетой, определяющий специфику атмосферы и климата, как ни странно, не запечатлелся в её наименовании. Увы, именно с ним оказалась связана единственная серьёзная катастрофа. Планету едва не погубила выходка политических экстремистов.
За главенство на Фиалимане издавна соперничали две расы, ведя мифические родословные соответственно от двух светил. Поставив на самую медленную, но и самую выносливую лошадку разумной меркантильности, которая всегда чует нужный поворот, не поминая буридана всуе на перекрёстке цинизма и приличий, марафон выиграли фиалы. Темнокожие, флегматичные, оседлые, ночной род.
Импульсивные, бескомпромиссные, дневные кронвайты проиграли. Бывшие кочевники утратили власть и последнее – транспортную монополию: гавани, аэропорты, дорожную сеть... А ведь это по душе – их епархия. До того как Крон-Вайт сделался злым, дневные бродяги, коробейники, пастухи исходили под ним всю планету.
Их предки, якобы, не боялись даже прямых полуденных лучей, а перед смертью уходили в поля. Осенью. Кровь звала кочевника.
Ранней осенью, в экстатическом танце, в метели хлопковых рогозов смертник подставлял Крон-Вайту нагое тело. В последний раз. Из него с рогозом лучи пряли кудель, тянули нитку, а кронвайт в ритуальном кружении сам себя наматывал на веретено. Был кочевник, стал кокон света. Тонкий смерч высотой с человека гулял посреди облетающих рогозов, замирал и стоял в биении танца до тех пор, пока Благосклонный Крон-Вайт не опустит руку с неба. Он возьмёт двумя пальцами за кончик нитки, потянет с веретена, и заберёт к себе целиком, чтобы смотать в клубок нового, бессмертного тела... Поэтому на груди у стариков, под ключицами ещё можно увидеть выжженный с помощью линзы шрам-амулет: завиток, раскрывающийся к небу.
Террористический акт устроили проигравшие кронвайты.


На Фиалиман шла буря: распылённое с самолётов вдоль экваториального воздушного течения конфетти – «зерфетти».
Зерфетти – звериное, нулевое, зеркальное конфетти.
С огромной высоты на планету летели блестящие до рези в глазах пятигранники, казна дьявола. Решка – центрованная лазерная насечка, превращавшая свет Крон-Вайта в смерть. Орёл – щерящаяся морда с четырьмя клыками: белоглазый, испепеляющий демон полудня.
Это было высокотехнологичное злодеяние. Спектр излучения Крон-Вайта, помноженный на особенности атмосферы, превращал каждое зерфетти в пятилучевой лазер. Зубчатый край позволял цепляться не хуже репейника. В пасмурный день ослепляют. Ночью ранят. Под лучами Крон-Вайта они – круговое лазерное поражение.
При свете Тон-Фиала в защитных костюмах люди вычищали планету, пасмурными днями в тёмных очках. Спешили. Нестойкие зерфетти со временем распадались, образуя ещё более агрессивные осколки. Под таким лучом скала плавилась на глубину нескольких метров тонкой жилой.
В целом, старые дела, за исключением одной болезненной, нерешённой проблемы. Гордость фиалов и всей планеты – Сад Масличных Лилий усыпан зерфетти сплошь. Продырявлен. Что с ним делать? Очистить вручную нереально.


Цистерны с горючей смесью уже стояли по периметру садовой ограды, пёстрой от лазерных уколов, как яйцо сойки блэкс. Закрыв тонированными масками лица, пожарные не торопились, мрачно смотрели под ноги, жестами договаривались, где будут проломы в стенах. Хоть правда на их стороне, но на той стороне – Сад.
Тогда из калитки, сбоку от заколоченных ворот, появился старый Маслобойщик. Подошёл, снизу вверх под маски заглянул, подбородком дёрнул, мол, улитки прудовые, высуньте рожки и отвечайте:
– Разве оттого, что дело всей моей жизни сошлось в мой дом, как лучи – в зерфетти, он перестал быть частной собственностью?
Ему ответили встречным вопросом:
– Ты хочешь остаток дней прожить, как остаток ночей, выходя лишь во мраке?
– Хоть бы и так, а хоть бы и вовсе не выходя! Моё дело. Вокруг моего дома – всего на всего десять метров пустой земли, и дом стоит целый. Освободите вокруг сада сто метров, и ни одно зерфетти не нанесёт городу вреда.
– С ветром их переносит! До аэропорта летят осколки!
– Маслом намажете землю! Липкой патокой! Имею я право умереть спокойно там, где служил?! Вам служил! Помру – делайте, что хотите.
– Пять лет по закону. Дальше или выкуп, или прости.
Не для того планета замирялась, чтобы нарушать свежепринятые договорённости, и губернатор доволен, что не при нём уничтожат сад. Можно подумать, одному Маслобойщику его жалко, всем сада жалко. Открытая бешеному дневному солнцу планета ценит тенистые уголки.
Маслобойщика на время оставили в покое.


За прошедшие годы чуть больше, чем дофига, было предпринято и провалено сугубо научных попыток выбить клин клином: противопоставить зерфетти щит, который уничтожил бы круглое жало, возвратив ему его ад, но жало принимало ад и удваивало силу. Щиты плавились, взрывались. Тот факт, что и артель маслобойщиков дилетантски перебирает всякое такое, никого не удивил. К сожалению неудача за неудачей подкосили боевой дух, артель распалась, и только старый Маслобойщик всё чего-то закупал на космодромах у туристов, всё водил ночами в сад каких-то шарлатанов. Экспериментировал... Постоянно в шрамах, непременно два-три свежих, как от удара струной, солнышко вышло из-за облаков... Плотный, низкорослый, сутуловатый. Упрямый старый чёрт. Он по-прежнему собирал млечный сок утренних, засыпающих лилий, сбивал головку масла и вечером продавал на базаре, хотя чаще его перехватывали у ворот, эксклюзив. В гости не шли, стрёмно. Забавно, что артель некогда состояла из потомственных маслобойщиков-фиалов, а он, приблуда – кронвайт.
Сад Масличных Лилий оттого и продержался так долго, что посвящённый сумраку над прудами, и словил зерфетти макушками деревьев. Пока были целые, они держались там, но закончился период полураспада.
Млечные лилии не переносят прямой свет. Их окутали сумраком шатровые, круглолистные тополя. Кроны внахлёст велики для самих деревьев, листьям в отдалении от прудов уже не хватало влаги для полного тургора, и ветки плескали, как зелёные приспущенные флаги, на сильном ветру... Пробитые, простреленные флаги, израненные.
Света прибыло, лилий в саду цвело – на комок масла, по берегам самых тёмных прудов, да и не будешь каждый день обламывать. Кроны личной гвардии продолжали редеть, с открытых мест подтягивались к прудам пучки сабельного рогоза, армейские ренегаты вытесняли законных королев.
На излёте данных Маслобойщику пяти лет история, как она любит это делать, не без иронии завершила круг.


Робин был сыном одного из «робингудов», террористов, распыливших зерфетти, отсидевшего своё и высланного с планеты прочь. В пику отцу Робин вырос не бунтарём, а бизнесменом. Пока что неразборчивый щенок к зрелым годам обещал развиться в бульдога с железными челюстями. Взросление, эпизод первый: Робин перебрался в столицу, понюхал ветер и сделал стойку на нехилый кусок Масличного Сада, хорошо понимая цену родниковым прудам.
Зачем он ночью полез в Сад? Что хотел там найти? Обежать и пометить свои будущие владения? Сам не знал, мальчишество взыграло. Получилось, залез, чтобы увидеть это: Сад Масличных Лилий в фиолетовом омуте ночного солнца.
Тон-Фиал едва-едва сквозил среди облаков, серфил по ним, терялся на дне собственных ореолов, перелившихся через небосвод на Робина. Сад в искорку, целиком: от ажурных чёрных крон, до атласных глянцевых прудов. Зерфетти неотличимы от звёзд. Масличный Сад, как частое сито, полное некалиброванных самородков. Зрелище фантастическое, однако, и смертоносное.
Вдали старик за работой неторопливо брёл мелководьем полуночи. Пересекал фиолетовые лиманы, пропадал в синих заводях, сквозь нуар глубоких теней выходил под блёстки зерфетти. Голый по пояс, задевая блестящими от масла боками сабли рогоза, Маслобойщик перебирал их, высматривал низкорослые лилии, прячущиеся в траве от избытка света. Пышной метёлкой обмахивал их, намокающей от росы, высыхающей мгновенно. Опылять млечные лилии теперь приходилось вручную.
Громадной потерей стало исчезновение популяции бабочек-монашек. Узкими крыльями, разделёнными пополам, они походили на стрекоз, удивительных, плавных в полёте. Изнанка крыла напоминала угли под золой, сквозь пепельную матовую пыльцу трещинами пробивалось оранжевое пламя. Велики были, крыло с ладонь. Ночь напролёт смотрел бы... Всё, теперь нет их, но останется сад, вернутся и бабочки.
Робина поразило вот что.
Через открытое пространство, под блёстками зерфетти, Маслобойщик проходил, как огненный ластик, оставляя ночь за спиной. Конец луча попадал на масляную кожу, и в тот же миг источник загорался ответным всполохом, последним.
«Вот те раз! Одержимый старик нашёл формулу: мутный блеск, изогнутая поверхность основы, плюс фиолетовый спектр. Проверить. Срочно».


У Робина с ног до головы закрытого, как ниндзя, были в кармане солнечные очки... Да, и бальзам от комаров! Щедро намазав стекло бальзамом, Робин подставил его под ближайшее пятиточие зерфетти.
А!.. Как током! Его тряхнуло с ног до головы, руку отбросило, стекло вскипело и разбрызнулось. Когда пришёл в себя, Робин не помнил, заорал ли он. В саду тихо... Кисть не чувствует. Туго перевязал шейным платком и зло прошипел: «Погоди отваливаться, раз так, ты мне ещё пригодишься... Значит, секрет в масле».
Маслобойный чан блестел, как драгоценный камень под навесом. Робин обмазал неживую руку и, пятясь, припадая, вернулся под кроны. Нашёл среди рогоза стекло в искорёженной оправе, хотел его намаслить, но интуиция отсоветовала. Робин левой рукой плотнее согнул пальцы правой, усилием воли сжал и выставил масляный кулак костяшками к небу.
Свист он буквально почувствовал кожей, сверлящий вой и, удивительное дело, вкус этого воя, горько-солёный, входящий пятью точками. Мало того, не глядя, он ощутил там, вверху прекращение жалкого, маленького осколка зерфетти. Рука отошла, ей стало... «Аааахренительно больно!..» Робин тупо уставился на свежее клеймо. Цветок, пять лепестков: два ожога на костяшках, три на запястье.
«И для Маслобойщика оно так?» Робин лёг возле навеса перед домиком, в засаде.


Подустав, имея в лице обыденное довольство собой и проделанной работой, Маслобойщик вернулся к утру. В фиолетовом зареве ночного солнца прошедший близко-близко, он целиком состоял, весь был соткан из наложившихся свежих и старых шрамов. Больших и точечных, белых и розовых, кое-где кровоточащих пятилепестковых ожогов.
До этого момента Робин понимал их с Маслобойщиком противостояние, как жадность против жадности, молодая агрессия против стариковского упрямства. На равных, то есть: и одно не фонтан, и другое не священная корова. А теперь? Оставалось признать, у старика есть то, чего у Робина пока не бывало ни в саду, ни в койке.
Маслобойщик прошуршал в дом. Без паузы, без какого-либо замка, хлопнула дверь, оставила светлую щель над порогом.
Шпион задохнулся и услышал откуда-то сверху: «Запиши число, Робин. Запомни месяц и год. Видел этого сморщенного колобка? Так выглядит мужчина. Упрямый в любви, не покинувший, не сдавшийся, незапятнанный старый чёрт!»


Под кулаком яростного, белого Крон-Вайта зарево над Садом Масличных Лилий становилось меньше и меньше.
Робин затягивал подготовку аукциона так же страстно, как вчера торопил.
Пять лет истекали. Робин очутился в саду днём. Солнечным днём.


Когда подогнали трейлеры с канистрами и огнемёты, этот десант службы благоустройства был встречен жидкими пикетами защитников сада, остановлен же не ими, но очевидным фактом: буквально за последние часы зарево уменьшилось радикально. Что-то происходило.
Робин проник в Сад Масличных Лилий, и окунулся в потустороннее, вневременное. Звон кузнечиков, ни трейлеров, ни пикетов.
Дома Маслобойщика не оказалось.
Крон-Вайт сопровождал Робина пристальным взглядом, переходя с кроны на крону. Зерфетти? Ни одного. Кажется... Робин ступил в густую тень на берегу пруда. Без приключений дошёл, расслабился, там-то Крон-Вайт и пощекотал его! Тонким разящим лучом. Осколок. Хорошо, что они не режут, а протыкают. В плече и на выходе подмышкой два кровоточащих укола. «Прямо в нерв! Плевать».
Лилии, вокруг самых тенистых прудов не закрывавшиеся полностью, дремали горделиво и безмятежно. Им хотелось верить: гусеницы вездеходов остановятся на этих берегах. Абсентовый, коньячный полумрак утолит захватчиков, девственное сияние белизны гарантирует августейшую неприкосновенность. Робин молод, будет ещё реалистом.
Одну сломал. Хрусткая. На круглом сломе бисером по периметру выступил масличный сок. Лизнул. Почти животная сладость, дымная и острая одновременно. И то и другое уходит при взбивании, отставляя неуловимые пикантные нотки, в чём и заключается секрет мастерства. Робин опустил цветок на воду, и едва заметное течение увлекло его, выдало гольфстрим проточных пудов.
«Что-то ещё, что-то особенное в воздухе... Блэкс! Лилейная сойка!» Пересмешница заливалась над садом. «Давно не слышались!»
Эта певунья с голубым хохолком имеет удивительное оперение – на земле радикально чёрная, подобно кусочку первозданной тьмы, взлетая над кронами, она превращается в быстрокрылую шаровую молнию, золотой апельсин. Плавными кругами парит, зигзагами носится, в одной точке зависает над головой. «Динь-динь, чвич-чви-чви!..», а между ними всё, что подхватила: от лягушачьих песней, до пароходного гудка.
«Блэкс-союшка, поднимись к солнышку, пусть примет подарки, не делает жарко!»


Робин намеревался разыскать Маслобойщика из самых сентиментальных побуждений, чтобы рядом с ним, плечом к плечу встретить десант благоустройства... Искал по берегам прудов, переходил горбатыми мостиками, промочил ноги на топких заливных лужайках. Не нашёл. Время шло, осторожность падала.
Он выходил на открытые места, высматривал старика между колоссами круглых стволов, запрокидывал голову, не там ли парит. Кроны гудели ветром, низкими голосами спорили о возвышенных, не сиюминутных вещах. «Космический Сад!» Пятна света и опавшие листья в чаще, пучки рогоза и полевые манжетки на лужках, незабудки Печальной Долли, фиалки Смешливой Эмми на альпийских горках, мох на столпах метеоритного происхождения, всё вокруг – единой рукой плетёные кружева. Пятилучевой орнамент, пятилепестковый узор.
Ветер усиливался, и солнце жарило вовсю. В принципе, Маслобойщик мог и в город с утра уйти, мог в губернаторском доме принять последний бой, или ворота грудью заслонять, ведя абсурднейший из диалогов – с невинными просто-выполняльщиками-своей-работы.
Робин свернул обратно к домику.


Молодняк деревьев гнуло и трепало ветром. Под навесом – галлюцинация. Немолодой человечек держал огромный маслобойный чан в руках, как пиалу, через край ловил ртом янтарные тягучие капли.
Листва мешала смотреть, ветки стегали. Робин отводил их, заторопился, побежал и встал перед минным полем. Буря намела с крон осколки зерфетти. Почти безвредные, истощившихся в полувековой ярости, но их был – целый залив. Чешуйки секло, ломало друг об друга, метель пылала солнечным крематорием. Саженцы тополей за утро вылиняли под этим цунами.
Откуда-то несло пух рогозов, вьюжило. Волна уходила, налетала другая, закручивалась в кулёк, разворачивалась и выпускала пыль зерфетти.
Сквозь буйство зелени, пламени и пуха, Маслобойщик шёл такой, как ночью: до пояса раздетый и масляный. Прожжённые, дырявые шаровары надувало ветром. Живот, грудь, лицо все в округлых пятиконечных шрамах. Издалека тянуло дымной сладостью. Вблизи обдало непередаваемой смесью запахов: пота, кожи, ошпаренной листвы, адреналина, предбанника смерти.
Шаткая фигура в глазах Робина неуклонно росла. Такой мог пить масло из чана... Этот истребитель Святой Себастьян, шёл прямо на него по волнам беснующегося, ветреного пейзажа. Раны светились, лоб блестел, точно нимб сполз до бровей, и глаза не видны за нимбом. Иногда он делал вальсирующий круг. Иногда, раскинув руки, кружился на месте. Метёлками в обеих руках вращал, словно ветра мало, словно требовалось поднимать золотую пыль. Зерфетти ударялись в корпус и уходили в окончательное небытие. «Демон полудня, – прошептал Робин, глядя на тяжело дышащего старика, где клыки должны быть, зубов не хватает. – Милосердная рука Крон-Вайта. Он есть, и его уже нет, камикадзе. Я опоздал». Как сказать.
Маслобойщик приближался, не видя, куда идёт. Не запнётся, не ударится, вот-вот накроет, подхватит, как волна, и Крон-Вайт вознесёт обоих туда, куда Робин пока не заслужил. Он посторонился. Минуло. Успокоился шторм, не мотало ветки. Деревца лепетали, затихая. Лишь в отдалении зашипел тёмный массив крон, ураганом приглаженный как трава. Ушёл пастух и ветер угнал перед собой.
«Сейчас напророчу... Даже когда сменится листва и вырастут новые деревья, тень и свет всё равно будут складываться в пять лепестков, а они – в полуденного старика, спасающего от жары, навевающего сквозняк, залечивающего раны».


В предвечернем зное остался спокойный, лёгкий запах лилейного масла. Остался Робин, дурной, шалый. Не могущий, не привыкший верить, а оказалось – такое счастье, перевёрнутый чан. Сойка щебетала вперемешку, мысли бежали, не разбирая пути, как ручей по булыжникам. Все разные и все одинаковые, к чему беспокоиться. «Робин, ты наследник».
Небогатый, прямо скажем. Обстановка домика предъявила ему очаг, лежанку и горку макулатуры, эпистолярно-юридический роман с царствующей семьёй и губернатором. На растопку пойдёт. Крыльцо и навес обновить бы неплохо. Сев на пороге, Робин понял, что знает, которая из тропинок ведёт к ближайшему пруду, правая. Как с детства избегана, как будто всю жизнь по ней ходил.
–>

09. Сад щедрого, ласкового Лимба
31-Aug-20 05:24
Автор: agerise   Раздел: Проза
Вода прозрачная-зелёная, тихая. Залив распахнут к восходу. С полудня коническая гора протягивает к нему холодную синюю тень, раскидывает всё шире и к закату покрывает целиком, до бурунов на горизонте. За них не перекинуться, там день ещё, там – штормовая безбрежность.
От берега уже в паре взмахов сильного пловца глубина залива неведома никому. Колышется подводный сад, проглядывают очертания тёмной звезды с четырьмя лучами. Будто великан, раскинувший ноги и руки, плывёт, наблюдает из глубины, тонет, всплывает... Прячется за витыми колоннами, проходит сквозь арки, раздвигает лозы, уходит и возвращается.
Его нельзя называть подлинным именем, услышит. Ругать нельзя, разгневается.
Пловца щекочут кроны подводного сада, обнимают ныряльщика, кое-кого так полюбят, что не захотят отпускать. А утопленников всегда выбрасывает на берег. Их находят обвитыми гирляндами водорослей, изумрудных и розовых, гранатово-красных, яблочно зелёных. Каждый листочек оправой держит каплю, хрусталь чистой воды... Ожерелье на мертвеце – стебли морской пряжи унизывают испаряющиеся аквамарины. Всю ночь не отпускал, богато, нежить подводная, одарил... Так и поминают его, отводя глаза: ласковый, щедрый из лимба.
Вулкан образовал стену залива. Говорят, что и сам залив – вулканического происхождения, кратер гиганта спящего внизу, а жерло его идёт прямиком в адские области. Их порог – лимб, отделяющий мир живых от нижнего мира, полон обитателей. Один их них попытался сбежать, но не смог вынырнуть на поверхность моря. Его имя... А впрочем, Лимб и всё тут. Лимб.
Он не смог воскреснуть, не может и умереть. В своей стихии Лимб видит каждого без исключения, даже купальщиц на берегу, едва потрогавших воду босыми ножками.
Реально же опасность тихого залива объяснялась не прекратившимся лавообразованием ниже уровня воды. Горячие потоки смешивались с холодными течениями непредсказуемо и сложно, утаскивали на глубину, выталкивали на поверхность. Регулярно залив собирал скорбную дань.


Сад Лимба не держится за ил, не держится и за скалы. Вертикальные нити водорослей распределены по глубинам прозрачной зелёной бездны. Круглые листочки идут ярусами: к верхушке – до небесной голубизны, к низу – обретая тон ржавчины и заканчиваясь метёлкой корней, длинной, как само растение. Иногда водоросли называют «ожерельями Лимба», обычно – «душами Лимба».
Бреговины верят, что у людей не одна, семь душ. Пятёрка обычных, смертных: Глухая – для желудка, Тысячеглазая – для кожи, Обоюдоострая – для сердца и глаз, Пустая – для желаний, чтобы все помещались в ней и все пропадали, Золотая – звонкая, чтобы не проморгать свою судьбу. Шестая, Неразрушимая – опора для предыдущих пяти. А для Седьмой – Круглой души не требуется опора. Она позволяет видеть всё небо целиком.
Эта, поэтическая на первый взгляд, ипостась семеричной души, если хоть чуточку ближе узнать приморскую жизнь, получает логичное объяснение. При отливах бывают сильные течения, уносящие в океан, и выживает пловец, который не потерял присутствия духа, лёг на спину, расслабился. Увидел небо целиком. Если нет сильных волн, когда течение отпустит, есть шанс вернуться домой, переплывая от островка к островку.
Так вот, у Лимба имеются все души, кроме последней. Круглой души у него нет, а хочется вынырнуть, жаждется неба, мечтается выйти на берег. Лимб хватает Круглые души утопленников и нанизывает хрустальными гроздьями. В каждой бусине отражается всё небо целиком.
Конечно, это пузырьки, возникающие на ожерельях Лимба в огромном количестве. Голубые, перламутровые, сияющие. В подводном саду их больше, чем звёзд на небе. Крупные собираются у поверхности моря. Из-под них струятся мелкие, бисерные. С глубины отрываются и летят восходящими ручейками. Огибают крупный хрусталь, ударяются в него, прибавляют себя, заставляют оторваться.
Пловец нырнёт, промчится угрём, разбивая подводный штиль, стряхивая пузырьки, как после дождя летят брызги с ветвей, только наоборот. Круглые души освобождаются из плена. Весело нырять, щекотно купаться в пузырьках и очень опасно. Повернул не в ту сторону, на метр глубже ушёл, а там – водоворот, холодный поток, судорога...


От английского сохранилась в туземном языке пара ругательств да счёт. Дочерей, сироток звали: Уна, Тута и Фрия. Фрея... Три грации в патриархальном, жёстком мире бреговинов. Взрослея под присмотром дяди, они могли не сомневаться, что как только младшая достигает брачного возраста, в жёны выдадут всех скопом. Хоть общему мужу, хоть разным. Так дядя и на свадьбе сэкономит, а в традиционных сообществах этот обязательный ритуал – сущее разорение. Одну из сестёр он твёрдо намеревался отдать за своего сына, хозяйство прибрать к рукам. Кроткие Уна и Тута подчинились бы ему, но ещё при живом отце помолвлены, и дядя совсем не хотел получить от мужчин из этих родов нож в день свадьбы. А младшая Фрея...
Она была таким эльфом, светленькая, немногословная в мать... Характером – в отца. Фрея стоила всех этих мужчин вместе взятых. Она не спорила и уж тем более не торговалась, она просто сказала: «Нет. Чем за Горана, я лучше выйду за Лимба». Читай, утоплюсь. Опустила глаза и с тех пор молчок. У дяди четверо сыновей, однако, Горан одержим Фреей с малолетства, и чего дяде не хватало, это сыновней междоусобицы.
Хозяин расчётливый, человек нетерпимый, грубый, в котором верховодила Глухая душа, он давил на старшего сына, так что взбесился бы кроткий ягнёнок. У Горана только что пена с клыков не капала.
– Перепробовал всех баб на окрестных ярмарках и не можешь одну девчонку соблазнить?! Мерин ты, а не жеребец! Погоди мне, уйдет за чужого, мерина из тебя сделаю! Привяжу, жёрнов на мельнице крутить!
И это при братьях.
Да не умел соблазнить, не мог. Он и на ярмарках голубем не ворковал, напором брал и звонкой монетой. Сын своего отца, какая душа в нём главенствовала вообще трудно сказать.


Потому ли что Горан волосат и чёрен... А компания его похожа на разбойников с перевала... Собственно, разбойники они и есть... Нет, не потому.
В сенях, в закутке, пропахшем соленьями, водорослями, обувью стоптанной, потными накидками мужчин вернувшихся с полей, где то зной, то ливень, прижатая к стене Фрея смотрела исподлобья наверх, в звериные тёмные глаза и ничего не видела глубже тусклого блика. Не слышала колокольчиков Золотой души. Горан тоже, у него звенели в ушах отцовские унижения, насмешки приятелей.
Фрея была абсолютно беззащитна перед ним и притом окружена некой аурой, как игла горной сосны воском. Не вдохнёшь смолистого запаха, не повредив его, можно только уколоться. Горан, упершись ручищами в сруб, нависал над ней и кололся о молчащий взгляд. Он не боялся ни отца, ни суда загробного, ни мести людей. Он хотел Фрею в жёны, хотел все её семь душ. И не мог. Следил, бесился. Но Фрея никого не любила. Угрожал... Безоружная, чего грозить?
Сёстры боялись Горана очень. Уговаривали.
– Подождите, – отвечала. – Ещё целых три года...
Два... Год...
– Он будет мстить! Чем Горан плох? Он отцу наследник. Ты заживёшь богаче нас... Фрея, нам страшно!
– Как-нибудь да утрясётся.
Прежде лихо щеголеватый Горан и впрямь стал походить на дикого зверя. Обоюдоострая третья душа, за которую берётся ледяной рукой смерть, чтобы развернуть и отправить остриём в сердце, тлела в его глазах днём, разгоралась ночью.


Наступил праздник солнцеворота.
Весь день помогавшие дяде на ярмарке сёстры получили к вечеру свободу. С подругами умчались в поля, гадать, колдовать, обсуждать парней с ярмарки, лукавые взгляды, пряники со значением подаренные, кулачные бои. В полях летняя благодать, за стеной вулкана ни ветерка, теплынь уходящего солнца. Где Фрея? С ночной стороны.
Фрея посреди залива, над Садом Лимба.


Нос лодочки удваивал полумрак прозрачной тёмно-зелёной глубины, ещё ярче горели ожерелья пузырьков, нанизанных на трёпаные шнуры и тонкие нити. Бездонный сад щедрого, ласкового Лимба.
Фрея шептала, ломая на семь частей жертвенный пряник солнцестояния.
– Щедрый, ласковый Лимб... – шептала, никакой просьбы не добавляя к этим словам. – Ласковый...
Окунала руку по запястье, и море брало тяжёлый от патоки пряник, едва не вырывая их рук. Лодочка закружилась на одном месте. Лёгкий водоворот.
В счёт седьмой души Фрея отломила последний кусок, отдала воде и вдруг поняла, что, глупая, разделила не весь, не на семь частей, а кусочек остался в руке. Что же делать? Фрея положила его в рот и произнесла:
– Не сочти за обиду, щедрый Лимб. А я сочту за подарок!
Легла на дно лодки и подумала: «Куда-то вынесет... Лишь бы не домой».
Но её вынесло не просто к берегу, а прямо-таки к дому.
Луна расцвела. Волнение поднималось на море. За дальними скалами ещё одна лодочка плясала, вскидывая то нос то корму. Человек стоял в рост, швырял что-то, кричал что-то.


– Эй, Лимб, привратник ада! Неуспокоенный беглец! Тебе нужна седьмая душа? Правду ли говорят, что эта?!
И он ломал кусок покрытого золотом пряника, размером с колесо, швырял:
– Возьми её! Или вот эту?! Забери под море, утопи в саду все мои души! Все кроме одной!
Рвал рубаху на груди.
– Кроме этой, Тысячеглазой! Лимб, адский беглец! Подари мне Фрею! Помоги мне взять её! Отдай мне семь её душ в обмен на мои, пусть Фрея ляжет вот сюда! Хочу её всем телом! Пусть упадёт в меня, как эти куски в море! Растворится, как патока, на моей коже. Тысячью глаз дай мне проглотить её, Лимб! Путь Фрея сама придёт и ляжет вот сюда, на грудь! Возьми всё, Лимб, дай мне Фрею!
Волна, пришедшая с океана, толкнула лодку. Обломанный полумесяц золочёного пряника канул в зелень, просвеченную луной, и Горан – следом за ним, не успев задержать дыхание.
Его повлекло ко дну. Ожерелья Лимба расступались. Тёмный силуэт приближался, ждал его, раскинув руки, ловил, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Между жизнью и смертью Горан успел подумать: «Да ведь это расщелина...» Очертания кратера надвинулись, стали громадными, пропали. Вернулись редкие пузырьки, лунный свет вновь пробился... Последняя мысль угасла, что на глубине его всё-таки развернуло течением. А кто там кивает, кто манит его? И почему красное зарево трепещет в лунном?


Обвитый водорослями, высушенный горячим утренним солнцем он лежал на тинистой гальке. И дышал. Широченная, черноволосая грудь выдавала биение жизни. Отец и братья окружили его, младший послан за лекарем и ворожкой. Уна и Тута стояли поодаль. Фрею позвали с лавки. Прибежала, расступились. Отошли...
Горан открыл глаза.
«Наконец-то...» – Выдохнули многие и многие. Давно бы так.
Фрея взяла его лицо в руки и гладила. Поцеловала его.


Тройную свадьбу готовили полгода, справляли три дня.
Сёстры разъехались, Фрея с мужем стали жить в опустевшем доме, на отшибе.
Гулянки, разбойничьи повадки остались в прошлом. Супруги вместе уходили за морскими орешками на дни, а то и месяцы. Приносили обыкновенные, у которых под скорлупой, будто засахаренное зерно. Возвращались и с другими, столетними, которые полупрозрачны, которые ценней жемчуга... Отец доволен, братья завидуют, бывшие приятели – «наше почтение» через губу. Побратим и до этого не был щенком, а стал горный медведь, горный кряж. Не тянуло шутить с ним, звать на непотребные дела. Жена – чистый эльф. Примет, накормит, глаз не поднимает, а что-то не то... Не нужны в этом доме гости.
А хозяевам не нужен дом. Всё чаще уходят в море, всё дольше там пропадают.


Лодочка скользит сама собой, без паруса, и никто не сидит на вёслах. Фрея берёт лицо мужа в солнечные ладони. В ответ его зрачки наполняются океанической, прозрачной чернотой и столькими бликами, сколько жемчужин в Саду Лимба.
Запутавшись между счастьем и раскаяньем, Фрея спрашивает который раз:
– Он жив? Жив или нет?
– Тебе скучно с древним стариком, Фрея моя? Одно слово и будет живой. Я верну его.
– О, нет!
Лимб смеётся жутко, низко, море заминает волнами, гроза собирается на востоке:
– Твоё слово, моя Фрея!.. Ты чувствуешь вину? Напрасно. Он пожелал, я исполнил.
На смуглой, заросшей груди Лимба голова Фреи покачивается, как их лодка. Он уже нырял и вернулся, тысяча пузырьков светится, не пропадает на коже, драгоценными россыпями лежит.
– Удачное тело, – гладит Лимб себя и её голову, – жена прекрасная, как полуденный свет!.. Не грусти, моя Фрея. На его просьбу я откликнулся, не на твою. Ты ни о чём не просила, Фрея, а он получил то, что хотел. С жертвенным пряником, с луной заявился ко мне. Вместо того чтобы положить его в рот, а себя на тюфяк... Глупцу не смолчать ни сердцем, ни глазами. Ничего в них не остаётся, а булькает во рту. Для глупцов лучше всего – есть и спать. Но кто их научит этому?.. Есть, спать и молчать – хорошо и для умных. Вровень для тех и для других, моя Фрея.
–>

07. Сад шепчущего имена Иппо
24-Aug-20 00:14
Автор: agerise   Раздел: Проза
Они заблудились в лесу. Мелочь такая. Старшему шести нет, младшему четыре с половиной. Два черноглазые, шустрые бельчонка, сёстрами заласканные. Непутёвые, плюшевые головы. На макушках чубы, словно беличьи хвосты уже не заплетены косичками. Разметались, спутались. Как говорят старики, лес закружился в них, потерял нос и хвост, ориентиры. Беда.
Ни человек, ни зверь не живут в скрипучем – Горестном Лесу. Про ягоды забудь. Не выроешь и съедобного корешка, все нитяные, деревянные, горькие. Не пожуёшь листвы, редкие колючки ждут ливня, как чуда. Пересечь холмистый лес, – и в страшном сне лучше не надо, – возможно только запутанным, извилистым путём, ложбинами, переходя от родника к роднику, которые не больше, чем ямки, за день наполняющиеся влагой на глубину ладони. Скупая земля, не запасти воды.
Чувство влаги, прокатывающееся за сутки от океана до океана здесь – подобный компасу ориентир. Называется: след ветра. В дни полного штиля, как и в бурю, он пропадает.
Сами же океаны же не подходят ни для питья, ни для плаванья. Скалистые заливы, бурные, яростные днём и ночью. Прибой об рифы неохватный ствол дерева за минуту разбивает в щепки. Морская вода травит горло и кожу, зубастые твари кишат у берегов. Приморские жители лодок не строят, плавать не умеют.
Карта родников Горестного Леса есть, возможно, у древних старцев в уме, помимо неё след ветра – единственный провожатый. Ни ночные луны, ни дневные солнца не разглядеть сквозь виражный узор безлиственных крон.
Необычайно красивое зрелище, если лежать на спине: огромный купол природного витража. Какие только узоры и сюжеты не почудятся на нём, преображающемся ежесекундно, столпами пропускающем сияние облаков.
Так они любовались, а когда встали, закрутились между холмов. Поднялся ветер, и непонятно, куда идти. Пить захотелось, вода в горлянках закончилась.


Горестный Лес, неживой. О молодости горюет, когда был богатым и щедрым. О запоздалом путнике горюет, не успевшем к столу.
Бегут ли соки в глубине стволов? Кое-где – да, но выяснить точно нет возможности. Стволы крепче железа. Те, что живы внутри, корнем уходят в бездны, тянут влагу с неведомой глубины, отдают незримой верхушке.
Лес, как тент на подпорках, закрыл половину континента. Кроны сплелись намертво, кора обвалилась. Даже боровой железный сухостой рухнет не иначе, как со всем лесом заодно. Стонет, скрипит на тысячу голосов. Иногда на высоте птичьих миграций буря обламывает ветку, швыряет из-под купола. Ветка летит и бьётся об стволы, будто рука скелета, пытаясь схватиться за что-нибудь. Корявая, жуткая, белей, чем кость, и с дуб размером. В непогоду Горюющий Лес – кошмар.
Если бы не древесные грибы, из которых на крепких жерновах получается отличная мука: тонкая, сладкая и сытная, нечего в нём и делать, а манит... Почему лес манит, как объяснить... Оно где-то и само понятно, родина. Да и всё огромное, всё роковое манит. Бродяги постарше болтают, что, мол, вода в родниках необыкновенная... Угу, исключительная – пара глотков ценой жизни.


Испугались бельчата, друг друга пугали ещё сильней. Шепчущим Иппо.
Говорят, в глубине леса есть сад, а в саду живёт демон, Шепчущий Имена Иппо. Как у морщинистой зебры, у него складчатое, дли-и-иное лицо... Говорить по-нормальному он не умеет, а только шепчет имена, быстро-быстро, тихо-тихо.
В глубине леса, где вовсе нет родников, начинают попадаться обглоданные кости. Это всё он... А ещё дальше лежит его сад... Если вдруг кончаются безводные холмы, появляется зелень, но моря не слышно, это значит, ты зашёл в самую глубину Горестного Леса, во владения Шепчущего Иппо. Беги со всех ног. Хотя, какое беги, так далеко забредают, умирая от жажды.
Кто бы ни заблудился в лесу, Иппо знает его имя и шепчет, приказывает идти за собой... Услышав этот шёпот нельзя воспротивиться ему.
Иппо ведёт путника всё время вниз пологими холмами, и зелени вокруг прибывает с каждым шагом, пока не откроется сад. В нём же есть каменное блюдо, величиной с юрту, врытое в землю, полное воды... Чтобы топить жертв и вымачивать... Наклонишься зачерпнуть глоток, тут Иппо и столкнёт тебя. Последнее, что услышишь над головой – его конское ржание.
Нетрудно представить, что испытали мальчишки, различив в шуме крон, пощёлкивании и треске стволов, быстрый, тихий шёпот.
– Безим, скорее... Без-и-им... – пролепетал младший.
Они побежали. На пригорок, с пригорка. Сквозь раздирающий одежду бурелом. На крутую горку. Вниз.
Шёпот лился с каждого холма, отовсюду.
Мчались, пока старший не наступил на белый камень. Внезапно тот провернулся в песке и ухмыльнулся щербатыми зубами. Мальчишка отпрыгнул, покатился с холма. Ударился о валун и заревел, сжавшись в комок, закрыв лицо руками. Младший обхватил его, как обезьянка.
– Иппо... – с подвыванием он затряс брата, когда из-за мёртвого, лишённого коры ствола показалось дли-и-инное, бледное лицо... – Смотри, взгляни же! Настоящий – он... Настоящий!.. Шепчущий Иппо...


Речь у местных народностей, не так давно переселившихся на равнины, тягучая – слитный, меняющий интонации вой. Раньше такой необходим был для полётного звука в лесу. Отпечаток наложило и трескучее звукоподражание скрипу деревьев: щёлкающие перебивки. «Дааа...» – протяжное. «Нет!» – цок-цок языком.
Их лица круглые. Глаза большущие, вытянутые, от уха до уха, лучше обзор и сумеречное зрение. Подбородок маленький, будто дикое яблочко.
Иппо – наоборот: вытянутая голова, подбородок острый. Обыкновенные глаза, не в пол лица. По всем статьям – демон. Ко всему, речь средняя между их напевными завываниями и цоканьем, в ней что угодно примстится, хоть бы и своё имя.
Он же человек, Иппо, старик, робинзон этой планеты.


Терпимая, налаженная жизнь...
Ближайший водоносный слой Иппо вычислил и пробурился до него, пригодились обломки корабля. Срубил дом, выкорчевал уголок леса, сеял злаки. Грибы, опять-таки съёдобные знал... Вот общения категорически не хватало. Информационный голод. Всё читано-перечитано, начиная от обрывков газет, до этикеток на ржавых консервных банках.
Случалось, ветхие деды, по старинке уходившие в лес перед смертью, забредали в оазис и составляли ему компанию. Ненадолго. Зато эти его не боялись. Интересные существа... Мудрые, по-своему весёлые, излучающие беспечность. Иппо выучил их язык, но говорить на нём не мог, не получалось. Реагировал согласием, отрицанием или жестами. Обоих собеседников это устраивало. Счастливые для робинзона дни.
Иппо не рискнул прибиться к какому-либо племени. Высокая агрессия к чужакам, дикая суеверность, но главное, ему как человеку надо больше воды, а не только масел.


В те края, откуда есть шанс вернуться на равнину, Иппо даже не совался. Но ближайшие к дому холмы обходил регулярно. Как представит, что кто-то там погибает прямо сейчас, не усидеть. Иных притаскивал в беспамятстве.
Он так старался не напугать! Не ловить, а звать. Говорить потише. Как не звать? Они погибнут от жажды.
Дело не в шёпоте, а именно в роднике. С рождения нацеленных чуять питьевую влагу на значительном расстоянии путников неизбежно приводило к рукотворному оазису. Даже когда пытались бежать от него, инстинкт выживания заставлял свернуть...


Иппо навис над мальчишками. Со всей доступной ему властностью простёр граблю худой руки туда, где понижались холмы, издал приказующее ворчание и шёпот-шёпот-шёпот... Кто-кто, а дети, едва уловив свежесть родниковой воды, не повернут назад.
Мальчишки нюхали воздух, шушукались, топтались... Пошли спереди от него и сбоку...
Вдали мелькнул зелёный мох... Тонкий запах влаги...
Мелочь сломалась, смирилась со своей участью. К изумрудному, шумящему живой листвой пятну бельчата устремились со всех запинающихся ног.
Оазис... Презелёная зелень...
Одноэтажный бревенчатый дом, окружённый навесом, а перед ним, подобный оку водяного, голубой, нереальный, зыбкий лежал тот самый бассейн.
Высокие борта. Старший брат на цыпочках заглянул внутрь... С воплем отскочил. На дне лежали розовые, разбиваемые рябью дети!
Мозаика.
Нужно чем-то заняться. Иппо, – Джон, вообще-то, – выкладывал херувимчиков, пока не закончилась фольга и битые бутылки.


Предметы для серьёзного беспокойства у него возникали редко, но не без этого.
В лесной сухости, как ни странно, время от времени появлялись смертельно опасные комары. Феноменальные... Сухие, как бумага, растущие с каждым поколением, достигшие размера летучих мышей. Жили они на болотистых побережьях, но регулярно прочёсывали лес в поисках мелких грызунов. Мышиной крови комару – на глоток, но для размножения больше и не требуется.
Иппо вынужден был обороняться время от времени. Нет проблем, солнечные батареи обеспечивали ему комфортное существование и зарядку для шокера. Таким положишь войско... Но не комара! Он, гад, вспыхивал искрами по периметру крыльев, на концах лап, на острие хобота. Издавал обиженное «ззззз!..» и улетал на болота чиниться.
Эколог с разбившегося корабля, Иппо смеялся, что достиг совершенства в зоозащите, распространив ненасилие на всё живое до кровопийц включительно.


Чудесный сад Шепчущего Иппо...
Мало кому довелось увидеть деревья Горестного Леса молодыми, покрытыми живой корой. Сизо-шафрановая, в пятнышках, подобно котёнку черепахового гепарда. Дети попали в юность своей земли. То, что переплетётся в головокружительной вышине остатками сухих крон, ниспадающими лозами вилось по траве...
Хозяин перекинул несколько плетей над бассейном, и уже совсем скоро мальчишки качались на них. Прыгали с хохотом, брызгались. Заметив доброжелательное хозяйское внимание, приближались выразить благодарность складыванием рук над головой. Взрослые в их племенах строги, но не Иппо. Богато добавляя масла, он валял из обжаренной муки лепёшки и отмахивался: бегите, играйте.


Между тем, потеряшек искали.
Ооду, – так называют прадеда, – терять нечего, свой срок знает. Обгоняя дряхление, он наступает внезапно с физической точки зрения, но в душе всякий загодя видит приметы: сосредоточиться трудно, гнев слабеет, теплота в груди ширится, охватывает всех буквально, кто оказался рядом. Размышления становятся прозрачны, сливаются в одно, ни о чём, обо всём сразу... Светлые, размытые, как полдневные облака в зените, они текут, текут, глядь, и нет их. Лишь огромное, вечереющее небо.
– Вы близ деревень продолжайте аукать, я – в лес. Насквозь пойду.
Вот так, без рассуждений и прощаний. Взяв столько воды, сколько имелось, копьё и бронебойную однозадачность камикадзе, Оод поковылял к опушке. Племя глядело ему вслед, думая: прощай. Думая: и будучи демоном, не хотел бы встать у тебя на пути.
Воинственный дух родоплеменного строя глупо недооценивать. Когда схлёстывались два племени, в живых оставалась ноль человек из одного и при лучшем раскладе треть из другого. Копьём, тесаком подростки от семи лет владеют, как дышат, но тут иное.
С разгневанным врагом ещё совладаешь, можно найти лазейку, опередить его, сокрушить встречным гневом. Оод к закату дней стал цельным и железным, как дерево Горестного Леса. Глубоко в стволе токи жизни восходят к иным, нездешним рассветам, до прозрачных глаз восходят, до руки прямо-таки нераздельной с копьём.


Они столкнулись на границе оазиса между двумя крутыми горбами холмов.
«Демон... Шепчущий Иппо...»
Таясь между корней, Оод смотрел на небывалое: мокрые волосы мальчишек трепал сильный ветер.
«Влажные... Не промасленные, от воды сырые...»
В руке у длинномордого Иппо он заметил шокер, чрезвычайно похожий на копьё.
Оод решил, что демон сейчас проткнёт жертв этим копьём. Наверно, вымачивал, чтобы сочными жрать, и упустил, а теперь догнал. Шепчущий Иппо стоял, обняв обоих мальчишек за плечи. Разберись тут...
Перехватив копьё, сжав до боли в узловатых пальцах, Оод приготовился к решающему броску.
Но часть некой силы, желая зла, вновь совершила благо.
«Зз-з, зз-з!.. – донёс ветер. – Ззз-ззз-ззз!..» Комариный отряд.
Копьё Иппо взметнулось, очерчивая круг над мальчишками. Отмахнулся. На втором круге раздались прицельные, точные выстрелы. Иллюминация самих себя, комары взвыли, затрещали. Фейерверк в полумраке лесного раннего утра! Посыпались звёздочки с крыльев и кровопийцы ретировались, пьяными кометами виляя по синусоиде.
Мальчишки хохотали, аплодировали: победа!


Конская морда демонстративно склонилась к земле и повела носом в направлении цепочки пяти родников, толкнула их: ступайте домой.
Они обняли чужака за пояс. Тот покачал головой, припав к земле, изображая, что нюхает след ветра. Кивнул ещё раз, указывая направление, и глаза двух стариков встретились. Узкие, аборигенные с круглыми, человеческими. Синхронно разжались руки, отпуская древки копий.
– Идите... – гулко провыл Оод.
С прадедами не спорят.
Мальчишки рванули в просвет между дальними холмами. Не сговариваясь, тормознули на горбе перевала, посмотрели вниз и увидели спины шагающих рядом стариков.
Копья на плечах, фляжка переходит от чужака деду. Запрокидывая голову ради последних капель, колченогий Оод спотыкается, поперхнувшись, кашляет. Они сумбурно жестикулируют и постепенно скрываются за колоннами мертвенно-белых стволов.
Тоскливый скрип леса глушит, подчёркивает, перебивает знакомый ухающий смех и лошадиное ржание долговязого Иппо.
–>

08. Сад каменного Йоргена
15-Aug-20 07:12
Автор: agerise   Раздел: Проза
Ну, и где они теперь, безналичные, пластмассовые цивилизации: технологии, постмодернизм? Где хотя бы радиационное заражение?
Всё вернулось на круги своя.
Царь Йорген сидит на троне полновластный в милости и гневе.


Железным дубом, торцевыми спилами замощена в саду парадная дорога к трону. Выкорчеванные землетрясением, выбеленные морем, они обтёсаны, как шестигранники сот. Размер символизирует величие царства Зойи: такие заполняли бы львы, а не медоносные осы. Тридцать береговых дубов легли под ноги царю.
Основание трона – кремень, украшения – гематитовая медь, не зеленеющая от воды и времени. Накладки по углам отлиты в виде лап жесткогривого пустынного льва. Руки царя на подлокотниках не уступают им величиной.
Эмблемы по бокам основания – чеканки тотема владыки, гигантских земляных ос, одноимённых государству – Зойи. «Оссс-зоййй-и!..» – с таким гудением атакует рой, и нет спасения, сплочённый, безоглядно храбрый, как войско царя.
Зойи имеют уникальную способность... При укусе красного паука, например, при ударе змеи-розги, оса делается будто мёртвой, каменной, но не умирает. Свернувшись в блестящий шарик, спрятав голову и лапки, зойи ждёт, пока яд распадётся сам, повреждения срастутся. Говорят, что лишь оса, побывавшая на той стороне, в небытии, может основать новый рой. Их яд очень силён, но опасность невелика. Их норы так глубоко, что зойи крайне редко имеют серьёзный повод напасть всем роем. Достаточно остерегаться на речных откосах, где подмыло берег, там они беспокойны. Укусить может и караульная оса, подле входа в нору.
Сад Йоргена – воплощённое изобилие, какое только могут произвести совместно: хитрость людей и щедрость земли. Пальмы, кедры, изумрудные очи родников... Сладкие плоды, взрывной сочности ягоды. Пионы советники, астры наложницы, склонив головы после дождя, окружают белопламенные «коронные хризантемы» самодержца, взирающие на них с высоты человеческого роста, не прерывающие цветение ни на один сезон.
Царь принял отчёты и дань, теперь принимает дары.


Как его хризантемы, царь окроплён дождём, несгибаем и неподвижен.
Фронтальная храмовая статуя... Даже на троне без ступеней, он выше большинства придворных и просителей. Крепко поставленные ноги, мощные колени, два луча короны идут от глаз, третий широкий – от межбровья.
Узнаваемы типы двух каст: земледельцы кряжисты, воины поджары и легконоги. Среди воинов больше семей с царскими кровями, среди земледельцев лишь несколько. Их сложение гармонично, неоспоримо превосходство в силе и выносливости – ума, мускулов, чресл. А рост позволяет, идя в толпе, видеть только макушки.
Нынешний, самый успешный в завоевательных походах владыка царства Зойи происходил из клана земледельцев. Его ближайший круг – из касты воинов, так сложилось.
Йорген наблюдает сквозь разорванный полукруг колонн портика для гостей уходящую делегацию. Группа людей уменьшается пропорционально лучу парадной дороги, до ажурного прямоугольника кованых ворот.
Подле трона остались три дочери союзного племени, огненно-рыжие дикарки.


Растерянные, глазастые. Любопытные носики, как у лисичек. Тканью покрыты лишь головы, на плечах многослойные бусы. Шарики кораллов обтекают полноту грудей. Как принято ради брачной ночи, бёдра обвиты душистой травой. Скоро примнётся, ляжет в ней тропка к роднику. С восходом луны без промедления колокольчики тайных ворот обрадуют сердце и красные яблочки гарема упадут на распахнутый королевский пурпур.
Первыми ублажить государя приходят всегда в обнимку томная Эум с кудрявой Хем. Они научат рыженьких чередовать яблочные забавы, делить ночь на дольки между наложницами без ревности и спешки.
Проводить по губам тугой, восковой кожицей... Дать укусить от целомудрия... Выжать сок... Отдалять минуту экстаза, пока не забродит до пьянящей крепости...
Светильники на столбах и на земле разгораются постепенно, толщиной конических фитилей медленно набирают густое масло. Пахнет разогретым сандалом. Взгляд Йоргена улетает под кроны, сбрызнутые вечерним солнцем... Жезл восстаёт при колокольном перезвоне. Насквозь желанный звук...
Вот и они...
«Здравствуй, Эум... Хем, ты – блаженство...» – безмолвно приветствует их Йорген, неподвижно принимая касание губ к стопам.
Девушки гарема одна за другой возникают в саду: памятные, подзабытые, доставленные накануне. Танцуя, приближаются к Йоргену, раскрывают перед ним одежды, гордясь украшениями и телами.
Да, ему надо много и разных. Так было в тринадцать лет при восхождении на трон, так осталось и на противоположном склоне жизни.
Йорген восседает среди ласк и танцев, подобный камню. Безответный на всё, от почтительного касания губ к его великолепию, до последнего стона на нём.


Полная луна с запада на восток обходит сад каменного Йоргена.
Фонари одеты широкими аурами. В светильниках розового мрамора теплятся жёлтые огоньки. Факелы прокалывают чёрное кружево сада иглами длинных лучей, как запутавшиеся в ветвях звёзды: алые, пунцовые, оранжевые, багряные...
Девушки наклоняются к открытым плошкам лампад, опускают палец в тёплое масло, обводят жемчужины набелённых перламутром сосков, улыбаются Йоргену, облизывают пухлые, тёмные от сока крапивной бузины губы...
Прекрасны опытные наложницы, очаровательны неспелые, трепетно мечтавшие о царском гареме, загадочны присланные в дар... Мягкие ладони, ароматные губы... Румянец щёк... Ямочки на попе, когда, изгибаясь, она садится на скипетр вплотную, изнывая, мурлыкает что-то... Переворачивается лицом к государю. Обвивает гибкими лозами рук за каменные плечи. Грудной голос возносит из царского в райский сад. Покачивание грудей... Взаимное теснение ныряльщика и жаркой, нежной глубины.
Как его собственный жезл, Йорген остаётся неколебим, неподвижен.


Сколько их погибло от своего тотема, царей и простых людей... Из-за суеверных обрядов, бравады, зелий колдунов-астрологов.
Йорген с малых лет для этих глупостей был слишком рассудителен и занят, однако судьбы не миновать.
Дважды рождённая зойи, жало пустыни Сеагой, земляная оса ужалила Йоргена, не вовремя спешившегося к роднику. Но царь сам вернулся в седло. Доехал до сада, опустился на трон и остался там. Парализованный, каменный Йорген.


Царь не ест и не пьёт.
Утром девушки обмазывают его маслом, мёдом и патокой, уваренным соком плодов. Вечером обмывают родниковой водой, настоянной на лепестках жасмина и бессмертника, на целебных травах. Это лишнее. На закате кожа царя чиста, она благоуханней ночной росы в пустыне Сеагой, её аромат можно пить, как эти лунно-голубые росы.
Также вечером и утром Йорген принимает двух главных советников.
Когда-то они были людьми, даже воинами. Рычали. Стали шакалами. Тявкают, скулят. Надеются запрыгнуть на трон, который пока что занят. Который им не по размеру и обоим вместе взятым.
Ориентированный на восток трон Йоргена, с его тотемом западной пустыни, место, где он не пребывал без надобности, любя красные закаты, предпочитая западные беседки. Советники знали, но:
– По-прежнему воззрит наш государь на дворец и подданных!
Мелочный ядовитый укус.
Веки опускаются: так и есть.
- В ожидании скорого исцеления, как рассвета!
Веки опускаются: несомненно.
– Утренний доклад!
Веки опускаются: превосходно.


Рыба гниёт с головы, и обратное верно. А уж без головы она стремительно тухнет.
Когда-то личная гвардия собралась и возросла в характере под стать царю...
Храбрость и сила войска Зойи несомненны, потому вряд ли Йорген отдавал себе отчёт: двукратное приращение государственных территорий объяснялось в значительной мере тем, что его не боялись. Ему не опасались сдаваться в плен. Йорген сражался только с воинами. Были взятые города, были капитулировавшие, не было разорённых. Не было плача и проклятий над лачугами и особняками.
Гвардия не изменилась, а вот её верхушка... Два клана советников издавна служило трону.
Равновесие – очень хорошо, пока всё хорошо, когда приходит время разбрасывать камни – хуже. Они не решились убить его. Испугались горячей междоусобицы. Не то, чтоб Йорген мечтал о смерти, но к тому шло, да и это не жизнь.
Наступил момент, когда пропала всякая возможность ориентироваться в интригах, когда уже не различить рифы в сплошном потоке мутного вранья. Гребцы бросили вёсла, рулевые обезумели. Натиск бури усилился. Почуяв слабину, соседние племена подтягивались к границам, готовились взять реванш. Методы войны покатились вниз, с эффективностью вместе, в грязь, в смрад, во мрак.
Встал выбор: распоряжаться или наблюдать. Йорген предпочёл второе. Тем более что власти парализованного государя может положить конец раб одним взмахом меча. Йорген притворился, что его рассудок слабеет.
Тело же его, тут не притворишься, и не думало слабеть.


Бог войны, одержавший не меньше побед в пограничных стычках, чем карнавальных боях, на мечах между двух войск, на улицах взятого города, чего Йорген не сделал никогда – не ограбил простолюдина, не обидел девушки.
Он бы всё простил им: ложь, нерешительность, воровство, растраты, но не то, что они стали уничтожать пленников, заложников, заложниц и своих же дочерей. Развернулись на полную... Дали Йоргену познать, что такое бешенство. К счастью, что такое выдержка, он знал до этого.
А наложниц прибывало... Непереносимо думать, каким способом попадал к нему весь этот цветник. И что с ними происходило дальше?..
Имея значительный гарем и много детей, Йорген не имел среди них наследников, этот статус определяется царским словом. В том раскаивался: не озаботился передачей власти, не встретил своей судьбы... Теперь мальчик, родившийся первым, будет объявлен наследником и приведёт свой клан к господству.
Надо ли говорить, что дочери обоих главных советником не пережили беременности? Йорген помнил их... А сколько у шакалов ещё дочерей.


До смешного наглядна зыбкость переходного времени!.. Советники выходили в народ, на базар, не иначе, как в полном боевом снаряжении, при всех знаках отличия. Бляхи полировались каждодневно, стёрлись уже до фольги. Идёт и держится за неё обеими руками!
Придворные ловили малейшие перемены в лице государя, ждали мановения окаменевших век. Хмурился, нет? Благосклонно взирает с трона? Умирает? Доволен?
Каменный Йорген хотел смеяться и казнить.


Успех успеху рознь. Иной бывает последним... Их распущенность достигла предела. Пусть Йорген не чувствует рук и ног, но, оставаясь царём, однозначно чувствует этот предел.
Двух мнений быть не может, перед Йоргеном стоит заложница.
Нагая медь. С запада на неё льётся красный свет, удваивая румянец. Встретив тяжёлый, каменный взгляд царя, медная девушка не отступает ни на шаг. Тело горит стыдом, щёки – гневом.
«Неужели они не видят? – с досадой удивляется Йорген. – Они так распустились, что в упор не видят, кого привели? Это львица. Львов не запрягают, не доят, а если и режут, то не на мясо».
Советник ростом ей по плечо шипит что-то на ухо. Медные щёки теряют цвет, Йорген улавливает имя своих лучших врагов: её отца и брата...
«Хотят совместного регентства при постороннем ребёнке? Из чужаков... Логично...»
Девушка молчит.
Короткий меч у советника то в руке, то в ножнах, то опять в руке. Ничтожество.
Двое кричат шёпотом на неё и друг на друга, плюются слюной. Морды перекошенные. Царю в глаза не смотрят, боятся даже мимоходом на него взглянуть. И по ней, и по ним Йорген понимает, что его каменное лицо страшно.
Пленницу толкают вперёд. Зря.
Легко, будто сейчас отдохнуть присел, Йорген поднимается на ноги. Меч скользит гардой вперёд, разворачивается, и острие достигает цели свистящим, коротким взмахом. Бляха советника падает. Смертельно бледный он хватается за шею, предвосхищая завтрашнее утро.
На левой ладони царя – татуировка зойи. Коснувшись ей сердца, Йорген указывает на трон:
– Взойди...
Медная девушка, облачённая в закатный, солнечный пурпур, задумывается по-царски демонстративно, на точно отмеренные секунды и совершает поклон.
–>

06. Сад заснеженного Жануария-гномона
10-Aug-20 04:45
Автор: agerise   Раздел: Проза
Официальное наименование – Сад Феникса, регулярный парк при клинике бессмертия КриоФеникс.
Ни сквозных аллей, продуваемых ветром, ни дерева способного обронить цветок, ягоду, лист, каплю росы. Только мужские растения вечнозелёных ив, называемых «пагодами зимы». Единственное растение, которое подошло. Уголки листьев загнуты к небу, словно крыши пагод. Дождинки скатываются по черенкам к стволу. Саженцы ростом по колено и стометровые великаны одинаково растут – расширяющимися к верхушке ярусами, плотно перекрываясь. Ливни не пробьют, морось не долетит до земли.
По задумке это – хранилище криосканов под открытым небом, по факту – колумбарий.
Над садом защитное поле. В саду тишина.
Мелким гравием посыпанные дорожки, как ветви, расходятся от ствола главной аллеи единообразными пепельно-сизыми завитками. Они в свою очередь делятся на тропинки, каждая их которых оканчивается тугим завитком: площадкой с круглым постаментом, обитателем этого постамента и единственной скамейкой для посетителей.
Тёмно-зелёная, опушённая листва ив, словно под вечным инеем. Нежная, полупрозрачная трава затенённых газонов. Былинки клонит малейшим дуновением.
Со временем кладбище-сад сделалось местом для тихих прогулок, прохладным в любой сезон: чуть выше ноля при низкой влажности. Замерший, непреходящий день перед заморозками.


Смотритель обходил древо сада за три дня, не торопясь... Правую строну, назавтра левую, затем – макушку. Сединой он выделялся в полумраке аллей, как чайка, залетевшая под отвесные скалы. Но и между белобрысых северян, со своими жгучими чёрными глазами, выглядел угольком в остывшей золе.
Рауль Жануарий, несостоявшийся клиент КриоФеникса.
Смуглый южанин, осанистый, что называется, видный. Презрев шарфы, на ветру не сутулясь, словно на приём к королеве, он выходил за порог – на службу. Блокнот, термометр для почвы, измеритель влажности. Пометки сделать, кое-где секатором ветви подровнять. Жануарий проверял развилку за развилкой, не наиграно простой, рациональный в каждом движении. Такое наводит на мысль о принятой сердцем безальтернативности жизненного уклада наяву и в мечтах. Ни суфлёра, ни публики, соответственно, не будет и выхода на бис.


Проблема бессмертия клином сошлась на поиске гномона.
Предпоследний этап, называемый «проблемой феникса», казалось, не оставлял места надежде. Цифровое моделирование выдало ответ, на первый взгляд, равнозначный отрицательному: увы. Ни для какой вещи, тем более организма принципиально невозможно самовоспроизведение в исходных границах. Но что если... Гномон? Что если – клин клином?
Гномон, такая часть личности, прибавив которую к исходнику, получишь ту же самую личность, продлённую во времени. Феникса восстанет из пепла. В данном случае из криоматория.
Подробно сканированный клиент переживает момент остановки всяческих процессов, в течение которого, криохирург удваивает заранее вычисленный кусок – гномон. После чего, как оттаявшая лягушка, человек просыпается с добавленным сроком жизни, приблизительно на треть. Учитывая то, что нет препятствий к следующему прибавлению гномона, получается вечная жизнь.
Так-то оно так, но подробно разработанная, достоверно эффективная система при столкновении с человеческим фактором произвела феерический побочный результат. А именно...


Все тянули до последнего... Клиенты Крио-Феникса в основном – глубокие старики... Но до чего же хитрющие старики!..
Без утайки, подробнейшим образом рассказав о своей: жизни, болячках, надеждах, внуках и правнуках... Вдохновенно пройдя сопутствующие оздоровительные процедуры: сауны-массажы, физиотерапии-тесты... Вычисление самого гномона они вдруг начинали злостно саботировать... И добивались-таки своего: срок жизни исчерпывался раньше, чем найден гномон! Вообще-то, его из криоскана тоже вычисляют без проблем, но – юридические формальности. Требуется письменное согласие на решающую процедуру, а его-то невзначай они «забывали» дать!
«Ах, деточка, я очки в бассейне обронил... У моей родни на руках генеральная доверенность, они подпишут все ваши бумажки!..» А сам – брык – и с копыт. Очень вежливо! Экстренно приехавшая родня, вытаращившись на доктора, сообщает, что дедуля укатил в закат, криофениксу навстречу, отмахнувшись от любимой семьи, как от назойливых мух! Заявив, что более в их помощи не нуждается и обременять собой не намерен.
«Какие доверенности, зачем? Он был в здравом уме и полной дееспособности».
Вот уж в чём криохирург не сомневается! Молодец дедуля, всех провёл. И что теперь с ним делать? Так и росло кладбище, где в конце завитка каждой дорожки, на каждом свободном пятачке жила, будто платком накрытая статуя, хранящая опору цифровой схемы. Паутинный, хрустальный каркас абстрактной человеческой фигуры.


Со временем лукавство клиентов перешло в категорию неформального договора, саботажник платил дороже за такую полусмерть, уход и не уход, за возможность ничего не решать, отложить вечную проблему на неопределённое время.
Настоящих клиентов, как правило, не так давно шагнувших за середину жизни, у КриоФеникса процентов десять от общего числа. С ними работают серьёзно, единожды вычисленный гномон выдаётся на руки, все дела.
Седой, как заснеженный, уже на пороге третьего десятка лет, а ныне седьмой на подходе, Жануарий стал именно таким клиентом... Не затем пришёл, работу искал, но для персонала – бесплатное сопровождение. Не повезло, точный гномон колебался возле долей процента. Программа не высчитывала его до конца. Надо ждать, чтобы изменилась личность, для этой – нет гномона. Как изменилась? Когда, за счёт чего? А главное, к кому обратить все эти вопросы?


Босс КриоФеникса нанимал людей, от хирурга до дворника самолично. Едва взглянув на билет, заменяющий визу, мгновенно всё понял.
Представился и разом перешёл на ты:
– Геннадс, фамилию всё рано не выговоришь, Генс. Тебя как звать-то?
– Рауль.
– Э, не пойдёт... Прямиком в нашу клинику? С корабля на бал. Чего у нас нынче, январь... – Генс закатил глаза. – Что ж выбирай, будешь Ледяной Феникс или Жануарий Заснеженный?
Похоже на издевательство, но что ему остаётся.
– Второе. Ммм...
– Что? На псевдоним похоже? Так, может, ты скрываешься от фанаток, актёр там или кто ещё...
Едва не погубив, судьба швырнула Рауля туда, где он мог обессмертиться, но, то ли засомневалась, то ли он сам остановился на пороге.
КриоФеникс не дал ему бессмертия, зато предоставил работу, приют в домике смотрителя и фальшивые документы – плод нефальшивой дружбы.


Вначале Генс определил Рауля Жануария за стойку портье в гостиничном комплексе. Затем на опрос гостей, на первичный приём.
Смуглая кожа колониального жителя, белые волосы, жгучие чёрные глаза... Возрастной ценз симулянток, приходивших на консультацию, расширился...
Жануарий не был затворником, но и долго ни с кем не прожил. Дам разочаровывал сам факт, что завоевать его оказывалось легко и просто, а размеренная жизнь в домике при кладбище мало кого прельстит. Разочаровывала уравновешенность, неразборчивость в компромиссах: что угодно, лишь бы – мир. Жгучие чёрные глаза оставались доброжелательно невозмутимы, их обладатель – прохладен в отношениях, как место его службы. Не подпалить. Обидно, хотя абсолютно седая, волнистая шевелюра слегка намекала на реальное положение вещей.
Высокие котировки среди дам оказались приятным, но временным бонусом. А казалось бы... Пленяющий, пристальный взгляд в минуты обнажённой неги... Ноль спешки... До крови прикушенные губы, крепкие объятия, сбитое дыхание. Южная страсть?.. Не совсем. Попытка отогнать навязчивые кошмары. Едва Рауль отводил взгляд, нагое тело женщины проклятая память разбивала на калейдоскоп таких же тел, но в кишках и в красном-красном цвете...
Он бежал с родины от колониального бунта. Кому не понятно – из преисподней гражданской войны. Вот и смотрел в упор, и ласкал, не скупясь, гоня прошлое, возвращая себя к реальности. Молчал, конечно. Одного собеседника приобрёл, но с ним вообще, ни в каком приближении не обсуждали.


С Генсом они подружились, гоняли чаи, точили лясы.
Техническую сторону дела Жануарий уже освоил от и до, мог сам криохирургом работать. С математикой дружил, книжки читал, так что их заносило далеко в философские дебри.
Рауль:
– А может быть универсальный гномон?
– Вообще универсальный? Или аутогномон? Пустословие! Оно прирастает собой и на чуточку не меняется!..
Засмеялись, чокнулись стаканами с чаем.
– Для минерала, - уточнил Жануарий, – для растения.
Генс пожимал плечами:
– Сколько угодно. Почкование, кристаллизация, фрактальный рост. Образование, а не присоединение гномона. Ибо, как и зачем это природе?
– Для идеи?
– Возможно... – Генс водил пальцем по фирмовому подстаканнику, где мельхиоровый птиц экспрессивно восставал изо льда. – Вот, например, ложь... Универсальный гномон для всего негативного. Прибавь ложь к любому злу, и оно продлится. Прибавь, например, к войне, разгорится с новой силой. К воровству, оно найдёт новые ходы... Трусость...
– Ммм... – Жануарию хотелось вырулить на оптимистичную стезю, но не получалось. – В свою очередь всё позитивное...
– ...является для лжи гномоном, – подхватывал реалист Генс. – К ней можно прибавить, да хоть бы и любовь... Она исчезнет, останется только возросшая ложь.
Рауль, вздыхая:
– Соглашусь, ммм...
Генс великодушно:
– Хорошо, давай поговорим о высоком и светлом. Тогда тебе задачка: «Остановись мгновенье, ты прекрасно». Допустим, эта фраза – наш клиент... С какой стороны подступился криохирург? Что было гномоном? «Прекрасно» или какое-то из двух оставшихся слов?
– Генс, ты неподражаем! Я должен подумать над вопросом.
В летах, предполагающих седину, Жануарий словно бы остановился, дальше не старел. Заметившие это, побаивались его.


Обходя древо холодного сада от подножия ворот до тупиковых завитков, подобных нераскрывшегося листу папоротника, Рауль Жануарий не покидал его и в мыслях.
«Почему для некоторых людей вычислить гномон задача на пару дней, а для иных наоборот?»
База данных ему открыта.
Рауль садился на скамеечку перед ажурной статуей криоскана, безмолвно здоровался и кивком спрашивал: «Ну что, как дела, старик? Не надоело куковать в одиночестве? В лимбе...» Обобщённые лица хранили выражение удовлетворённости с оттенком лукавства: «Ох, скучновато, холодновато. Но не беспокойтесь, господа хорошие. У вас, живых, много дел, а мы, ничего, постоим».
В мыслях тем временем прокручивались таблицы криосканов. Соотношение активности тех и других областей мозга, обмена веществ, психологических тестов... Напрашивался вывод: тому, для кого легко вычислить гномон, легко и принять его. В этих людях прослеживалось очевидное неравновесие скорости жизни и её богатства. На одном конце шкалы – быстрые, но поверхностные авантюристы, на другом – их эрудированные, но нерешительные антиподы.
Первые – путешественники, вторые – кабинетные работники. Рауль примерял на себя и видел, что он не то и не другое, он беженец.
Первые – изобретатели, вторые – консерваторы. Он не то и не другое, он любит понимать.
Недостающую часть обе категории ощущали правильно – недостатком. Там мерещилось некое эльдорадо. На базе таких алгоритмов и строился гномон, на сетке недостающих качеств.
Рауля осенило... Криохирургия гномона лишь по названию добавление! Он вычитается.
Присоединение гномона, это его вычитание! У полного скана личности отнимают и без того ущербную часть, балансировавшую между самокритичностью и фантазиями. Клиент обновляется именно так, за счёт вакуума, сильнейшего притяжения к нереализованному себе. На месте вычтенного гномона образуется пустота, являющаяся добавленным временем жизни, и впоследствии актуально заполняющаяся ей... Потенциально бесконечный процесс... Но это не рост, это кувырок внутрь. Это как поманить и не дать.
Скучно, не интересно. Всё то же самое.
«Надо проверить. Если теория верна, у статуй, составляющих мне компанию, личностные черты должны быть уравновешены, темперамент – средний...»
Точно. Ведь они пришли в КриоФеникс уже стариками. Всё видели, всё пробовали.
А он сам? Помимо и сверх покоя Рауль не хотел ни-че-го.


От города КриоФеникс заслонён горой. Торжественная гора, живописная... Издали напоминает китайские акварели. Ступенчатое выветривание, террасы, водопады. Те же ивы растут вперемешку с купами древних сосен. Раскидистые лапы держат снег, ураганом его сметает на КриоФеникс, производя ожидаемые, непоправимые разрушения. Криосканы делаются нечитаемыми.
Всякий раз это сопровождается ахами-охами про стихийное бедствие, необходимость закрыть сад колпаком или вырубить сосны. По деньгам первое предложение не проходит настолько, что даже не встречает сопротивления. Второе гневно отвергается, не без кощунственных ноток: наши пикники нам дороже, чем ваш колумбарий. Мы хотим на полянке горячие бутерброды кушать, а не по кладбищу гулять. Да никто и не спорит, ритуал такой, пару дней языками почесать и забыть до следующего снегопада.


Геннадс и мэр чинно прохаживались заснеженной террасой. Под ними картой лежали здания КриоФеникса. Сад простирался до горизонта чётким рисунком древа из утончающихся завитков. Осознание того, что именно каждый завиток держит в тугом кулачке, добавляло мистичности холодному простору.
Неприязненно вскользь охарактеризовав Жануария, как тёмную лошадку, мэр спросил:
– Для такого гномон невозможен? Док?
Для профана вполне нормальный вопрос... Совершенно нормальный.
«Как умудряются эти власти предержащие так выговорить своими ртами обычные слова, что единственно правильный ответ: приложить в рыло с разворота?»
Объёмный конверт в кармане брюк делал Генса хромым и кривым, вызывал глупые подростковые фантазии, как летят купюры вперемешку со снегом на сад...
– Для такого?.. – повторил он, дозируя слова. – Невозможен?.. Возможен. Для него и рассчитывать не надо, он сам себе гномон. Пропорционально. Те же пропорции. Нерабочий гномон. Можно присоединить, но жизненные процессы не запустятся.
– А если не замораживать перед этим? Если вживую?
«Нет, – подумал Генс, – не купюры... Деньги полетят следом, перед ними – эта тонна жира и визга».
Мэр зыркнул вопросительно и отшатнулся.
А затем начал яростно вопить, захлёбываясь, шепелявя, брызгая слюной, тряся кулачками:
– От него надо исбавляться! Вы думаете, я не знаю?! Я всё знаю! И откуда он, и сто он такое! Вы думаете, я не понимаю?! Да я больсе вашего понимаю! Кто самому себе гномон, тот любому гномон! Думаешь, я не знал?! Деньги взял, и наврать хотел, мол, нисего не получится?! Да он потому и бродит, как медведь шатун от статуи к статуе, и сидит с ними. Он же себя, себя примеряет к каждой! Прибавит, и всё запустится, все плоцессы по нему! По его гномону пойдут! Он же с войны, с войны приехал! За оружием! За людьми! За клонами! Будет, как урфин джус, целое войско у него будет!!! И ты, ты ему помогаес! Вы все ему помогаете, ну погодите, я прикрою эту вашу сараскину контору!
«Фейспалм... Параноик... Так вот ради чего ему консультация понадобилась, я-то думал, по блату некондиционного клиента пропихнуть хочет... Заподозрил, что мы элитный напиток бессмертия придерживаем. А тут про всемирный заговор опять... Сколько живу, каждый раз удивляюсь, до чего же они все параноики во власти. На кушетку тебе пора и к логопеду. Вот уж твой гномон, спорю, не вычислить, зане – пустота. Удивительно, что ты когда-то подохнешь».


Далеко внизу, ни о чём не подозревающий Рауль ходил взад-вперёд напротив старого криоскана, подробно, мечтательно рассказывая ему:
– ...козлёнок мне достался чёрненький. С белым пятном на лбу. Как звёздочка. Ровесникам всем подарили осликов, а у нас бедная семья. Соседние мальчишки ехали на базар верхом, я пешком шёл. А козлёнка паво задаром, так отдали. Засуха была, трава погорела вся. Но я его выкормил. Я для него за осокой ходил далеко на болота. Мошки, комаров туча, зато трава сочная. Руки режет, а он ест – хоть бы что. Ослик в хозяйстве полезнее, ну и ладно... Зато как мой козлик со мной играл! Разбежится – хоп! – и столбиком кружится на задних копытах. Цирковой козлёнок. Серьёзно, меня с цирком звали кочевать до крайней деревни. Паво испугался, что насовсем уведут, не отпустил, а я бы ушёл с ними... – Рауль оглядывает хмурое небо. – Объявляли бурю, снег... Ты же знаешь, что это значит? Щитами укрыть? Или не надо?
Свернув к постаменту, он заглянул снизу в обобщённое лицо и повторил вопрос. Веки скана дрогнули, хитрый стариковский прищурился: ты знаешь. К чему спрашивать?


Над городом хлопьями валит снег, превращается в сплошной полог, невесомые тучи зимних подёнок.
Поле холодного сада отклоняет снега, но бесчинствуя, ветер сметает лавину с террасы, усиливается... И наступает момент, когда позёмки бегут по саду. Вихри, снежные ручейки гуляют завитками тропинок до первого криоскана, чтобы удариться в него и пропасть, вычтя холод из холода, произведя свободу.
Рауль вернулся к себе. Колониальный южанин, он смирился с холодом, но не полюбил снег.
Он сидит у окна, обращённого к центральной аллее, прихлёбывает чай, разбирает архивы, между делом конопатит щель в раме, где отошла замазка. Думает, как завтра ему дотемна обходить сад целиком, искать освободившиеся постаменты, отмечать номера... Вспоминать, завидовать, грустить немного. Поворачивать на следующую дорожку.
–>

05. Сад на четвёртой Ёсихо-тян и Ёсиаки-кун
08-Aug-20 02:53
Автор: agerise   Раздел: Проза
Ветер дул весь день и всю ночь,
Бесчинствуя листопадом.
Пойдём сегодня в саду амбровых клёнов гулять!
Хорошие дети – радостная осень.
Бетой и алефом станем в шафранном саду...


Герб моногосударственной планеты Шаамбр – сходящаяся в точку автострада и трёхпалый лист на ней. Он принадлежит культовому дереву, восхитительно изящному, благоуханному, а сверх того имеющему характерную особенность...
Опавшая листва шафранного, амбрового клёна горит при необычайно низкой температуре, её же – бездна, утонуть. Через сутки в толще опавшей листвы само собой зарождается пламя. Листья медленно высыхают и парят, отдаваясь горению слой за слоем.
Ароматный, бездымный амбр окрашивает всё шафранной желтизной, растрачивает жар, испускает густое сияние. Вернувшись к летнему теплу, сад тонет и лежит, как в огромной капле янтаря.
Можно бегать по кучам горящих листьев, ноги окутывает теплом, не обожжёшься. Дети носятся, разбрасывают листву, и дворникам не единожды приходится сгребать её обратно.
Если в саду растёт хоть один амбровый клён, осенью на несколько дней этот сад целиком погружается в шафрановое сияние, размытую светотень неопределённого, повсеместного счастья.
Частные кленовые сады – обычное место для супружеской беседки-алькова, открытой, как ложе, или закрытой, как домик. Тёплый климат позволяет ориентироваться только на приличия.
Кленовый, амбровый сад Каре Шафран, – Сад Радостной Осени и Хороших Детей, то есть, благотворительный, для детей и стариков, – разбит в каре четырёх парламентов. Там гуляют семьи, совершаются обручения.


Иероглиф «амбровый месяц» имеет дополнительное значение – плотская страсть.
В месяц амбр принято взять отпуск, снять коттедж в саду, по колено засыпанном листвой, с непременным фонтаном питьевой воды. Время, когда холостяки делают развлекательным заведениям годовую выручку.
У каждой второй девчонки найдётся амулет в виде зубчатого серпа осенней луны. Духи "лунАмбр" – безошибочный подарок супруге на какой угодно праздник.
Детей веселит этот запах, влюблённых делает неутомимыми, удерживая на грани дремотной истомы, словно на качелях, туда-сюда.


Планета Шаамбр – мир автострад над парками и садами, развязок, гонок, мыслимых и немыслимых виражей, некоторые из которых выглядят как телекинез. Высшая скорость, тире, полный покой.
Между наземными, воздушными и космическими карами нет чёткой границы. И обыкновенная машина где-то взлетает, и космический кар в некоторых местах не способен оторваться от земли. Очень много правил дорожного движения. Экзамены серьёзны, ответственность за аварию несёт семья целиком, что заставляет тщательно подходить к обучению. Например, касательно девушек, действует институт опекунства...
Дочери на Шаамбр на год отдаются кому-нибудь из старших мужчин в семье. Опекун называется алефом, временный брак – обручением, девушка – бетой. Фактически, это обучение вождению и сексу. Пройдя его, обретают два важнейших права: на брак и автомобиль. Девственниками на Шаамбр не женятся, до обретения полноценного гражданства ездят на мотоцикле. Разница в сложности управления и скорости у него с каром, как у звездолёта с самокатом. На планете сложная гравитация, плюс взаимодействия различных магнитных сред и материалов.


Братьев у отца пятеро, Магде очень польстило, что её выбрал старший, Марат. Алеф Марат... Хотя по здравом размышлении должна бы понять, что досталась такому серьёзному, не вровень ей, уважаемому человеку, потому что дикая, неуправляемая вообще. Ничего кроме скорости не влекло её в жизни. А дядя, на минутку, был олицетворением скорости. На гонках, на трибуне Магда кончала быстрей, чем в его руках. Бета Магда...
В ноябрьских автогонках есть один заезд для «старичков». Трудно проследить в деталях поединок асов на шпагах, их заезд – невозможно, но зрителей – море, экстаз для фанов невероятный.
Само зрелище такое:
...Десять мужчин в строгих костюмах неспешно садятся в обтекаемые кары...
....Трек превращается в гудящее смазанное кольцо...
...Десять каров стоят вновь на стартовой линии, слегка дымясь...
...Мужчины выходят из каров и возвращаются к семьям на трибунах...
Бешеные аплодисменты, ор, свист!
Алеф Марат выиграл и последнюю гонку тоже. Пятидесятый заезд, платиновый. О, какими глазами смотрела байкер Магда на дядю...


Их обручение произошло посредине лета. Дефлорация приурочена к месяцу амбр, пока что Магда приезжала отдаваться нравоучениям и ласкам в загородном доме. Слишком быстрая. Мгновенно кончающая. Упрямо, отчаянно не желающая показать свою влюблённость хоть чем-то. Каждое слово поперёк. При первой возможности уматывала в свой мотоклуб. До осени ещё ждать и ждать. Амбрового алькова... Ух, как Магда ждала осени! Над садами раскинется зарево, и она ляжет на спину в шафранном амбровом янтаре...
«Видит он или не видит? Замечает или не замечает?!»
Телик смотрят. Опять их же, гонки. Трасса через всю планету, Марат занудствует, комментирует, где, как сворачивают, где, почему тормозят.
Магда соскакивает с темы:
– Марат...
– ...нет. Альфа Марат. Давай придерживаться традиций.
Фыркает, подчиняется:
– Алеф, а что, обручения продляют в постоянные браки?
Марат немолод и одинок.
Пожимает плечами:
– Все же свободные люди, совершеннолетние.
– И как это происходит?
– Обыкновенно. При совпадении условий.
– Каких? – Магда старается не подпрыгивать на диване.
– Алеф должен согласиться.
Без тени улыбки. Так бы и покусала!
– И что?
– Что?
– Ясно... Но ты ещё даже не попробовал!
Вопросительный взгляд, полуоборот:
– Я? Это ты не попробовала. Я – более чем.
– И что?
– Что?
– Почему нет?
– Смысл? Так лучше для вида. Бездетный брак, это не совсем правильно. Ты задумывалась, почему алефом бывает предпочтительно старший из родственников? Чтобы уменьшить искушение.
– Да я вообще просто так спросила! О, без пяти шесть, мне пора!
Характер.


Забота дяди приближалась к инцесту легко и непринуждённо, ан, темперамент девочки дал себя знать. Алеф Марат сделался объектом страсти, оставаясь душителем юношеских свобод. Довольно шаткое положение. Вдобавок Магда ревновала его ко всем и ко всему подряд. Как вытребовать внимания? Правильно, заставить побегать за собой. Учёба на автостраде, пусть, но тыкать её носом в брошюру со знаками дорожного движения, это уже слишком!
Прощальная записка была полна экспрессии. Побег в трюме грузового корабля – брутален. Первые две планеты оказались ночными клубами на курортах, третья – Земля, плюх на пятую точку и сиди, жди у звёздного моря погоды.
Космодромы возьми да и захлопнись. Сбежала покапризничать, молодец...
«Алеф-Марат-Алеф-Марат-Алеф-Марат, я здесь чокнусь! Алеф-алеф-алеф, найди меня!»


Земля оказалась такоооооой мееееедленой! И такой непоследовательной.
Хаос предсказуемый на сто процентов из-за того, что страшно тормозной... Можно подумать, у среднестатистического землянина тысяча лет жизни впереди! Не имеется такового, и у шаамбрийцев тоже быстрый обмен веществ, жизнь короткая!
С тех пор, как «хохотунчики» захватили власть, политика на Земле стала жёстче и веселей! Хохотунчикам от местного населения ведь что надо: кровушки попить, баранов постричь. В смысле, Земля стала тренировочной базой и поставщиком наёмников. Размножайтесь, сапиенсы, и хохочите! Пушечное мясо. Короче, в целом для широких масс ничего не изменилось. Хохотунчики внешне смахивают на людей в тёмных очках, только это – не очки. Мерзкие, жуть. Наблюдательные, хитрые.
Ещё хохотунчики – долгожители. Ещё – они не нуждаются в специальных приспособлениях, чтобы жить в ближнем космосе большинства планет с атмосферой. Для захватчиков очень удобно.
Магда злилась и паниковала. Что если она застряла насовсем? Тут? В этом болоте? До конца дней? Спасите, помогите! Алеф Марат!
На земле Магда жила бессовестным магазинным воровством, реже – щипачеством и грабежами.
Экзотическая красотка с невинным личиком. Её охотно принимали работать в пирожковую или цветочный ларёк. Зря. Прихватив кассу, она сбегала, как только надоест, то есть, сразу. Рекорд – неделя аниматором в парке, из Магды получилась отличная кенгуру!


Одна вещь настойчиво вспоминалась Магде, которую, не особо и пытаясь, Марат ни в каком приближении не смог ей объяснить.
Наблюдая заезды ассов, всегда дружеские, без меркантильного интереса и даже символических призов, она удивлялась... Старички приветствовали победителя, восклицая одно из двух: «ну, убёг!» или «ай, догнал!» Первое вне всяких сомнений звучало подколом, второе – признанием мастерства. Триумфатор не оспаривал вердикт.
– Про что речь? – спрашивает Магда. – От чего убёг? Кого догнал?
– От поражения, – разводит руками Алеф Марат. – Победу.
– Но?.. Ну... Но ведь если первым пришёл, какая разница? Я совсем тупень что ли?
– Большая.
– Тупень?!
– Большая разница.
Ситуация начала проясняться, когда сама набегалась по чужой земле, живя на бегу. Для людей и хохотунчиков, для одичавших дворняг, Магда, как ветер в небе, метеорит. Автобаны перебегала, ненормальная. Бродячие собаки и те осмотрительней.
Всё время выигрывала, всё время убегала.


Перекрёсток.
– Справа никто не едет, слева никто не едет, чего мы стоим?! Плоский мир, четыре стороны, у нас с десяти всё в десять раз живей двигалось!
Раньше Магда думала, что эти пустые, остановившееся перекрёстки ждут кого-то, приземления космического челнока... Или хохотунчики силой заставляют людей замирать, сканируют их. Чего-то ждала от этих странных моментов. Теперь знала, что нет, и не ждала.
Топала ногой, била копытом и срывалась между потоками, пропадая на другой стороне улицы.
На родине её бесила зарегулированность, идеальные транспортные развязки, миллион знаков: как, на чём, куда. Ни произвольного ускорения, ни замедления, правила и сопротивление среды диктуют оптимальный вариант. Категорически диктуют, но оптимальный! Если бы могла вообразить, как на земле её станет бесить противоположное. Все якобы свободны, но в таком узком диапазоне, который под микроскопом не разглядеть! Свобода улиток, которые просто не могут быстрее! Тупых улиток, чьи подслеповатые глаза варианты просто не различают! В итоге – планета клонов. Для чужестранца поначалу это всегда так.
«Миллионы одинаковых имён, кетчупы и моющие средства – уникальны и неповторимы! Раса недоумков».


Хохотунчики устраивали вылазки и на Шаамбр, обычную с виду планету. Нельзя ли закрепиться на ней? Промышляли похищениями людей. В одну из прогулок Алеф с Бетой наткнулись на них при въезде в город. Катал её Марат считанные разы, тем сильней запало. Как нахлынут воспоминания – до слёз.
Развязка снижается к монументу Независимости над лоскутной зеленью полей-огородов.
Марат рассуждает вслух:
– Автострада, как бы – широкий фарватер, на самом деле – ниточка. Для середняка, она – как идеальная женщина. Ну, поняла, Бета? Как честная шлюха. Ему подходит. Все дороги ему открыты, понятны, и он не прочь побывать на них. Нормальный житейский расклад, но поверхностный... Чуть глубже взять, кар – это иголка, дорога – нитка. Не бери что попало, бери своё. Все свои, все – единственные. Не подстилка, покров на алтаре. Кто шлюха, а кто нет, это ты решаешь. Как решишь, так и будет. Любая дорога – девственница... Так повторял. Это я об учителе нашем, Бета Магда, тебе он прапрадед, не застала. Чисто прожил. Вот развилка... Что такое развилка, если всякая дорога – в нить толщиной? Не в два корпуса, в один. Не шире и на повороте. Суди сама, есть ли выбор, свобода это или несвобода?
Магда в своём репертуаре:
– Врубай ускорители! Взлетаем!
Но Алеф Марат, будто на простой машине, замедляется вместе с потоком на повороте к таможенным карантинным ангарам. Из-за угла разъезжаются мотоциклисты в наглухо тонированных чёрных очках.
– Иногда полезней постоять, Магда-Бет, подумать, оглядеться... А впрочем...
Набрать эсэмеску в полицию, – нашёл, где хохотунчики гнездятся, берите тёпленькими, – минутное дело.


– ...а впрочем.
Вертикальным ускорением их придавливает к сидениям. Герметичность и компенсаторная система, отреагировав через секундное замедление, восстанавливают баланс давления. Марат чертыхается: с запасом, добавился эффект невесомости.
Накатившись, облака раздвигаются, небо стремительно загустевает в синеву, в черноту... Как мелкие звёздочки – большой залп салюта, их кар преследуют шестеро мотоциклетчиков.
Ускорители взвывают, машина расправляет крылья, вильнув угрём во мрак, разворачивается и тормозит и на вираже. Слышны пропеллеры зависания «пло-лоп, пло-лоп...» Под техномузыку, растекаясь от восторга, Магда наблюдает в бинокль, как подслеповато рыщут мотоциклетчики, держа симметрию построения. Полуулыбка теплится в непроницаемых чертах Марата. Ещё вираж, он пикирует в центр узора, разрезав его восьмёркой, и резко уходит вниз. Гоняет и дразнит, пугает и притворяется расходующим остатки топлива, рисует фарами преследователей орнаменты в небе, и они подчиняются ему, как дети, как щенята!
Чтобы не спугнуть удачу, аттракцион, превосходящий все ожидания, Магда не смотрит прямо, не стреляет глазами. Алеф Марат не вопрошает изгибом брови: нечего, да? О, эта породистая черта приподнимать одну бровь, что у неё, что у него!
В машине ощутимо тянет серным дымком...
– Пристегните ремни, мы приближаемся к аду, – стандартно шутит Марат.
Так говорят, в смысле: пора дать машине отдохнуть. Или в споре притормозить.


Вспоминая, Магда шмыгнула носом, вот она и приблизилась вплотную, не притормозила вовремя.
Март бросает измываться над хохотунчиками, взмывает туда, откуда планета Шаамбр в профиль – вроде бейсбольного мяча.
Отодвигает кресло, привстаёт:
– Иди за руль. Сажай машину.
– Где?! Я не умею!
– Где хочешь. Внизу – твоя земля.
Кладёт её руки на штурвал-руле и мягко наклоняет... Кар уверенной ласточкой ныряет под облака, Магда упрямо тянет руль на себя. Правильно угадав, нажимает кнопку стоп-пропеллеров ради поцелуя. «Пло-лоп, пло-лоп...» На лобовом стекле – полупрозрачный амбровый лист. Весенний, пурпурные прожилки в кленовой ладони цвета морской волны. Единственное излишество в каре Марата, листок увянет в месяце амбр, дождётся своих.
Магда вспомнила и вздохнула... Его руки поверх её, холодных от восторга.
Воспоминания шли в реальном времени, реальность – чёрт знает, в каком безвременье.


Железная гусеница машин в пробке. Сочленения крыш от горизонта до угла, вместо лапок колёса.
– Это у них называется автомобильной пробкой? Это траурное шествие! Они все на кладбище выстроились!
Вчера у Бета Магды была важная дата, полгода со дня обручения, и что-то в ней сломалось. Представить не могла, что вот так, в одиночестве встретит амбровый месяц.
Поднос официантки запустила в кусты... «Пойти сплясать что ли? Очень весело. Ну и рожи, ещё и лыбятся». Ушла с танцевальной площадки...
Тростинка азиатской гибкой красоты, она стояла на переходе и первый раз в жизни никуда не спешила.
Минута красного света для неё вечность. Одуванчик пробился у поребрика.
«Цветок в асфальте, надо же... Сколько можно увидеть, пока стоишь...»
Неделя тоски высосала больше жизненных сил, чем месяцы беготни. И ведь ничего особенного не происходило. Небо глуше, ниже. Равномерная тяжесть земли сильней и сильней.
Настал и день, когда шагала, словно в глубоком песке. Тот же перекрёсток. Одуванчик успел отцвести. Половина его облетела. Красный свет. Машины стояли, и она стояла. Возможно, так надо?..


На светофоре загорелся зелёный свет. Подул ветер. Даже ветер медленно дует на земле. Пух одуванчика летел, пересекая на вывеске цвета флага родной планет Шаамбр...
«В правильной последовательности: жёлтый, шафраново-жёлтый, зелёный и узкая красная черта... Ностальгия. По привычке рвануть? Да куда спешить? На пыльный чердак? Под трубу теплоцентрали?»
Над воротами зависла проекционная вывеска: «Сад на четвёртой Ёсихо-тян и Ёсиаки-кун». Разве так называется эта улица?
«Люди, конечно, обожают привязать топонимику с именами покойников, а особенно – жестоко пострадавших, но где тогда предыдущие три улицы, названные в честь этой пары?»
Магда направила сканер в очках на иероглифы и умный гаджет перевёл: Ёсихо – радостная осень, Ёсиаки – хороший ребёнок... Да ведь это слова амбровой песенки! На четвёртой?.. Каре Шафран!
Через пять секунд Магда уже неслась по саду.


Что-то неуловимое затормозило её... Смущение, запахи... Здесь, как и на родине облетали клёны, костры листьев. Запах, конечно, другой...
Чтобы добавить ностальгии, Магда открыла брелок с пустым флаконом и вдохнула амбровую перченую сладость.
Связь ассоциаций? Ей почудился желанный, как секс, запах перегретой обшивки люксового кара... Пусть ещё почудится. Некуда спешить. Вообще идти некуда...
Магда зациклилась, как детский паровозик на кольцевой дорожке. Она шла всё медленней, дышала всё глубже... И неизвестно на котором круге вдруг упёрлась взглядом в этот люксовый кар, бестактно черневший, блистающий на газоне, впрочем, не касаясь колёсами травы.
Решивший отдышаться зверь, все двери распахнуты. Фары излучали фальшивую вывеску сада перед бампером.
Скрестив руки на груди, рядом стоял мужчина в тёмном костюме и смотрел на Магду, лёгким наклоном головы сообщая много... Но ничего лишнего.
– Алеф Марат!!! Бро-доминус-альфа-Марат!!!
Косая сажень в плечах, азиатские черты. Губы узкие, челюсть квадратная, улыбка – не частый гость, но бывает.
«Вот не зря болтают, что у нас драконы в роду!»


– ...а кто виноват? – рассуждал он, словно продолжая разговор. – Ты спешишь и всё время промахиваешься. Занос, перелёт. Мимо осени, мимо планеты.
Куда-то подевался голос.
– Мы нигде... – прошептала Магда. – Туман, будто дым без запаха... Я нехороший ребёнок, я пропустила радостную осень в саду амбровых клёнов...
Или нет?
Она только сейчас заметила, что наступила ночь.


В закрытом саду светились, источали благоухание амбровые шафранные листья, разбросанные поверх багряных, негромко высвеченных фонарями.
Алеф Марат зажигал спички и бросал вокруг, одну за другой, согревая ночь. Он снял пиджак, рубашка белела приоткрытыми створками дверей, амбр блестел на груди. Под ногами дым от листьев, янтарное зарево, в которое ложатся и пропадают с головой. Планета другая, а так всё на месте.
Кроме внезапно испарившейся самоуверенности.
– Ты, э?..
– Давно ли жду? Пустяки... Не верю своим глазам, ты научилась переходить дорогу по светофору. Ты освоила прогулку в парке...
Магда переминалась с ноги на ногу.
– Ну что, приступим? – поманил её Марат.
Шафран стелился по земле бете навстречу, окутывал, звал.
– Мы готовы? – утвердительно переспросил Алеф.
До ледяных кончиков пальцев – не готова! Ни на байке, ни в каре рядом этот холодок не добегал прямо к сердцу, как сейчас.
Магда кивнула и пошла навстречу медленно. Ещё медленней...
За два шага Алеф Марат не выдержал, притянул, рассмеялся:
– Умница, молодчинка! Вот видишь, так и надо: чем медленнее, тем точней, чем ближе, тем медленней. Вот так и достигают цели, уважительно, шаг за шагом... Иди ко мне.

–>   Отзывы (2)

04. Сад Евнуха Денатониума
04-Aug-20 23:57
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
Сад Евнуха Денатониума – это большой регулярный парк, как смерть светлый при любой погоде, горький-горький. Безлюдный. В квартале, где он расположен, жизнь замирает с подветренной стороны, настолько сильна горечь.
Когда-то Сад Евнуха был аптекарским, ботаническим садом.
Его оранжерею разрушил первый же одревесневший Денатониум, тепличные условия оказались ему не нужны. Все остальные растения в итоге тоже не выдержали соседства, и трансгенный Денатониум остался в парке один.
За ограду высокий человек может заглянуть, встав на цыпочки, вниз же она уходит на десять метров. Агатовая кладка, прочней камня не нашли. Тёсаные блоки клали на раствор, в составе которого был мёд. К счастью, миновав столетний рубеж, покрывшись корой, Денатониум очень медленно растёт. Но и такую ограду уже щербят побеги, тонкие корешки.
Ведя по ней морщинистой рукой, Дэд Тони ранним, росистым утром обходит периметр сада. Всякий раз намеревается оборвать самые злостные побеги, никогда этого не делает...


Размножается Денатониум лишь побегами, за что и назван евнухом. Генетики перестраховались от неограниченного распространения семенами.
У этого двудомного растения женские особи – ни зачем и ни к чему. Почвопокровная, хрупкая трава, непрерывно цветущая мелкими, с горошину пушистыми шариками. Они не горькие и не пахнут, к исходной белизне примешаны все мыслимые оттенки, словно попытки понравится, увлечь, соблазнить, но всё напрасно.
Мужские растения – одревесневающие лианы столетиями превращаются в корявые деревца. Покрывают стволы шатрами ветвящихся побегов с предельно горьким, нет – запредельно горьким запахом. В таком шатре дольше, чем на три вдоха-выдоха, пробыть невозможно.
Белый сад, стволы без коры, светло-зелёная листва, под солнцем – желтоватая, в тени – цвета морской волны. Гирлянды женских соцветий в ней тонут, на мужских побег выпускает два крошечных, полупрозрачных листа и сразу над ними – горький сияющий шарик. Отцветёт нескоро, тогда будет следующая развилка. Как будто сам Денатониум не выдерживает горечи и усмиряет свой рост.
Народное мнение таково, сверхъестественно горький аромат зависит от близости женских растений.
Дэд Тони маленькими шажками пересекает поляну, одетый в белое, пропадая в полуденном свете...


Сад чем-то подобен океаническому полюсу этой небольшой планеты, где нижний предел температур не поддаётся градусникам, где нет льда на поверхности, где он тяжелеет и уходит на дно. К берегам архипелага льдины выносит подводными течениями. Их истончает тепло от солнца, от массива суши, неторопливо влечёт обратно к полюсу.
Островные государства так хоронят мертвецов: укладывают на льдину и отпускают в океан. Верования отражают круговорот природного явления: пройдя через царство мёртвых, душа очищается добела и возвращается в новом теле. Аборты здесь – большой грех, гадания, кто кем был – бизнес множества прорицателей.
В отличие от полюса планеты, Сад Евнуха безлюден не всегда. Его берегут, за ним ухаживают. В респираторах, в защитных костюмах. Водят экскурсии. Парочки забегают, чтобы поклясться в вечной любви там, где ум ясен как хрустальный шар. Или расстаться там же, где не будет обмана и обиды, где сам увидишь, что – всё. Подростки прячут, зарывают в горькую землю то, что хотят скрыть или сохранить навеки. Часовня в углу принимает изгнание бесноватых на короткую службу раз в неделю. Повидимому, и священство слегка бесноватое, раз не способно на экзорцизмы каждый день даже за хороший навар!
Дэд Тони провожает их взглядом, прячет усмешку...


В его лице Сад Евнуха имеет постоянного обитателя.
Как выдерживает?.. Скольких врагов и охранителей сада он пережил, не впустив трубки изо рта. Выкорчевать пытались, воров гоняли, обносили колючкой.
Денатониум вывели в разгар борьбы с наркоманией, как нейтрализующую добавку к курительным смесям. Можно прививки делать, можно в воздухе распылять. Расчёт оправдался... Превзошёл все ожидания! Безвредные дозы оказались столь индивидуальны и малы, что их не удавалось высчитать точно, а все части растения от сока корней до бесплодной пыльцы при попадании внутрь – летальный яд... Но по сию пору люди желающие освободиться от какой-либо страсти или зависимости устремляются в Сад Евнуха, как со скалы в ледяной океан, за шоковым лечением.
Пустая трубка кочует из угла в угол беззубого рта...


Про Дэда Тони так и думают, что помирал от своей наркомании, но опомнился, тут и остался, и трубка осталась. Сгорбленный, лицо, как говорят, печёное яблоко. В его случае – подмёрзшее, от морозной горечи потрескавшееся рытвинами морщин, и бледное, ни кровинки. Седина, традиционные белые одежды несемейного, покинувшего род человека делают его совсем призраком. Глаза – хитрые... Впрочем, Дэд Тони смотрит себе под ноги, ни головы, ни глаз не поднимает, если раз в сто лет кто и наткнётся на него в саду.
В городе, в сувенирных магазинчиках вокруг, на базаре за честь считают подарить Деду Тони то, на чём остановил взгляд. Не голодает. Одежды всегда новы и белы. А тот, кому досталась его старая одежда, не может её хранить, источающую горечь. Сжигает, пеплом лечатся суеверные люди. Как за бездомным – вонь, за Дэдом Тони по городу идёт флёр холодной чистоты, смертельной горечи, люди перешёптываются, сторонятся, кланяются ему. Он затворник, настоящий призрак. Встретить Дэда Тони в городе шансов немногим больше, чем в саду. Родовое имя забыто, зовут – Дэд Тони, горького сада евнух.


Сад Евнуха просторен и нем. Тихо без птичьего щебета. Не гудят насекомые, не стрекочут кузнечики. На мощёных парковых дорожках нет ящериц. Лазоревый жаворонок овевает тонкой, прерывистой руладой безмолвие с огромной высоты. Не просто затишье, цитадель покоя, горечи и тишины.
Дэду Тони завидуют, хорошо быть призраком: перешёл некую грань и очутился за крепостной стеной. Завидуют, но сами не пытаются.
Иногда люди просят его совета, помощи. Заговаривают с ним. Дэд Тони не отвечает, но и не отталкивает. Он берёт за руку и ведёт либо прямо к ограде, либо кружным путём: уходи, всё пустяки, душа и тело, всё пройдёт.
От посещения Сада Евнуха в голове у кого-то пару дней, у иных полгода такая кристальная, звенящая, раскалывающаяся пустота, что не только речь теряют, забывают как есть и пить, тут уж не до личных проблем! В ауте глубокого отдыха некоторые болезни, действительно, проходят.
Горький воздух сада, как тотальная анестезия, стирает эмоциональную окраску всех без исключения мыслей и чувств, обесценивает грёзы, замораживает порывы. Он был бы смертелен, если бы его действие не распространялось и на него самого. Горечь – вот она, осталась, но разве это важно... Это не важно.


2.
В многодетных, обвешанных условностями кланах случаются кризисы с поиском новых имён.
Фатально близкие люди, они получили имена, словно предречение, она – Эдид, он – кратко, Эд.
Ревность старшего ребёнка к младшему, это не про них. Сестричка появилась в его жизни расцветающим утренним солнцем. Купания-кормления, первые шаги, первые слова, всё досталось ему, старшему брату. А дальше – лицей для девочек и встречи на каникулах.
Большая семья – хорошая, но довольно утомительная штука. Дети сбегали туда, где их не могли найти: на базар, на побережье, однажды – в Сад Евнуха. В азарте мнимого преследования перемахнули ограду, забежали далеко и остановились...
Эдид кружилась на разрушенном фундаменте оранжерейного крыльца, раскинув руки, запрокинув голову, пытаясь то не дышать, то полной грудью вдохнуть глубоко-глубоко... Что будет? Звон в ушах, голоса воспоминаний, голоса мыслей смешиваются и обрываются разом, будто канат: хлоп... Возвращаются тихие, присмиревшие. Хлоп: исчезают... Ну их вообще!
– А здесь не страшно, Эд!..
– Почему должно?
– Ты бывал здесь?
– Бывал, когда...
– ...когда?
– ...когда ты уезжала, Эдид.
К этому скомканному разговору они вернулись через пять лет.


В Саду Евнуха он научил Эдид курить, ответственный братик! Это показалось забавным: в алтарь антитабачного святилища пробраться и надымить! У них были манерные трубки-брелки... Всякую дурь к тому времени уже выкорчевали с планеты, так что, табак – самый настоящий из сувенирного магазина! Спички чиркались через одну, трубки раскуривались плохо, Сад Евнуха оглашался небывалым звонким смехом и если кто слышал его, бежал без оглядки, приняв за симптом близкого помешательства. Через некоторое время начало получаться. Среди слепящих горьких шариков, поникших ветвей, над гирляндами травянистого денатониума гуляли молочно белые змеи табачного дыма... Как пустота в горечи. Здесь табак не имел вкуса, но имел форму. Колечки догоняли кольца, пролетали насквозь, сталкивались, целовались...
Последний раз они сбежали в Сад Евнуха от гостей и приготовлений к совершеннолетию Эдид.
Она выдохнула отменно ровное, широкое кольцо дыма Эду в лицо. В обрамлении дыма он увидел её как никогда светлой, отдельной ото всего... И понял: нотка инцеста! Вот, что главное в его любви. Каких бы ни повстречалось, второй такой не будет. У Эдид – его глаза, с острыми уголками, с ультрамариновой синевой, обведшей карие радужки, это родовое.
Любовь без взаимности, чушь, выдумки. А инцест, не больше и не меньше, чем смерть.
Тысячекратно и безнадёжно они обсудили, что делать с тем, с чем ничего сделать нельзя. Встречались уже только в саду, приходили и уходили поодиночке. Смертельная горечь стала запахом их любви. Любовь победила горечь, сделала своим атрибутом.


Однажды наступил день, когда Эдид появилась из мечущихся под ветром белоснежных зарослей лицом светлей, чем они, в пику им – умиротворённой, в тон им – прохладной. Эду внове её холодок.
– Неужели разлюбила? – усмехнулся, на толику не веря тому, что говорит. – Какое счастье.
– Я знаю, что делать, Эд. Ты дождёшься меня? Я вернусь, принадлежащей другому роду.
– Эдид, послушай, ты можешь сто раз выйти замуж, развестись, овдоветь, но ты всё равно будешь принадлежать нашему роду!
– Ты дождёшься меня?
– Послушай...
– ...ты дождёшься? Эд?
– Да, – поклялся Эд, не зная в чём. – Я дождусь.
С тех пор ждал.


Судьба Эдид осталась тайной ото всех, кроме него. Сногсшибательная горечь убрала все завесы с глаз. Интуиция – блуждание на ощупь по сравнению с его ясновидением.
Когда Эдид пропала и таяли надежды её разыскать, он уже не выходил из Сада Евнуха телом, но не пребывал в нём душой. Поздним вечером на границе яви и сна, пытаясь окинуть взглядом всю планету разом – «...ведь где-то же есть она! Не она, так хоть кости её...» – Эд увидел синие льдины, на каких отправляют мёртвых в последнее плаванье. Ледяное море медленно забирало их в непроглядный ультрамарин. Полюс близок. Никто живой не видел этого. Наверное, это вообще невозможно увидеть тёплыми человеческими глазами.
Ночь. В зените – лучистая пентаграмма ноябрьского созвездия Открытый Конверт.
Океан. Пустые, синие, бессчётные, сталкивающиеся льдины плавно уходят в бездну.
Созвездие Конверта отдаляется, опускается к горизонту. Лучи всё слабей отражаются в сколах и гранях.
На одной из льдин вместо закутанного в саван тела Эд увидел прямо сидящую фигурку, прозрачную, давно ставшую льдом. Правая рука поднята в знак нерушимой клятвы: с большим пальцем на уровне глаз, указательным – вверх: небо видит, что я не лгу.
Эдид до смешного твёрдо верила в загробные сказки. Она родится в чужом клане. Она вернётся в Сад Евнуха и вдохнёт самый горький на свете, самый желанный воздух.
Эд не верил в сказки, но ждал. Чтобы ждать, не обязательно верить, даже удобнее без этого. Веру можно утратить, надежду можно утратить, зачем они? Он прожил два человеческих срока, горечь отменный консервант, неизвестно, сколько проживёт ещё.


3.
Белый, корявый ствол самого первого Денатониума. Вершина обломана, из трещин коры пошли новые побеги. На корнях стоит, как на слоновьих ногах. Дэд Тони присел, сгорбленной спиной в развилку. Достал спички, трубку вынул изо рта...
Но не случилось у него табака... Что ж, ладно. Пошарил под корнями, набил трубку сухими, невесомыми шариками и вдумчиво раскурил. На центральную аллею Сада Евнуха поплыл тонкий дымок, с каждой затяжкой становясь гуще, распадаясь на две извилистые реки, влекомые друг к другу, перекручивающиеся лентами. Трубка потрескивала. Колечки дыма бежали наперегонки, догоняя, сминая и сладострастно, точно пролетая насквозь.
Цветки быстро прогорают. Дэд Тони разочаровано вытряхнул пустой коробок, старый дурень, сделал последнюю затяжку и в просвет кроны пустил широкое кольцо дыма, недостижимого сладкого для всех остальных людей.
–>

03. Сад цепного горбуна Голиафа
03-Aug-20 01:36
Автор: agerise   Раздел: Проза
Калитка на щеколде. За ней сад Голиафа, буш за спиной. В спину толкает, гонит тёплый ветер от исхоженного вдоль и поперёк буша. Иди уже, заходи. Рука задерживается на калитке.
Прожил день и ладно, «во дворце» ты просто ночуешь. Работы с гербариями еще на четыре часа, и вырубишься от усталости на следующие восемь. С утра – обратно в предгорья. Шёлковый ветер, колючий песок, глинистые потрескавшиеся низины, дающие от песка передышку. Ходить низинами в сезон дождей ни-ни, опасно, зыбучие пески, промоины, а в сухие периоды – сколько угодно.
Дейв прикипел к низкорослым, причудливым кустарникам чужой степи, к её неожиданно питкому запаху. Круглый год в буше что-то цвело и отчаянно благоухало. Неказистое, незаметное, что именно – пойди, угадай! Чем он и занимался. Собирая гербарий, культивируя гибриды, исследуя термитники, муравейники, наблюдая за вылетами нектарных ос.
Но любви к нежным запахам края мешала собственная вонь оккупанта.
Что тебя ломает и душит? Пылит вдалеке «дворцовое сафари». Охота Рекса на дочерей горанов. Неужели долетает пыль? Она душит? Отвернись, закрой лицо рукавом.


Сад цепного горбуна Голиафа.
Калитка открывается с мягким треском шестерёнок, заменяющих петли, приятный звук. В глубине сада его тоже слышат, пока не реагируют.
Дорожка раздваивается. Прежде, чем свернуть вправо, Дейв оборачивается на другую развилку, где на пороге дома-шалаша его горбатый хозяин появляется невзначай.
Лицо типичного горана, крупные и суровые, неподвижные черты. Общая стать – человек с кабаньим загривком. Немолодой, кряжистый. Могучий, как хребты гор за бушем.
– Здравствуй.
– Го-ом...
Исподлобья узкие глаза возвращают приветствие, иногда подтверждаемое этим низким горанским: «Го-ом...» Снисходительно: на, здравствуй...
Всё. Разошлись.
Иногда они сталкиваются на дорожке.
Иногда обоим приходит в голову одним и тем же вечером поработать в саду. Горбуну – выполоть всё чужеродное до былинки, Дейву... Тоже что-нибудь... От большой тоски, лютого одиночества, омерзения к тем, среди кого числится сам.
Гибрид местного кизила с пивной черноплодкой созревает и бродит в гроздьях, не опадая. Что надо. Среди густых зарослей по земле – цепь: «шшшу...» Как змея. Дейв раздвигает ветки: «Здравствуй...» – «Го-ом». Глаза в глаза и всё, разминулись.
Скудный глоток чистой воды на брудершафт. Живую душу тут больше негде искать, по Дейва включительно.


Нет хуже курвы, чем наместник, временщик. Разве его подстилки, не суть, какого пола.
Дейв от начала не лгал себе, что при Рексе он нечто большее. Недолго сохранялась иллюзия, будто половинчатая оккупация планеты завершится установлением законной власти ставленников от местных племён. Иллюзия растаяла за месяц, а прошло уже десять да ещё пять, уму непостижимо, пятнадцать лет! На планете горанов сформировалась полноценная деспотия сбрендившего царька оккупантов в самом убогом варианте.
Дейв, получается, середину вырезал из своей жизни. Зачем, почему? Непонятно, день за днём.
Все, прибывшие с замполитом Рексом на корабле и помнившие, как его шпыняло командование, как чехвостило, эти давно мертвы. Для тех, кого вызывал Рекс, он – царь-государь, они, так или иначе – заложники.
Дейв – с того первого корабля. Он штатский, он ни во что не лезет, связной, ботаник, он выжил. Сорняки копал, телеграфировал, что диктовали. Если всех всё устраивает, ему какое дело?


Рекс, царь... Какое мелкотравчатое убожество.
Какие жалкие грёзы, оказывается, гнездились в щекастой башке пупса! В золото вырядился, на золоте сидит, с золотых подносов кроме халвы и овечьих мозгов жрёт только забродившие фрукты. Тоннами жрёт! И ничего, до сих пор не лопнул, живучая тварь.
Между тем, под светлыми бровями пупса моргают вполне расчётливые зенки. Мысль в них теплится одна, вполне достаточная: блюди, наместник, равновесие между пупом своего мирка и кормой – полной задницей, которая перевесит даже твоё нажратое пузо, если вдруг заиграешься. Поначалу Рекс дурковал, но для одноклеточного паразита образумился довольно скоро.
На стыке был эпизод...
Рекс решил, что в конце пира, – слов из песни не выкинешь... – отличная идея, полить «придворных» мочой. Да не просто так, спьяну прыгая на столе по золотым блюдам, а подзывая к «трону»... Он достаточно накачался пивом, чтобы никто не ушёл обделённым. Но окликнув Дейва, взглянув ему в лицо, государь внезапно протрезвел, поёжился, глазёнки отвёл и шланг тоже.
Больше между ними не случилось ни добра, ни зла.
Между Дейвом и остальными, таким образом, лёг непоправимый водораздел. Как он смотрел бы им в глаза? Как они ему, обсосанные?
Жизнь Дейва напоминала ему цепь под током, на которой сидел горбун Голиаф: снаружи изоляция, убийственное напряжение внутри. Смертная тоска. Когда их взгляды пересекались, мгновенная, животворящая гроза чуть разряжала невыносимую атмосферу.


Обитаемая часть засушливой планеты горанов была разделена между оккупантами и племенами, отошедшими в горы, наступило равновесие. Ни у одной стороны нет сил на полноценную атаку, лишь вылазки.
С одной стороны буша захватчиками пробурены скважины, здесь пышная растительность. За бушем – пустыня и низкие хребты, скрывающие остатки племён. Старые, выветрившиеся горы, охра и мел, известняк. В предгорьях на шипах кустов развешаны трофеи обеих сторон: мумии, кожа, скальпы. Всё старое. Дейв налюбовался сполна.
В горы он не заходил, в пустыне и буше его никто не трогал. Наверняка наблюдали. Почему так? Дейв не гадал. Наверное, потому что ходил без оружия.
Возвращаясь и уходя, иногда он проходил через сад Голиафа.
Когда-то в саду был зверинец Рекса, остался цепной горбун. Горан, опасный пленник. Рекс и собаки у его трона считали, что, проходя через сад Голиафа, Дейв так выказывает свою круть. Неизвестно откуда горбун способен броситься. Цепь под током, её не разомкнуть, через бетонную ограду она уходит под землю, до щитовой идёт в фундаменте. Но цепь и не звякнет, бесшумная в изоляции, зелёная в зелени. Страшно.
Цепной Голиаф – горбун? Не совсем. Мужчины их племён, как матёрые кабаны – плечистые, но низкорослые. Загривок горбом, звериная осанка делает горана ещё ниже.
Пленник из первых, захваченных живьём. Он показался наместнику живописным экспонатом – уродцем, годным для полноты картины.


– Эй, Голиаф, смотри, косточка, прыгай, допрыгнешь?
Рекс – навсегда Рекс, без вариантов.
Но с этого момента – дулелапый. Покалеченная рука скрючена, будто в фигу.
Наместник выл, катался по полу. Горана удерживали четверо на ошейнике, на растяжке. Хмурый кабан, обхватив кулаками волосатые предплечья, смотрел сквозь него в пустоту, и Рекс снова отвёл взгляд. Цугцванг. У самого пушка в кобуре, а выстрелить не смог. Приказать? Тогда следующим будет он, так и теряют власть.
Рекса достало на хорошую мину при плохой игре. Отмахнулся: приказал горбуна в саду приковать.


Утром деревьев по радиусу цепи, как не бывало, а из столбиков и дранки возник домик-шалаш. Рекс походил вокруг, близко сунуться не посмел. Голод и побои испробовал позже, не помогло. Харкнул и приказал кормить.
Со временем ландшафт сада преобразился: большие камни собраны, извлечены на поверхность, поставлены друг на друга пирамидами. Из растений истреблено – всё! – привозное. Оставлены гибриды рябины и сочных ветвящихся кактусов. Повсюду кустарник горанов, ломая на щепки который, Голиаф делал варганы, чтобы изводить ночами сторожевые посты однообразным: «иии-у-о...»
Промахнулись с пленником, не рассчитали силы, теперь слушайте музыку и обходите вокруг.


Пятнадцать лет Дейв проходил в буш этой калиткой, напиться тёплого ветра, предварив маленьким глотком прохладного, свежего воздуха: «Го-ом...»
Начало их перемирию положил случай.
В углу сада Дейв по весне искал грядку с многолетником, забылся и зашёл на территорию горана. Поздоровался. Попрощался с жизнью, но ушёл беспрепятственно. Ушёл живым. С тех пор они обменивались кратким приветственным взглядом. Не каждый день, не дольше кивка. Иначе – что тебе тут зоопарк?..
В отличие от Рекса Дейв не считал местных зверями. Легенда, что они недоумки, предназначалась для вновь прибывших.
Из комнаты связного до щитовой – два шага, чтобы дёрнуть рубильник и отключить цепь. Голиаф не мог этого знать, но знал совершенно точно, как и то, что этого не произойдёт, раз уже не произошло. И Дейв знал, что получает в качестве одолжения. «Го-ом...» За пределами сада о Голиафе он не думал, как о своей совести.


Гораны ненавидели тёмную, густую зелень, насаждённую захватчиками. Кустарники буша охристы, ажурны, перед бурей они светлые, будто под солнцем. Листва узкая, напоминает ворсистые иглы.
Дейв наблюдал, с каким выражением Голиаф пытается в ясный день разглядеть горы в дымке, как нюхает сухую колючку...
Однажды выдался случай сделать и ему одолжение.
Вернувшись из буша, Дейв решил набрать вялой ягоды на посадку, раз сама не падает. Поздняя осень, по местным сезонам время сеять, черенковать. Голиаф оказался рядом и сделал нетипичный для себя жест: снял колючку с его куртки. Заискивающее движение руки озадачило Дейва, но не ввело в заблуждение. Целью была сама колючка, горбун её посадил. Она проросла, но затем начала увядать...
Дейв отрешённо задумался: способна ли подобная мелочь, став последней соломинкой, переломить хребет такому кабану.
Сгорбленная фигура. Не шелохнётся. Что, скорбь, ярость?
А ведь в буше этот чертополох, душистый в цветении, беспощадный к одежде встречается только на сухом жёлтом мху... И Дейв принёс этот мох. Не перевязав подарок бантиком, конечно, а вроде как для красоты, обложить клумбу...
В огромных ладонях горбуна жёлтые бархатные комья лежали как цыплята...
Собственно история их неотношений этим полностью исчерпывается.


Через пятнадцать лет история сделала кувырок.
Империя, забросившая оккупантов на планету горанов, посыпалась на глазах. Племена горанов тем временем восстановили численность, накопив силу не вдвое, не втрое, а с десятикратным запасом и показали оккупантам, что такое ад на чуждой земле. Это была лавина, сель. Последовательно: катапульты, дальнобойные луки... Топоры, мачете... Дубины с гвоздями...
Дейва оглушило, поволокло и выбросило в саду. Ни чьё лезвие не коснулось его.


Цепной горбун стоял свободен.
Младшая, пятнадцатилетняя дочка, которой ещё позволено, висела на отце, – «странно, она-то вообще не должна его помнить...» – остальные четырнадцать застыли в ряд, почтительные, отличаясь по росту так, что линейку можно положить на головы.
Голиаф отстранил девочку и направился к Дейву, с ошейником в руке, волоча железные звенья по дорожке. Изоляция сорвана, цепь обесточена.
Ошейник, согнутый из половинной дуги, холодом и тяжестью лёг на ключицы в полном сознании железной правоты, и они словно ждали его. Горбун продел в дырки звено от цепи, пальцами зажав концы наперекрест. Всё правильно, сто процентов.
Неожиданно Дейв увидел себя стариком. Через десять да ещё пять лет, на этой же цепи, в этом же саду. Но зрелище не напугало его. Внешнее и внутреннее наконец-то пришли в гармонию.
«Интересно, какая из твоих дочерей будет приносить мне кашу по будням и бродящую мякоть кактуса по праздникам? В день Цветения Буша... В день Триумфа Горанов... – подумал он. – Приходи сам хотя бы иногда. Теперь я буду произносить «го-ом...» и, клянусь, ни слова больше».

–>

02. Сад влюблённого Бжелы
31-Jul-20 18:26
Автор: agerise   Раздел: Проза
Миротворцы окончательно снимали базы.
Они покидали блуждающий спутник пяти планет – Аю с не меньшим сожалением, чем Аю отпускала загостившихся легионеров, необходимость в которых отпала уже давно. Прижились, обустроились. Завели местные знакомства, дружбы, браки. На торговлю контрафактом смотрели сквозь пальцы, хотя поначалу это был важный пункт соглашения. Споров не улаживали, враждующих сторон не разделяли за неимением таковых. Спорили на зелёной Аю только кроны за свет, дрались – в лужах лазурные воробьи.
Купались, чирикали...
Легионер вышагивает мимо низких, по колено символических заборов из песчаника. За ними не сады, клумбы, лужайки придомовые. Настоящий сад далеко в лабиринте каждого домохозяйства, и господин сожжет родовое гнездо дотла, но не пропустит в сад чужака.
Парадная форма такая парадная... Запах от неё старый и волнующий одновременно, небудничный. Пластины нагрудников давят. Лычки переливаются, как надкрылья жука. К сорока годам сделалась тесна, к чести легионера – на мускулах, а не на пузе, как у штабных. Скрипят.
Когда последний раз надевал? В пределах Аю и в рейдах эти кожаные латы не нужны.
Он идёт попрощаться. Бронзовый легионер, полковник, Джон Август Романо.


– Бжела, почему тебя не назвали, как мужчину, шмелём? – пристаёт он к старику, шутками разбавлял горечь расставания.
Светлая веранда, пол из струганных досок. Из мебели – плита, растопленная по утреннему холоду, чайник на ней, размером и клокотанием подобный извергающемуся вулкану. Сервант, низкий стол без скатерти, табуретки.
Сухощавый, прямой старик взбивает чай метёлкой и улыбается в никуда:
– Донне бчела села на руку, когда она пасьянс ражкладывала для отца моего... Матриа Донна сказжала: «Быть ему – бжела...»
Романо знает и эту историю и местные приметы. А о чём ещё говорить?
Он, считай, вырос на Аю, повзрослел. Добросовестной организаторской работой и редкими, но лютыми вылазками до бронзы дослужился. Как же целительно после рейда возвращаться не в казарму, а в свой особнячок! Особенно после вмешательства в этнические конфликты. Не под душ вставать, а погружаться в озеро Руби! Всё, лафа кончилась.


Тихий, замедленный ритм жизни сложился на Аю постепенно, в противовес горячему от природы характеру аборигенов. Ох, не сразу и не без эксцессов. Зря, что ли они – ссыльные? Рецидивисты. Сколько поколений сменилось, уже – раса другая, кровеносная система изменилась, гортань. Речь стала жужжащая, а характер остался – ещё тот.
«Интересный у них тон кожи. Близость планеты Церера-хот сказывается, а шляп не носят».
Узкие губы старика желты, череп от бровей – аметистовый с мраморными прожилками вен. Кожа, как папиросная бумага. Волевые черты, заклеймённые печатью сильных страстей, размыты и смягчены годами. Веки редко поднимаются больше, чем наполовину. Когда поднимаются – беда. По крайней мере, ахтунг!
Романо протягивает руку за чашкой и кожаные щитки на плече скрипят.
Хозяин скрывает улыбку: легионер при параде. Такими пару недель разгуливают новоприбывшие курсанты, на третью переодеваясь невзначай в местный хлопок свободного кроя.


– Я знаю, что тебя беспокоит, Романо...
А Романо ничего особенно не беспокоит, во всяком случае, он так считал с утра.
– ...то же, что и зовёт, – продолжает старик. – Что там ты не будешь хозяин себе. Тебе приказжут, и тебя понесёт. Оглядываться – ни возможности, ни нужды. Послушай и поверь... Молодость, как заря над озером Руби, казжется, что лес горит. Но разве это настоящий пожар? Разве вскипает вода в Руби? Я чудом дожил до старости, и я помню этот жар в груди, ударяющий то в голову, то ниже пояса. А чаще всего, и туда и туда. Любовниц у меня было не счесть, и ту, которую не взял с боем, как бы хороша ни была, я мало ценил. Прежний её дон мне – за аперитив. Не веришь? Думаешь, я морщинистым сразу родился?
– Верю, Бжела. Ведь не случайно миротворцы осели тут. По-честному, с оборзевшими подселенцами вы бы и сами справились, но...
– ...легион с контрабанды ничего бы не поимел?.. – усмехнулся старик. – Не прими за сарказм. Вам хорожшо было и нам неплохо.
– Я перебил тебя.
– Нет, я сам перебился. Так вот, со временем я стал затухать. Огонь угас, дым растаял, в серждце осталось кострище, тихий жар. Не больше его размером, угли под золой. Серждцу вровень, оно не мешало мне жить. И вот тогда, Романо, когда тёплым во мне осталось только сердце, я осознал, что и не жил прежде. Жизни не чувствовал, ничего не понимал... Тогда, судьбе было угодно, я влюбился, Романо. Старым, почти стариком. Моё серждце больше не горело, не разрывалось, но это тепло затмило всё, что я познал в моложости. Когда видел её, я останавливался, и всё останавливалось. Серждце растекалось, как желток по глазунье. Мне ничего было не надо. Слушать, смотреть.
Романо качает чашку в руке, наблюдает чаинку в белом кружке дна. Необычный для жителя Аю монолог. Откровенный, личный. Как реагировать? Что надо сказать?
Старик понимает:
– Думаешь, Романо, что это Бжела разболтался? Нет, Романо, не просто так. Бжела приглашает тебя на прощание в покрытый сад.

Хорошо, что за спиной стенка, Романо с табуретки не упал.
Для донов Аю, «покрытый сад» – гарем, священное, чистое место. Не важно, живут в нём супруги или нет, или отродясь их не бывало. Чистое, не как алтарь, но, как внутренности, кишки. Те доны, которые не женятся, а лишь мальчиков покупают на базаре, водят их не дальше прихожей, а любимых – не дальше гостиной. В покрытом дворике живут исключительно супруги с хозяином. Как исключение – Матриа Донну принимают в покрытом саду, она куда угодно имеет право зайти.
Кашлянув, Романо кидает взгляд на полуприкрытые веки хозяина, насмешливо дрогнувшие в ответ...
– Не знаю, что и сказать...
– Ничего не говори. Пойдём. По пути я расскажу, кто она.
– И кто же, – прикладывая руку к груди, соревнуясь в любезности с хозяином перед узкой дверью, вежливо любопытствует Романо.
Путаные узкие коридоры.
– Контрабандистка. Вас перебрасывают на основную станцию не миротворствовать, да? Крушить Аид-шесть? Покончить с источником заразы?..
– Она с Аида-шесть?! Бжела... Ты знаешь, я не выдам, я тебя не подставлю. Но зачем...
– ...Романо, никак не затем, чтобы устраивать проверку на вжшивость старому другу при расставании... Нагнись, низкая арка... Проходи...
Легионер ныряет под убелённую вьюнком арку, склонившись в поясном поклоне, парадные латы скрипят, и он кажется себе гигантским стимпанк роботом.


Бжела не совсем точно выразился. Юное, подвластное угасанию, но не увяданию, существо было не контрабандисткой, а контрабандой...
Представившись на автомате, целуя холодное запястье, как принято здесь, Романо слушает грохот сердца. Контролирует лицо, пытается смотреть строго в глаза, сев на скамью, уперев руки в колени. Обменялись улыбками и парой фраз. Она быстро отлучилась куда-то. Какое счастье.
Романо готов поверить, что сердце старика может откликнуться теплом на подобное, но тогда Бжела не преувеличил, он преуменьшил. Это громадней лесного пожара.
Легионера непредвиденное знакомство ударило в сердце трёхгранным клинком, зазубренным по всем трём граням.
«Аид-шесть, поставщик ада во все концы вселенной. Наслаждением станет разбомбить его до космической пыли. Они не люди, не преступники, не мутанты, они те, кого не надо во вселенной. Целиком и полностью. Точка».


Чрезвычайно прост и доходен был бизнес Аида-шесть.
Неплодородных планет и станций полно в космосе, а вот существ, лишённых потребности в пище, что-то пока не обнаружено. Аид – крупная, чернозёмная планета, ощерившаяся базами киднепперов, киллеров, всякой мрази. Но помимо пушек на ней есть и собственное производство – инкубаторы, интернаты. Сеялки и саженцы. А курьеров нет... Курьеры и есть саженцы.
Такая система: плодовый скороспелый сорт продавать сразу в горшках с землёй.
Курьер прибывает, его кладут на землю, лопаткой, она прилагается, разбивают голову, дробят грудную клетку и присыпают тело тем, что имеется, хоть обрывками газет, хоть металлическими опилками. В тени либо на свету, в сырости или в сухости, инструкция прилагается – вуаля!.. Через пару дней – ростки, через неделю – съедобная зелень. Плодовое деревце придётся месяц ждать, но не больше, Аид-шесть – гарантирует!
Курьеров называли, кто «куры», кто «гурри» – гурии. В их теле заключён огромный запас питательных веществ, медленно расходуемый под ноль. Курьеры не сбегали, даже будучи осведомлены о своей судьбе. Они запрограммированы на распад, они обречены.
Маленький штришок от создателей. Помимо инструкции и лопатки, почему не добавить клиенту симпатичный бонус? Ведь гурий можно использовать не только в качестве удобрения. Генетической матрицей для гурри выбирались самые красивые девушки. Экстерьер делился по классам: три возраста, три цвета кожи...
«Полковник херов, бронзовый легионер, с повышением тебя, взяточник! Приятного трибунала».
Романо вообразить не мог, что весёлую речку лаве от контрабандных товаров питает и такой ручеёк, прямиком из Аида.


Сад восходил к холму ковром незабудок, но поднимался на него единственным, подобным кипарису, деревцем. Синяя туя. Родовое древо Матрии Донны имеют право сажать три главные линии её клана.
«Бжела – королевских кровей? Не знал...»
Благоухание можжевельника бросали порывы тёплого ветра то к дому, то дальше, к беседкам за холмом. Романо удивился, что с улочки не виден готический, тёмный до синевы шпиль кроны. Другой бы высадил тую у входа, напоказ. Бжела – в глубине покрытого сада.
«Подлинно королевских».
У подножия деревца гость и хозяин обошлись без лавочки. Сухая прогретая земля. Мох желтый, на камнях многоцветные лишайники.
Бжела, похлопывая по мху, признаёт отрешённо:
– Аю не очень плодородна, да...
Романо пропускает мимо ушей. Он уже пишет доклад на себя, к стенке встаёт и старается думать об этом, а не о глазах гурри. Спрятаться от глаз гурри...
«...виновен, цельсь, пли!»
Дышит, как будто не взошёл на холм, а бежал в гору. Кожаные латы скрипят, трещит шнуровка, отлетает крючок за крючком.
Опережая, старик спрашивает его:
– Сколько, думаешь, туе Матрии Донны лет, Романо? До прибытия миротворцев она посажена, до вас, успокойся.
– То есть, с тех пор посылок не было?
Бжела смеётся, выдавая хищный нрав:
– Отчего же? Были... Мы предъявили претензию на всхожесть... Так убедительно, что прилетел селекционер. Чудное дело? Прилетел как миленький. Вот с него-то удобрение никудышное получилось! Да и чего там, горстка золы, не про что говорить... С тех пор – не было.
– Как её зовут?
– Гури, так и зовут. Не мог звать иначе, когда я услыжшал с её губ это: «Гурри...»
– Она страдает? – Романо хлопает себя по лбу. – Прости!
– Нет. Но срок продлить невозможно. Законсервировать – да, но после пробужденья... Да не будем, зжачем тебе...
– ...надо, говори.
– Первые пятьдесят лет она бодрствовала час, полтора. В сутки. Последний год напротив. Гури – однолетник, и ноябрь заканчивается... Романо, синяя туя Матрии Донны высажена в день, когда я ждал посылку, по задумке должна бы стоять в цветнике... Я не знал, что и у кого заказываю.
– Бжела, а почему она такая? Как против ветра, по мелководью идёт?
– Как ты сказал? Ну, да. Не по воде, а сама вода и есть. Ей теперь нельзя стоять долго на одном месте, утопает. Лежать на земле нельзя. Одежду надевать. Едва согреется или наоборот, замёрзнет: облако вокруг, радуги, капли, дождь, вода... Её жизнь утекает в прямом смысле слова.
Гурри используются, как грунт и как полив, а в экстремальных обстоятельствах могут быть разделены на минеральные составляющие и питьевую воду.
– Мне пора.
– Боишься увидеть её ещё раз?
– Предпочёл бы сдохнуть. Если можно.
– Глупыжш... Извини, я по-стариковски. Любовь, как оказалось...
– ...я не любил, я только трахался. Знал, что правильно делаю!.. Но – спасибо за предупреждение.
– Я повожу тебя, Романо.


Они проходят через сад, дом, лабиринт коридоров, веранду, где к чайному запаху примешивается смолянистый, можжевеловый. Он следует за легионером и стариком по пыльным, высохшим после утреннего дождя проулкам...
На горизонте зелёное поле пересекает бетонная взлетно-посадочная полоса. Из пяти планет в облачный день ни одной не видно. С запада облака подкрашены аметистовым преломлением близкой Цереры-хот.
– Счастливо, Романо, удачного рейда. Желаю ненадолго зависнуть на базе, обустроиться в каком-то живом уголке. Любовь, как выяснилось, Романо... Чуть не забыл!
Бжела принимается хлопать себя, шарить в рукавах-карманах, бормоча:
– У неё поразительная интуиция, Романо... Когда я рассказал, что миротворцы уходят, Гури встревожилась и спросила, из северного ли сектора прилетели за вами корабли. Я не знал, мне как-то ни к чему... Взгляни, говорит, не в строну ли Аида-шесть они развёрнуты носами? Именно, в его сторону. Тогда она попросила тебе передать... Кому-нибудь из легиона... Вот!
Четырьмя углами в центр сложенное, запечатанное письмо.


Они обнимаются. Бжела хлопает Романо по плечам и, не оборачиваясь, шагает обратно через поле. Сухой, прямой. Ему есть, куда спешить.
Хруст ломкого, тонкого сургуча. Послание немногословно, вежливо и смертельно. Бисерный почерк.
Романо пробегает глазами две строки, складывает бумагу.
Ожидая посадку, он любуется аметистовыми северными облаками, розовеющими к зениту, где:
«Кто бы ты ни был, могущественный и справедливый легионер, выслушай меня.
Я знаю, куда и зачем ты направляешься, и я просто хочу сказать тебе, что мы, гурри – есть. Нас много, мы там живём».
–>

01. Сад хромого Авеля Али
29-Jul-20 00:55
Автор: agerise   Раздел: Проза
– Ноябрь...
Заиндевелые силуэты низкорослых плодовых деревьев, на одной руке их сочтёшь. Долгожители, подстать хозяину. То там, то здесь ещё трепыхается жёлтый лист в бахроме инея. Ни травы, ни цветника. Болтливый летом и зимой, ручей перебегает двор. Каменная кладка невысокой стеной, ворота отсутствуют, как таковые. К чему они, безлюдье.
Проём в стене притягивает взгляд, беспокоит надеждой. Подслеповат Авель Али, заслезились от света глаза, не различают там вдалеке засушливых, остывших просторов, лишь размытое пятно и мнящегося сгорбленного путника.
– Нынче свидимся, чую. Пора бы, давно уж...
Постояв на крыльце, Авель Али спускается в сад, ступая одной ногой твёрдо, другую подтягивает. Из-под стёганого халата лысый, крысиный хвост волочится следом по трём дощатым ступенькам: прыг-прыг-прыг... Холодный чистый воздух. Пьёшь, как живую воду, благословение.
За ночь плод граната треснул на ветке. Под косыми лучами зари, сквозь поволоку инея зёрна горят, как драгоценные камни. Забытые на блюде сливы, из белого сорта оттаивая каплями, возвращаются в фиолетовую спелость.
– Хоть бы сегодня пришёл! Последние ведь, сладкие. Сливы он любит, да и мягко ему, без зубов-то... Расстелю-ка я коврики заранее. А то, пока прихромаешь туда, пока обратно... Должен придти. Сегодня придёт точно.



Угасание земли, всей планеты, в смысле, было тихим, как последний день ноября. Между тем, прозрачный, тихий ноябрь длился нескончаемо, оглядывал степные просторы, ища и не находя, кому первый выпавший снег оставить прощальным даром. Если никто его не увидит, так не бывать и декабрю. Год уходил вместе с припозднившимися обитателями. Без суеты. Они не противились и не спешили, некуда торопиться.
С обитателями, но не людьми. Про них и речи нет, давно сожжённых яростными лучами фатального, затянувшегося на столетия, лета. Зато другим созданиям жара пришлась по душе... Терпимо... Неплохо!.. Кости прогревает насквозь. Поля заброшенные, колосья скороспелые, вкусно пахнущие жареным под сумасшедшим солнцем...
Они... Это так грубо звучит, но как иначе сказать? Они это – мутантные крысы. Люди – крысы.



Нехитрый сюжет: люди тестировали и синтезировали лекарства, выращивали запчасти для себя в телах лабораторных животных, параллельно уничтожая друг друга и среду обитания. Второе получалось гораздо успешней, многовековой навык! Природные экосистемы, заскрипев, покосились и рухнули. Человеческую цивилизацию рогатый кто-то, — не поручусь, что корова, — как языком слизал.
Мутантные крысы вышли из пыточных камер, вивариев, инкубаторов. Донорские, стерильные линии. Они не размножались, но жили стократно против людей. Агрессивность отсутствовала вчистую. Ростом с людей, прямоходящие, сообразительные, живучие на зависть тем, кому не суждено им позавидовать.
Треть из них ещё выглядела подобно гигантским крысам, остальные – совершенно как люди. Голый крысиный хвост имелся, олицетворение бесстыдства: мы не экспериментируем на людях, это животные, на них можно.



Сезоны сбились, оледенение подступало.
Год тянулся за пятьдесят, за сто лет... Сбились со счёта. Каждое новое обжигающее лето было короче, умеренней предыдущего, а зимы длинны и суровы.
Из растений с восторгом приняли изменения климата мутантные же сорта плодовых деревьев.
Руины городов заброшены, там дышать нечем и жрать нечего.
Очагами новой цивилизации стали крысиные деревни, с подземным сообщением, садами, огородами. Золотой век был не долог, но всё же он был.
Однолетние, огородные растения не выдержали ухудшение климата. Умножились плодовые сады, но и эти постепенно сходили на нет. Население естественным образом начало стареть и убывать. Деревни разбились на хутора. Хутора стали одинокими лачугами: жилище при садике.
Вымерла линия крысоголовых сапиенсов, о них горевали все. Добром вспоминали шустрых, ласковых собратьев, изобретательных. Умелое племя. В руины культуры, оставшиеся от людей, много хорошего было привнесено слабыми, ловкими лапками, не сжимавшимися в кулак. Острые коготки уверенно держали и гитару, и карандаш, и плотницкие инструменты.
Линия "великанов" своей смертью ушла в следующую зиму.
А человекообразные подзадержались. Разбрелись. Вокруг пустынное, степное, дважды руинированное пространство.



Когда вышли из инкубаторов, они были молоды, постепенно делались стары... Удивительно, да? Небывалый случай.
Горизонты пусты и чисты. От угрозы, от надежды. По низеньким до щиколотки, сухим колосьям ветер волны гонит. Метёлки пушистые, ость колючая, зерно мелкое и жёсткое, не питательное. Добывать его трудно.
В этом году случилась весна, когда огород Авель Али не попытался сажать. Ручей, из-под западной стены во двор забегая, через размытую кладку на восток уходя, лепетал бесполезно, для красоты и радости. Чтоб сильней журчал, разговаривал с ним, Авель Али подкопал и столкнул валун в русло. Вот и славно... Холодный-холодный ручей, подземные воды, он в июле был ледяным.
В июле, который, чудилось, вовеки не закончиться, но кончился и октябрь...
– Персики ещё в подполе, ящик до верху, выберу поспелей.... Спускаться-то тяжело. Зачем всё убрал? Дурень старый. Так и быть, спущусь.
Запасов дикого зерна Авель Али тоже не сделал, усмехался: не пригодится.
Интуицией зверя он предчувствовал: грядёт зима, которая не уступит власть, единожды заполучив её. Но кожей зверя, невидимыми вибриссами на круглом азиатском лице чуял иное: ноябрь этой зиме – старший, единокровный брат. Захочет, уступит власть, а не захочет, не отдаст вовеки.
Над степью и в сентябре, и в ноябре пребывало торжественное небо самой середины лета. На йоту не изменилось. Купы облаков яркие до рези... Лазурь вызывающе, бирюзово тепла... Летнее небо, необъятное, головокружительное, как верхний горный перевал, откуда оба склона, как на ладони. Налево склон рыжий от солнца, направо синий от теней, сгущающихся к горизонту, проколотому насквозь ранней звездой.



Авель Али пришёл сюда в долину через такие горные отроги и больше не путешествовал.
Самый счастливый день в жизни для него, робинзона по доброй воле, наступил, когда завидел путников хвостатых. Он не вернулся, значит, условия подходящие. Племя в обговоренный срок последовало за ним. Стосковаться успел за время одинокого перехода и несколько жалких месяцев ожидания. Какое прекрасное зрелище: сиротливая вереница собратьев в полях...
Его друг, Старый Али, уводя это племя в сторону Азии, предложил взять родовым местное имя. Потом, шутя, личные имена выдумывал, раздавал щедрой рукой, начитанный. Всякие разные имена: исторические, книжные, на удачу, по месту рождения... Кому позаковыристей? Налетай! Кому со смыслом? Сейчас обмозгуем... А себе имени не выдумал, на своём инкубаторе если и видел табличку, то промолчал, оставшись безымянным – Старым Али.
Весёлые они были, племя Али, любопытные. Вынюхивали, как тут люди жили до них. Чем дышали, какие песни пели, дрались за что? Старый Али научил соплеменников читать, а до того вслух им сказки читал, выдумывал небылицы, умный, хитрющий и лубочно простой.
Он же придумал, как траву мягчить солнцем и водой, вату делать, чтоб подбивать халаты. Толстые халаты защищали от лучей, злых во всякое время года и дня, на заре и в полдень. А голову ни платки, ни остроконечные, валяные шапки не защищали, головы облысели совсем...
Старый Али умел ориентироваться по картам и выбрал удачное направление миграции. Большая его заслуга. Когда усилились ветра, возникла идея поискать укрытия за горами. Туда на разведку идти Авель Али вызвался неожиданно для себя самого.
За горами открылась ещё более солнечная равнина, но тише, и много ручьёв.



Давние, давние воспоминания... Дома соседей уже опустели и обветшали, норы обвалились, сады плодоносили дичками и грустью.
На бывшей околице, в саду без ручья, с одним колодцем, его старый друг обхаживал пару кривых яблонек, грушу и жидкие кусты барбариса.
А у Авеля Али был гранат. Плодоносящий. Граната ради Старый Али навещал его, повыколупывать сладких зёрен. Правда, задумавшись, он разбирал не больше какой-то четвертинки. За беседой же в рот попадало и вовсе несколько штук...
Авель Али наполнял пиалы чаем, принесённым ещё с той стороны гор. По-стариковски тяжело они садились на коврики в тень южной стены, скрываясь летом от солнца, осенью от ветра. Садились близко, но не слишком, напротив, но вполоборота. После традиционного спора Авелю Али удавалось уступить гостю единственную, словно камень жёсткую подушку. Старый Али раскрывал принесённую книгу и начинал читать. Стихи. Переживший людей, местной земли колорит. Он читал, не глядя в разворот, мельком посматривая на друга, обычно – в прибывающее звёздами глубокое небо. С ходом времени ленточка закладки перемещалась по страницам всё медленней и, наконец, избрала один разворот, как племя Али – долину за горами для умиротворённого исхода.
Авель Али помнил эти четверостишия наизусть. Угадывал, на которой строке в этот раз затихнет голос. Бесшумно отбивал ритм стиха концом лысого хвоста. А вот у Старого Али хвоста не видали. Говорит, что ему отрезали сразу. Врёт, наверное, никогда и не было, стесняется, что совсем мутант.
Авель Али слушал и удивлялся, как раньше они могли яростно спорить над теми же книгами, над историей, политикой, надо всем людским, ушедшим в небытие: так оно было устроено ли эдак? Что люди творили, зачем? Какая разница.
Не угадывал он только день, когда Старый Али доберётся к нему. Сам не навещал, – смешно сказать! – от времени пустяшной ссоры. Первым извинился тот, кто был не виновен в размолвке и прав по существу! Обычное дело. Кто не счёл за труд придти. Затем так и повелось, что Старый Али бредёт через степь, Авель Али его ждёт и встречает. А теперь ноги болели, на околицу не дойти.
– Придёт... Чувствую, должен! Сегодня придёт...



Старый Али успел прежде заката.
Тащится сгорбленная фигурка, останавливается передохнуть. На полпути, не выпуская суковатой палки, распрямилась и помахала рукой.
В отсутствующих воротах старики приветствовали друг друга глубокими ироничными поклонами. Кратким взглядом приласкав лицо напротив, за отчерком новых морщин. Не последняя ли встреча? Так и днесь была последняя, и та, в тёплом августе. К чему загадывать.
Авель Али зажёг масло в плошке, хотя зелёное небо даёт свет почти до самой зари. Старый Али удовлетворённо кивнул, опустил взгляд в книгу и воспарил им к своей любимой нежно-голубой, подмигивающей звезде...
«Сейчас прозвучит эта строка...» – думает Авель Али.
– Посети меня в одиночестве моём, – читает Старый Али её самую.
«Вторая не начнётся...»
Верно... Лишь ручей бормочет.
Послезакатное сизое облако уводит Старого Али в дремоту.
- Первый лист упал... – шёпотом заканчивает Авель Али.
И думает: «А последние всё держатся...»



Один старик, поджав ноги, сидит. Азиатское круглое лицо склонено к мерцающему озерцу плошки. Спит, нет? Прищурился, улыбаясь. На отлёте в кончике гибкого хвоста стынет пиала с чаем.
«Хотел бы я, Старый Али, и дальше идти за тобой, как все мы сюда пришли... След в след. Потому что, Старый Али, я верю тебе. Но ещё больше согласен, готов первым идти. Уйти за снежные горы. Там тебя ждать готов. А ты не спеши. Сложи на зиму, что у тебя и что у меня скопилось. В подполе ящик с персиками. На северном крыльце сушёные сливы. Хватит до января. Эти январи стали, как клещи, трескаются стены, свистит в щелях пурга...»
Приобернувшись к нему, молчит другой старик под гранатовым деревом. На книжном развороте темнеют коричневые руки. Они посадили гранатовый саженец когда-то. Кожа сухая, старческая, когти сточенные от земледельческих работ. Совсем плоское, широконосое лицо. Брови остались черными, а ресницы, как сожгло, нет ресниц. Небу раскрытую книгу читает. Спит? Да наверняка. Улыбается.



Над степью молодой месяц, небывалой величины серп. Низко-низко полулежит, тонкий до осязаемый остроты. Просится в руку, заглядывается на сухие метёлки колосьев, но все сроки вышли.
Там в сумраке, где в одну сторону волнами причёсана степь, проходящий ноябрь встретился со своей не рождённой сестрой. Оба холодные, оба ветреные. Смотрят мимо, кто на луну, кто под ноги, тихо спорят о чём-то под шорох степной травы.
–>

Адамант
24-Jul-20 05:51
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Адамант – планета мечта.
Прибавление без вычитания,
Здесь без тогда.
Самотождественность. Цельность.
Усложнение беспредельно,
Невозможна потеря ни одного лепестка отдельно.
Для любого удара слишком хрупкий кристалл.


Террасы
Облаков выбелены до слепящего.
Атласны
Тучи, сгущены до чернильного.
Воздеты
Друзы в архитектуре гор –
Валеты
Стотысячных отражений взаимных.
Распевы
Эха от громов до безмолвия
Как пена
Рушатся через восемь октав.

Низвергаются прядями
Ливни.
На дельтах стоят вертикальные реки.
Гривы
Туч грозовых солнцем пробиты в упор.
Бубны
Грома гуляют в шатровых кронах.
Бурун
По ручью с кубышек прогнал стрекоз.
В танце
Наяды пророчествуют, поют
Стансы:


"Адамант...
Без утрат, без разлук, без надежд.
Анданте...
Из дриад красивей всех, кто здесь,
Анна... – Тёрн
Порфирный над бухтой Эгея".

2015.
–>

Дракон
19-Jul-20 00:42
Автор: agerise   Раздел: Мистика/Философия
Я дракон.
Я пластмассовый и бессмертный.
Я выгляжу так, будто есть он,
Мир, где я есть.
Это правда, но мысли мои здесь.
И по мере взросления они переходят
С термопластичности пластмасс
На взаимосвязь формы губ и вечера,
Смягчающейся формы твоих губ.
Когда не вижу их, значит, день.
Утром вижу недолго,
И напролёт – ночь.
Всё просто.
Похоже, я разобрался
Со временем суток.


Осталось разобраться с пространством,
Взаимозависимостью
Формы глаз и пространства за окном.
Если они под линзами щурятся в никуда,
Что там, за окном?
Какие флуктуации климата?
Пришли в движение тектонические плиты?
Области высокого давления?
Или что-то ещё?
Ты явно к чему-то прислушиваешься.
И на что-то особенное смотришь.


А я могу видеть только тебя.
Жаль, что я ничего не слышу.
Если бы ты развернул меня к окну!..
Но всякий вечер ты смотришь,
В мои неподвижные глаза,
Я - на твои подвижные губы.


Ничего, не беда.
Однажды по косвенным признакам
Я вычислю требуемое.
Ум и терпение –
Наши отличительные характеристики.
Чтобы взлететь,
Мне нужно знать всего лишь две координаты:
В какой мы четверти временного,
В какой четверти стихийного пространства.
Не летают при солнечном диске,
В дождь не летают, в мороз и в бурю,
А в жаркую ночь – старт.
Полчаса и мы там,
Где меняют гражданство.


Извини, что всё так медленно.
Но будь спокоен, однажды - да.
Я заберу тебя по праву, без колебаний,
Как ты меня забрал
Из картонной темноты,
В которой и думать-то было не о чем,
Кроме как о термопластичности пластмасс...
По большому счёту наши два мира
Не лучше и не хуже друг друга.
Твой смертелен и смертен,
Это плюс, это ценно...
Зато в моём мы сможем вдоволь наговориться.

2014.
–>

Рептилоид
08-Jul-20 04:39
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Неорганика так прекрасна,
У неё и морщины на чешуе
Вековые, величественные.
Корни, дельты, вены...
Суставы, горные хребты...
Загар выветривания, выгорания пород
Преумножает её совершенство.
Даже небелковая органика в тему -
Оправа с патиной:
Ржавчина степей, зелёные окислы джунглей.
И это только из иллюминатора,
А когда десантировался, внизу...
Совершенны её формы!
Даже малые, даже рукотворные.
Природные - невероятны.
Этого так мало у нас.


Энн, тебя когда-нибудь накрывала неорганическая волна?
Подразумеваю, во сне?
После того, как мы нашли сталактит,
И долго стояли под капелью, помнишь?
Меня да, и теперь - наяву...
Первое, что сделал, бросился в неорганический океан.
Йохууу!.. Все саламандры ада! Эууу-ооо!..


Начинают со столиц, а не с пляжей,
Вообще-то... Э, да без разницы.
- Самоволка?
- Именно, сэр. Догнать, вернуть, обездвижить?
- Гуляйте, мальчики.
Ха-ха! То-то же, сэр...
Все так сделали, и он!
Бешеные, одинаковые, беспогонные.
Если нет, тогда ради чего?
Заблокировал бы шлюзы, адмиралу бы хана.
Искупались на славу.
Облака в бирюзе надо мной...
Ветер сушит гребни, гладит чешую
Нежно... Как ты...
Вилкой языка я слышу его разную влажность:
С материка, с океана,
О, Эннабел...
Ты хихикаешь? Бессовестная!
Нет, не отравленный воздух,
А чистая правда!
Эннабел, эдем существует, и он тут.


Как связь?
Да, слышно отлично,
Да, в порядке. О чём говорю?
Говорю, я понял здесь, как счастлив,
Что родился кремниевой ящерицей,
Что стал карателем,
А ты волновалась, глупышка!
Конечно, тупятся когти под корень,
И нёбная железа часто опустошается,
Но это всё пустяки.
Передо мной до горизонта, -
Ну, не хихикай, Энн! -
Гуляет неорганическое море,
С ума сойти...
На новолуние увидишь сама.
Только что вылез, а не верится,
Прибоя лапой коснуться страшно, трепетно:
Священная стихия...
Я стою на органическом шлаке.
Он вибрирует, пишет. Что? Сейчас гляну,
Эсэмэску:
"На нас напали рептилоиды.
Я люблю тебя. Прощай".
И я люблю тебя! Ага, до скорого, ага...

2015.
–>

Дорога
29-Jun-20 19:38
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Песенка.

Дорога бормочет, дождём семеня:
Не тем вы сейчас попрекнули меня,
Я - мимо тревоги, я - мимо тоски,
Круты мои насыпи, цели узки -
Всегда достигать и всегда покидать,
Зато и в попутчицах - только звезда,

Зато мои самые дальние планы
Вольготны как небо. Кому по карману
Билет до конечной, до точки схожденья,
Фуражку и китель пусть сразу наденет,

А прочие, шапки мохнатые сняв,
За ветреность что ли, журите меня.

2016.
–>

Январское, заповедное
22-Jun-20 02:02
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Таволга вновь бела,
Даже ещё белей.
Янус, твои дела
Мне, как елей.
Снежные камыши -
Хлопковые поля.
Прясть душе, ткать и шить
До конца февраля.
Тоненький березняк
Держит в прутках снежки,
Под снегопад подняв
С трепетностью слуги,
Преумножая вес,
Преображая суть.
До невесомости -
Чуть-чуть.

2016.
–>

Быстрым шёпотом. Прилагательное
06-Jun-20 20:21
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Это произошло недавно.
Утром я ел. Вышел из дома, отправился в организацию. На улице была погода. Человек раздавал флаеры. Я пришёл. Люди в фойе пили кофе, в кабинете слушали пиджак. Один с лицом предложил. Второй немного возражал. Кажется, что в этом нет смысла. Но его действительно не было. В окнах стоял пейзаж. Время шло.
Я вспоминал бессонницу и пятно перед глазами. У него был цвет, который мне нравился, тембр и значение. Они назывались какими-то словами, но к нему не прилагались. Я засыпал, погружаясь и всплывая, все чувства бессилия потратив на это пятно. Они канули в него и пропали.
Время вышло. Я подумал, о чём бы задуматься. Как это сделать наяву, чтобы они не возвращались, не галдели быстрым шёпотом.
–>   Отзывы (2)

Ветошь
23-Apr-20 03:41
Автор: agerise   Раздел: Проза
11. 00
Взрослые совсем не понимают ребёнка: что хочет, чего боится. Не представляют, кто ему друг, а кто враг. Почему, едва стемнело за окнами, лучшее место - на углу стола, возле лампы, но не в кругу света. Подходящие для вечеров игры - самые тихие, и разговаривать надо шёпотом, если не нельзя промолчать. Главное не уходить в свою спальню как можно дольше, под любым предлогом. А взрослые отправляют: иди, поздно уже, смотри какая темень. То-то и оно, что темень. Ничего не понимают и не интересно им.
Влада уже не ребёнок. Первый курс, жизнь в чужом городе. Общажная жизнь. Серая зима. За окном сумрак, в ноуте свет и пятьдесят открытых вкладок. Не до воспоминаний.
Соседки разъехались, она осталась. Подработка, то-сё. Влада одна в комнате и на этаже общежития, спасибо, не прогнали. Непривычно тихо, и шумно по-другому. Корпуса ремонтируют, окна меняют. Жуткие сквозняки гоняют запах краски, одуреешь. Что-то подобное уже было...
******* ******* *******
В детстве, ещё до школы Влада пару недель жила у бабки по отцу, в частном доме, с его сёстрами и полоумным братом. Тётки её любили и баловали. Не успела толком соскучится, как пришлось возвращаться домой, в почти отремонтированную квартиру. Шухер случился, и Владу мигом забрали. Она не помнила, какой именно шухер.
Помнила свой посвежевший дом, отдельную комнату, которой у неё раньше не было. Помнила все окна распахнутыми настежь, выветривали краску. Днём это радовало, в маленьком городке хорошо: за кустами выпивохи гогочут, на деревьях птички поют. Ближе к ночи Влада начинала напряжённо ждать. Когда же их закроют, когда, когда!.. До песка в глазах она наблюдала за окнами. Родителям хоть бы хны. Неужели они не понимают, не чувствуют? Наконец-то вопрос: "Ты не замёрзла?" Влада изо всех сил кивает головой, демонстративно поёживаясь, сама - как печка.
Тогда-то всё и случилось впервые… Беда, дичь какая-то непонятная, беспричинная, кажется.
******* ******* *******
Владе повезло. Крёстная Верочка что-то почувствовала, проснулась, забеспокоилась.
Тихий ночной плач.
После новоселья наотмечавшаяся Верочка осталась тут в гостях, на раскладушке, в кухне. Долго наощупь она пробиралась в темноте. Когда распахнула дверь, Влада уже не всхлипывала, а подвывала. Отец выхватил у крёстной из рук зашедшегося криком ребёнка.
Белая с красными губами Влада хрипела:
- Лааа…-адно!.. Лада! Лаа…-адно…
Слёзы высохли на горячих щеках.
- Что, Лада, что?! У тебя что-то болит? Что ты говоришь?!
Влада не помнила, кому она что говорила.
- Лаа!.. Ладаа!.. Лаадно!
Завернули в одеяло, унесли под свет, пытались напоить водой, потом водкой…
Ор прекратился, когда раскутали её всю. Влада уже выдохлась и была почти без сознания.
В тишине крёстная рассеянно спросила, комкая снятое одеяло:
- Что за старьё? Фу, как пылью воняет.
- Что?
- Откуда эта ветошь?
- Не знаю, - отмахнулась мать, - наверное, с деревни прихватили. У нас, вроде, такого не было.
Невзрачное серое одеялко исчезло, сон вернулся. К облегчению родителей истерики не имели продолжения. Чудесная детская врачиха сказала, ничего страшного. У малышей бывает такая реакция на перемены: дом стал как бы чужой, запахи незнакомые, клей, краска. Прошло и отлично.
Может быть и прошло, может быть…
******* ******* *******
С собой в общежитие Влада прихватила одну вещь, и это не плюшевый мишка, а старый механический будильник. Ни у кого такого нет. Да и зачем он в наше время? Соседки протестовали: тикает громко, спать мешает. А Владе нравилось. Теперь вот завела. Да, громко, как в детстве.
Влада слушала тик-так и вдруг поняла, отчего ей не по себе. Давно не оставалась одна. Весь ответ.
Ещё немного её выбила из колеи смерть. Новость о смерти.
Тётка из деревни звонила, упомянула, что похороны у них. Дидя умер. Так некстати, говорит, умер в дурке под новый год. Как будто можно умереть чин по чину, правильно. Впрочем, да.
Воспоминания легко тянут за собой последующие, но этот клубок не хотел разматываться. А когда начал, то спрыгнул под кровать, в пыль, в темноту, в руку тому, от кого спасает лишь подвёрнутое одеяло.
Прикрыв глаза, Влада пыталась вспомнить голос, имя. Хотя бы голос, или только имя, увидеть профиль слева от себя, как тогда - лицом к окну.
******* ******* *******
12. 00.
Отец младшего брата не любил, полоумного, ненавидел. А его самого за это мать с отцом простить не могли. Попрекали, что в детстве брата сильно бил, ещё и порезал однажды. По голове бил, тот дурачком и стал. А соседи про них злословили, мол, сами виноваты: зачем младшего на старшего оставляли, разве это дело?
Сёстрам позволяли дважды в год ненадолго забирать брата из психушки. Тем летом Влада гостила у них. Испугалась? Нет, Дидя мирный, чего бояться.
Дома про него не упоминали, Влада и не подозревала, что у неё есть дядя. Он донашивал за сёстрами линялые платья, как длинные рубахи навыпуск, голос имел высокий. Сначала Влада решила, что это ещё одна тётка, двоюродная, больная какая-то.
Дидя… Настоящее имя так и не всплыло в памяти. Какой он был?
Худой, позвоночник выступает, лопатки горбом. Смотрел всегда вниз, голова на шее болталась. Влада помнила бледный крутой лоб, жидкие волосы, широкие брови, белки глаз. Как сейчас видела на широкой ладони засахаренное райское яблочко. Дидя таскал в карманах слипшиеся карамельки без фантиков и прочее всякое. Делился неохотно, при том - постоянно.
******* ******* *******
Кроме любви к сладостям у Влады и Дидя было ещё кое-что общее: ненависть к тёмным окнам. Безмолвное взаимное понимание. Его страх неудивителен: при обострении всякий раз за окнами раздавался вой сирены. Заломленные руки, укол, санитары, тычки, оплеухи, голод, четыре стены.
Психушка… Жуткое место, казалось бы. Но Дидя однажды сказал про неё странное.
Был солнечный ветреный день. Облачка набегают-уплывают, солнце приходит-уходит… Обхватив себя и раскачиваясь в такт заоконному топинамбуру, Дидя бормотал:
- Всегда бы так… И хорошо… А нет, так и совсем не надо…
Он помрачнел и начал будто обеими руками захлопывать жёлтыми цветами светящееся лето.
- Не надо, закрою и всё, насовсем закрою и ладно тогда, и ладно.
Проходившая мимо сестра настороженно замерла в дверях. Увидев, что Диде не становится хуже, ушла. Влада осталась.
Громко тикали часы. О, лицо… Нет, всё равно не вспоминается, а могло бы. Потому что тогда Влада ясно видела его лицо со своей низкой табуреточки.
Дидя встал спиной к окну, руки в колени, наклонился и в такт секунд размеренным голосом проговорил такое:
- Без окон лучше? Да? Заглядывают, подойти заставляют, отвечать. А кто? Кто заставляет? Неизвестно. Мне объяснили: это зло, это нельзя. Я понял это в комнате без окон. Такая есть. Дааа... Есть, есть!.. В ней тихо, спокойно и всё понятно… Сама она в аду, там гады вокруг… - он показал на челюсть, на сгиб локтя, на голову и живот - злые гады! Гады!.. А в ней тихо, спокойно. Есть, пить, ничего не хочется, думать не о чем, спи. Потому что без окон. А если они кажутся, то не смотри. Нельзя смотреть, запрещено. Большой запрещает. Большой разозлится, - Дидя показал на запястья и вытянул руки вдоль тела, - как мёртвый будешь вот так лежать.
- Кто большой? - скороговоркой перебила Влада. - Почему запрещает?
Дидя рассердился:
- Нельзя же! Я не знаю, я не спрашиваю!.. А ты зачем спрашиваешь, у кого, скажи?.. Кто тебе, когда отвечал? Вот то-то! Не надо. А ну, как ответят оттуда, из-за окна. Что ты будешь делать, а? Нельзя! - он погрозил и успокоился, сменил гнев на особую милость. - Я заберу тебя.
Исподлобья Дидя глубоко заглянул в круглые детские глаза и утвердился в своём решении. Кивнул под ноги. Вздохнул, показал на локоть, на живот, обозначив удар под дых, потряс головой и закончил наставление:
- Пока молчишь, не тронут. Но трудно. Для этого главное: не смотри. Они видят, что ты не смотришь, и ни о чём не спросят. Иначе рано или поздно, ты ответишь… Ответишь, а это зло. Злу ты ответишь! - точно воспроизведя символ трёх обезьянок, Дидя прикрыл ей прохладной ладонью одно за другим: глаза, уши, рот. - Вот так, так хорошо… Вокруг мутно-мутно… Я и сам не хочу, ничего не хочу видеть. А большой что? Я и сам большой. Я тебя заберу скоро… скоро-скоро…
На этих слова Дидя заклинило. Владу позвали на огород, а он ещё долго ронял их себе под ноги.
Вечерами сёстры картёжничали с товарками. Малый и порченый ребёнок сидели рядом в уголке. В дальнем от окон углу. Влада рассматривала склонённый профиль Дидя, сжатые кисти рук… Тогда-то он и делился сахарным яблочком. Искоса глянет, вздохнёт, головой помотает и протягивает: на… Потому что понимал, а больше никто.
******* ******* *******
13. 00
У дурака был пунктик.
Он постоянно таскал с собой какой-то грязный кулёк, свёрнутый наподобие того, как пеленают младенцев, с локоть длиной, узкий. И как санитары не отняли? Странные дела. То ли он его прятал на время с дьявольской хитростью шизика, то ли всякий раз сворачивал заново. Ведь чего внутри может быть? Вряд ли хоть что. Но таскал маниакально. Перекладывал из руки в руку, прятал в одежде, заматывал тесней и даже будто укачивал, не у груди, а ниже. Вонища... Будто тухляк, гниющий кусок мяса.
Сёстрам удавалось иногда подкинуть Диде какую-нибудь чистую ветошь, платок, зажёванный козой, и сменить таким образом верхний слой этого смердящего нечто.
Если же кулёк пытались отнять, полусонный Дидя отскакивал назад, падал на пол закрывая его собой, начинал стонать и плакать:
- Нет, гады! Нельзя! Нельзя смотреть!
Он и сам в этот кулёк не заглядывал, похоже.
Тётки однажды попросили брата:
- Отними ты у него, замучил. Брось в печку наконец!
Дидя превратился в бешеного зверя.
Никому не позволял прикасаться. И только Влада стала исключением.
******* ******* *******
Собирались на озеро, кто бельё полоскать, кто пускать кораблики.
Влада у поленницы крутилась, выбирая такую щепку, чтобы на лодочку похоже. Дидя там же в одеялке стоял, кулёк сворачивал-разворачивал… Вдруг тихонько Владу манит и полу-развернув протягивает ей это, в тряпках.
Тётка локтем толкнула другую: глянь, что делается. Отец как из-под земли вырос! Обругал всех по матери, схватил Владу за руку и в дом. Ещё успел Дидю по мордам отхлестать, чем под руку попало. Сразу домой поехали. Видно, тогда отец одеялко и прихватил, а это было Дидя одеялко.
******* ******* *******
За что с ним так?..
Особых причуд полоумный не вытворял, мог помочь по хозяйству. Вот разве, руками ел.
Всё, что намеревался съесть, Дидя вначале долго мял, ощупывал, что горбушку хлеба, то и суп в тарелке. Вилок, ложек не признавал, хлеб ломал руками. Когда при нём резали буханку, Дидя начинал морщиться и стонать. Открытый ящик с ножами производил на него гипнотическое впечатление. Сестёр это пугало. Затем поняли, что Дидя не тянется к ножам, а сам их боится и успокоились. А как поняли-то? Давно, на крестинах Влады.
******* ******* *******
Праздничный обед. За столом хлеб режут, Дидя свой кулёк на коленях укачивает, не спуская с ножа глаз, ноет:
- Как горбушечку... Чик! Как горбушечку!.. А что я сделал? Только смотрел, смотрел и всё!
А потом к отцу подходит низко наклоняется к нему и шепчет в лицо тихо, без слёз:
- Ты отнял, и я отниму. У меня нет, и у тебя не будет...
Отец сплюнул и ощерился, привставая...
Тётки ему с двух сторон - хлоп руки на оба плеча:
- Сиди себе, Витька. Будет тебе, ну, чего ты?
-- Дурачок ведь и брат к тому же родной. Мордовать что ли его на праздник?
Дидя был слабый, немощный и смирный. Однако сразу, как Владу в город забрали, показал себя. Они с отцом подрались люто, в кровь, и отец сдал его в дурку навсегда.
******* ******* *******
Дидя хоть прежде сам по райцентру не перемещался, на этот раз бог весть как добрался, без пальто, без денег. Он стоял под балконом и бил, гремел сухой веткой по прутьям. Упрямо так, яростно.
Отец по лестнице слетел быстрей, чем выпрыгнул бы с этого балкона.
Трясёт за грудки, а Дидя лает, как собака отрывочно, истошно:
- Дай! Дай! Отдай мне! Верни!
- Пошёл вон, падаль, кастрат! Собака издохлая!
Мать выбежала, кричит:
- Вот за этим он пришёл! Отдай ему! - и швырнула скомканным одеялом в обоих.
Отец рассмеялся. Дидя попятился… Продышался и, нет что б уйти, бросился, как рогами, макушкой под дых. Вцепился в глотку и получил с ноги.
Санитары увезли обоих: одного покусанного, в крови, другого в три погибели, с одеялком прижатым к паху.
******* ******* *******
14. 00
Фонарь мешает, и вообще. Хуже всего ложиться спать одной: лицом к окну ярко, спиной невозможно.
Её парень приедет через два дня. Он на сборах. Влада и хочет, и не хочет его возвращения. Компанейский качок, слишком настойчивый, не ласковый. Предплечье толще её ноги, юмор такой же. Зато, как шкаф - полкомнаты, он заполняет собой половину её жизни, как раз ту, где всякие страхи.
Это такая глупая, несерьёзная фобия: боязнь лунатизма, которого в действительности нет.
Пятый этаж. Владе кажется, что она может выйти из окна. Днём это просто неприятная мысль, ночью - изматывающий кошмар. Оконный проём искажается, идёт волнами, заваливается и накрывает постель глухим пыльным одеялком. Бесконечное одеяло, мешок зашитый со всех сторон. Не выбраться. Каждая попытка, каждый рывок удваивает мучения, панику, тесноту.
******* ******* *******
Скоро Влада замечает, что не просто выпутывается из одеяла, а вырывается из чьих-то рук. Нет таких слов чтобы передать, насколько страшно это понимание, какая жуть - ощущать эти руки на себе. А если он победит - не сквозь одеяло? Сон выворачивается наизнанку, становится отчаянным кошмаром.
Влада хватается за складки, пытается найти и удержать края. Но где они? Где углы и стороны одеяла?
Тот, кто снаружи нашёл их. Он пробирается внутрь голой, холодной рукой. Шарит, сипит от напряжения… То дальше, то ближе, то прямо напротив лица выдохи, вздохи... Цепенея как рыба во льду, Влада слышит хриплые отдышливые понукания: н-ну, н-ну….
Ещё чуть-чуть и сердце вырвется наружу, рёбра его не удержат.
Заканчивался кошмар всегда падением. Её разворачивали и швыряли в бездну.
Бормотание за одеялом ускорялось. Нетерпеливый голос делался угрожающим. Влада чувствовала рывки, треск рвущейся ветоши, нутряной знобкий холод. Её мучитель, абсолютно незримый в темноте, стонал от гнева, разочарования… Он развернул пустоту. Влады нет. Её нет. Нагое падение в ужас.
Отдышка, сердцебиение, холодный пол и сиротливая тапочка под пяткой.
******* ******* *******
15. 00
Батареи шпарят, а из окон сифонит так, что на лестнице ветер свистит.
Влада устроила себе шатёр, накинув чей-то клёвый перуанский плед на высокую спинку кровати и спряталась в нём. Надышала, стало дремотно.
Экран смартфона мигает десятью процентами заряда. Розетка в дальнем углу комнаты. "Не, утром подзаряжу".
Свернувшись калачиком, Влада поплыла в сон. В привычный кошмар. На этот раз её, завёрнутую в одеялко, куда-то уносили. Сердце подпрыгнуло и перекувырнулось.
******* ******* *******
Шаги раскачивают дёрганным ритмом. Слышно, как открываются замки, как захлопываются двери. Нездоровое хриплое дыхание слышно.
Пришли? Держат на коленях? Незаметно сон окуклился в обычные рамки - в тесноту безнадёжной молчаливой борьбы.
Некто снаружи судорожно ищет вход. Шарит по всему телу, отклоняя руки, пробираясь вдоль - макушка, лицо, ямка между ключиц, грудь, руки, мешающие руки. Живот, холмик, мешающие руки, ложбинка между ног. Спина, плечи, лицо, щёки…
- Щёки… Щёлка... Где щёлка?.. - сопение уходит по плечам обратно вниз.
Больше всего Влада боится случайно схватить его за руку. Это, как откликнуться.
- Щас... Мы щас… - крутит, раскутывает, путается в спешке. То шепчет, то мычит. Беспокойно и требовательно, ужасно:
- Проверить… На месте ли?.. А то ведь!.. Ладно, ладно…
Влада цепляется, заворачивается, мучается от духоты и неестественной жажды. Слишком сильная жажда. Малодушное желание: если бы дал хоть один единственный раз глотнуть свежего воздуха, то пусть…
Побеждает.
******* ******* *******
Первым движением холодная рука накрывает лицо и долго, жадно трогает его, не отрываясь. Рука смотрит наощупь: нос, глазницы, уши, рот. Макушка, затылок. Гладит...
Влада отворачивается. Бесполезное движение. Пальцы хотят дальше: в губы, в рот, упираются, давят.
Сипящий шёпот напротив лица продыхивает сквозь одеялко:
- Ннну!.. Ннну... Ладно, ладно... Ну же... нну...
Влада сдаётся и берёт губами палец. Думает: "На этот раз я взгляну! Сейчас. Сейчас открою глаза! Раз, два… Три!"
Она резко просыпается от возбуждения и тошноты.
Плед скинут. В окне фонарь. Кислый, железный вкус на языке.
Ни рук, ни ног, ни холодного пола, словно там пропасть. Влада смотрит в пропасть.
******* ******* *******
Кто-то худой в жутком тряпье стоит напротив, упираясь затылком в потолок. Исподлобья оглядывает комнату.
Растягивая в стороны, он держит за верхние углы оконный проём, как одеялко запылённое фонарным светом. Хочет набросить, а там в проёме - следующее окно и такой же ловец, и ещё, и ещё. Последний из них, незримый, громко зовёт:
- Лада!.. Ну же!.. Ладно тебе… Ладно...
От ловца к ловцу, как полый железный мяч по бетонным ступенькам, голос летит по анфиладе: ладно-ладно? Ладно-ладно?.. Ладно?
- Лада… -- тихо зовёт ближний ловец.
Она вздрагивает, поднимает голову и на мгновение видит его лицо. Фонарь гаснет. Квадратный глухой сумрак, пошатываясь, начинает путь. Очертания предметов, дверь, пол и потолок, вся комната меркнет, даже сам воздух.
На обе ноги припадающий сумрак идёт, хватаясь углами за стены, отодвигая их за себя. Он подходит отовсюду вплотную, замахивается целиком собой, медлит… и без удара, беззвучно ложится, смыкаясь как рука на маленьком яблоке.
–>

Радиоактивное
03-Apr-20 22:27
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Куклы обретают речь
И напутствуют сберечь
Что-то в кукольной шкатулке,
Ласково касаясь плеч.

Куклы шепчут в телефон,
Долго смотрят вдаль из окон.
Радиоактивный фон
Засветил пустой плафон.

Куклы машут. Шум, винты,
Бьёт прожектор сквозь кусты,
Чёрная листва берёзы
Облетает вверх, как дым.

Куклы прыгают в ладонь
За окном. И всё стихает.
.............................................
Цедит ларчика латунь
В ящик синевой радон.

Куклы потеряли ключ.
Щёлк — задвижка, хруст — сургуч.
Строчка прописью. Внезапно —
Око из-за туч...

2015.
–>

Ледяные зубы
29-Mar-20 20:06
Автор: agerise   Раздел: Времена года
Осенью забавно видеть, как север притворяется местом для жизни.
Подумаешь, говорит, ветер на лестнице. В ответ ему свистни.
Что особенного в тумане? В сумерках? Утро и вечер – глинистые берега.
Не ходи, скатишься. Манит... Сосунок человеческий, кто ж тебя так напугал?
Куда щуришься? Остановились троллейбусы... Завтра – мох... Послезавтра – папоротник...
По ржавчине и по трещинам... По лестнице.
На чердаке замок. Гляди, как высоко... Держи за воротник.
Сиротливо разбросанный, мир тесен. Огоньки тусклые, мокрый снег.
Мы же с пелёнок вместе, ты что, не доверяешь мне?
Всю жизнь я знал, что он прикидывается. Зубы ледяные выращивает к зиме.
Но это судьба, по-видимому. Как ты мог? А он – в смех.

2015.
–>   Отзывы (2)

Холодный март
25-Mar-20 18:34
Автор: agerise   Раздел: Времена года
Холодный март, зато сухой.
Горчащий, мятный март
Пахтает мысли чепухой,
А время - шагом марш,
Через метель Свиридова
В романс его души,
Тамбурмажор невидимый
Простительно спешит.

2016.
–>

Кон
23-Mar-20 04:38
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Солнечный кон порушен,
Блик по заливу катит
Сонно, малобурунно
И раздаёт по карте:
Бухте песчаной, каменной осыпи.
Кто, интересно, будут козыри?
Трефы теснятся.
Бубны сквозь чаек.
Кон нескончаем,
Ждать – не дождаться.

2015.
–>

Душа и тело
20-Mar-20 03:04
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
– возьми меня на ручки
прижми меня к груди
повсюду ноги тучи
как холодно идти
когда не видишь цели
но все тебя торопят
а дождь за шкирку цедит
с воротника в дороге
возьми меня под куртку
прижми меня к себе
хотя бы на минутку
с любовью или без
хочу тепла и чуда
знакомые места
дай посмотреть оттуда
но главное туда
возьми меня на лето
шутя под общим ником
мы вместе сможем книгу
роман
– ты кто

2016.
–>

Мистер Фиш
18-Mar-20 08:35
Автор: agerise   Раздел: Юмор/Ирония
Однажды мистер Фиш заметил вскользь,
Как надлежит холоднокровным рыбам,
Что склеит плавники не на Карибах...
И лещ бы с ними, тут вопрос: "Позволь,
Судьба-природа, истинно ли всех
Ждёт участь - кувырнуться брюхом вверх?"
И припечатал эту позу ямбом,
Добавив, что всплывёт не на Багамах.
Вздохнул, прочистил жабры... Как со дна
Ему вдруг подмигнула глубина
Его же глазом, отражённым тускло
В подносе ржавом: "Слышишь, Заратустра,
Жизнь коротка, искусство вечно, не?
Желаешь плавать в масле на стене?
Дождись луны и загляни сюда же,
В себя, в меня, в луну и много дальше...
Плыви в источник марианских снов.
Оттуда, как из мусорки енот,
Тебя ко славе символизма вящей
Художник мастихином перетащит,
На холст. Высоким штилем, мистер Фиш:
Запечатлев для вечности..." - "Шалишь".
Но вот - Луна...
Он верит и плывёт.
Оглядывается - повсюду вечность,
Народ: "Бла-бла, манера безупречна..."
Забавно, лестно. Молча мистер Фиш
Лелеет в раме гордость полукровки,
Щекотно нюхает скелетик мышь
На речке-говнотечке за парковкой.

2016.
–>

Кто же твой адресат
12-Mar-20 20:34
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Кто же твой адресат,
Когда кончились все адреса...
Когда начали дни,
Как гамак, до земли провисать,
Удивительно, следующий прожит...
Жизнь, глуха и тревожна,
Собакой трусит бездорожьем,
От мечтаний народных
Хрипя, воя, пятясь назад,
Изблевать всё не может
Желанные им чудеса,
Кости, желчь... Но не брошен,
Так кто он, кто же твой адресат?
–>

Одинокое
06-Mar-20 17:47
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
На беспредельных перегонах,
На полустанках без полустанков,
Есть такое, что вдруг нагонит,
Не усталость, но как усталость
В ямке, именно что – ярёмной...
Так в ярме каждый шаг – на вычет?
И шагал бы за окоёмы
Обезличенный обезличенным.
Ан, замедлился.
Бесприметность...
Бесприютность...
И всё – на вырост...
Для кого-то. А у кого-то
Грифель кончился, и папирус
Обернулся тем, чем родился:
Низким березняком, суховерхим.
Вот и всё, наверное.

Утешительный приз –
Тонкая звёздочка,
Шпага, как тросточка,
Маленький принц.

2016
–>

Стада
03-Mar-20 23:51
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Почему люди ходят группами?
Чтобы соприкасаться крупами,
Чтобы не было так по-крупному
Неуютно на сквозняке.

Почему от своей удачи
Кто-то счастлив, а кто-то плачет
И мечтает пожить иначе,
Так сказать, налегке?

Может, где-то в районе сердца
Он и сам состоит из перца,
Но в ноябрьские ополченцы
Записался, и понеслось...

Он идёт по ночной дороге,
Ищет фронт и сбивает ноги,
Но фронтов бесконечно много,
Все над ним, как назло.

2015.
–>

Разоблачающий трактат про Барсика на Самиздат, написанный ритмичным слогом, с введением и эпилогом.
03-Mar-20 02:45
Автор: agerise   Раздел: Юмор/Ирония
Как бы его начать красиво... Стандартным: здрасте, я мессия? Видал пришельцев, трогал йети, бывал на вон на той планете, во мне есть чип и передатчик, и аура блестит иначе? А дальше жалобы потоком на бездуховный и жестокий мир, не приемлющий открытий? "Алё, ау, ку-ку, проснитесь! Я всем правительствам планеты открыл глаза, ответа нету. Я обращался в Комсомолку, но снова не добился толку, намедни Знание, что Сила, меня на выход попросило. Вы поняли, что это значит: ОНИ - повсюду, мир захвачен!"
Нет, мимо кассы, ради славы не стоит мудрствовать лукаво. Уж лучше избегу клише я. Простонародных выражений найдя, до них не придирайтесь. Поверьте, я, как мог, старался. Боялся, времени не хватит. Писал не корысти же ради, не рейтингов и не оценок, но словно выходя на сцену, чтобы преподнести на блюде, открывшуюся правду людям! Сумбурно где-то... И ашипки... Я не поэт, и честно, шибко волнуюсь, не судите строго, в рассказ не втискивалось много. Надеюсь, будет Самиздатом правдивым признан и хорошим.
Чу, откровение крадётся... Хотите правду? А придётся. Щаз кой-кого из братьев меньших, любимца джорналов и женщин, серьёзных дядек, милых деток, любезного с младых пинеток, фейсбуков, всяких инстаграмов, разоблачим по всей программе. К Центавре задом, к людям фейсом вертайся, полосатый! Велкам!..
Ну что... Всё оказалось правдой, котэ, - и ваш котэ, - с Центавры. Брат меньший обернулся сводным, Исаев-Штирлиц с наглой мордой.
Меня реально похищали. И в чём апофеоз печали, кто над доверьем надругался, Иуда, Брут? Мой кот, мой Барсик! Не удаляйте файла, право, я не шиза, я вышлю справку. Я не курнул, не псилоцибил. Ну, может, пару пива выпил. Не тот стал экстра-портер, кстати, да не об этом, кот - предатель.


Тащась домой в промозглом мраке, я, каюсь, не купил салаки. Пришлось отдать бычков в томате. Он их сожрал... И вот те нате! Подняв измызганную морду, кот вдруг свою утратил хорду. Он стал фрактален, как снежинка, он расширялся и кружился, и мебель задевал усами... Вот, набросал, глядите сами.
Я аккуратно челюсть с пола поднял и вижу: банка колы зажата в лапе у котяшки. Он прежний Барсик! Но, прокашлясь, допив, кот банку к уху ложит и говорит: "Он?.. Да, он может". Вторым же крутит, крутит ухом. Локатор... "Он?.. Ни сном, ни духом". Ещё мне высказал патлатый, что, мол, бычки солоноваты!
А за окном сирена воет, и в форточку заходят двое в скафандрах. Произносят: "Мяу!.." А Барсик: "Шшш!.." Ну, типа, чао! Вскочил, спина дугой, шерсть дыбом, разодрались. Пришедший выбыл. Забился в угол, что-то лижет. Другой в скафандре в ярких мышках, об моего кота тереться и так, и этак... Дама сердца?!


И про летучие тарелки не врёт молва. Тарелки мелки, там потолки - не разогнуться. Десертные, короче, блюдца.
Нас не встречали под литавры, мы не летали до Центавры. На орбитальный комплекс станций - хвать! - и как форменных засранцев, на сутки в бокс, под хлорку с дустом. "Стоп! Лапы вытирать за шлюзом!" Как выли мы, давя на жалость... Но я с тех пор не простужался. Всё из-за Барсика, блохарик. Да он ещё харкнул хабарик и задымил отсек моторный. Да, он курящий. Вредно? Спорно. Тоска же. Есть, любить, молиться? Ага. Курить и материться. Ему-то поделом, а мне-то? Покой и воля? Тоже нету.
Когда довольно стали чисты, меня сканировали быстро, определились по породе, что к размножению пригоден. Не то, чтоб эта мысль претила, но... Алименты иль в могилу, что дальше? "Барсик, слышь..." Как, мол, там у вас? По типу богомолов, как на земле, то есть, как люди? Или в пробирочном сосуде? "Мяу... Первый, третий. Нет второго". Тут понял я, что всё нескладно.
Кошь-матриарх мне изложила контекст проблемы. Мы там жили. На их Центавру были люди давно завезены. Но труден или расчёт или расплата, а обмишурились-то знатно... Мы на просторах их австралий всю дикую моркву сожрали, чем беспредельно огорчили тех, кто веками гнал промилле из валерьяновой моркови. Аборигены нашей крови взалкали! На планете кисок наш рейтинг, выяснилось, низок. Не "дважды сапиенс" весь в белом, не даже "сапиенс умелый", обычный вид, "морковко-жратус", такой инопланетный флатус, а по науке и подробно: паразитарный, но съедобный. (Она конкретнее сказала: в закваску годный и на сало). Мы не деликатесы, братцы. Ан, численность пошла снижаться, да так, что их гринпис ушастый засуетился. Поздно, баста.
Зачем нас возрождать? Котята на первомарт себе хотят нас в подарок! Обещают твёрдо, гуляя, одевать намордник, кормить, кастрировать, мыть часто, любить всемерно и всечасно. Породисты мы там, элитны, кавайные мы паразиты!
Цивильно отнеслись, любезно: приём, беседы, танцы-песни. Нас угощали... Та морковка такая дрянь, сказать неловко. Мы их получше кормим, рыбкой... В томате, признаю ошибку. Вино, сигары, фанты-покер, часы я проиграл, да ладно... Газеты тамошние - скука. И про серьёзное ни звука. От наших отличишь едва ли: шаланды жести, всякой швали, политоты, шалав, рекламы и про озоновые ямы. Центавр-Тудей, мороз по коже, в галактиках одно и тоже. Кроссворды их фигня, безделки. Я б разгадал, да клетки мелки.
И выспался я, как ни странно, отменно. Разбудили рано...


Как у Дали, у Сальвадора она стояла в коридоре спиной ко мне... "Моя куратор фигуриста!.." В иллюминатор втыкая томно, романтично, она за ним кормила птичек... И обернулась... Яду, яду!.. О, КАК ОНА БЫЛА УСАТА!!! Семён Михайлович Будённый - про эту кису... Чёрт же дёрнул балбеса: "Дайте две!.." С размаха кошь превратилась в Росомаху. Хью Джекман просит интервью и мастер-класс, гримёры пьют. Кодируются несомненно стервь с красотою общим геном.
Когда мы помирились, вроде, точнее, у меня на морде не оставалось мест не драных, предположил я, что пора нам представиться: "Кто вы, воительница?.. Афина?.. Кали?.." - "Кити". )))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))
Из всех предметов мне известных нам жить и строить, может, песня плюс юморной настрой отчасти и помогают... Но, к несчастью, нема гарантий. Понадёжней молчанье вкупе с постной рожей. Мы снова помирились чудом. Спросила Кити: "А докуда ты изучил, дружок, Галактик-Топ-Секси-Курс?" - "Я больше практик". )))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))
"Красотка, ржущая как лошадь, не комильфо". - "Да ну? Стреножить кого придётся ради дела? Наркоз в лобешник или смелый? Расслабься, я универсалка, я профи..." Тут слегка струхнул я.
На скатерть свечи оплывали... Вино забытое в бокале... И поцелуй, как перец чили...
Воображение включили? А зря. Всё было по-другому...
Как? Сам не знаю. Перед комой: стерильный стол, ремни для вязки, прожектор бьёт ксеноном в глазки, манипулятор со шприцами, сооружённый праотцами. И в щёку поцелуй, как брату, через бумажный респиратор.
Опять поверили? Мне даже неловко... Не гоните с пляжа. Вы ожидали здесь клубничку? Я кайфолом?.. Пройдёмте в личку.


Обратный путь всегда печален. Едва наш чёлн к земле причалил, с тоски едва не выл я волком. Цветы, духи, жиллет с ментолом, с канадским сфинксом на флаконе и диск Энрико Морриконе я заказал в подарок, завтра... Но нет доставки до Центавры.
Что мне осталось в память чистых, высоких чувств? Чесать вибрисы кота, и тонкая брошюра: "Мидл-Секси-Курс от Кити-Гуру".
Сижу, грущу. Чего в итогах? Спеши беречь, покуда много. Не суетись, не зазнавайся. Случайных связей не бывает. Морковь не в суп, сырой вкуснее, а впрочем, кот центаврский с нею.
Что до него, до "братьев меньших", нам зваться старшими - насмешка над здравым смыслом. В этом доме мы - младший братик, шуток кроме. Поменьше спеси и наива, делитесь чипсами и пивом.


Постскриптум. Всё, что было выше, поклёп. И где про кошки-мышки? Про жмурки под столом, братишка? Барышников, откуда шишка? Чё ты тушуешься, приятель, валяй про фуэте в салате!.. Романтик, блин, авось с юноной, рыдаю... Фу, дорблю солёный. Даёшь масдам и пармезан, и точка! Вроде всё сказал.
–>   Отзывы (2)

Ренессанс. Проба пера на ура
29-Feb-20 05:16
Автор: agerise   Раздел: Юмор/Ирония
1.
Какой же надо выбрать жанр,
Чтоб сразу вышел Жан Вальжан,
И Дракула, и дядя Том,
В одном лице, притом,
Из под пера, обняв слегка
Лолитку, чтоб наверняка,
Крутую, как Брунгильда-тян,
И к алтарю её ведя,
Сто тысяч лайков в тот же день
И нобелевку, ясен пень,
Мне дал, бабло и постамент?
И даже чей-нибудь коммент...
А стиль какой? Я помню два:
Всё умерли, все ржут... В словарь.

Составитель - молодца,
Сколько... Пролистать с конца?

Эпопея?..
Опупею.
Эпическая сага?..
Такая же бодяга.
Эпическая драма?..
Не вставило ни грамма.
Роман, оно роман...
Хоть напусти туман,
Хоть проливайся светом,
Обгложут до скелета:
Тем сложно, тем скушно,
Тем фанфики нужно.
Миф?.. Сказка?..
На древнеславянском?
Укроет от критика злого
Её мозголомность
С архаикой!..
Давай-ка, обхай-ка!
Спасенье от троллей - в былине,
Изящно: "Ничтоже не зли меня..."
Но и популярность не светит.
"А куры там есть?" - "На планете
Без троллей?
Капча и пароли".
Увольте.
Листаем по-новой...
О, опус! Забавное слово!..
Кантона?..
Погуглю потом-на.
В сатире полно
Лаврушки... Венок
Челюстно-лицевой
Предстал, как живой.
Утопия, антиутопия?..
Дабл-жесть,
Но навечно в топе я!
Очерк?..
Прочерк.
Мемуары?.. Рано.
Дифирамбы?.. Странно,
И опять-таки, кому?
Эпитафию?.. Му-Му.
Фарс?.. Хватает. Мадригал?..
Прогнусил и ускакал?
Новелла?.. Что с ними,
Новелла ведь имя.
Послание?.. Ку-ку,
Вот это я могу!
Пьеса?.. Типа, где гроза
И луч света в тёмный зал,
Диалоги, сыры-боры?..
Фтопку... Я считаю, форма -
Как пойдёт. Фигня, тщета,
Формализм, я такщета.

Три развилки основные
Тоже вызвали унынье.
Обе-три ни то, ни сё,
Жаль я с роду не Басё,
Я бы выбрал лаконизмы...
Что же предпочесть по-жизни?
Ризни червячки - так ризни...

В обстоятельствах брутальных
О любви и плавке стали
Производственную драму
Про возвышенную даму,
Бригадира и Ямал?
Никогда не понимал...

В обстоятельствах лиричных
Про купчиху и опричну
Длинную трагедию,
С критикой массмедиа
В образе глашатая?
Тема здесь богатая...

В обстоятельствах комичных
Освежить былую притчу
Светской львицей при дворе
И шиншиллой на ковре?
У королевы, у английской...
Не тема, платиновый прииск.

Куда уж мне, в калашный ряд,
Всё перебрал... В чём сила, брат?
В правдивой теме, и упорном
Труде...
О, эвридика! Порно!


2.
Идёт эпоха Возрожденья.
Аристократка и гвардеец
Едва ли шапочно знакомы.
Влюбился он чуть не до комы,
До ступора, когда узрел
Её сквозь град амурных стрел.
Амуром фавны не страдают
Вялотекущей формой, в тайне.
Спец узкий, бишь - по телесам,
Не сам гвардеец ей писал.
Как гусь брехливый, на год старший
Его приятель, нахватавшись
От собутыльника, студента
Слов типа "кванты, прецеденты",
Помог составить поумней
Любовное посланье к Ней.
Там от себя - "доверься, крошка"
И встреча под каким окошком.
В полутора других строках -
Симметрии, миры, Плутарх,
Что вспомнил, шпарили подряд.
Вот это было ооочень зря...


В чём есть порядок, в том есть прок,
Хоть бы не сразу, некий срок
Откроет к примененью дверку.
Но и обратное суть верно.
Письмо красавица с подругой
Читали по второму кругу.
- Душа чужая, как потёмки...
- Он из столицы? Может, ёмкий
Слог принят там как раз такой?
Но словаря нет под рукой
На каждый хитрый оборот.
- И кто из наших разберёт?
- Твой образованный супруг!
- Хи-хи!.. Собрата по перу
Навряд ли Марио приветит
В отрывшемся ему контексте!


Развили, хохоча до слёз,
Увы, но больших не принёс
Плодов совместный их анализ.
Расцеловались, распрощались.


На фоне летних, панорамных видов.
С собачкой где побритой, где завитой,
Подробно, к аргументу аргумент,
Она слагала черновик в уме,
И наводила тени на плетени
Чтоб дурочкой не выйти в простоте ей.


"...но многогранную, возвышенную личность
Я распознала в Вас по слогу, Вы гвардеец
По обстоятельствам, сравниться не надеюсь
Я с Вами в тонкости суждений, ни в столичной..."

- Феличи!
Фи-Фи, уйди от парапета!
Не в лужу! Боже, что за лето...


"...симметрия! О, направленье векторов
У наших мыслей про начала высшей
Гармонии едины! Нет в природе, породившей
Луну и солнце, чувства без ответа, даров..."

- Фу, брось!
Что жрёшь, мочалка?!
Сожрала... Сдохнет, будет жалко.


"Вы говорили не об этом бренном теле,
Но об уме в плену пустых догматов!
Что не свободен, как в решётке атом,
В полёте рассуждений, в суете ли
За горизонт отнюдь не выходя..."

- Темнеет... Не случилось бы дождя...


"Всепроникающий, волшебный ультразвук,
Меж нами письма, мысли-электроны...
С орбиты на орбиту, без урона,
От сердца к сердцу, будто слог в строфу..."

- Фи-Фи, фу! Фу!..
Что, это был ваш ужин? Правда?
Я возмещу, зайдите завтра...


"Неуточняемое пи число содержит
При этом верную опору для расчётов,
Мы доверяем!.. Полно, безотчётно
Я верю Вам, Ваша любовь безгрешна!.."

- Куда ты чешешь?!
Ох, собака,
Она опять полезла в драку!..


"Мне робость оправдать бы кстати
Банальной, мелочной ревнивостью супруга...
Но предопределённость всех разлук -
лишь эхо звука
Большого Взрыва. Следствие - фатальность..."

- Мадонна, это горностай?!
Фи-Фи, оставь! Фи-Фи, отстань!
А кто ж искал на той неделе...
Пошлю нарочным Изабелле
Её возлюбленную крысу!
Хорёк чумаз, но не погрызен...


"Стремлюсь постичь, Ваш ум завидно остр,
Что глубже атомов откроет он, пытливый,
По наименованью неделимых
Деля? Кружение других планет и звёзд..."

- ...дай хвост!
Фи-Фи, что там?.. Репей.
А визгу! О, юдоль скорбей...


"Едины мы в душе и помыслах, шпионам
Незримы, кванты горнего свеченья!
И расстояние взаимного влеченья
Не гасит в спутанном союзе оном..."

- Такой союз воображаю,
Фелиция, как образ рая...


Пивнушка. Чад. Галдёж.
Полсотни братских рож.
Везучий, ровно между драк
Гвардеец входит.
- ...шпага - крак!
- ...а он?
- ...скулить: "Простить никак?.."
- ...а я, такой, ни в коем разе!
- Чё, вдул?
- Она была в экстазе.

2014.
–>

Вечный мячик
27-Feb-20 05:17
Автор: agerise   Раздел: Времена года
Август, кошка. Август, Мурка.
Август, жёлтые глаза.
Вот и прыгнул чернобуркой
Ранний сумрак в поздний сад.
Тихо, вёдро, звёзды редки,
Птиц не чвиркает на ветке,
Под крыльцом не шорхнет ёж,
Некого ловить, хорош.
Холодок сиротский вкрадчив.
Над смородой мотыльки,
Детский плач из-за реки,
Из-за Леты. Вечный мячик.
–>   Отзывы (2)

Сентябрьский сон. (Дочь Морского Змея)
22-Feb-20 21:23
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
По векам бегал тёплый блик
Насквозь июньский, в сентябре.
Немного пьяный я дремал.
Залив плескался и горел,

Кленовой спичкой подожжён.
Лбу жарко, а щеке свежо.
Вернулись, только отшагни,
Июля лакомые дни.

Но холод пробирался в кость,
Точились в сон озноб и тьма,
И завыванье донеслось
Откуда-то, где брезжил май:

"Проспался? Встань! Забыл меня?
А кто потопом загонял
В твои ворота молодух?
Кто город смыл, чтобы с разрух

Ты, чьи хоромы на горе,
Озолотился за приют?
Не сосчитаешь, сколько ты
Что баб, что девок маял тут!

Должок! Вставай и отслужи!..
Или клади мне в лапу жизнь".
Волной подбросило меня.
Громадный змей, как из огня,

Взметнулся... Бурная вода
Шипя, текла по чешуе,
Обвил кольцом, разинул пасть,
Готовый ринуться и съесть.

Да! Много разоренных шло
Ко мне на двор через село!
Я втридорога торговал,
И баб тащил на сеновал

За "ночку переночевать!"
А дочек! Стонут... Нету сил,
Как грудки скачут! Под подол
Присунешь, было... и уплыл.

..............................................

"За это я тебе должник!
Но чем обычный из людей
Отплатит дьяволу, скажи,
Каким из самых чёрных дел?"

"Из белых! Видишь, та гора,
Где, вы считаете, мираж
Колышется порой в жару?
То не мираж, а ведьмин круг.

Там под землёй живёт карга,
И держит колдовством в плену
Мою единственную дочь.
Ты должен мне её вернуть!

Она такая: как латунь
Начищенная, режет взгляд.
Улыбка - солнечный июнь...
Но тело - чистый яд!

Ты должен подстеречь её
И терпкой сладости предать.
Мне требуется от тебя,
В чём, правда, ты силён, елда!

Мне не подняться до крутой
Плешивой, горной высоты,
До шеи жилистой, никак!
Мне нужен кто-то в помощь... Ты.

Чтобы с невинностью погиб
Проклятый наговор карги,
Вонзи елду свою, насыть.
Вернётесь, будешь мне, как сын.

Но помни, это дочь моя,
Не чья-нибудь, моя!
Во взгляде - солнечный июнь,
А тело - чистый яд!

Смертелен лёгкий поцелуй!
Не тронь, лишь бёдрами балуй,
К такому годен ты, готов.
Не пригуби её плодов.

Иначе ведьма из костей
Твоих наварит холодца.
И нужно будет мне искать
Тебе в замену молодца".


"Пойду".
Из ельника гора
Освободила кручи враз.
Шар солнечный на вереск лёг,
И мох зарделся, подпалён.

.................................................

Она с вершины шла на юг,
Как марево змеясь,
Во взгляде - солнечный июнь,
А тело - чистый яд.

Ни слова не произнесли.
Коленями взыскав земли,
Я выпил чисто голубой
Июнь в улыбке над собой.

....................................................

Как лижут поздние лучи
Смолистую сосну,
За каплей каплю янтаря,
Я целовал одну

Из ласковых её вершин,
Где медный круг дрожит,
Но и молочную сестру
Не выпускал из рук.

Как ненасытная пчела
Я жил её сосцом,
Как по соцветьям бродит шмель,
Измазанный пыльцой,

Ласкал песочные часы
И в соты окунал язык,
Спеша губами по бедру,
А поцелуями - вокруг.

...................................................

Во взгляде - пасмурный июнь,
Люблю дремать под ним.
И он дождит, и я дожил -
Не костерок, но дым,
Курящийся поверх золы,
Горчит, как смятая полынь,
Летит пониз дождя,
Над гаванью, куда я шёл,
Где умер мирно, хорошо,
Но так и не войдя.

2015.
–>

Слово
05-Feb-20 10:21
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Будни, как будни. Бури, как бури.
Ты не особенный и не отдельный.
Видишь: в глазах пятничных гурий
Данте и понедельник.

Где синусоида падает в бездну,
Чтобы взлететь, очертив глобус,
Ты не находишь себе места,
Но ты находишь слово.

2106.
–>

Промзоны сердечный романс
28-Jan-20 06:08
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Графика вровень геральдике ваша
Кряжистых, настежь распахнутых башен
ЛЭП, побратавшихся с башенным краном.
В мире за вами притворства ни грамма,
В мире над вами прироста ни грана.
Чистое небо и чистая правда.
Бешеный ветер сквозь рёбра и грани,
Ни приголубить, ни бросить, ни ранить.
Клёкот пяти лопастей вертолёта
Рубит над вами ту самую ноту.
Кран развернулся, отбившись от прайда,
Смотрит вдоль ЛЭП и вороньего грая.
Хлопьями сажи взметает
Стаю за стаей.
2014.
–>

Персефона Августа
23-Jan-20 16:00
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Ты ещё притворишься летним.
Ты уже подошёл вплотную:
Бури справа, морозы слева,
Подневольные поцелуи.

Ты ещё улыбнёшься тёплыми
Уголками сентябрьских губ.
А потом унесёшь потёмками
На большом ледяном горбу.
2016
–>

Одному боксёру
22-Jan-20 16:42
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Он же наш волчонок,
Шкура с начёсом,
Баба курносая
За плечом.
Помнит о ней всегда,
Чует её во всех,
Но путает, что беда,
Что лажа и что грех.
На спринтерских скоростях
Неважно и не видать,
А после ему скостят.
Гори же, гори, звезда.

Вы тонки, вы хороши,
Вы можете хоть сейчас:
По полочкам, для души,
Со скидкой и под заказ.

Он может немного - до,
Фальстарт означает жизнь,
Успеет максимум, что
Выкрикнуть: бля, держись.
Йес, от него подальше.
А то, держи на коротком.
Он очень чувствует фальшь,
Как всякий сиротка.
Особенно, где её нет.
Экстерном, выходит, сдан
Экзамен, и дьявол с ней,
С любовью. Гори звезда.

2015.
–>

Над сроками
19-Jan-20 00:53
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Мы не властны над сроками жатвы,
Но над временем сева - отчасти.
Так проявим священную жадность,
Расточая.
Но проявим и высшую мудрость,
Запоздало вернувшись, случайно
В тлен цветов, исходящих на мускус,
Где плоды измельчали
В садах одичавших.

2016.
–>

Меланхолия
14-Jan-20 05:27
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
- Как сам?
- Да не то, чтоб очень: промозгло, года...
- Чем лечишься?
- Зверобоем, прополисом и котами.
- Ну, это для бренной тушки. А глубже?
- А надо?
- Не знаю. Иной раз нет, иной раз...
- Тогда проверенным, что на память: Хайям да Ли Бо,
Но если ты про рябиновку...
- Про новых.
- Слабо. Наверно, они не хуже. Глаза никуда,
Плывут и кривятся строчки, и едут с листа.
- Знакомо.
- А то ж! Ровесники чай, кстати, о чае?
- Ну, если - ты - про рябиновку, готовься встречать.
Как только вывезем яблоки, я в первых числах…
- ...соления, черноплодку, бельишко, смысл жизни...
- Смысл и яблоки - всё, как только, так сразу!
- Бывай.
- И вам не хворать.
- В тот месяц?
- На праздники.

2016.
–>   Отзывы (1)

Я котик Джанни Родари
13-Jan-20 20:59
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Я котик Джанни Родари,
Тот самый, Цоппино.
Смывайся, хорош кемарить,
Дождь брызнул на спину.

Затягивает день хмарью,
И в парке жгут листья...
Не яблоками, а гарью
Воняет невинность.

Поскольку воспламененью
Доступны объёмы
Спрессованные до тренья,
До мела, до нёба,

До слова. На штукатурке,
Колонне, асфальте...
До мяу: "Проснитесь, дурни,
За мной, подпевайте,

Наш город давно захвачен,
Живём наизнанку!.."
Кончается лапа, значит,
Вставай завтра на две.

Не хочется. Джельсомино,
Ты сделай мне милость...
Хочу завещать невинность
Вслух, чтобы не смыло.

Побудь мой душеприказчик:
"Невинным быть счастье.
А быть им никак иначе:
Кончать и кончаться".

Любая стена мне, Родик,
Подходит в невесты,
Хватило бы мела, крови,
Свободного места.

Соседи мои по стенам -
Сплошь уголь и сажа,
Они человечки. В венах
У этих, у наших,

Без доступа веры внутрь,
Сгорает годами
Молчанье до угольной пудры,
Потом досвиданья.

Отсюда и запах правды:
Запахло палёным.
Невинность такое завтра,
Что входит со стоном.

Где оба достойны,
Джанни, где оба достойны.

Она не печатный пряник,
Надкусанный с краю.
Невинность, не что теряют,
Но в чём догорают.

За что умирают,
Джанни, за что умирают.

Невинность, она без фальши:
Чем жить, тем кончаться.
А что за ней будет дальше?
Наверно, начало

Какое-то. Ну, откуда
Мне знать. Что хотелось?..
Нет, Джанни, пророком буду,
Не мудрость. Не зрелость.

Рубильник к другому свету,
Подключенный небом?
Откуда мне знать об этом,
Я котик, я не был.

2014.
–>

Когда не верится
08-Jan-20 19:47
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Когда не верится, когда не можется,
Иди вперёд.
Однажды сбудется, однажды сложится,
Жизнь подпоёт.
Пока не слышен ей, пока не явственен
Мотив стиха.
Услышит - влюбится, полюбит - даст тебе,
Подлец, нахал.

2016.
–>

Коваль
05-Jan-20 21:16
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Коваль скуёт нам завтра,
Завтра скуёт нам счастье.
Будет оно на завтрак,
Как пирожки и сласти.
К счастью компот и квас
Будут с утра до ночи...
Но коваль куёт вчера
И всё никак не закончит.
–>

Дай пять
02-Jan-20 02:10
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
"...тот кустарник, в котором стоим мы все".
И. Б.

Дай пять.

1.
Взломом её, паролем,
Мазью её дегтярной,
Пижмой её от моли,
Браком, детьми, водярой.
Сальто. Внутри под мясом,
Скелет правит косу, бьёт,
Точит... Ахилл, стремаясь,
Зубами вскрывает йод.
...Черепаха смеётся.

Ведь дело не в том, что смерть
Какой-то особый ужас,
А в том, что нельзя согреть,
Забыв о ней, этот ужин...

2.
Меж конечным и явным
Квази-квази-реальность
Заклеймена костлявым
Указательным пальцем.
Принадлежит отныне
Поставившему тавро,
Копытит по пустыне,
С обочин щиплет зеро.
...Над Фудзиямой рожки.

Ведь дело не в том, что жизнь
Какое-то, прямо, чудо,
А в том, что она бежит,
Сквозь ладно и сквозь паскудно...

3.
Ровня ли бяшка бяшке
Той, что её прирежет?
Вот и зовут их княжить,
Делавших - это - прежде.
Кат не поверх игры...
Жмурик ему на сдачу
В череп вобьёт шары
Глаз неспособных к плачу.
...сторож ли? Сторож, мальчик.

Ведь дело не в том, что кровь
Какой-то предел святому,
А в том, как он смотрит в ров.
Потерянно, сквозь истому...

4.
Чей это бок? Он тёплый.
Чей это шёпот? Верить?
"Домовой за метёлкой.
Полицаи за дверью..."
То, чего не имеет сам,
Как даёт близкий локоть?
Это тайна, которой нам
Не раскрыть, лишь потрогать.
...Гретель, пора в дорогу.

Ведь дело не в том, что прайд,
Бро, дело в том, что - брат...

2014.
–>

Вороний глаз
29-Dec-19 19:19
Автор: agerise   Раздел: Мистика/Философия
Чёрный пудель из соседней, из тринадцатой квартиры,
Где живёт бирюк, заросший бородой до самых глаз,
Не рычит, совсем не лает, у ноги шагает смирно,
Без ошейника гуляет полночью один, час в час.

Перед сном курнуть с соседкой, не захлопнув дверь, я вышел,
Возвращаюсь, а навстречу выбегает пёс, как тень...
Ноут сброшен. Чат подвешен и рекламный баннер выше –
Френч медалями сверкает: «Только кликни! Кликни здесь...

Кладбища на вашем свете – для скелетов с черепами,
А у нас, в обратном свете – есть одно для всех, кто жив.
Их могилы – дни и годы, их гробы – о прошлом память.
Саваны – покой усталой, настрадавшейся души.

Если ты не побоишься лечь в могилу, станешь трупом
И узнаешь, всё что будет, что случится, что – отнюдь.
Мы залог берём пустячный, несерьёзный и не крупный:
Если струсишь, позабудешь всё при всё, не обессудь».

Клик! На баннер – капля крови. Эсэмэс на телефоне:
«Жду. Спускайтесь». В непонятках подхожу, а там – такси.
За рулём седой водила – копия сосед, вороний
Профиль и молчит, ни слова. Что ли самому спросить?

«Сколько в два конца?» – «Бесплатно».
Улыбаюсь: «Мне накладно».
Обернулся... Одноглаз.
Жуть напала как-то враз.

Ртутным светом бликовал вытекший белок кровавый,
Как удар под дых: заткнулся, сел. Помчали. Паралич.
Дрифт, каток. Конец асфальта. Отче наш. Промёрзший гравий.
Кто-то клюнул на медальку, словно леонидыльич,
Кто-то плачет.

Адская жара в салоне...
Настежь окна... Как он гонит...
Под эстрадный винегрет
Радио лепечет бред...

Остановка. Чисто поле... Занесённые оградки,
Над зрачком луны размазан в облаках кровоподтёк.
Одноглазый ворон смотрит мне в межбровье, как на падаль.
«Жду. Ступайте». Лютый холод. Ветер жалит, снег метёт.

12. 01. 2016.

–>

Тануки
01-Dec-19 03:46
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Зачем ты проснулась в такую рань?
Тануки твой спит в саду.
Во сне хулиганит, храпя, барабанит
По толстому животу.
Проснулась, что делать. Идти за водой,
За хворостом без него.
Луна не любезна, вдали козодой,
И росы белей снегов.
Укрывшись мошонкой по пятки и нос
Тануки неотразим.
Очаг затрещит, зашумит кипяток,
Потянется в кроны дым.
А там уж прояснеет жёлтый восток
Спасением буднего дня.
И чайник соскочит под хохоток
На ручки к тебе с огня.

2016
–>

Игрушка
26-Nov-19 04:40
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Ты волшебная игрушка,
Я волшебник, я смущён -
Кто-то, магию нарушив,
Заводил тебя ключом
Нержавеющим, обычным
От игрушечного танка
Близоруко, нетактично
И покинул спозаранку.
Я в раздумии, что лучше,
Вариантов ровно два:
Высосать до дна сквозь ключик
Все остатки волшебства
Или белое заклятье,
В губы выпоить из губ,
Но пока снимаешь платье,
Я решу твою судьбу.

2015.
–>

Волчья колыбельная
24-Nov-19 03:40
Автор: agerise   Раздел: Лирика - всякая
Над ракитой, над леском,
Над рекой луна с пятак.
Ты волчок, и ты - молчок,
Я принёс тебя сюда.
Нас обоих не найдут
На постели поутру,
Разве окунь, разве ёж...
Все когда-нибудь умрут.
Помнишь, ты промок в грозу?
Помнишь, я тебя сушил?
Помнишь, криво дед тебе
Хвост оторванный пришил?
Ты меня подольше жил.
Я тебя оставлю тут,
Под ракитовым кустом.
Не заметят, не найдут
Я прошу тебя, потом...
Я прошу тебя, волчок,
Минет год и минут два,
Отправляйся к дому и
Забирайся на дрова,
От сарая посмотри:
Что там, в комнате, в дому?
Есть ли кто-нибудь чужой?
Но не покажись ему.
Если, серенький волчок,
Ты заметишь канитель,
Смех, и как они кладут
Нового волчка в постель
Мальчику, который там
Появился после нас,
И целуют... Я прошу,
Притаись и выжди час.
Я ручаюсь, не уснёт
Он, пока не ляжет с краю.
И тогда за бок хватай.
Не заметят, не узнают.
Под ракитовый кусток
Принеси его, не трожь.
Должен я понять: и что,
Чем я плох, а он хорош?
Чем на брата не похож?
Под ракитовым кустом
Над зарёванным мальцом
Вой, и скоро я приду,
Заглянуть ему в лицо.
Я приду со дна реки
И, наверное, увижу,
Чем он лучше, почему
Кто-то нужный, кто-то лишний...
А пока, волчок, усни,
За рекой шоссе, огни
В нить...
2014.
–>   Отзывы (2)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Автор : agerise
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 1