Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Старый Брюзга

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Эротика
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (9)
По содержанию
  Лирика - всякая (5837)
  Город и Человек (373)
  В вагоне метро (25)
  Времена года (293)
  Персонажи (281)
  Общество/Политика (122)
  Мистика/Философия (644)
  Юмор/Ирония (629)
  Самобичевание (103)
  Про ёжиков (57)
  Родом из Детства (330)
  Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (294)
• Эротика (67)
  Вкусное (36)
По форме
  Циклы стихов (129)
  Восьмистишия (269)
  Сонеты (92)
  Верлибр (145)
  Японские (178)
  Хард-рок (49)
  Песни (158)
  Переводы (170)
  Контркультура (8)
  На иных языках (25)
  Подражания/Пародии (148)
  Сказки и притчи (67)
Проза
  Проза (607)
  Миниатюры (341)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (8)
  А было так... (450)
  Вокруг и около стихов (85)
  Слово редактору (8)
  Миллион значений (31)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  09:24:11  25 May 2017
1. Старый Брюзга
2. Гости-читатели: 8

Русское народное порно
06-Mar-16 16:05
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Эротика
роман-соитие (18+)

1


— Замысловатое объявление! — вздохнула женщина, тщательно изучив мои расскакавшиеся востроногие словеса на бумажном клочке.

— Ещё бы не замысловатое, любезная Анна Львовна, — подтвердил я. — Это вы удивительно справедливо приметили. Но надеюсь, это не послужит помехой? Хотелось бы непременно такой текст… — молвил ещё с некоторым беспокойством. Не приведи бог, чтоб сокровенное моё предприятие, чтоб милое моё мракобесие с первого своего шага пошло не по задуманному.

— Какие у нас тут студии? — развела ещё руками. — Откуда?

— Сам удивлен и не знаю подробностей. Лишь выполняю данное мне поручение.

— У нас — и кино! — делая пометку на бумажном клочке, сказала женщина.

Анна Львовна — птицевидная дамочка тридцати двух лет, мать-одиночка пигалицыного росточка; я знал её немного, поскольку приходил не так давно в редакцию с объявлением о продаже последней своей коровушки с телёночком. Всего же некогда было у меня их четыре (коровушки), это ежели не считая двухлетнего быка, коего я продал раньше. Выручкой за всех шестерых я распорядился с толком, в соответствии с планом. Но об том позже, милые мои.

«Новая студия приглашает сногсшибательных юношей и юниц шестнадцати-восемнадцати годков от роду — и никак не более того — на съёмки эстетического кино человеколюбивого содержания за некоторое неброское вознаграждение. Отбор по результатам собеседования. Некрасивым просьба не беспокоить: всё равно не подойдёте, а времени жаль — уж не обессудьте, драгоценные. Записываться по телефону…» — было объявление. Телефон, понятное дело, прилагался.

— Может, и для меня небольшая какая роль сыщется? — несмело любопытствовала Анна Львовна. — Никогда в жизни в фильме не снималась. Даже не знаю, как это делается.

На миг вообразил себя демиургом, вершителем и даже полковником и легионером.

— Не могу за тех отвечать, — сказал я, — но они были категорически настроены на непомерную юность и телесную смазливость, в просторечии прозываемую красотой.

— А роль матери главного героя? Или героини? Есть же там главные герои? Или старшей сестры?

— Не могу знать, — настаивал я.

Мысль об Анне Львовне показалась мне неприличной. Что эти старухи о себе воображают! Я, положим, тоже не юноша, но я — другое дело. Обо мне нечего и говорить. Я, может, вообще не человек, а какая-то престаревшая ложная отрыжка, самородная рухлядь, оплошливый реликт.

— Ладно, это я так!.. — сказала женщина. — Просто обидно: у кого-то праздник, кто-то в кино снимается…

— Да, праздник.

— Объявление в среду выйдет, — сухо сказала она. — Послезавтра.

В среду так в среду — это даже раньше, чем я ожидал. Но я готов и к тому, чтобы оно вышло хоть сегодня.

Улица встретила меня блистанием нашего беззастенчивого майского солнца. Городишко будто зажмурился и взирал на насельников своих вполглаза. На меня он не взирал вовсе. Я ему платил ответной монетой презрения и многих задних мыслей. Подлинных же моих мыслей ему не следовало знать. Городишки и мысли несопоставимы.

Возле моста я постоял минуту-другую. Дерева с молодыми шевелюрами уставились здесь рядком да ладком, горделивые словно заглавия. Спешить мне было некуда, сердце же моё стукало. Прежде мне не приходилось быть верховодой и главарём — и как вдруг я теперь оными сделаюсь! А если не сделаюсь, разве не рухнет моё нынешнее начинание, моя подспудная махинация? Да и хватит ли мне языка для обуздания молодых наглецов, коих я положил всячески привечать? Не спасует ли, не умалится тот, не окажется ли куцым, малахольным да тонкошеим? Не зазмеятся ли в нём двусмысленность и пошлость? Не проступит ли сальная подоплёка? Впрочем, что пошлость! Пусть разливается она нумерованными валами, возмутившимися пойменными водами да беспредельными потоками! Пусть нагнетается приливами и паводками! Пошлость — лучшее украшение языка, его счастливая начинка и незаконная бижутерия. Пошлость, пошлость! Ей никогда не смутить и не покоробить меня! Ей не образумить и не остановить меня! Какой-то там пошлости!.. Какого-то там меня!..


2


Весь вторник — стыдно признаться — я репетировал. Я воображал каверзные фразочки, те, что могли прозвучать, и учился их парировать. Я оттачивал находчивость. Дом мой изнутри блистал после недавнего ремонта и рьяной уборки — здесь подкопаться было не к чему. И всё ж я не был спокоен. Спать лёг смурной, почти в ужасе. Ещё можно всё отменить, соображал я. Например, выключить телефон, и пусть пропадёт всё пропадом — планы, расчёты, артикулы, сигнатуры, сублимации и поползновения.

В среду встал засветло и ходил из угла в угол. В газету больше не пойду, твёрдо решил я. Даже если она не выйдет, или телефон напечатают с ошибкой, как у нас нередко случается, всё равно я не стану разбираться. Посчитаю свершившееся за фортуну и успокоюсь навсегда. Буду жить тихо и смирно, поедать себе скромную зелияницу, попивать вертлявый, простонародный квасок да дерзкую, промозглую водочку. Припасы мои позволяют. Уж просуществую себе как-нибудь остаток дней, более не желая переменить ничего в моей гнилоумственной, бессимптомной жизни, не замахиваясь впредь ни на какие богоизбранные мануфактуры.

К обеду, когда газета уж точно должна выйти, у меня не было ни единого звонка. Может, всех отпугнул мой стиль, поедом ел себя я. Люблю себя есть именно так. Ведь, вправду: стилю не следует быть ни рытвинным, ни ухабистым. Ни холмистым, ни пригорочным. Но лишь умытым, изящным, напомаженным, коленкоровым. Блистательным и благородным.

И тут вдруг карманный мой телефон задрожал на столе, затренькал свой козлиный мотивчик. То ли из Моцарта нам что-нибудь, то ли из Таривердиева кусочек — в мотивчиках я не разбираюсь. Я и в музыке-то не очень…

— Это у вас кино снимается? — услышал я голосок, сразу меня настороживший. — А я хочу в нём запечатлеться!

— А кой тебе год, милая? — прянично спросил я.

— Двенадцатый, — ответствовала девица. — Одиннадцать совсем полных лет и ещё два частичных месяца.

— Ну, тогда приходи через пять совсем полных лет. Можешь даже без двух частичных месяцев.

— Через пять лет вы уже ничего снимать не будете.

— Как знать, золотце, — возразил я. — Наше кино вечно востребованное. И не я, так другой кто-нибудь…

И сбросил звонок малолетней сей претендентки.


3


Но тут же позвонили ещё. Первым делом я выспросил возраст. Оказалось: двадцать один год. Я снова был неумолим. Этого созревшего, спрямившегося человечества нам никак не надо было в нашем восхитительном начинании, в нашей сверхъестественной мерехлюндии.

И вдруг телефон мой словно взбесился. Покуда я разговаривал с одной, тут же ко мне пыталась пробиться другая. Звонили и юноши, хотя числом порядком поменее. Я ликовал и сбивался с ног, вернее, со счёта. За три часа мне позвонило около восьмидесяти соискателей. Если возраст был подходящ, я непременно спрашивал: а хороша ли ты собой, милая? Или — хорош ли ты внешне, юноша? Отвечали по-разному. Кто-то был самокритичен, и таких я без колебаний отсеивал. Кто-то отвечал: да-да, хорош (хороша), ну, так, ничего себе, и оным я назначал рандеву или… тьфу на вас!.. кастинг. Или — опять тьфу!.. собеседование с элементами кастинга. В общем, мне надо было на них посмотреть.

— А что с собой брать? — спрашивали меня. — Может, паспорт да четыре фото?

— Сама приходи, милая, — ехидственно и квазинародно возражал я. — А я не отдел кадров и не миграционная служба какая-нибудь. Трудовой книжки тоже не надобно. Впрочем, фото в купальном костюме, пожалуй, будет приемлемо и даже поспособствует отчасти. Если имеется, конечно.

Юношам я ответствовал в том же рассудительном духе.

В общем, собирал я сию молодую, многозначную, животрепещущую поросль на другой день с десяти часов утра и до шестнадцати, поврозь, когда кто сможет, без точного времени. Если встретят других соискателей — чтоб ничего промеж собой не обсуждать, всем наказывал я, и догадок дурацких не строить. Всё в своё время узнают. Я так и говорил им всем: «Догадок дурацких». Когда придёте, телефоны карманные свои чтоб выключили, а дощечки эти ваши электронные, (знать не хочу их прозваний) в которых вы сидите с утра и до ночи, чтоб даже с собой и не брали, ибо прогоню без жалости, присовокуплял ещё я.

К вечеру я и сам выключил телефон.

А какие ещё, по-вашему, догадки, ежели не дурацкие? Сами-то сообразите! Ну, вот то-то и оно!..


4


День был не день, а так себе — какая-то неуёмная вешняя сволочь. Во дому же моём свершалось великое. Хотя покамест его трудно было распознать таковым.

Я подглядывал через занавеску: собираться стали утром часов этак с восьми. Понемногу толклись на участке, боками мои густолиственные вишнёвые дерева околачивали, в дом не пёрлись — робели, что прогоню. Я и впрямь, впрочем, не пощадил бы.

Хороши ли были они — через занавеску не разглядишь. Но молоды точно. Собралось их штук близ пятнадцати — полуоперившееся племя, кто-то из них громко кричал для утреннего часа, спорили из-за очереди, пришлось начать пускать в дом прежде времени, чтобы чего-то у меня не разнесли.

Хотя, если б и разнесли, я бы сильно не переживал: ибо до всяческой частной (и даже общественной) собственности равнодушен. До идей же своих охоч. В умыслах своих жаден и лихорадочен. Вот уж таков я во всей красе (и во всём безобразии), ничего здесь не попишешь.

Первой на кастинг ко мне прорвалась… толстуха.

— Что такое? Нет! Зачем это? Я же просил!.. — простонал я. — Нет-нет, уходи скорее!

— А мне все говорят, что я обаятельная, — смутилась та. — В прошлом году в театральное училище поступала, только не поступила, а лет мне всего семнадцать.

Врала, врала подлая насчёт семнадцати лет. Наверняка все девятнадцать, надо было мне всё-таки с них паспорта спрашивать.

— Ладно, милая, ты уходи, — примирительно говорил я.

— А можно, я вам басню прочту? — крикнула она.

— Не надо никакой басни.

Но она всё равно прочитала. «Ворону и лисицу», какую ж ещё (сочинение господина Крылова)!.. Попеременно превращаясь то в нахальную, пронырливую лисицу, то в глуповатую, напыщенную ворону, то в шмякнувшийся на землю сыр. Лишь после басни мне удалось выставить толстуху. Она хотела ещё сплясать что-то разбитное и развесёлое, но этого я уж ей не позволил.

Устал я после неё одной, как после двадцати обычных соискателей.

Потом вошла-впорхнула башкирочка шестнадцати лет, звали её Гулей. Гулькой. Гулечкой. Прехорошенькая! Птицеименитая! Вся из себя декоративная, раскосенькая, маленькая, подвижная, вроде мартышечки. Волосы чёрные, гладенькие, блестящие, глазки тёмные, бесенятские.

Я хищно разглядывал эту славненькую обезьянку. Велел ей походить, станцевать, обсмотрел всю сзади, с боков — ни малейшего изъяна! Эк их господь устраивает в юности!..

— Что ж, — со вздохом сказал я, — мы возьмём тебя, пожалуй…

— Правда? — радостно завопила та.

— Только и ты, милая, помоги мне немного, а то мне самому не уполномочиться в русле гуманности и домодельной юрисдикции, — витиевато продолжил я.

— А что надо делать?

— Ты не уходи, ты ещё здесь побудь — за старшую у меня сойдешь. За правопорядком моим последи! Чтоб не орали на дворе, не шумели. Чтоб кому скажу уходить — уходили сразу, а остальные по одному в дом заходили, когда позову! Кино вообще дело деликатное — тишину любит. Управишься?

— Конечно, — даже немного подскакнула она. — А можно мне им сказать, что меня взяли?

— Можно, — кивнул головой я.

Следует признать, обезьянка правопорядок навела быстро. Егоза такая! Уже не шумели по поводу очереди. В зал ко мне входили тихо-тихо — юницы и юноши — вся эта разнородная генетическая моложавость. Первые были застенчивы и заглядывали мне в рот. Другие же держались пободрее, некоторые даже позволяли себе острить. Но это ничего, это для смелости. Я понимал.

Юноши ныне часто острят. Другого же они ничего не умеют.


5


И ещё пришла… она. Она, она!.. та, быть может, ради которой и было затеяны всё наше судопроизводство, весь наш неистовый волюнтаризм и изящные погремушки. Сванова Лариса. У меня даже сердце на минуту заболело при виде нагрянувшего ко мне чуда.

Шесть недель назад она вдруг стала мисс нашего замурзанного городишки, нашего подлого Гражданска, её портрет в короне победительницы — богини, богини, невероятной, ослепительной, статной, гордой, виолончельной и лебединой! — напечатали на первой полосе районной газетёнки.

В конкурсе писаных красавиц она победила будто играючи, никто даже и близко не мог подступиться к ней. И оттого я теперь возносился в надскальные выси и низвергался в бездну на головокружительных качелях, в диапазоне промеж триумфом и отчаяньем: с одной стороны, она — сама она! — ныне стоит предо мной, с другой же, ей нет даже сколько-нибудь внятной альтернативы. А я в такой альтернативе нуждался. Иначе всё предприятие, в которое вложено столько средств и трудов… чёрт! Чёрт!..

Она и держала себя теперь не так, как все соискатели.

— Вы мне написали? — спросила меня эта лебедица, эта совершенница, эта роскошная заноза и зазноба.

— То мои ассистенты и прочие приспешники, я даже не знал ничего, — смущённо ответствовал я.

Красавица моя лишь усмехнулась.

И правильно, что усмехнулась. Ибо позавчера, к ночи ближе украдкой собственноручно в почтовый ящик богини опустил с лобызанием личное приглашение сниматься в фильме, заключённое в изящный конверт с каллиграфически выписанными словесами. Адрес её я разузнал сразу после конкурса, натурально проследив за ней на улице прямо до парадного. Она меня тогда, разумеется, не заметила. С чего бы ей, собственно, заметить меня? Я бы на её месте тоже себя не заметил.

Газету же она, должно быть, вовсе не читала. К чему вообще красавицам газеты читать! Поди удивилась, придя и увидев столько гнусного соперничества!

— Ну, так что, я принята? — спокойно спросила она.

— Принята, принята, сногсшибательная! Принята, помрачительная! — заторопился я. — Теперь завтра к девятнадцати часам приходи сюда — все отобранные соберутся посмотреть друг на друга ещё раз, и мы об нашем кино совокупно рассуждение поведём.

Так сказал я.

— А со сценарием ознакомиться можно?

— Что ты! Что ты! — замахал я руками. — Этого даже тебе не положено. Строжайший секрет! За семнадцатью печатями! Завтра приходи, милая! Будет тебе и сценарий, будет и кино!

— Хорошо, я приду, — сказала она и вышла.


6


Чёрт, чёрт! С каким изяществом, с каким блеском она поддела меня, окрутила и выкрутила. На что мне все прочие, если она будет со мной? Но нет, нет, прочие мне тоже необходимы!

Я продолжил мой — тьфу! тьфу! — кастинг. Теперь я вёл его ещё циничней и бесцеремонней. Ещё подлее и безжалостнее. Немало слёз девичьих было пролито в сей день отвергнутыми соискательницами. И правильно, и пусть льют! Пусть себе ревут и рыдают! И волоса страдательные на себе ретиво прореживают да искореняют.

В итоге во «второй тур» у меня прошли трое юношей и девять юниц, от шестнадцати до восемнадцати лет. «Золотая дюжина», окрестил я их про себя. Всем я назначил на завтра, на одно время. Мордашка милой обезьянки моей была покрыта бисеринками пота, когда я отсмотрел последнюю кандидатку, и юная помощница моя пришла сообщить мне, что больше никого нет. Смотрела же она по-прежнему живо и довольно. Я поблагодарил Гулечку за содействие, угостил заранее припасённым мороженым, да и отправил себе восвояси.

— А скоро эти приедут? — несмело спросила она, прощаясь.

— Какие?

— Ну, которые нас будут снимать…

— Скоро. Уже, можно сказать, что приехали.

— Завтра?

— Пожалуй, и завтра. Это как посмотреть.

— Ой, скорей бы! — шепнула она. — Уже так хочется.

— Да, — сказал я.


7


На другой день Гулечка прибежала сразу после обеда, как я ей велел. Я подсунул ей книжку и усадил читать на веранде. Заодно следить за правопорядком. Последнее оказалось нелишним. Пришло несколько вчерашних отвергнутых, чтоб вновь попытать лихую, одногорбую свою судьбинушку. Пришли и те, кто вчера не был. Обезьянка выпроводила и тех и других. Лихо выпроводила, даже у меня самого так бы не получилось.

Книжку я ей нарочно подсунул дурацкую, какого-то там Кафку, моя раскосенькая красавица изрядно мучилась, ту читаючи. Я видел это. Видел, ибо подглядывал. Сидел в кабинете и наблюдал за Гулечкой через одну из электрических камерок слежения, во множестве секретно натыканных мной по дому во время ремонта. Но об том знать никому не положено. Я и вам-то, может, сообщаю напрасно.

Иногда я барственно выходил на веранду.

— Вот, умница, что читаешь, — говорил, гладя её по голове. — Не то, что нынешние бестолочи, что сутками сидят в дрянных социальных сетях. Мозги себе высушивают.

— Я тоже сижу, — тихо говорила она.

— Сейчас-то не сидишь, потому и умница. Как книжка? — спрашивал ещё я.

— Ничего, только скучно, — доверчиво отвечала она. — И ещё тут пишут про то, что не бывает.

— Всякое бывает, милая, — возражал я. — Иногда даже и такое, что невозможно.

— Если б невозможное случалось, мы бы сделались другими, мы бы стали шире и беспощаднее.

— Ой, не дай бог нам стать такими, как ты говоришь, — говорил я ей, выходя.

Кажется, я понемногу её приручал. И так же приручить мне предстояло всех остальных.

К семи часам подтянулись званые и почти уже избранные. Обезьянка впускала их в дом, рассаживала в зале и наказывала сидеть тихо.

Наконец, заявилась Лариса. Сердце моё сжалось. Зал же будто озарился.

Лариса села на скамью. Босая, как все остальные. «Разувайтесь! В доме чисто», — наказывала моя помощница всяк сюда входящему.

В ней, в богине, не было ни малейшей заносчивости. Даже старшинство моей обезьянки она принимала как данность. Негромко спросила у Гульки, нет ли каких-то известий о приезде съёмочной группы. Та серьёзно отвечала, что, возможно, сегодня появятся.

Я большебратственно и неотрывно взирал на Сногсшибательную. О, если бы сегодня всё разрешилось! Если бы всё получилось! Я приблизил изображение. Рассматривал это удивительное лицо!.. Хотелось сидеть и смотреть, только сидеть и смотреть!.. И ничего более!.. Хотя от чего-то большего, разумеется, всегда нелегко удержаться!..

Мест всем не хватило. Парни — их было трое — стояли у стеночки, девчата сидели. Так распорядилась мартышечка. Сама она тоже стояла.

Я собою гордился. Хороши были все — каждый по-своему. Я собрал самый цвет городишки, самую его пыльцу, самую его красоту, самую эссенцию, самую позолоту. Другой бы попробовал сделать то же, так непременно бы претерпел неудачу, это уж точно. Теперь задача моя — их всех удержать!

Я потомил их немного, решительно погасил монитор и вышел в зал.


8


— Внимание на мой голос! — прежде всего сказал я и сотворил на лице своём этакий студенистый оскал, этакое прохладное заливное блюдо. — Вы все меня уже видели, теперь видите сызнова, — ещё сказал я, — и вот приспело время нам всем познакомиться, а потому здравствуйте!

Юницы дружно поднялись. Как школьницы в классе. Да они все, собственно, и были школьники и школьницы, последнего или предпоследнего класса. Кто-то учился в профлицее нумер два, скудной достопримечательности нашего куцего, бесноватого городишки.

И она, она — Лариса! — также стояла передо мной!

— Сидите, сидите, — махнул рукой я. — Итак, кто не знает, звать меня Саввой, фамилия у меня горделивая: Супов, а вот отчество подгуляло немного: Иванович. Тьфу на такое отчество, скажу вам я! — сказал я. — Впрочем, мы здесь собрались не чужие отчества обсуждать. А собрались мы снимать кино! Не правда ли, драгоценные?

Тут Ослепительная, Ангелозрачная сделала небольшой жест, повела этак плечом, что ли!.. С некоторою такою детальностью. С некоторыми скрупулёзностью и вещественностью. Я мигом запнулся.

— Савва Иванович, — сказала Немыслимая, — а студия сама где находится — в Москве или Питере?

— Всё скажу, красивая моя, — густоголосо ответствовал я. — В своё время. Студия… — я немного сбивался и сам понимал, что сбиваюсь. — Она ещё пока не слишком известна и без достаточных денежных средств, хотя некоторые всё же имеются… но фильмы её смотрят… будут смотреть тысячи, а потом миллионы. И всё благодаря вам. Ну, и мне тоже немного. Из-за того, что вас собрал здесь, в этом доме. Вы-то поди думаете: вот снимем мы наше кино и все потом разбежимся, как будто не знаем друг друга? Но нет, мы вместе снимем один фильм, потом другой, пятый, десятый, даст бог, снимем и сотый… пусть они будут и небольшие… вроде этюдов… и никуда разбегаться у нас точно не будет намерения…

— А когда первый съёмочный день? — крикнул стоящий мальчик.

— Скоро, — ощетинился я. — Вы, хотя молодые, но сами видите, какой у нас империализм на дворе делается. При империализме кино обычно процветает, а у нас оно процветать никак не хочет, но — напротив: само не живёт и лишь мучается. Не то, не то! — немного даже прорычал я. — Это вы меня сбиваете, и оттого я говорю тщетно. А не надо говорить тщетно, надо говорить предвеличественно и золотословесно.

— А про что кино будет? — пискнула вдруг мартышечка, но потом, перепугавшись, что снова сбила меня, виновато зажала рот ладошкой.

— Про любовь, черноглазка, про что же ещё! — приветливо бросил я. — Есть ли разве предмет важнее и значительнее? О, кино наше будет откровенное, очень откровенное, — приосанился я, прямо как мачта какая-то. — Скажем, в одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году Луис Бунюэль в своей не слишком приличной «Дневной красавице» крупным планом показал целлюлитную спину Катришки Денёв, которую дурни французы отчего-то полагают такой уж прям раскрасавицей, и весь мир — дурак! — тогда восхитился!.. Спиной этой самой восхитился! Спиной целлюлитной, хотя он полагал, что самой Катришкой. За эталон красоты даже принял. Ну, не дурак ли, скажите по совести! Или другой пример! Любочка Орлова или Люсенька Гурченко… их тоже когда-то полагали эталонами красоты да женственности, а заставь-ка их сняться в кино откровенном, хоть бы даже и обнаженными и чтоб кричать и стонать надо было бы, ножки прекрасные раздвигать, да отдаваться — тут-то вся ихняя актёрская фальшь, все дичь, хмарь, телятина и сатисфакция вылезли бы наружу! Примерцы-то мои, может, слишком ветхие и ни о чём вам, молодым, не скажут, но вы уж, милые мои, на слово просто поверьте!


9


— Нас будут снимать в порно? — спросила вдруг Лариса.

Это прозвучало как выстрел. Всё на мгновенье стихло. Летай теперь в здешней вечерней атмосфере самая мелкая муха дрозофила, её бы все непременно услышали. Дрозофил же по счастью не было. Дрозофилы повсеместно летать не обучены.

— Как уж так это звучит определённо! — с мыльною скользкостью, с шампуневым расточением сказал я. — Порно!.. Словцо-то ведь выбрали! Наши-то умственники да законники додумались и определяют порнографию, как «непристойную, вульгарно-натуралистическую, циничную фиксацию сцен полового акта и самоцельную детализированную демонстрацию обнажённых гениталий», — без запинки продолжил я. — Ну, так а кто же вас заставляет фиксацию-то эту самую производить непременно цинично? Производите любовно, трепетно, с состраданием да сопереживанием. Сами сначала гадости да мерзости куда-то натолкаете сверх краёв, а потом удивляетесь, что и выглядит-то и пахнет всё мерзостно да гадостно! А уж, когда речь идёт о законе, так, сами знаете, буква его порой поважнее духа его выходит.

— А можно без демагогии? — метнула вдруг молнию сногсшибательная Лариса. — Да или нет?

— Да! Да! Да! — ожесточённо крикнул я. — Или нет… — смиренно присовокупил я. — Захотите искать грязь там, где любовь, красота и счастье, будет вам «да!» А если трепет и нежность будете называть трепетом и нежностью, тогда «нет», «нет» и ещё раз «нет»! Выбор за вами!

Непреклонная, немыслимая Лариса восстала со своей скамьи. И ещё несколько юниц стали подниматься, зашевелились и юноши. Вернее так: задвигались все! Казалось, всё рушилось. Сказать ли, что я был в отчаянье? Что я был близок к тому? Но нет, я не был в отчаянье, я был напряжен. Все силы смысла своего старался я сбирать в кулак, я намерен был сражаться за своё кособокое предприятие, за мой изысканный оппортунизм.

— Думают, можно дурачков провинциальных и дурочек купить по дешёвке! — крикнула ещё Лариса. — Они только приедут из своих столиц — а тут уже все перед ними готовы расстелиться! А потом всякие старые извращенцы будут смотреть на меня в интернете и истекать слюнями!.. — тут она сделала паузу, будто призывая к всеобщему негодованию. И негодование действительно не заставило себя ждать: один юноша выбранился матерно.

— Да пошли вы! — снова крикнула Лариса, босая и прекрасная, и шагнула к выходу.

За Ларисой потянулись и остальные. Наверное, половина моей великолепной дюжины. Или почти половина. Я даже подумал: вот сейчас закрою глаза, а когда открою — в комнате останусь один. Даже маленькая моя обезьянка покинет меня.

Или обезьянка всё же останется? Бог весть, я не настолько хорошо знаю её. Я никого из них хорошо не знаю.

В прихожей шумно обувались, потом выходили из дома без лишних церемоний. Хлопали дверью. Будто считали её виноватой. Двери часто бывают виноватыми. Так полагают людишки. Сами двери так не полагают, естественно.

Я неприметно пересчитал оставшихся. В комнате были двое юношей и пять юниц.

— Кажется, нас стало немного поменьше, — спокойно сказал я.

Тут, кажется, забулькало что-то, зашумело, и младое да незнакомое, половозрелое племя начало вдруг… хохотать.

— Зато теперь место есть для всех, — весело сказал один юноша и уселся на прежнее место Сногсшибательной.

Прочие тоже расположились поудобнее. Так вот и начался мой «третий тур».


10


Значит ли это, что они теперь были совсем мои? Что они будут готовы делать всё, что бы я им ни предложил. Разумеется, нет. Наверное, кем-то руководило любопытство. В конце концов, ничего такого пока не происходило! Ну, сидим себе, болтаем о чём-то. Кто-то просто полагал излишним хлопать дверью и решил досидеть уж себе до конца. И уйти потом. Всё услышав. Такие тоже присутствовали несомненно. Мог ли я уже увлечь кого-то? Кого-то заинтересовать? Нет, я был далёк от такой мысли.

— Слишком она много о себе воображает! — кинула камешек в сторону ушедшей Сногсшибательной одна прехорошенькая юница.

— Напомни нам, красивая, как тебя звать, — ответствовал я.

— Тамара, а фамилия моя Шконько.

— А тебя, милый? — спросил я у усевшегося юноши. Голубоглазого, как собака хаски.

— Кладезев Василий.

— Васенька, Тамарочка, — удовлетворённо кивнул головой я, безвозвратно укладывая сии гипокористические наименования в свой заскорузлый мозг.

Начали представляться и остальные. Танечка Окунцова, Олечка Конихина, Сашенька Бийская, Гулькей Гареева (или попросту Гулечка), Алёша Песников — так прозывали членов моей «команды». Последний — Алёша — внешне был вылитый Игги Поп в самом бледно-зелёном своём юношестве.

— Много о себе воображает? — после переспросил я. — Я бы сказал по-другому. Ей просто… да и всем остальным… не хватило способности и готовности… к доверию. Что-то тебе кажется ужасным? Или возмутительным? А ты спроси у других, не делай поспешных выводов — и, может, ужасное покажется не таким уж ужасным. Или не таким возмутительным. А если ты встретишь прекрасное, так доверяй другим — поделись оным с остальными, пусть разделят с тобой радость от удивительной встречи! Но нет: мы разучились друг другу доверять, а значит, как ни крути, и любить тоже разучились. Итак, красивые мои, что мы с вами — мы оставшиеся — можем сделать для того, чтобы показать друг другу бесконечное доверие? Прямо здесь и теперь! Наше безграничное единство! Нашу любовь!..

Тут детки мои изрядно призадумались?

— Ну! Ну! — подгонял их я. — Что?

«Неужто никто из них не угадает?» — говорил себе я.

— Раздеться! — вдруг хмыкнул Васенька Кладезев.

— Верно, — хладнокровно сказал я. — Именно так.

— Раздеться? — удивились юницы.

— Принуждения никакого не будет, — жарко заверил их я. — И раздеться вам всем следует добровольно, спокойно, радостно. Нагота соединит, сплотит вас всех. Нагота — самое прекрасное, что есть у человека, да только тот сего не сознает, заплутавши в дебрях своих лживых цивилизаций и культур.

— Прямо сейчас? — спросил Алёша.

— В доме тепло, с улицы нас никто не увидит, — убеждённо молвил я. — Почему не сейчас?

Юницы переглядывались, не решаясь сделать первый шаг.


11


— А мне нельзя, я мусульманка, — сказала моя верная Гулечка.

— Жаль, моя хорошая, — скоропалительно сказал я. — Я рассчитывал и рассчитываю на тебя.

Обезьянка тогда расстегнула пуговку на кофточке и посмотрела на прочих юниц. Те всё ещё колебались.

— Ну, а вы, юноши? — хитроумно и иллюзорно спросил я. — Вы-то над чем призадумались?

Парни стали деловито раздеваться. Некоторое время было слышно только шуршание одежд, все молчали. Парни сняли рубашки, футболки, потом стянули и джинсы. Юницы тоже стали раздеваться несколько проворнее.

— Девчат, не бойтесь, это не страшно! — подбодрил их Васенька, стоявший в одних плавках. В серых спортивных трусах стоял и Алёша.

— А мы что, совсем раздеваться будем? — спросила Танечка Окунцова.

— Что говорить про «совсем», когда ты пока и «не совсем» не разделась? — возразил я.

— А я не знала, что раздеваться надо будет, я без лифчика, — подала голос Тамара. На ней был светлый топик, довольно тесный, и про лифчик-то я, положим, догадался.

— Ну и что? — сказал Васенька. — Представь себе, что ты на голом пляже, где все без лифчиков. — Так? — пихнул он под руку Алёшу.

— Ага, — солидарно хохотнул тот.

Тамара взглянула в мою сторону, будто ожидая поддержки от меня. Я же кивнул головой, соглашаясь с Васенькой:

— Верно. Действительно, представь.

И представил сам.

Представлять несложно: человечье воображение услужливо и подсказчиво, уклончиво и непроизвольно — таково оно у всяких двуногих. У прочих особей уж бог знает, каково!.. Посему прочие особи в рассмотрение не принимаются. С нас и одних человечишек — и то много!

— Допустим, мы разденемся, и что потом? — спросила Саша Бийская.

— Суп с котом, — ответил ей Алёша.

— Надо было раздевание на скорость объявить! — бросил неугомонный Васенька. — И приз — сто баксов.

— Не надо никакой скорости, — осадил я неумолчного юношу. — Надо чтоб вдумчивость была. И ещё осмысленность. Ну, и немножечко… трепет. А скорость… пусть она у дураков из Голливуда и прочего Пентагона будет!..

— Ну, это я так… — сказал Васенька.

— Конечно, «так», — согласился я.

Я смотрел на Гулечку. После некоторых колебаний она сняла кофточку, потом и блузку. Отчего-то виновато взглянула на меня и стала расстегивать юбочку. Сложена моя обезьянка была великолепна — плечи, живот, талия, бедра, коленки — всё точёное, юное, нежное. Всё крепкое, боевитое и упругое. До такого дотронуться — и то счастье!

— Есть доверие, есть, — встряхнул головой я, оглядывая прочих своих подопечных, — но только на сорок процентов. А надо на девяносто. Не говоря уж о ста. Как же кино снимать, при сорока-то процентах?! Никакого кино этак не образуется!..

Юницы, немного смущённые, стояли в трусиках и в лифчиках, одна Тамара стояла в топике. Парни разглядывали тех, и они тоже разглядывали парней.

— А дальше слабо? — снова хохотнул Васенька.

— Да тебе самому слабо, — сказала Сашенька Бийская.

— Да ладно, — сказал тот и стянул с себя плавки.


12


— Вот! Сие есть подлинное зветязьство, говоря по-старинному, или победа, по-нашему говоря, — торжествующе сказал я. — Поприветствуем самого смелого, самого мужественного из нас!

Мы все зааплодировали Васеньке. И ещё все его рассматривали. С головы и до ног. Рассматривали его худощавые мускулистые бёдра, его впалый живот, его изрядный детородный уд. Васенька улыбался, и тут вдруг калиброванный его девайс стал восставать. Юноша опустил взгляд, смутился, покраснел, хотел было прикрыться руками, но удержался и бросил только:

— Я не нарочно.

— Конечно, — сказал я. — Поприветствуем его ещё раз!

Все зааплодировали пуще прежнего.

Не только самому юноше, но и уду его заметным образом нравились такие общие приветствия.

Я подошёл к Васеньке, отечески приобнял его.

— Смотрите на него, смотрите! — крикнул я. — Ведь хорош?

Впрочем, уговаривать никого особенно и не приходилось. Ни одна из юниц не отворачивалась, не отводила глаз.

— А ещё… — сказал я. — Победителю — приз!

— Сто баксов? — спросил Алёша.

— Исполнение желания, — возразил я. — А желание это?.. какое у него сейчас желание?.. ну?.. не знаете?.. — тут я сделал паузу и сам же себе ответил: «Чтоб каждая из этих пяти красавиц… по очереди… нежно… трепетно… потрогала там у него… Ведь так?»

— Да, — едва не задохнулся от восторга Васенька. — Конечно.

— Что, красивые мои, преподнесём приз? — спросил я.

Юницы, сбившись в небольшое стадо, помалкивали. Но смотрели целенаправленно, весьма избранно и выразительно.

Тут у нас вышло нечто вроде церемонии. Взяв полуобнажённую Тамару за руку, я подвёл её к Васеньке.

— Коснись его, красивая, — иезуитски и безоговорочно сказал я.

— Можно. Не бойся, — поощрил её Василий.

Тамара, поколебавшись, осторожно потрогала пальчиками тёмную головку Васенькиного уда с проворно повысунувшейся на самом заметном месте склизкой прилипчивой капелькой.

— Отвечает! Чувствуешь, отвечает тебе? — сказал я.

— Да, — сказала юница. Пальцы оной непроизвольно коснулись капельки и слегка растёрли её.

Васенька, кажется, едва не помешался от эвдемонизма в это безотчётное мгновенье.

— Кипучий, ведь верно? — сызнова вопросил я, принуждая юницу немного продлить осязание.

— Да, — сказала юница.

— Всемогущественный?

— Да.

— И самонадеянный?

— Да, — в четвёртый раз вымолвила красавица.

То же самое потом я проделал с Танечкой. Васенька, откинув голову, прикрыл глаза и тихо постанывал. Уд его ответил и Танечке. Он всем отвечал. Таковы уды юношей.

Сашенька подошла сама, сообразив, что её очередь. Я её лишь напутствовал словом. Она потрогала хладнокровно. С сознанием собственного значения. И даже немного помяла головку пальцами. Василий аж задрожал от сего недвусмысленного действованья.

Васенькина капля иногда срывалась с уда на пол, и её место тут же занимала новая, столь же склизкая и поспешливая.

Олечка Конихина вся попунцовела, когда я подвёл её к Васеньке. Любопытство боролось в ней с застенчивостью (и ещё, должно быть, с какими-нибудь акциденцией, традесканцией и всяческой майтрейей). Она подносила руку к Васенькиному уду и отводила её (Васенька следил за робкой дланью юницы своими полупомешавшимися зенками. «Коснись, коснись», — умолял её он.). Потом всё же пересилила себя и потрогала головку пальцами.

— Интенсивный какой, — сказал я.

— Интенсивный, — жалко шепнула девица.

— И непреоборимый?

— Да, — ещё жальче шепнула она.

— Касайся, касайся! — стонал Василий. Он был весь красен. Та, как ей было сказано, сызнова касалась юношеского уда.

— Капитальный и обнадёживающий?

На этот раз её не хватило даже на шёпот, и она согласилась одними глазами.

Странное что-то произошло с Гулечкой. Она пресерьёзно позволила мне довести себя до нетерпеливо ожидавшего юноши. Я мягко направил её руку к искомому предмету, Гулечка обхватила пальцами нерушимый Васенькин уд, и тут мгновенная судорога пробежала по её телу. Казалось, хорошенькая обезьянка хочет прямо теперь затолкать эту твердостенную чуждую юношескую принадлежность в себя, буквально, напрыгнуть на оную. Хотя это длилось менее секунды, Гулькино движение заметили все. Она увидела это, отошла от Васеньки и отвернулась.

— Ещё! — простонал юноша, поняв, что сладкая процедура закончилась.

— Погодь, — возразил я.


13


Васенька посмотрел на меня. Как-то этак подпочвенно. Как-то так разорённо.

— Ты ведь доверяешь мне? — спросил я его.

— Да, — сказал бедный мальчик.

Тут Алёша быстро стянул с себя трусы.

— Я снял всё, а можно и мне то же? — выпалил он.

— И ты погодь, милый, — возразил я маневренно. С этаким руководственным назначением.

— А что?

Я поворотился к остальным. Как мастер злоключений какой-то.

— А вы все доверяете мне? — спросил я.

— Да, да, — нестройно заголосили юноши и юницы.

— Так может, мы теперь возьмём да снимем наше первое кино?

— А съёмочная группа? — удивлённо спросила Танечка Окунцова.

— Да вот же она, — усмешливо и победительно сказал я, обведя рукой всех в зале.

— А студия, камера? — не унималась она.

— Камера за стенкой стоит давно наготове. А студия… везде: и здесь, и в гардеропной (она же аксессуарная), и в спальной, и на веранде, и в мезонине. Всё для вас, красивые мои! Только в кабинет мой вам вход закрыт.

— Так это вы здесь самый главный, стало быть? — удивлённо спросила Тамара Шконько.

— Нешто вам питерские аль московские милей? — кротко заметил я.

— Нет. Я только спросила.

— Так что же, согласны? — продолжил я.

Согласны были все. Для них это была ещё шутка, была игра. Взрослая, но всё-таки игра.

— Интересно вам это? — спросил я. — Сниматься в кино…

Им было интересно, они кивали головами, слышны были беспардонные одобрительные возгласы.

Я повёл их в спальную комнату.

— Но учтите… — фарисейски и тлетворно сказал я, заградив им вдруг путь, — вам в одежде на съёмочную площадку входить запрещается! А то, что на вас, это — одежда.

— А вам можно? — находчиво спросила Сашенька Бийская.

— Мне можно.

Оба юноши давно были нагими. Юницы же… под влиянием момента теперь почти не колебались. Не прошло и десяти секунд, как все лифчики и все трусики полетели на пол. Юноши и юницы сызнова смотрели друг на друга, будто бы знакомясь. Васенька противуположный пол, буквально, пожирал глазами, и казалось, готов был наброситься с целью насильственного разбойничества и сугубого попрания беззащитности. Алёша в том же направлении позыркивал несколько сдержанней, но тоже устремлённо. Заметно смущалась Олечка Конихина. Даже обнажившись, она плотно прикрывала руками грудь и лоно.

— Что, милая? — спросил я.

— Савва Иванович, — дрожащим голосом (тоном переполоха) сказала она. — Я, наверное, не подойду, у меня ещё не было ничего такого. В смысле, никого…

— Ахтунг! — дурашливо крикнул Васенька. — Среди нас девственница.

Сердиться на него было решительно невозможно.

— Ты подойдёшь, подойдешь! — никак не угомонялся он. — Дело поправимое!.. Это даже запросто!..

— А можно, я у тебя буду первым? — попросил Алёша Олечку и, взяв её за руку, немного отвёл от груди. — Я очень хочу!

В том, что он хочет, можно было не сомневаться. Его междуножный индикатор на сие хотенье неоспоримо указывал.

Олечка намеревалась отнять свою руку, но юноша не выпускал.

— Не сегодня, — возразил я. — Видишь, у бедной чуть зубки от волнения не стучат. Нет, милая, — сказал я Олечке. — Сегодня ты просто постой, посмотри на других, а уж завтра, если ты не будешь против, Алёшенька тебя возьмёт. А ты, хороший мой, — бросил я юноше, — пока побудь с кем-то поопытней.

— Ладно? — тихо спросил тот у юницы. — Можно?

Олечка в смятении не отвечала ничего.

Последние препятствия отпали, и мы все вошли в спаленку.


14


Посередине стояла кровать. Из новомодных, такие ещё зовут аэродромами. Или в том же духе, но поскабрёзнее. Перед кроватью — камера на треноге. Пара фонарей также на треногах. Детки мои расположились у стеночки, как я им указал. Ещё я велел им не шуметь, звук мы тоже писать будем.

— Ну, вернёмся к нашему Васеньке, — сказал я. — Заждался поди?

— Да я-то ничего, а вот он заждался, — смешливо отвечал юноша, глянув в тот регион, где у человеков обыкновенно дислоцируется низ живота.

— Выбери себе какую-нибудь из наших красавиц, — елейно предложил я.

— Можно любую? — гулко спросил Васенька.

— Кроме Олечки. Олечку побережём покуда.

Та, услышав, что речь о ней, снова покраснела и стала прикрываться пуще прежнего. Стояла она, плотно прижавшись к стенке, и старалась держаться прямо, чтобы поменее можно было разглядеть её славненькую девичью попку. Прям беда с этими девственницами!

Васенька приблизился к юницам. Он осматривал их с головы и до ног. Уд его, несколько стушевавшийся, снова стал набухать и возвеличиваться.

Немного шаля, юноша стал отрывать от стенки перепуганную Олечку, кажется, собираясь вынудить её сделать полный оборот. Показаться во всей неотъемлемой красе. Та напряглась и зажалась.

— Не бойся! — весело сказал он. — Шутка!

Олечка вымученно улыбнулась.

Прямые Васенькины взгляды смутили и остальных юниц. Прикрылась руками и моя обезьянка, и Танечка, и Тамара. Тот же настойчиво отводил их руки, желая рассмотреть получше. Так, будто бы он лошадь торговал на ярмарке. Одна Сашенька Васькины рассматриванья парировала прямым, дихотомическим и даже немного дерзким взглядом.

«Экая решительная, животрепещущая юница!» — подивился немного я.

Наконец, юноша взял за руку Тамару, притянул к себе. И посмотрел на меня.

— Выбрал? — сказал я. — Спроси, согласна она?

— Ты согласна?

Смущённая Тамарочка ответствовала одними только глазами.

Это всё чёртова природа, пакостная наша натура! Они обе пока решительно были на моей стороне.

— Что надо делать? — спросил Васенька.

— Для начала попроще что-то. Без всяческой камасутры. Сегодня мы только разогреваемся, учимся двигаться, поворачиваться, ласкать друг друга, дышать, стонать, извергать семя. Не думайте, что вы всё это умеете. То есть, конечно, умеете, но не так, чтоб это смотрелось красиво. Это у вас, может, и не с третьего и не с пятого раза получится.

— Мы научимся, — пообещал Васенька.

Я подал ему принесенный из гардеропной (она же аксессуарная) белый махровый халатик.

— Накинь на неё пока, — сказал я.

Васенька послушливо помог Тамарочке облачиться в оную аксессуарную одежду.

— Итак, — сказал я. — Ты лежишь и ожидаешь прихода своей красавицы.

— Раздетый? — бравурно спросил Васенька.

— Какой же ещё! Ты полон нетерпения. Мы должны увидеть это на твоём лице, ты уж постарайся. А красавица твоя вышла попить сока или почистить зубки или просто переодеться. Ты уже, буквально, изнемогаешь. И вот, наконец, она входит. Снимать будем по эпизодам, — объявил ещё я. — Первый эпизод — лежащий Васенька, второй — появление Тамарочки, третий — Тамарочка идёт к своему другу, это со спины, халатик пока не снимает…

Юноша и юница стояли, обнявшись, и внимательно слушали меня.

— Тогда ты её хватаешь и запрокидываешь на постель. Ты молодой, распалённый — много ль тебе надо? Сисечку посмотреть-потрогать, лоно девичье обнажить, пальчики-шалуны туда всунуть — так что всё можно сделать и в халатике, — тут я несколько перевёл дыхание. — Юницу же прекрасную это несколько задевает…

— Юницу!.. — хмыкнул Васенька.

— Да, юницу. У юниц и юношей цели, как известно, несколько противуположны. Юница жаждет, чтоб юноша раздел её полностью. Чтоб всю её, красивую, увидел. Чтоб восхитился. Чтоб ласкал и распалял, бросал динамические взгляды, а не сразу уд свой жадный, красноречивый, истребительный всунуть тщился в сокровенную девичью расщелинку. Вот ведь цель какая тайная у всяческой юницы. У всяческой угнетаемой самки. Так, милая? — спросил я у Тамарочки.

— Так, — серьёзно кивнула она. — И явная тоже.

Ещё бы она не согласилась, еще бы она сказала «не так»! Ведь я теперь был ходатаем и заступником не её одной, но всего многомиллионного девического племени. Заступником пред жадными, сластолюбивыми, самодовольными и, в общем, примитивными мужескими существами. К коим и сам тоже с младых годов присовокуплён был.

— И потому, Васенька, хоть ты и настойчив и полу халатика задираешь, стремясь добраться до лона, красивая наша всё ж у тебя высвобождается. И начинает сама тебя ласкать. Всячески. Многообразно. Ты уж постарайся, милая! — попросил я. — Васеньке эти соматические манёвры нравятся, и он включается в игру. Понаслаждавшись, он нежно-нежно разоблачает свою красавицу, деликатно укладывает перед собой, долго-долго целует её грудь, шейку, животик, водит пальчиками в промежности. Всё: дикарь укрощён! Что и требовалось доказать! И только потом он уже входит в неё. Когда войдёшь, не спеши! — предупредил я. — Подержись подольше! Но и не спи! Тут уж мы дублей много снимем, и крупные планы и посередние, потом смонтируем всё лучшее. Надо, что всего минут на пять вышло. А для этого снять раза в три поболее придётся. Вы запомните самое главное, милые! Работаете вы на камеру, но саму её не замечаете. Так, будто её вовсе нет! Даже если вас с пяти сантиметров снимают, всё равно для вас камеры не существует.


15


На сём инструктаж мой оказался исчерпанным. Хотя, нет, я, конечно, многое мог бы рассказать моим ювенильным подопечным, но всё же с некоторым тщанием воздержал себя.

Васенька улёгся на постель и прикрылся покрывалом, на коем образовался небольшой холмик в районе жаждущего Васенькиного уда. Я, зажегши производственные латерны, снимал Васеньку (и этот холмик), он таращился в сторону двери, грудь его вздымалась, в целом же он вполне походил на распалённого похотливого юнца. А большего пока и не требовалось.

Потом я снимал вхождение Тамарочки (производственные латерны при этом пришлось переставить). Она вышла, постояла немного за дверью, потом дверь приотворилась, и впорхнула наша красавица в ослепительном белом халатике.

— Давай сызнова! — крикнул я. — Ты в камеру посмотрела. А надо на Васеньку.

Во второй раз Тамарочка вошла получше. Отснявши, я переставил треногу и, переделав свет, стал снимать приближение Тамарочки к Васеньке. Васенька тут весь заёрзал в предвкушении, потянулся к красавице, ухватил её за попу и бесцеремонно повалил на постель. Тут же, засунув руку под халат, принялся искать её сисечки.

— Ещё раз то же! — скомандовал я Васеньке. — Не так быстро!

Тамарочка встала и снова подошла, юноша снова её облапил, но не стал валить сразу, а подержал некоторое время в объятьях и даже прижался лбом к груди.

Потом снова повалил, как ему было предписано, поцеловал в подбородок, в шею и только после того пустился на поиски сисечек.

Так, то останавливаемые мной, то отпускаемые на вольный выпас, Васенька с Тамарочкой понемногу дошли до середины нашего этюда. Соитие же их оказалось довольно сносным (с кинематографической точки зрения). Оба они были изрядно распалены от длительного ожидания, от продолжительных ласк и прочих любезностей, и, когда Васенька вошёл в Тамарочку, легши на неё сверху и согнув её ноги в коленях, красивая юница сразу стала стонать, амбивалентно, знойно и непритворно.

Я, сдернув камеру с треноги, снимал юных любовников во всевозможных ракурсах. Удалось запечатлеть момент, когда Васенька поспешно вынул всесильный свой уд из Тамарочкиной расщелинки и, помогши тому рукой, со вздохом излил тёплое прилипчивое семя на животик юницы. Вышло довольно ловко. «Чёрт побери, какой профессионал подрастает!» — удивился я.

Потом были ещё поцелуи. Поцелуи благодарности. Довольно вялые, какими они и должны быть. Секс жесток и бесцеремонен, благодарность он, положим, и признает, но та для него — наносное. Та для него — искусственное.

— Снято! — наконец, объявил я, утирая рукавом пот со лба.

Все будто только и дожидались одного этого слова. Раздались вдруг аплодисменты. Я обернулся. Голый Алёшенька и четыре нагих юницы хлопали нашим дебютантам. Те нежились поверх тёплой постели, им только что было хорошо, им и теперь ещё было хорошо, и тогда они расцепили объятья и тоже захлопали в ладоши, и вот они, все семеро — моя великолепная семёрка! — аплодировала уже мне одному и смотрела на меня одного. Я смущённо раскланялся. Я не ожидал такого. Я не настолько хорош, чтобы мне аплодировать, да нет же, ведь я вовсе не хорош! Я расчётлив, циничен, злодумен! Я похотлив, даже более, возможно, похотлив, чем все эти юнцы, которых я собрал здесь. Просто я умею сдерживаться, выжидать, когда ждать долее уже невозможно, а они пока нет. Они многого не умеют, но и я многого не умею. Может, я даже умею меньше, чем они. И фраза «победителю-ученику от побеждённого учителя» актуальна во всяком поколении, во всяком времени, во всякой державе, во всякой цивилизации, во всяком социуме и во всяком городишке, во всяком логовишке, жалком, неказистом, измочаленном.

Но главное, я заметил, Олечка больше не прикрывалась. И — чудо, чудо, как она была хороша!


16


Алёша не колебался, он сразу выбрал Сашеньку Бийскую. Видно, давно её заприметил. Тогда ещё, должно быть, когда я не разрешил ему трогать нашу девственницу. А может, и того прежде.

Этих юношей нынешних не разберёшь: они всех подряд хотят. Таково их юношеское свойство.

И ещё — Алёшу тянет на смелое, подумал я. А ведь Сашенька точно была смелой, я в том уж имел возможность истинно удостовериться. Смелые юницы — подлинное украшение нашего народа, сказал ещё себе я, его костяк, его напряжённое звено и выигрышная карта.

Этюд я предложил им ничуть не сложнее, чем был у Васеньки с Тамарочкой. Да, собственно, практически и такой же. Только в постели ждала Алёшу Сашенька, на которой были лишь лифчик и трусики, и ничего более. Алёша вошёл, увидел нетерпеливо ожидавшую Сашеньку и тут же, стоя на пороге, куражась и торжествуя, стянул с себя трусы.

О, эти прямые, неоспоримые взгляды: он смотрит на неё, она смотрит на него. В этих взглядах — весь смысл мира, всё его (мира) подспудное содержание. После этих взглядов продолжаются роды, вспыхивают и угасают войны, возрождаются и гибнут цивилизации, сменяются правительства и власти, переписываются летописи и учебники, слагаются гимны, баркаролы, тонадильи да эпиталамы, искажаются языки, перепутываются расписания лекций, автобусов и самолётов.

Я снимал Алёшу с его напрягшимся удом, быстро прилегши на постель рядом с полуобнажённой Сашенькой. Тут-то Алёша и пошёл в нашу сторону…

Я проворно и скоропостижно отбежал от кровати, начал снимать сбоку.

Юница встала на колени на краю постели, Алёша приблизился к ней, обхватил за голову, притянул к себе. Сашенька целовала его грудь, живот; руки же её соскользнули ниже, отыскали уд юноши, принялись легонько сжимать и потирать тот. Алёша задрожал, затрясся, покрылся испариной и торопливо расстегнул Сашенькин лифчик. И снова мы все лицезрели Сашенькины сисечки, и камера запечатлевала те. Настырно так запечатлевала, двоедушно, неопровержимо. Я перепугался, что Алёша сорвётся и прямо теперь изольёт семя. Он и сам, должно быть, почувствовал это, поспешно поднял сидящую юницу и стал стаскивать с неё трусики, одновременно повёртывая её к себе задом.

Какое-то время ему не удавалось войти, он путался в неснятых до конца девичьих трусах, он досадовал, никак не мог приладиться, приноровиться, и возбуждение несколько спало. Я вздохнул с облегчением: теперь Алёша снова контролировал себя. Оставшаяся часть этюда была отснята без особенных проблем. Последнее, что сделала эта красивая пара: когда уж было всё кончено: юноша с юницей, лёжа на боку, обнялись вдруг крепко-крепко с запрокинутыми над головой руками и картинно застыли так, не будучи в силах говорить, двигаться или даже, казалось, дышать.

Кто-то за спиной моей вздохнул завистливо. Я не оборачивался и не знал, кто именно. Однако же на сегодня было достаточно. Я и сам устал, и уж можно себе представить, как устали мои артисты. Я велел всем одеваться и уходить. Следующий день был субботний, в субботу можно начать и пораньше.

Так сказал я.

Впрочем, лично мне было теперь не до отдыха. Когда все разошлись, я за полтора часа под тихую музыку Леоша Яначека смонтировал два фильма по пять минут и даже несколько раз посмотрел их, заново воскрешая все обстоятельства минувшего дня. Весь его синтаксис, все его вожделения, сублимации, неимоверности и всю его густородную вампуку.

Фильмы были хороши. Ну, или ладно: они мне показались неплохими — чувственными, искренними, не без некоторых идей и эстетики. Пролегоменов и протуберанцев. И ещё… ставок рефинансирования. Куда ж в наши-то дни без этих самых ставок! Я жалел, что никому не мог показать их, прямо здесь и теперь. Я ощущал себя скупым рыцарем, кощеем бессмертным и ещё много кем ощущал себя я. Но также и любвеблюстителем, если кому-то так больше понравится. Впрочем, вам-то, любезные мои, не нравится вовсе ничего. Да ведь, ежели обстоятельно рассудить, так вы даже глупее самого глупого дурня-француза, об коем у нас недавно причудливо и доброкозненно шла речь. Так-то вот, наиразлюбезнейшие мои! Вот я и отворился!..

Кому, кому ещё дано оценить истинность и совершенство собранного мной человеческого материала, его значение и глубину? Но может, ещё и оценят когда-то — похотливцы, сластолюбцы, созерцатели, вуайеристы, ерыжники.

Обезьянка моя перед уходом попросила у меня книгу. Ту самую: Кафку. Ей захотелось дочитать до конца. Разве ж я мог отказать верной моей Гулечке, моей дивной приматочке? Разумеется, я отдал ей Кафку.

— Ну, так что, завтра я приду как всегда пораньше? — спросила ещё она.

— Я всегда рад тебя видеть, моя хорошая, — ответил я.

Я действительно этому рад, если вы сомневаетесь.


17


Но первой на другой день пришла не обезьянка, первой пришла Конихина. Кажется, ещё с порога тревожно сигналя своим целомудрием. Я усадил Олечку на веранде, налил ей чаю из самовара, предложил варенья вишнёвого — без косточек, но засахарившегося. Сам чай пить не стал.

— Савва Иванович, можно, сегодня у меня не будет ничего? — сказала юница, глядя отчасти набекрень. То есть, пожалуй что, в сторону.

— Отчего же? — мягко проговорил я.

— Я вчера поговорила с девчонками, они, может, меня и нарочно пугают, но все говорят, что в первый раз очень больно, а кто-то от этого даже и умирает, ну там от потери крови или ещё от чего-то!.. — разом выпалила она.

— Женщины и от родов умирают, но, почитай, ни одна из них от того от детородства не отказывается, — возразил я.

— Всё равно, пусть это будет завтра или на следующей неделе, я потом сама соглашусь, я обещаю! Честно-честно!..

— Эх, красивая, — молвил я. — Живём ведь днём единым, загадываем на завтра, пальцы складываем, а завтра может уже никакого и не быть.

— Почему не быть? — возразила она. — Завтра будет по-любому. Даже если и без нас.

— Именно что без нас!

— А можно попросить, чтоб Алёша это сделал нежно?

— Почему не попросить? Вот ты и попроси его. Иль ты его боишься?

— Нет, ну а вы тоже ему скажите.

— Скажу, красивая, скажу непременно!

Тут прибежала Гулечка. Она услышала несколько последних фраз.

— А Олька всё боится? — звонко крикнула она. — У меня вот первый раз был месяц назад, на мой день рожденья, но он придурок оказался и пьёт много, и мы жить не стали, а всё равно мне не больно было, и я даже почти ничего не почувствовала, так что бояться здесь нечего! Ой, здравствуйте, Савва Иванович!

— Вот видишь! — сказал я. — Здравствуй, радость моя.

— Раз на раз не приходится, — сказала напуганная юница.

— Савва Иванович, а давайте я буду чай наливать всем, кто придёт, — бросила Гулечка.

— Конечно, красивая, — сказал я. — А я пока пойду поработаю.

Я ушёл в кабинет. Зачем? Ну, уж конечно, подглядывать, зачем же ещё! Я хотел всё знать о моих деточках.

Заявился Васенька Кладезев. Он был весел и голосист, как алектор в курятнике.

— А вы чего ещё не разделись? — с ходу спросил он. — Жарища такая!

— Тебя ждали, — хмыкнула Гулечка.

— Я думал, не доживу до сегодня, — беспечно сообщил он.

— Почему это?

— Вас очень сильно хотелось, — ухватил он обеих юниц за коленки. — Вы обе такие клёвые, давайте прямо сейчас и начнём.

Юницы сбросили с себя его приставучие руки.

— Савва Иванович говорит, чтоб вы с Алёшей не расплёскивали себя попусту. Вас мало, и на нас на всех всё равно не хватает.

— А как мне не расплёскивать? У меня девушка есть, мы два раза в неделю встречаемся, и что мне теперь делать?

— Приведи её к нам, — вставила вдруг слово и Олечка.

— Савва её не возьмёт. У него критерии жёсткие, а она так — ничего особенного и даже немножко страшненькая. На морскую свинку похожа, — тут Васенька, наморщив лицо, довольно натурально изобразил сего декоративного грызуна.

— Ну, тогда брось! — засмеялась Гулечка. — Зачем тебе страшненькая? Мы-то всяко лучше.

— Вы обалденные! — сказал Васенька и положил обезьянке руку на бедро. Существенно выше колена.

— Куда, куда опять? — крикнула гневно юница. — Вот Савва Иванович скажет, тогда и будешь руки распускать.

— Тогда само собой, — согласился Васенька, стягивая с себя футболку и расстёгивая ремень джинсов. — Блин, стоит мне на вас посмотреть, как он сразу перестает помещаться у меня в джинсах — такой несгибаемый, — простодушно сообщил ещё юноша.

— Держи при себе свои подробности, Василий! — прикрикнула обезьянка и взглянула на потупившуюся Олечку.

— А чего, мы ж теперь одна команда, — удивился тот.

— Пока ещё нет.

— Ну, нет — так будем. Вам нравится? — присовокупил он ещё, оттягивая резинку плавок и устраивая некоторую преждевременную интимную презентацию.

— Тебе чай с вареньем налить, что ли? — спросила Гулька. — Или так и будешь всю дорогу здесь сальничать?

— Лучше бы пива, — возражал юноша.

Но обезьянка всё равно налила чай.


18


Тамара Шконько и Сашенька Бийская пришли вдвоём. Ещё по дороге они обсуждали вопрос, как скоро можно будет увидеть отснятые фильмы. С этим-то вопросом они и заявились на веранду посреди общего чаепития.

— Вот Савва Иванович выйдет, у него и спросите! — отмахнулась Гуля.

— Странный он какой-то, — встрял Васенька. — Вы тут голенькие ходите, всеми местами сверкаете, а ему хоть бы хны!

— И вовсе не хоть бы хны! — возразила Сашенька. — Я видела, какими глазами он на нас смотрит.

— Какими? — спросила Тамара.

— Алчными.

— Нет, не алчными. Какими-то другими… я не знаю, но не алчными, — вступила в общий разговор Олечка.

— А вы с Алёшей, кстати, тоже голые ходите и тоже сверкаете, — сказала Сашенька юному Кладезеву.

— Думаешь, он из этих? — засмеялся Васенька.

— Всё может быть, — усмехнулась и Тамарочка.

— Болтайте поменьше! — прикрикнула на тех Гулька.

— А я так не думаю, — запинаясь, стала говорить Олечка. — Он не такой… и не алчный, он добрый, он заботится о нас…

— Давай, я о тебе сегодня позабочусь, — смешливо воскликнул Васенька и сделал обыкновенный в таких случаях жест. — Станешь, наконец, женщиной.

— Дурак! — обиделась Олечка.

— Олечка достанется Алёшеньке, Савва Иваныч велел, — осадила Гулечка Васеньку.

— Он на нас просто зарабатывает деньги, — сказала Тамарочка. — И ему плевать, какие мы. А то, что он набрал только красивых, так это для того, чтобы товар продавался получше.

— Зарабатывать деньги есть способы проще, — усомнился Васенька. — А тут столько возни с нами, столько хлопот. Рисковать приходится — вдруг кто-то настучит.

— А что такого? Мы ж добровольно, — сказала Сашенька.

— Здесь, между прочим, совершеннолетние отнюдь не все! Гульке, например, шестнадцать.

— А мне семнадцать, — сказала Тамарочка.

— Мне тоже семнадцать, — сказала Олечка.

— Детишки! — хмыкнула Сашенька. Ей-то самой, я знал, было уж полных восемнадцать лет.

— А со мной здесь ещё никто ничего не делал, — зарделась моя мартышечка.

— Не делали, так сделают. Я, например, и прямо сейчас, — прибавил Кладезев и, подошед к Гулечке, настойчиво стал склонять её очаровательную гладенькую головку к своей промежности, где из-под плавок уже выпирал его жадный, набрякший уд. Впрочем, всё это было не совсем серьёзно.

— Это уж как Савва Иванович скажет, — сказала она, высвобождаясь, и звонко шлёпнула его по груди ладонью.


19


Тут подошла Танечка Окунцова. Увидев почти всю компанию в сборе, спросила:

— Ну, что у нас на сегодня?

— Наш с тобой жёсткий секс, — игриво пропел Васенька. И недвусмысленно облапил пришелицу. С осязанием всяческих мест.

— Васька! — недовольно крикнула та.

— Скоро узнаем, — важно опровергла Василия моя раскосенькая командирша.

Я, будто ни в чём не бывало, вышел к своим артистам. И снова все встали передо мной.

— Что, все собрались? — спросил я.

— Алёши ещё нет, — ответствовала Гулечка.

— Он уж подходит, я в окно видел, — возразил я.

И действительно, через минуту к нам на веранду вошёл Алёшенька, раскрасневшийся, прехорошенький, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

— А я сейчас Лариску Сванову встретил, — с порога объявил он. — Я её знаю, мы с ней учились вместе до шестого класса, а потом она в Первую гимназию перешла.

— А где ты её встретил? — спросила Тамарочка.

— На улице. Я шёл, она меня догнала. Как будто случайно. Но я думаю, что совсем не случайно.

— И что она? — лениво поинтересовался Васенька.

— Спросила, что было вчера, когда они ушли. Сказала, что напрасно и я не ушёл с ними.

— А ты что ответил? — спросила Танечка Окунцова.

— Ну, я сказал, что творческая группа приехала. Она спросила: откуда? Я ответил: из Питера. Нас всех перезнакомили, и мы даже отсняли первые эпизоды. Она спросила: о чём? Я сказал: мне нельзя всё рассказывать, но это такое психологическое кино о проблемах молодёжи. С элементами триллера.

— Всё ей знать интересно! — досадливо бросила Гулечка. — Я-то в её дела не лезу…

— А ещё спросила: а как же то откровенное кино, порнуха, про которую говорил Савва Иванович?

— А ты?

— А я сказал: что это была просто шутка, кое-кто всё неправильно понял, и вообще Савва Иванович всех нас проверял, и не все эту проверку прошли. Тест на психологическую устойчивость. «А ты прошёл?» — спросила она. «Я прошёл!» — ответил я.

— Молодец! — восхитилась моя мартышечка. — Здорово ты её! Пусть теперь мучается! Правда, Савва Иванович?

— Правда, радость моя. Нам надо дело наше делать тихо, гладко, сноровисто, во тьме да в тишине. Ежели разузнают об нас, многие нам позавидуют! Людишки — завистливое, братогрызственное племя!.. Человечки, существовальники, особливцы, экзистёныши!..


20


— А я тут придумал! — звонко сказал Васенька Кладезев. — Давайте мы кино про изнасилование снимем! Многие такое кино любят! Мне и самому оно нравится. Только — чур! — я буду первым насильником! Ну, там между делом! — отчего-то вдруг стушевался он. — Когда свободное время будет. Если это не противоречит никаким планам…

Все посмотрели на меня.

— Ну… планам не противоречит, — с расстановкой ответствовал я, — в планах оно у нас даже стоит. Пожалуй, можем завтра и попробовать.

— А сегодня?

— Сегодня у нас день тяжёлый: будем продолжать учиться нашему ремеслу. Сегодня у нас в планах Гулечка, её мы пока обошли, сегодня у нас в планах девственница… И остальные наши, вышеперечисленные юницы.

— И меня тоже обошли, — встряла Танечка Окунцова.

— И тебя обошли, — вздохнул я. — Сегодня сниматься будем долго, надо бы днём пообедать, отдохнуть самую малость.

— А есть продукты какие-нибудь, Савва Иванович? — вызвалась Гулькей. — Я могу сварить что-то, я умею.

— Конечно, есть, милая. В погребе, да здесь, на веранде в холодильнике, — откликнулся я. — И сегодня у нас в планах вчерашнее кино.

— Кино? — заголосили все. — Уже есть? Мы его посмотрим?

— Посмотрим, — согласился я.

— Сейчас?

— А почему не сейчас! В зале всё готовое стоит.

Мы отправились на просмотр. На тайное наше лицезрительство.

— А я девчатам… юницам, — поправился Вася, — говорю, чтоб они раздевались, ну, как вчера… а они непонятно, отчего тянут.

И стянул с себя последнее, что на нём оставалось, — черные плавки с рельефным серым драконом. Юницы тут же сызнова целенаправленно воззрились на него. Заметно было, что открывшееся взорам волновало их.

— Нам раздеваться? — спросила Сашенька.

— Ну, а отчего же нет, ежели вам нравится, — сказал я. — Ну, а я за вами, за красивыми моими, буду во всём следовать. Буду к вам во всём приноравливаться.

— А я вот хотела спросить, — сказала моя обезьянка, — юношам можно к нам приставать вне съемочного процесса? Они ведь так только попусту тратят себя!.. А они не железные.

— Юношей у нас мало, — подумавши, ответствовал я. — Потому-то они должны жить в атмосфере общей любви. И потому вы, красивые мои, будьте уж снисходительны к некоторым их шалостям.

— Поняла? — сказал Васенька. — Общей любви!

И ухватил юницу за попу.

— А нам ведь тоже любовь нужна, — тихо сказала Гулечка.

— Мы работаем над этим, — так же тихо отвечал ей я.

Юницы, юноши… все уж они понемногу осваивали гуттаперчевые правила и тонконогие навыки моего кургузого языка.

Вы прочитали бесплатные 15% книги. Купите ее, чтобы дочитать до конца!

https://ridero.ru/books/russkoe_narodnoe_porno/
–>   Отзывы (2)

Бывало...
06-Jul-10 20:19
Автор: Zilberstern   Раздел: Эротика
Бывало, выйдешь голый на балкон,
Потянешься, сверкнешь упругим задом
И чувствуешь: восторженные взгляды
Прикованы к тебе со всех сторон.

А нынче? Пожилые мышцы таза
Лишь медсестер смущают иногда
И дружат только с крышкой унитаза…

Пока не меркнет свет,
Пока течет вода.
–>   Отзывы (2)

Под дождём
14-Feb-10 16:33
Автор: Рамиль Габитов   Раздел: Эротика
Дождик-плакса мочит губки,
Сделав влажным поцелуй.
Ветер задирает юбки.
Под обстрелом мокрых струй
До мозгов промокли люди.
И одежда липнет к коже,
Очертив большие груди.
Но всего прелестней всё же
Небоскрёбами соски
И ручьями волоски.

Каблуки совсем не кстати.
Туфли снять и босиком,
Задирая выше платье,
Под укрытие бегом.
Вслух чихнуть. С сухой улыбкой
"Будь здорова" за спиной
Прозвучит. А ты открыткой
"Буду" вся передо мной.
И на мокрых губках мило
Страсть улыбкою застыла.
–>   Отзывы (2)

Уроки французского
27-Nov-09 01:54
Автор: Рыжая Соня   Раздел: Эротика
Закат дрожит полоской узкой -
Ещё один из дней убит.
Я стала забывать французский -
Язык любви, язык молитв.
Его изысканную нежность,
Его насмешливый гламур.
Томление и неизежность -
"Tu es mon ange et mon amour!"(1)
Ах,нескончаемая тема
Древнейших на земле утех -
"Mon Dieu! Еncore, Еncore! Je t"aime!"(2)
Горячий шёпот, тихий смех.
О, эта чуткость нервных пальцев,
Из-под ресниц ночная мгла!
Та пластика огня и танца
Притягивала и звала.
Что это было, искушение?
Влияние недобрых чар,
Болезнь, рассудка омрачение
Или небес минутный дар?
Да что бы не было! Не вправе
Мы изменить свою судьбу -
Начать учить испанский разве?
Вдруг пригодится как-нибудь...
2005 г.

(1) Ты - мой ангел, любовь моя!(фран.)
(2) Мой Бог! Ещё! Я люблю тебя!(фран.)

–>   Отзывы (4)

кончики пальцев целуй...
21-May-09 22:52
Автор: Нестерова Вика   Раздел: Эротика
кончики пальцев целуй
легко
языком касайся
каятся поздно
до дна
ладонь полна водой

дай радости прорасти тобой

шорохом тайных трав
сотвори ветра
сотри
верное время
внутри
городских садов

–>   Отзывы (2)

женская лирика
24-Oct-08 03:08
Автор: Ксения Хохлова KGH   Раздел: Эротика
Неторопливы, почти ленивы
Движенья пальцев по коже – верь им;
Так волны нежно ласкают берег,
Едва касаясь границ прилива.

Сегодня так, никогда – иначе…
Нет губ любимой желанней жала,
Дыхание жара объятья сжало
И тела зов так глубок и вкрадчив.

И можно долго ему перечить,
Впустив однажды, да все впустую,
Когда я спину твою целую,
Ладоней вес положив на плечи

Твои. Я знаю на небе гордом
Такие танцы священны тоже,
Их отголоски на нашем ложе –
Слетевшим стоном, огнем по бедрам.

От жажды древней одно спасенье –
Откинув полог ночного ситца,
Склониться властно и всласть напиться
Из влажных недр колдовского зелья.

И покоряясь твоим движеньям,
Быть светлым бликом, быть ветром грозным,
И слушать сердце, и слышать звезды
В благословенном изнеможенье.

Надежно тайну судьбой хранимых
Скрывают шторы, уста и двери…
Неторопливы, почти ленивы
Движенья пальцев по коже. Верь им.
–>   Отзывы (6)

Имя Розы
05-Aug-08 23:51
Автор: Оскар Барсуков   Раздел: Эротика
Ночь нежна...
Имя Розы
Исаковны
Переплавлю я в сны,
Втайне от жены.
–>   Отзывы (2)

Рассвет
10-Apr-08 19:29
Автор: Виктория Огородова   Раздел: Эротика
Рассвет бушует, в кровь терзая лона спален,
Запретного вкусив, стал дух весом и наг.
Чиста вода во снах полуночных испарин,
Да болью замутнён парад планетных влаг.
Темнеет, восходя к путям-дорогам Млечным,
Возжаждавшим весны и жертвенных ягнят,
Дух фебов и селен. Острижен человечек,
Соитий ворс вплетён во мрак плащей гекат.
Но золото руна, устав от деформаций
Свободу ткёт и льнёт к груди, как ты хотел.
Я телом восхожу на пике сублимаций
В неумолимый твой духовный передел.
Там будет свой порог, и Слово, и Свобода
За прахом бытия, над лестницей сефир,
Раздвоенна в себе, найду к рожденью повод
Незыблемостью - в смерть и твёрдостью - в сапфир.
–>   Отзывы (2)

Вольная борьба с Венерой
07-Mar-08 12:02
Автор: Виктор Дьяков   Раздел: Эротика
Дьяков Виктор Елисеевич





ВОЛЬНАЯ БОРЬБА С ВЕНЕРОЙ

рассказ

В небольшом райцентре, в лесной глухомани московский поезд стоял всего несколько минут. Сходящие и садящиеся пассажиры спешили, суетились... Среди прибывших небольшого роста щуплый пацан, на вид лет тринадцати-четырнадцати в серой неброской куртке с поднятым капюшоном, с потёртым рюкзачком за плечами. Затерявшись в негустой толпе, он миновал старой постройки одноэтажное здание вокзала. Очутившись на крохотной привокзальной площади, где специально к поезду подъехали автобусы, легковушки частного извоза и встречающих... Мальчишка не пошёл ни на автобус, ни к машинам. Он вытащил из кармана клочок бумаги, прочитал: "От вокзала по улице Третьего Интернационала до кафе "Чайка" ..."

За одним из столиков кафе, вернее забегаловки, сидел молодой мужчина лет тридцати, в дорогом широком пальто, подстриженный модельной "лесенкой". Он не спеша пил кофе, время от времени, посматривая на часы. Увидев мальчишку, мужчина с облегчением вздохнул и улыбнулся. Тот тоже, просияв, чуть не подбежал к столику:

- Привет Колян, вот и я!

Сейчас, когда они оказались рядом, стала очевидной схожесть строений их лиц, хоть у мужчины оно смотрелось утяжелённым книзу, бульдожьим, а у мальчишки, напротив, заострённым, худеньким... Но глаза, острые, ищущие, но рот, губы, резко очерченные, волевые... они совершенно одинаковы, что могло быть только у родственников.

- Всё в порядке?- негромко спросил мужчина, чуть кося глазами по сторонам.

- Как всегда... что может со мной случиться?

- Ты особо не хорохорься. Здесь город маленький, чужие сразу в глаза бросаются.

- Не учи учёного,- высокомерно ответил мальчик, снимая с плеч рюкзак и запихивая его под стол.- Лучше похавать что-нибудь закажи.

Николай подозвал немолодую официантку и сделал заказ... Мальчик накинулся на еду.

- Ты чего в поезде совсем не ел?

- Ел... во сне,- с полным ртом ответил мальчик.

- Понятно... Значит опять Нюрка на нуле... На вот, на карманные расходы,- Николай достал партмоне и бросил на стол пятисотрублёвую купюру.

Мальчик, отставив тарелку из-под первого, повертел в руках купюру...

- Колян... ты мне помельче разменяй, ну куда я с пятисоткой в этом мухосранске. Сдачи нигде не дадут, сам знаешь.

- Ладно,- Николай поменял деньги.- Теперь Витюля, слушай свою задачу.

Мальчик с бифштексом во рту протестующе поднял руку:

- Вот что Колян, я тебя умоляю... в который раз, не зови меня Витюлей.- И ещё,- зло глядя на Николая, он бросил на стол вилку, - не называй так мою мать, она тебе тётка, а не Нюрка!

- Да что с тобой сегодня... с голодухи что ли?- примирительно улыбнулся Николай.- Ладно всё... давай о деле.

- Давай... Надеюсь, что сейчас ты меня за столько вёрст не просто так вызвал?- мальчик по прежнему с обидой косясь на Николая, взялся за кофе.

- Не просто так. Дело... такого дела у нас ещё не было. Кажись, фишка нам легла, должно получиться. Вот, большое фото на первой странице видишь?- Николай снизу под столом подал Вите газету.

- Это где два мужика в бабочках и две бабы в декольте?- Витя с интересом рассматривал фото в газете.

- Да. Обрати внимание на ту, которая молодая.

- Ну и что? Баба клёвая и платье на ней не одну штуку баксов тянет. Ты имеешь в виду камешки?

- Вот именно... Это жена Климова, местного богача, а он сам рядом стоит, а напротив глава районной администрации со своей женой,- пояснил Николай.

- Здоровый лось этот Климов... а старуха так смотрит на его бабу. Сразу видно, завидует.

- Вот эти драгоценности, что на ней, колье и серьги, не меньше тридцати тысяч потянут.

- Откуда такое богатство... в такой дыре, её муж, что крутой...? А нам с тобой за них местная братва кильдым не сделает?- не то спросил, не то предостерёг Витя.

- В том-то и дело, что никакого риска. Здесь никакой братвы нет... не дошли ещё сюда, ни наши, ни чёрные. Я навел справки, живут тихо спокойно, как у Христа... Вместо рэкета у них вот этот глава администрации... он местных богатеев стрижёт. А Климов первый богач в районе, и в области не последний. Ему совместно с братом жены принадлежат несколько лесопилок в городе и по району. Гонят лес по России и в ближнее зарубежье, заколачивают бешеные бабки, а делятся только вот с этим типом в бабочке.

- Усёк, ништяк. Как это тебе Колян такое заповедное место удалось надыбать, где непуганные богатые Буратино водятся?- Витя горящими глазами всматривался в драгоценности, украшающие шею и уши жены местного бизнесмена.

- Вот по этой газете и нашёл. В поезде кто-то оставил. Я как увидал сразу развернулся и назад в город, мимо которого проехал. Вызнал про Климова... что богач и жену любит. Про его подарки ей тут легенды ходят, на Багамы и Канары каждый год её возит.

- Ну, а как мы к ним подвалим?

- Здесь я всё просчитал. Они живут за рекой в буржуйгородке. Так зовут коттеджный посёлок местной элиты. У Климовых там двухэтажный особняк. Посёлок забором огорожен, но охрана только на проходной. Сигнализации тоже нет. Пока здесь всё тихо было, ни грабежей, ни взломов. Я тут тоже крутым прикинулся, потратиться пришлось. В общем, снял пустующий коттедж, откуда с чердака в бинокль отлично просматривается климовский дом. Оттуда мы с тобой и будем вести наблюдение, и ждать удобного момента. И тогда... твой выход.

- Молоток Колян... Так говоришь, не меньше тридцати штук эти цацки потянут...? И в мухосрансках живут же люди.

- Только Витя... Запомни, такое дело нельзя загубить.

- Ты что Колян... меня не знаешь?- обиделся Витя.

- Знаю, потому и предупреждаю. В доме я тебе уже ни чем помочь не смогу. Чтобы как в прошлый раз не получилось.

- Что ты мне всё прошлым разом... Да где ты ещё такого партнёра как я найдёшь ... кто мне мои семнадцать лет даст, а...?! Ведь на двенадцать смотрюсь... малолетка, везде пройду, везде пролезу. А потом брат всё-таки, разве я когда продам брата...!? Ну виноват, промашка вышла. Что теперь всякий раз попрекать будешь?- в голосе Вити появились слезливые нотки.

- Ну ладно, ладно, успокойся,- Николай глазами делал знак, что на них могут обратить внимание.- И это... ты особо свою внешность не переоценивай, на двенадцать ты уже не смотришся, так что совсем сопляком лучше не прикидывайся.

Витя, обиженно насупившись, ничего не ответил.

- Ладно... слушай сюда. До буржуйгородка автобусом доедешь. Через проходную не суйся и через забор не лезь. Вот план... смотри. От остановки вдоль забора до поворота, потом ещё метров сто. Здесь яму увидишь, теплотрассу копали. Под забор подлезешь и вот сюда, двадцать второй дом. Позвонишь, я тебе открою. Только, как стемнеет пойдёшь, чтобы никто тебя не видел. Пока до вечера ты по городу поболтайся, но старайся не светиться особо...

2

Ирина не выспалась, так как встать пришлось где-то на час раньше обычного. Олег сразу принял холодный душ и на кухню явился уже повеселевший и взбодрённый. Ирина, зевая, разогревала в печи СВЧ завтрак: курицу и блинчики с мясом.

- Садись ешь,- она подала тарелку мужу, и пошла наверх подгонять детей.

Трущую глаза пятилетнюю Машку одела без лишних слов, заплела косу. Девятилетний Денис выразил недовольство столь ранним подъёмом:

- Че рано так... мам!? Ещё спать можно было.

- Ты всё лежишь!?- в свою очередь возмутилась Ирина.- Я же тебя вчера предупредила, что папе сегодня надо раньше выехать... Он же теперь может из-за вас опоздать...

Наконец и муж, и дети были накормлены, одеты, снаряжены. И когда внедорожник "Тайота" с мощным бампером и высокими колёсами засигналил, они все без задержки вышли к нему. Денис при виде машины, на которой отец обычно выезжал на дальние лесопилки, возрадовался:

- Ура, мы сегодня на джипе поедем!- он побежал в открытую водителем заднюю дверь машины. Вслед за ним, опёршись коленками о высокую подножку, юркнула сестрёнка. Правда, ехать им в этом джипе предстояло не более километра, до единственных в городе частных школы и садика, расположенных в одном здании в городе на другом берегу реки.

Ирина поочерёдно поцеловала детей и мужа, дождалась пока машина скроется за воротами буржуйгородка, заперла калитку, зябко ёжась побежала в дом, поднялась на второй этаж. Она прошла на застеклённую лоджию, напоминающую оранжерею из-за множества произраставших здесь цветов и прочей горшочной растительности. Отсюда хорошо был виден мост через реку. Она напряжённо, с некоторым беспокойством всматривалась, пока джип благополучно миновал мост и скрылся на другом берегу среди жилых пятиэтажек. Ирина почти успокоилась: в школе и садике были предупреждены, что сына и дочь Климовых привезут несколько раньше. Их встретят и позаботятся – иначе и быть не может, уж очень многим там обязаны Олегу. Вернувшись на кухню, Ирина не спеша позавтракала сама...

Николай с Витей, передавая друг другу бинокль, с чердака следили за климовским домом.

- Более удобного момента не дождаться... она в доме одна осталась. На джипе он обычно меньше чем на полдня не уезжает,- Николай отдал бинокль Вите.

Тот, приняв его, посмотрел.

- Ест... Иш ты, курочку хавает... У меня слюни вот-вот потекут...- он всматривался в небольшой просвет поверх занавесок климовской кухни.- Куда это она пропала...? Ага, вот... наверх пошла... Ну-ка, сменим позицию.- Витя стал смотреть в бинокль под другим углом, пытаясь теперь что-то узреть в спальне, расположенной на втором этаже.-... Ух ты!

- Что там?- Николай протянул руку к биноклю, но Витя, отстранившись, не отдал.

- Халат сняла... в одной рубашке мелькает... пухленькая бабёнка.

- Она что переодевается?- нетерпеливо спросил Николай.

- Да нет... кажется, опять спать залегла... не видно... только край кровати... Точно, на боковую, поела, теперь поспит, чтобы жирок завязался. Чем не жизнь, мужик деньги лопатой гребёт, а она ест, да спит.

- Чёрт... как же теперь быть?- нервничал Николай.- Ждать пока проснётся, что ли?

- Зачем Колян... это даже лучше. Пусть спит, а я тут как тут, её тёпленькую из постельки и выдерну... Как миленькая всё отдаст.- Витя отошёл от окна и протянул бинокль.

Николай взял его машинально, размышляя вслух:

- Нет, так не пойдёт... забор высок и уже рассвело. Когда перелезать будешь, можешь внимание привлечь. Потом, дверь в дом наверняка закрыта и окна тоже. Даже со двора ты в дом не попадёшь, а она сразу по телефону охрану вызовет. Нет, надо чтобы она тебя сама впустила.

- Ну тогда вариант номер два... под беженца работаю. Должно пройти, она спросонья вряд ли чего заподозрит.

Николай ещё раз в бинокль оглядел климовский особняк.

- Ладно... только ты потише... Баба-то по всему хорошая, ты там не очень.

- Это уж Коль, как масть пойдёт. Если сразу отдаст, я ей только спасибо скажу.

- И всё же... смотри, не сломай ей чего нибудь... Не хотелось бы... ведь нормальная русская семья... Их же тоже беречь надо... Знаешь сколько русских среди "новых русских"...? Всего двадцать процентов, остальные нерусь.

- А нас, что не надо беречь!?- вспылил в ответ Витя.- Мы что виноваты...! Ладно Коль не беспокойся, всё будет чин-чином. Что я изверг какой, такую клёвую бабу калечить. Но немного придавить придётся... без этого нельзя.

- Да я понимаю, только не переусердствуй...

3

Мелодичный звук звонка не сразу разбудил Ирину. Она взглянула на часы: и детям и Олегу возвращаться были слишком рано. Накинув халат, она сошла на первый этаж, включила переговорное устройство.

- Кто это... что вы хотите?

- Тётенька... а тётенька! Подайте Христа ради... Мы русские беженцы из Чечни... от чёрных спасаемся... Сестрёнка заболела, мама с ней на вокзале осталась... Нам совсем есть нечего, деньги кончились... Пожалуйста, хоть какой-нибудь еды... Мы в городе просили, а там люди говорят, за реку ступай, там проси, там богатые живут... Пожалуйста тётенька, хотя бы хлебушка... умрёт сестрёнка, второй день не евши... Нам бы до Тихвина только добраться, там дядя мой живёт... Если не верите, посмотрите на меня, я прямо против вашей кинокамеры стою.

Ирина включила, установленную над въездными воротами камеру и увидела на экране монитора просителя. Это был жалкий заморыш, одетый в сильно ношенную одежду. Он явно мёрз, дрожа от веющей с реки промозглой сырости. За его спиной болтался по всему пустой рюкзак. Подвигав с помощью дистанционного управления камеру, Ирина увидела обвисшие тренировочные брюки и разваливающиеся кроссовки... Жилистая шея мальчишки с выпирающим кадыком вытягивалась вслед за движением камеры.

- Сейчас... подожди,- сказала Ирина в переговорное устройство и пошла на кухню.

Она взяла целлофановый пакет и сложила в него несколько ещё тёплых блинчиков, кусок курицы, сделала бутерброды с бужениной, маслом и икрой, потом положила две банки сгущённого молока и сверху батон белого хлеба. Выйдя из дома, она почувствовала пронизывающий снизу холод, и пожалела, что не оделась – на ней были только халат и рубашка. Но идти было всего пятнадцать метров по двору, и отдать пакет. Она глянула в глазок калитки... и никого не увидела.

- Эй парень... где ты!?- Ирина, отперев замок, выглянула на пустынную улицу...

Дверь рванули резко, с неожиданной силой. Ирина не успела ничего сообразить, как тот самый жалкий мальчик, едва достающий макушкой до её подбородка, непонятно откуда вынырнул перед ней, всем телом толкнул её во двор и вошёл сам, захлопнув за собой дверь. Ирина, столкнутая с выложенной плитками дорожки в траву-канаду, от неожиданности едва не потеряла тапочки.

- Ты что... с ума сошёл!?- она по-прежнему с пакетом в руке чуть не выпрыгнула из росистой травы холодящий её голые ноги.

- Тихо тётенька... тихо,- мальчишка прижал палец к губам и колючим взглядом окинул двор: лужайку, беседку, гараж...

- Я те покажу тихо... а ну пошёл вон!- Ирина бросила пакет и кинулась на мальчишку, пытаясь вытолкнуть его за дверь.

- Но тот явно ожидал этого. Сделав шаг в сторну, он заставил её промахнуться, а сам ловко перехватив руку, сильным движением завёл за спину.

Ирина, едва удержавшись на ногах, вскрикнула от боли:

- Ой... что ты делаешь, бандит!?

Мальчишка тут же ослабил давление.

- Я же русским языком сказал тётенька... тише и вам ничего не будет.

- Я тебе дам тихо... пусти меня сейчас же, щенок!- Ирина попыталась вырваться, но мальчишка опять заломил руку, и она вновь вскрикнула.

Эти крики не входили в планы агрессивного просителя. Поэтому он поспешил наклонить женщину так, чтобы её голова оказалась на уровне его подмышки, после чего, отпустив руку, перехватил уже за шею, чем сразу пресёк крики, трансформировавшиеся в хрип.

- Спокойно тётенька, не дёргайтесь, а то я вынужден буду вас немного придушить,- негромко, почти в ухо увещевал мальчишка.

Ирина в своём пышном светло-голубом халате билась как большая белая куропатка, попавшая в зубы маленькому серому хорьку.

- Ну-ну... успокойтесь... вот так... Теперь тапочки ваши подберём... оденьте, а то ножки простудите, заболеете,- не отпуская шеи, он так направлял согнутую в три погибели Ирину, чтобы она вставила ноги в потерянные в ходе возни тапочки с меховой опушкой.- Вот так. А теперь тихо, не спеша, пошли в дом.- Он свободной рукой подобрал валявшийся пакет, а второй согнутой в локте, то сжимая, то ослабляя захват, заставил Ирину вместе с ним двигаться к дому.

В гостинной мальчишка стал заворожённо осматриваться, словно забыв про мучающуюся в сверхнеудобном положении женщину. Отделанный изразцами камин, массивная под старину мебель, тяжёлые золотистые шторы... ноги утопали в глубоком зеленоватом ворсе коврового покрытия, большие часы солидно тикали тускло бронзовея циферблатом и тяжёлыми гирями... Мальчишка, наконец, очнулся и вспомнил, зачем пришёл.

- Ну что тётенька... нам поговорить надо. Да не тряситесь вы. Я не собираюсь ничего с вами...- от её рассыпавшихся тёмно-русых густых волос приятно пахло дорогим шампунем, на округлых покрасневших щека выступили капельки пота.- Я вас сейчас отпущу, но если вы будете кричать и ругаться, попытаетесь куда-нибудь позвонить, я опять буду вынужден сделать вам больно. Так что, давайте поговорим по хорошему.

Ирина, освобождённая от удушающего захвата, распрямилась и, держась за шею, широко открытым ртом хватала воздух... Наконец она немного пришла в себя.

- Ну что, отдышались...? Давайте к делу.- Мальчишка насмешливо, но в то же время и не без удовольствия рассматривал эту большую, расхристанную, явно потрясённую, но всё равно очень привлекательную, холёную женщину.

Ирина, тем не менее, не вняла "голосу разума". Она тоже смотрела на незваного гостя и не могла поверить - этот ребёнок так легко с ней справляется. Нет, это просто какая-то случайность... она сейчас же вышвырнет его из своего дома, надерёт уши... как когда-то драла уши своему младшему брату. Едва переведя дух, она вновь кинулась на мальчишку, пытаясь своими длинными ногтями вцепиться ему в волосы и лицо:

- Я те покажу дело... шкет, шпана...!

На этот раз она вроде бы даже добилась некоторого успеха. Во всяком случае, вторгшийся в её дом налётчик стал отступать, уворачиваться... пару раз она даже "мазнула" ему по лицу. Впрочем, мальчишка стойко вытерпел это. Он не торопился, ибо криков хозяйки дома всё равно на улице никто уже не слышал. Он искал такое место в гостинной, где было достаточно пространства. И в таком месте они оказались...

Ирина догнала мальчишку, почти схватила за волосы, чтобы теперь уже его тащить к выходу, вышвырнуть на улицу... Она не поняла, что произошло: её ноги описали дугу, тапочки отлетели куда-то далеко, всё перевернулось в глазах... и вот она уже лежит на полу, а этот маленький наглец навалился сверху. Это было "бедро", приём из арсенала вольной и классической борьбы, бросок, который особенно эффектно получается против высоких и тяжёлых противников. Здесь к тому же Ирина как "спарринг-партнёр" заметно уступала в силе и резкости. Но мальчишка сделал всё, чтобы "приземление" получилось как можно более мягким, да и ворс спружинил. Ирина почувствовала только лёгкое головокружение и почти никакого удара. Но... когда она совершала "кульбит" её халат и рубашка задрались... Мальчишка не ожидал, что на хозяйке так мало одежды:

- Ооо...! Вы меня тётенька извините... но я здесь совершенно не при чём... вы меня вынудили... И потом, кто же идёт открывать дверь без трусиков?

Ирина, наконец, осознала всю нелепость и унизительность своего положения: мальчишка владел борцовскими приёмами, а она опрометчиво кинулась в драку, совсем забыв, во что одета.

- Пусти... пусти... как тебе не стыдно... пусти сейчас же!- Ирина пыталась дотянуться и оправить халат, но это не получалось, и она, сдвинув ноги, просто прикрыла рукой пах.

- Пущу, пущу тётенька, только боюсь вы опять...

- Что тебе надо!?- тяжело дышала снизу Ирина.

- Это уже разговор... Пол гляжу у вас с подогревом, так что не простудитесь... можно и так поговорить. Не бойтесь, я не собираюсь покушаться на вашу честь, хотя вы и очень даже... - он повернул голову и одобрительно оглядел покрытые "канарским" загаром бёдра и ноги женщины. Белела только узкая полоска, где прилегали плавки купальника. Такой наглости Ирина не смогла перенести и, мобилизовав остатки сил, попыталась освободиться.- Э нет, так не пойдёт,- мальчишка резкими движениями завёл её руки ей за голову, сцепил своей небольшой ладонью оба её полных запястья и так удерживал, оставив свою вторую руку совершенно свободной. Ирина уже не могла даже прикрыться. Впрочем, мальчишка смотрел ей в глаза.- Если ещё трепыхнётесь, я кое что у вас и сверху растегну.

- Пусти меня гадёнышь!- чуть не плача требовала Ирина.

- Нет, лучше так поговорим. Уж больно вы тётенька буйная... Мне, в общем, нужны только цацки... то есть те драгоценности, которые есть в вашем доме. Вы мне отдаёте камешки, а они у вас есть, я точно знаю, и я тихо ухожу... Как вы на это...?

- В доме нет никаких драгоценностей... пусти, больно!- У Ирины затекали руки.

- А вот это неправда тётенька. Я же по глазам вижу... Детям нельзя лгать,- насмешливо произнёс мальчишка.

Ирина, не выдержав его взгляда, отвела глаза в сторону и увидела рядом зелёный ворс, пахнущий моющим средством.

- Тётенька, если вы таким образом надеетесь потянуть время, то у вас ничего не выйдет, я всё равно заставлю вас сознаться...- Хотите знать как...? Ну во первых, я опять посмотрю туда куда в первый раз посмотрел нечаянно... И как вам это понравится, ведь даже ручки вашей сейчас там нет?- Ирина покраснела ещё сильнее, но молчала.- Фу, какая вы бесстыдница, заставляете ребёнка так поступать. Я вот даже не могу... а вам хоть бы что. – Ирина, сцепив зубы, краснела уже не только лицом, но и шеей. Краем глаза она всё же следила, исполнит мальчишка свою угрозу или нет, инстинктивно поджав ноги и, пытаясь вывернуться вбок, в сторону от его возможного взгляда.- Можно, конечно, быстрее и проще, ручки опять вам заломить да бу-бо сделать... Но я не изверг... А с вами я так сделаю... раз вы упорствуете...

Мальчишка одним движением перевернул Ирину на живот сел ей на спину, заломив обе руки, опять удерживая их своей одной. Она вскрикнула.

- Не бойтесь, ручки ваши ломать не буду, зато вот это,- он перегнулся назад и свободной рукой ещё выше задрал ей халат и рубашку, полностью обнажив широкие выпуклые ягодицы...

Здесь он не удержался и легонько пошлёпал её. Ирина тихо не то стонала, не то плакала, уткнувшись лицом в ворс.- Ну что, теперь скажите?

- Ничего я тебе не скажу гадёныш, как не издевайся... ничего не получишь... скоро мой муж вернётся, он тебя по стенке размажет, щенок паршивый!

- Из этого следует, что камешки всё-таки в доме есть,- сделал вывод из услышанного мальчишка.- Ну а если ваш муж действительно приедет и застанет нас в таком вот положении... что он подумает...? Молчите...? Допустим, мне не сдобровать... а вам потом? Наверное, для нас обоих лучше, чтобы он сейчас нас не видел? А представляете, если я на вашей прекрасной попке, ну там где не загорело, метку какую-нибудь оставлю, такую, чтобы сразу было видно, что мужик вас за это место лапал, а...? Что мужу скажите? Он ведь у вас ревнивый, я справки наводил... Ну что, начинать оставлять синяки на вашей нежной кожице? Это даже не больно... только вот потом... Я ведь сделаю это, вы мне не оставляете выбора,- он вновь похлопал её по тугим ягодицам.

- Пусти сволочь... я скажу... сейчас же пусти садист!- со слезами в голосе стонала Ирина...

4

Лишённая возможности даже вытереть мокрые глаза, Ирина сидела со связанными руками на диване в кабинете мужа на втором этаже, а мальчишка рылся в сейфе вделанном в стену. Он вскрыл потайное отделение, где были сложены коробки с драгоценностями. Коробок было десятка два с хвостиком. Он раскрывал их, рассматривал и удовлетворённо складывал в рюкзак.

- Ну вот тётенька, а вы вредничали, всего делов-то...

- Гадёнышь... и как тебя земля носит... кто таких рожает... у тебя мать-то есть!?- глаза Ирины сверкали ненавистью.

- Есть тётенька, всё у меня есть, я не кибер какой-нибудь,- миролюбиво отвечал мальчишка.- Зря вы так злитесь. Ну что вам эти цацки? Муж у вас богатый, ещё купит, а нам они ох как помогут... Я когда по переговорному заливал, не всё ведь вам врал... во всяком случае, деньги что выручу, я не прогуляю, это уж точно... Вы, конечно, не поверите, но я ведь не пью, не курю, не колюсь. Я как вы уже имели возможность убедиться вообще спортсмен, только маленький, легковес.

- Догадалась...! Наверное, с мужиками нормальными не можешь сладить, потому на женщин и нападаешь.

- Ну куда уж мне ребёнку с мужиками, а вот с вами одно удовольствие.

- Да брось ты мальчика из себя изображать... не такой уж ты и ребёнок... Бог наверное наказал, росту не дал.

- Эт, тётенька, вы верно заметили, я действительно несколько старше чем кажусь.

- Какая я тебе тётенька... сколько тебе лет?!

- Не кричите пожалуйста,- поморщился налётчик, укладывая в рюкзак последние коробки.- Сколько бы ни есть, для меня вы тётенька. Ведь вам, наверное, что-то под тридцать...? Ну вот.

Витя перебрал все драгоценности. Там были перстни, кольца, серьги, цепочки, запонки, крестики... Но ни того колье, ни тех серёг не было. Он вновь принялся обшаривать сейф.

- Сволочи, сами работать не хотите, вот и грабите тех кто умеет... Рано или поздно в тюрьме сгниёшь!- пророчила тем временем Ирина, шевеля за спиной занемевшими руками.

- Делиться надо тётенька,- спокойно увещевал Витя.- Вот вы поесть мне вынесли, а я ведь и каждый день не отказался бы от того, что вы кушаете,- он перекладывал с места на место находящиеся в сейфе документы, пытался по титульным листам определить их назначение и ценность.

- Как с такими делиться... я ведь пожалела... добро сделать хотела, а ты меня...!

- Что я вас...? Вы тётенька, мне ещё спасибо сказать должны... да-да. В следующий раз вы вот так уже не откроете дверь. А если бы на моём месте цыган, или ещё хуже чёрный оказался? Представляете, чтобы они с вами сделали?!

- А ты чем лучше? Такой же бандит!

- Да вы что, в самом деле не понимаете...? Я же с вами... я только попугал, а то, что вы в таком, извините, неглеже, я же не знал. Я вам что сделал-то? У вас ни синяков, ни шишек, зубки вон все целы... Ну а если чего и позволил, так это чтобы лишней боли вам не делать. Я даже ни одного матерного слова не сказал. А вы, бандит... Если бы настоящие отморозки к вам зашли... Знаете, как они любят издеваться над женщинами, особенно нерусские!?- чуть ли не возмущался Витя.

- А ты что, не издевался... вспомни, что делал?- презрително сузила глаза Ирина. - Ну не знаю...- смутился Витя.- Если что... прошу прощения, действительно руки как-то са-

ми, уж очень вы... – покраснев, он отвернулся от сейфа и бросил в рюкзак бумаги.- Ну вот и всё... я ухожу, извините за беспокойство. – Ирина демонстративно стала смотреть в сторону.- И вот ещё что... чтобы я успел уйти... ещё раз извините, но я должен вас связать получше... я вас полотенцами, чтобы не больно... ножки пожалуйста.

- Я и так не развяжусь!

- ... Вот теперь не развяжитесь... вернее развяжитесь, но нескоро... я уже далеко буду...

И ротик пожалуйста... а то вы кричать начнёте. Вот так... Не задохнётесь...?

Ирина развязалась минут через пятнадцать. Первым её порывом было кинуться к телефону, но что-то удержало. Потом она вообще решила звонить не в милицию, а Олегу. Но и Олегу она позвонила не сразу, а сначала пошла в ванну, разделась и стала разглядывать себя в большое, вделанное в стену овальное зеркало... Врал этот гадёныш, или действительно она так смотрится, что руки сами... и насчёт возраста, неужели ей можно дать меньше тридцати...? Ирина поворачивалась перед зеркалом... задом, боком... представила себя в той не очень выгодной позе, когда он увидел её обнажённой ниже пояса. "Чуток жирновата, но не расползлась"- подумала Ирина и довольная улыбка против воли тронула её губы.Тут же устыдившись своих мыслей она накинула халат.

Прошло более получаса, а Ирина всё не звонила. Она обошла дом, поправила стулья в гостинной, поднялась в спальню... Постель так и была неубрана с тех пор, как её разбудил звонок. Здесь она, наконец, оделась полностью и стала звонить...

В офисе трубку поднял Андрей её младший брат, коммерческий директор фирмы, которую

возглавлял Олег.

- Андрей, срочно свяжись с Олегом, пусть всё бросает и немедленно едет домой!

- А что у тебя стряслось? Он же за тридцать километров,- недовольно отозвался Андрей.

- Хоть за сто... Пусть немедленно возвращается... нас ограбили!- Ирина бросила трубку.

Брат тут же перезвонил, попытался узнать подробности, но Ирина ему почти ничего не сказала, по прежнему требуя немедленного приезда мужа.

А Витя, сделав петлю по буржуйгородку, тихонько юркнул в лаз под забором коттеджа, где его с нетерпением ждал двоюродный брат...

- Ну что Витёк, как... порядок? Я тут весь извёлся.

- Дело мастера боится,- Витя передал брату вещмешок.

- Ну-ка – ну-ка,- Николай подсел к столу, освещённому настольной лампой, стал вытаскивать коробки с драгоценностями... По мере визуальной оценки добычи его лицо мрачнело.- Здесь нет того колье... и серёг тоже... Нет, это другие.

- Что было, то и взял. Больше ничего не было, я всё обыскал,- Витя лежал на кушетки и отходил от пережитых треволнений.

- Боюсь, за это мы много не выручим.

- Это почему,- вскинулся Витя на своём ложе.

- Не то это... понимаешь, совсем не то. Здесь ерунда, дешёвка. Перстеньки с небольшими бриллиантиками, изумруд, александрит, кольца, цепки... всё отечественного производства. За всё чохом две-три штуки баксов дадут, не больше. На фото том, колье и серьги заграничной работы, он их ей из Бельгии привёз... Здесь его нет... чёрт!

- Ну не знаю... больше в сейфе ничего не было, а ещё искать времени уже не было... Постой, там я ещё бумаги на всякий случай прихватил. Посмотри, они тоже в рюкзаке.

Николай наклонился к рюкзаку, вытащил пачку отпечатанных на принтере листов, повертел их в руках, отложил в сторону и озабоченно сказал:

- Давай-ка Вить на чердак слазь, посмотри как там твоя жертва ограбления, высвободилась уже поди. Что делает, вызвала ментов или нет? Это очень важно.

- Мне кажется, что в ментовку она не будет звонить... Мужику своему позвонит, а ментам нет,- предположил Витя.

- Ну-ну... хорошо если так. Ты там не очень её помял?

- Да нет, всё путём... Сначала, правда, брыкалась. Крупная баба, но мягкая, приятно с ней было в паре работать. "Бедро" ей сделал, успокоилась.

- "Бедро"!? Ты её что, на пол там бросал!?- обеспокоенно спросил Николай.

- Какой пол... У них там такое покрытие, получше нашего борцовского ковра, почти перина, да ещё снизу подогрев. Я её аккуратненько положил, совсем не ушиблась.

- Ладно, слазь на чердак, убедись. А я пока с бумагами этими попробую разобраться...

5

Олег с Андреем, субтильным очкариком, приехали часа через полтора.

- Что!? Кто!?- высокий, сажень в плечах Олег кинулся к Ирине.- Ты цела!?

- Да Олежек, со мной всё в порядке,- поспешила успокоить мужа Ирина.- Он взял наши драгоценности из сейфа.

Олег кинулся в кабинет, убедился...

- И это всё, больше ничего!?

- Всё,- следовавшая за мужем Ирина пожала плечами.- Веришь, это был мальчишка, лет четырнадцати, он просто не мог больше вынести.- Ирина почему-то не захотела ставить мужа в известность, что налётчик был несколько старше тех лет, на которые смотрелся.

- Как мальчишка... как он вообще в дом-то попал!?

- Я ему сама дверь открыла... Понимаешь, он по переговорному милостыню попросил, хлеба для матери, сестрёнки... Посмотрела, вроде жалкий такой мальчишечка... Ну и вынесла.

- Погоди,- вмешался Андрей. Он уже обошёл дом и никаких внешних следов грабежа не обнаружил. - Он и то колье с серьгами за сорок пять тысяч взял!?

- Да нет,- отмахнулась Ирина.- Если бы то, я бы сейчас с инфарктом лежала. Оно не здесь, а в городской квартире, под сигнализацией. Здесь другие, перстни, кулоны, что Олег мне на дни рождения, восьмое марта, годовщины свадьбы дарил, кольца наши обручальные.

- И всё!?- чуть не разочарованно протянул Андрей.

- Да, забыла совсем. Там ещё в сейфе какие-то бумаги лежали. Он и их забрал.

- Какие бумаги?- сразу насторожился Андрей.

- Да это я их туда положил. Там договора, что ты мне вчера дал, почитать на досуге хотел, да чёрт с ними... - отмахнулся Олег.- Ира, давай всё по порядку... Как он вошёл, что за мальчишка. Он что, вооружён был, угрожал тебе, ударил...? Ты в милицию звонила...?

Пока Ирина, сбивчиво стала описывать первые "кадры" ограбления, Андрей о чём-то напряжённо думал, затем тревожно перебил её, обратившись к Олегу:

- Слушай, а ты те листы с расчётом "чёрной" зарплаты, случайно тоже в сейф не положил?

- Какие листы?- недовольно повернулся к нему Олег.

- Ну там я тебе прикинул кому сколько "чернухи" причитается за прошлый месяц, чтобы ты ознакомился и подкорректировал.

- Не помню, никаких листов я не смотрел.

- Ну я же тебе их вместе с договорами дал.

- Значит я их вместе с ними и положил... сейчас в сейфе никаких бумаг нет. Да ерунда всё это,- раздражённо, словно от назойливой мухи отмахнулся от него Олег.

Андрей буквально на глазах стал бледнеть. Сняв очки, он с тупым выражением уставился в пол перед собой:

- Всё... это конец... фирме каюк, а мне срок.

- Какой срок, чего ты там мелешь?- недовольно поморщился Олег.- Ты, что за договора эти переживаешь, что ли? Мы же поставщики. Это покупателям свои экземпляры беречь надо, а нам и ксерокопий достаточно.

- Да при чём здесь договора... Я о тех листках... Если они попадут в налоговую... всё, кранты. Там же фактически вся зарплата, что мы ежемесячно от налогообложения скрываем,- упавшим голосом поведал Андрей.

- Да кто твои каракули в налоговую понесёт. Те листки разве можно документом считать. На них что, печать фирмы есть?

- Печати нет... Но они моим почерком написаны... понимаешь моим. Там фамилии наших рабочих и причитающиеся к выдаче суммы. Если их прижмут... Они нас с потрохами продадут и всё... загремим под фонфары.

- Да брось ты... опять паникуешь... Тут твою сестру какой-то пацан залётный душил, руки ей выворачивал, а ты о каких-то листках печёшься... Слушай Ириш, пойдём в кабинет. Ты там мне всё поподробнее расскажешь, а то здесь твой брат достанет нас со своими фантазиями...

- Я всё же не пойму Ир... Ты говоришь, невысокий, худенький. Как же он справился с тобой, не угрожая ни ножом, ничем?

- Не знаю... приёмы наверное знал. Он же сразу руку мне заломил и за шею. Я просто сделать ничего не могла.

- Он тебе очень больно делал!?- глаза Олега наливались бешенством.

- Да... но не долго... Я ведь почти сразу всё показала... где сейф и ключ отдала.

- А больше... ну руку заломил, за шею... Больше он ничего тебе не делал?- Олег смотрел пристально, в его голосе сквозило неверие.

- Ты что, не веришь мне!?- негодующе повысила голос Ирина.- Тогда осмотри меня,- она нервно вскочила с кресла, и с вызовом скинула халат, под которым были трусы и бюстгалтер.

- Ну зачем ...- возразил Олег, но сам при этом внимательно скользил взглядом по телу жены.- А это что?!- Он указывал на свежую тёмно-синюю отметину на полном предплечье Ирины.

- Ну я же говорила... он же руки мне заламывал,- мгновенно нашлась Ирина.

- Ах гад... я бы ему все руки и ноги переломал!!- бесновался Олег продолжая скурпулёзный осмотр – но больше он ничего не узрел.

Ирина мысленно поздравила себя с тем, что не сказала мужу всей правды. Если он от одного синяка на не очень интимном месте пришёл в такое бешенство, что бы с ним сделалось, если бы она поведала ему подробности "вольной борьбы" на полу гостинной.

- Милицию, говоришь, так и не вызвали?- с воодушевлением встретил сообщение слезшего с чердака брата Николай.- Значит шума поднимать не хотят... А вот насчёт бумаг... Ты знаешь Витёк, можно попробовать. Тут два договора на поставку леса, один в Ростов, второй в Баку. Если эти бумаги важные, можно их им же загнать. Как мыслишь?

- Давай попробуем,- согласился Витя, согреваясь после чердака горячим кофе из термоса.

- Мне сейчас мысля в голову стукнула,- Николай хлопнул себя ладонью по лбу.- Если мы вместе с бумагами и эти цацки хозяевам загоним, так сказать в нагрузку? Мы им условие: вместе с бумагами и драгоценности выкупайте, и никак иначе... а? Если он бабу свою так любит, наверняка и камушки захочет ей вернуть. Я тебе говорил, он ревнив до сумашествия... представляю, что бы он с тобой сейчас сделал. Он ведь мастер спорта по боксу.

- Я тоже почти мастер,- отозвался со своего ложа Витя.

- Ты что, ты борец, к тому же муха. А он в полутяже выступал, бывший чемпион области. Представляешь, какой удар?

- Представляю,- Витя поёжился.

- Ладно, не будем о грустном,- Николай усмехнулся.- Интересно, сколько всё это гамбузом может стоить... какую сумму запросить,- он словно взвесил на одной руке драгоценности, потом на другой договора... На столе остались листы писчей бумаги испещрённые фамилиями и цифрами, видимо черновой список выдачи зарплаты. Из него следовало, что "пашущие" на Климова работяги и служащие имеют от трёх до шести тысяч рублей в месяц, по провинциальным меркам очень приличная зарплата.

6

Дениса, сына Климовых, шофёр Олега привёз в два часа. Мальчик с удивлением обнаружил, что папа и мама закрылись в кабинете и разговаривают на повышенных тонах, а дядя сидит в гостинной и, ни на что не реагируя, смотрит на огонь в камине. Денис, не решившись беспокоить родителей, подсел к дяде.

- Дядя Андрей... нам задачку сложную задали? - Дядя и ухом не повёл.- Дядя Андрей,- он подёргал его за рукав.

- Отстань Дениска... не до тебя сейчас,- не отрывая взгляда от успокаивающего пламени, словно откуда-то издалека отозвался дядя.

Денис обиделся и пошёл в свою комнату, включил компьютер. Увлёкшись игрой, он забыл про домашнее задание. Эмоциональный разговор в кабинете, смотрение на огонь, игра на компьютере продолжались пока не привезли из сада Машу, и она громогласно потребовала к себе самого пристального внимания, заставив мать и отца, наконец, выйти из кабинета...

- Ну что делать будем, мыслитель?- спросил Олег у Андрея, пока Ирина пошла раздевать дочку.

- Не знаю... ждать надо... Если завтра из налоговой не позвонят, то значит, это не происки конкурентов и может всё обойдётся. А если... то это кранты, если и не посадят, то по судам затаскают... на взятках и адвокатах разоримся.

- Ну кто о чём, а вшивый о бане... Пойми, твою сестру оскорбили...

- Ну что... что такого с ней... её что искалечили, изнасиловали...? Ну кольца, перстни, крестики её умыкнули. Да всё это ерунда по сравнению с теми списками. И как тебя угораздило их вместе с договорами положить.

- Ну ты даёшь... Видел, какой синячище у неё на руке!? Перстни, крестики... да там наши кольца обручальные!

- Да чёрт с ними со всеми, другие купишь, а вот если налоговая навалится... Неужели кто-то специально навёл?

- Да какое там специально... Пацан какой-то... под нищего работает, а она добрая душа пакет жратвы наложила и понесла...

- Ох не знаю...

- Ну что в милицию... или частный сыск наймём?

- Зачем... ты что!?- чуть не выскочил из кресла Андрей.

- Ну как зачем... нас всё-таки грабанули. И потом я не хочу, чтобы этот шибздик, напавший на Иришу, остался безнаказанным.

- Не спеши Олег... давай подождём... Огласка не желательна. В городе только обрадуются. Нищие всегда завидуют богатым, и мы будем чувствовать себя как оплёванные. Я всё же надеюсь, что они позвонят и вернут бумаги... ну не бесплатно конечно.

- Ну уж нет... ещё им и платить! Да скорее всего тот мальчишка давно уже в поезде, наши драгоценности по дешёвке толкает.

- А бумаги... бумаги-то зачем он тогда прихватил... сам подумай? Не один он понимаешь, там и взрослые в этой шайке. Подослали его, специально... понимаешь. Давай подождём Олег...

На следующий день в офисе фирмы раздался звонок, попросили Олега. Звонил Николай.

- Олег Петрович...? У меня есть для вас информация касательно произошедшего вчера. Но сначала я хотел бы выяснить, готовы ли вы вести с нами переговоры.

- Какие переговоры... ах вы пид... ! Где тот шкет, я ему шею как курёнку ... Я вас всех на дне моря достану...!- Олег, не обращая внимания на отчаянную жестикуляцию подошедшего Андрея, продолжал ругаться в трубку.

Сотрудники фирмы недоумённо переглядывались, слыша матерные возгласы из директорского кабинета.

- Олег Петрович,- наконец вклинился Николай,- понимаю, что вы близко к сердцу восприняли случившийся инцидент, но если вы готовы идти с нами на контакт... Думаю, попавшие к нам бумаги вам очень нужны, и мы готовы их вернуть, за некоторое вознаграждение.

- А драгоценности моей жены, наши обручальные кольца, они ещё у вас... суки поганые!?- вновь взорвался Олег...

О встрече договаривались долго. Николай поставил ряд условий, боясь, что его "повяжут" при передачи бумаг и драгоценностей. Олег требовал, чтобы ему обязательно представили мальчишку, которому он обещал за синяк Ирины навесить тысячу. Андрей долго его уговаривал отказаться от этого требования...

О цене договорились уже при встрече. Николай пробно за всё запросил сначала тридцать тысяч зелёных, на что Олег предложил ему подтереться этими бумагами. Но пришедший вместе с ним Андрей тут же предложил десять тысяч... У Николая от предчувствия удачи перехватило в горле... начался торг. Сошлись на пятнадцати тысячах...

Андрей был искренне рад свершившейся сделке, и что всё обошлось без огласки.

- Уф ты... Знаешь, а я в крайнем случае и на тридцать бы согласился,- говорил он Олегу, сжигая над пепельницей злополучные листки с "чёрной" зарплатой. Слава те... Я теперь впервые за эти дни засну спокойно. И кольца ваши на месте. Можно считать лёгким испугом отделались.

- Нет в тебе ничего святого Андрей,- хмурясь, отвечал Олег.- Из-за каких-то листков места себе не находил, а то что родного человека унижали... Теперь я понимаю, почему ты до двадцати восьми лет не женат и не собираешься. Если к родной сестре никаких братских чувств...

- Братских...? Ну да... А ты знаешь, какие у неё ко мне сестринские чувства были...? Ты знаешь, каково младшему брату, да ещё мелкому... очкарику, когда сестра на четыре года старше, здоровенная и совсем не милосердная. Она же меня смертным боем... пока в институт не поступила и не уехала!- чуть не завизжал от застарелой обиды Андрей.

- Что... что ты сказал...!?- угрожающе сжал огромные кулаки Олег.- А ты случайно не считаешь, что это Ирише своего рода божья кара за тебя!?- Андрей испуганно снял очки и быстро заморгал глазами, не находя что ответить.- А за это дорогой шуряк, я сейчас сделаю с тобой то, что обещал тому шкету...!

Братья возвращались домой поездом. Свободные места были и в купэ они оказались одни.

- Как приедем, что делать думаешь?- спросил Николай, просматривая купленные на вокзале газеты и журналы.

- Да пока ничего,- Витя пытливо смотрел на брата, словно чего-то от него ждал и не мог дождаться.- Слушай Коль, а Ольгуньке на операцию сколько денег надо?

Николай смутился, отложил газету и отвернулся к окну, где мимо пролетал сплошной, нескончаемый лес.

- Десять тысяч,- так же в сторону ответил он.

- Ну так чего ж ты молчишь... до следующего раза отложить думаешь? Его ведь может и не быть. Вроде решительный мужик, а тут попросить стесняешься... Дочка твоя не ходит, а ты... На вот, возьми, что я брату не помогу,- Витя протягивал свёрток, в котором лежала его доля.

- Брат ты мне двоюродный,- глухо отозвался Николай, не беря свёртка.

- Ну и что, всё равно больше у меня никаких ни братьев, ни сестёр. Бери.

Николай явно смутился, покраснел:

- Ты что всё отдаёшь... зачем?

- Как зачем? Где десять там и пятнадцать. Мало ли что. Возьми на всякий случай.

- Нет... всё не возьму... Разве что две с половиной, которых до десяти не хватает... в долг.

- Да бери больше... пусть племяшку получше подлечат. В Москву ведь повезёшь, а там, сам знаешь, цены дикие.

- Нет Витя, спасибо. У меня ещё есть. Я только две с половиной возьму, а остальные назад забирай. Тебе же матери помочь надо, пусть отдохнёт от шитья своего, глаза подлечит, пока не ослепла. И тебе... тебе ведь тренироваться надо. Если в этот год мастера не сделаешь, тебя в Армию будущей осенью загребут. И тогда на спортивной карьере можно поставить крест.

Теперь уже Витя озабоченно нахмурился, а потом горестно усмехнулся:

- А стоит ли упираться...? Не знаю Коль... Ну сделаю мастера, ну областное первенство выиграю, а дальше что? В сборную всё равно через дагестанскую мафию не пробиться.

- Знаю... Но руки не опускай... Попробуй, в твоём весе не так уж много претендентов...

- Ладно... Так и быть, уговорил,- Витя, покосившись на дверь, развернул свёрток и стал отсчитывать из своих семи с половиной тысяч... Протянул Николаю. Потом, подумав, протянул ещё сто долларов.

- А это зачем?- удивился Николай.

- Я к тебе вряд ли заеду. Купи племяшке подарок. У неё же день рождения через месяц.

- Ну ты что? Пятилетней соплюхе подарок на сто баксов...

- Я тебя прошу... на все сто. Я потом проверю, если зажилишь.

- Ну ладно, ладно,- улыбнулся Николай.- Потом будет думать, что отец жмот, а вот дядя хороший...

На развороте одного из журналов была изображена репродукция с тициановской "Венеры Урбинской", картины, которую в декабре должны были привезти в Москву и демонстрировать в Пушкинском музее.

- Слушай Коль, а сколько лет этой самой Климовой?- спросил Витя, внимательно разглядывая репродукцию.

- Тридцать два,- Николай оторвал взгляд от газетного текста,- а мужу её тридцать пять.

- Тридцать два... а как выглядит, прямо как эта Венера... - Витя не договорил, что там на полу она и прикрывалась точно так же.- Маме сорок, а она рядом с ней старуха... А у этой и тело, и кожа... и это после двух детей... Одна к одной, разве что крупнее, попышней, русская всё-таки.

- Бабы, если в достатке живут и не горбатятся, где-нибудь на вредной работе, долго красоту сохраняют... Зине моей тридцать, а она тоже от жизни собачей... - Николай раздражённо отложил газету...- А чего это ты про неё вдруг вспомнил-то? Может у тебя там с ней всё-таки что то было?- Николай бросил подозрительный взгляд на Витю.

- Да ничего не было... Просто смотрю вот на эту Венеру и... буд-то там в доме с ней боролся... похожа уж очень... Чувство такое пакостное...

–>   Отзывы (3)

Котлет нет
24-Oct-07 05:19
Автор: snom   Раздел: Эротика
Пиши, поэт, пиши,
Стихами шебурши...
Магистра повстречаешь -
Подушкой задуши!
–>   Отзывы (23)

Машиах
02-Jul-07 20:32
Автор: Израильтянка   Раздел: Эротика
Небывалой нежностью наполнив
Древний твердокаменный иврит,
Я тебя приветствую со стоном:
Лэх алай, Машиах бен-Давид!

Над тобой хочу подняться смело -
Над моим поверженным царём;
Целовать, пьянея, твоё тело
С освящённым страстью остриём!

И, с тобой сливаясь воедино,
Нас двоих увидеть с высоты:
Буду я твоим Иерусалимом,
И моим Мессией будешь ты!

Точно, безошибочно и скоро
Древние пророчества сбылись:
Избавитель входит в Светлый город.
Две души, сплетясь, взмывают ввысь.


Лэх алай - ну или легалайз))! - на иврите "иди ко мне"...


–>   Отзывы (3)

НН
30-May-07 22:38
Автор: Виктория Скари   Раздел: Эротика
двум "н" посвящается...

Я помню этот запах, еще не женский, но уже обладающий невыносимой притягательностью. Запах, который исходил от моих пальцев, целомудренно танцующих в мягкой, сырой улыбке, объекте мужских грез. Но не сейчас, нет! Мальчики?! Любопытство? Да! Но мальчики...Они разве имеют отношение? Очень смутно. Все ограничивается уличными разговорами и вульгарными словечками , смысл которых утаивается сознанием. До поры.
Она завела меня в угловую маленькую комнату большого дома. Чужого дома. Некоторое время мы стояли в нерешительности, хотя каждая из нас знала и желала продолжения игры. Дверь заперта. Заперта. Она - взрослая и догадливая девочка. Гадливая? Нет, догадливая. Это нехорошо, то, что мы делаем. Нет, это не запрещается, просто... просто это - наш... секрет. Договорились?
Не бойся...
Я не боялась. Я уже знала, что делать. Я уже "это" делала. Я занималась "этим" с другими девочками. Одни предоставляли полную свободу моей руке в своих штанишках; другие, исполняющие роли врачей, шахов, бандитов ( "он" прятался за углом, внезапно выскакивал и набрасывался на несопротивляющуюся "жертву"), с бесстыдным любопытством рассматривали мое междуножье.
...Ты - мне, я - тебе. Ладно? Да, да. Эта ее улыбка...Она все решила. Девочка мне неприятна. Она улыбается так...сыто.
Плоть... Не до экстаза. До боли. Боль возбуждает. Такая боль - да. Откуда ты знаешь? Молчи. Я помню. И запах от пальцев. Танго. Оба? Нет, ведет один, второй - подчиняется. Я все помню. Два записываем, один - в уме...
Ты знаешь, как отдаваться? Отдаваться - доверять. Ни одному мужчине я не доверяла в постели.
"До тебя мне никогда не было... так..." Который раз?

Он ударил меня, и я перестала его любить. В одно мгновение.
Люблю красоту. Красивые вещи. Красивые отношения. Красивых девушек. С запахом, пропитавшим и мои пальцы. Это мои девушки. Мы осязаем друг друга, где бы ни находились.

Сидим на ковре, обвешанные украшениями, только украшениями. Это все игра, ты же знаешь...Да, конечно. Но мне так хочется продолжать ее вечно.. Вечно? Нет, милая, - до первого серьезного увлечения мужчиной... Украшения взяты из шкатулок наших мам. У каждой - своя мама. Самая красивая. И если в отрочестве ты - гадкий утенок (гадкая, гадкая уточка, если хотите), то потом ты станешь похожа на маму, станешь мамой, и все - прощай, сказка...
Она - жестокий шах, истязающий своих наложниц, я - одна из "несчастных жертв" его похоти. А я счастлива. Я люблю эту боль.Только эту. У нее есть граница, которую никто из моих подруг не нарушал. Чудесная, красивая иммитация совокупления. Со - итие. Сотни раз с импровизацией будут проходить настоящие акты. Акты насилия. Акты внедрения. Отголоски меня.
Эти невинные ночи у подруги. Боже мой, мама, ты же сама в детстве любила ночевать у подруг! Доступ в комнату перекрывается посредством откидной крышки -стола секретера, стоящего за дверью. Как все просто. Тогда я обнаружила, что у тебя "там" - родинка. Выпуклая такая. Прелесть. Как теперь выяснилось, у нее есть имя. Собачье. Не стоит, не стоит. Ты многим мужчинам показывала себя. У тебя - сын. Сказка окончилась.
Руки? Только их люблю. Женские, мужские - неважно. Я люблю их изнуряющий темп. Что Вам ? Танго ? степ ? гопак ? Владение хореографией. У них нет слуха, но есть пальцы. Они слышат все. Чуть мягче. Да. В этот уголочек еще никто не заглядывал. Ее грудки (Бог мой, кто знает, скольких детей вам придется выкормить?) касаются моих сосков.У меня почти нет груди. Я переживаю. Но только, когда я с мужчинами. И не в тот период. Период маленькой, неразвившейся груди и остроконечных, без вытянутостей, сосков.
Она - исследователь. Мне это нравится. Я еще не познакомилась со своим телом. Ее тело я знаю. Тогда я не знала мужчин, но познала женщин. Ведь все целомудренно, правда ?
Она меня боялась и любопытствовала. Милая, не бойся. Нам уже по тринадцать лет. Многие девочки нашего возраста пишут друг другу безумно эротичные записульки о виртуозном исполнении прошлой ночи. Что нам они? Мы девствены и стыдливы. Ну, милая, я такая же, как ты , посмотри. Ты очень хорошенькая. Голенькая, ты смешно двигаешься, оставляя моему любопытствующему взору смущающиеся островки белого тела. Солнечные зайчики. Зайчики - попрыгунчики. Обескровленный пушок. Гусиная кожа. Тебе холодно? Нет, стыдно. Она, действительно, очень стыдлива. До брезгливости. Нет, так не нужно. Ты ведь этого хочешь, ну?
Дотронься до меня. Я тоже стеснительна, но мы умеем танцевать. Танго ? Правила те же : один - ведет, другой... Она растворилась. Она расстворилась. Дверца деревяного шкафчика. Деревяного. Она мне не доверилась. Но я ведь - не мужчина...
Опыт приходит со временем и количеством. Время - количество секунд, минут, часов, дней... Опыт приходит с количеством количества. Есть девочки и девочки. Есть девочки для девочек и девочки - для мужчин. Я уже была под мужчиной. Были ли Вы ? Небесное существо , ты еще чиста , игривые руки мужчин - пианистов не вальсируют на твоей клавиатуре. Хор мальчиков что-то неустанно поет. Коровы пасутся на лугу. А ты еще девствена, девствена... Мы в той стадии, когда нужно бояться мужчин. Это самки животных во время течки сознательно идут под брюхо самцов. Они продолжают род. Они гибнут на дорогах. Они - жертвы прогресса. Мы - жертвы собственной уверенности и умеренности. Жертвы собственной глупости. Я доверяю тебе. Ты мне не причинишь боли. Граница дозволенности заложена в твоей хромосомной памяти. Сегодня я - женщина для женщины. Ты - женщина - мужчина для меня. Мой запах не похож на твой. Каждый раз по-новому звучат изгибы тела. Ах, да, прости. Я должна быть более пассивна. Это все - детские игры. Почему играют только руки ? Не прячься от меня. Мне не нужно ничего доказывать - я вижу только красоту. Красоту контуров. Контур нагого тела на простыне, контур груди, контур сосков , контур губ... Я вижу то , что желаю видеть сейчас. Сейчас. Эти выступающие тазовые косточки. Между - с трудом помещается рука мужчины. На моем животе. Потом. Через два года. Нежно ложится рука.
Девочка, а ты меня видишь ? В комнате полумрак, разбавленный светом уличных фонарей. Свет из окна падает на противоположную стену, проходя через наши движущиеся тела. Фиксирует тени на стене. Хотите, покажу лебедя ? Или собаку?
Терпко.Вкус терновых ягод .Я звучу по-другому ? Ведь совсем не стыдно, да ? И еще... Я знаю, что ты меня любишь...
Уже темно. Темно на улице. Темно в квартире. Он совершает очередную попытку овладеть мной. Что ты делаешь, мне же больно ! Я не хочу так, по-животному ! Мне безразлична твоя плотская радость, твое владение рапирой. Твое умение фехтовать. Правая нога вперед, несколько шагов навстречу; назад; кругом; вверх и вниз... Глубокий прямой выпад и - противник поражен. Поражен твоим варварством и вероломством. Выпад. Вверх и вниз. Удар. Удар. Тебе хорошо, родная ? А ты - счастлив ?
Она первая меня признала. Оглянулась. Нет, я - на втором курсе. Она считает, что у меня красивые ноги. Она считает, что я очень специфична. Я считаю, что специфична она. У нее часты приступы агрессии. Приступы депрессии. Она режет себе вены на запястье и швыряет посуду из окна третьего этажа. Я - ласточка, залетевшая к ней в период блаженного спокойствия. Ласточка, летающая слишком низко. Перед грозой. Она помнит все мои родинки и их месторасположение. Она любит лежать, закрыв глаза, рядом со мной и выводить пальцем на моем теле абстрактные узоры. Она плачет, когда любит меня, и плачет, когда ласкаю ее я. Она владеет мной и приемами дзюдо. И у нее есть мужчина. Мужчина, которого она не любит.
Каждая женщина должна иметь ребенка. Хоть одного маленького.Ты еще не устал, милый, работать со мной ? Бог мой, сколько их погибло за это время ! Каждый из нас является убийцей, прямым убийцей и несет ответственность за совершенные акты. Ты боишься ответственности, милый ? Перестань сливаться со мной и утверждать, что мы - одно целое. Мы - одна целая, пять десятых. Я - эти несчастные пять десятых. Твоя половина к тебе - целому.
Красивая. Красивая. Тонкая. Высокая. Циничная. О, умница. Умница - паскудница. Длиннопалая рука. Худая, красивая рука. Чахоточная рука. Ты - с двумя "нн". С худенькими, дистрофично худенькими плечами. С лоскутками сосков.Еще немного, и - божественное лицо. Черный ангел... Что с губ твоих струится ? С полных, чувственных губ ? Мужчины умирают под твоими ногами, пытаясь забежать вперед и заглянуть тебе в глаза. Дотянуться до твоих глаз. Дотронуться до них своими очами. Ничего не выражающими, кроме самцового любопытства, очами... Ты мне просто предложила: "Хочешь со мной дружить ?" Я стала одной из мужчин под твоими ногами. Длинными ногами с испуганными коленками.
А ты все видел. Ты наблюдал за нами со своего поста. Пост у нашей с тобой кровати. Но сегодня кровать принадлежит не тебе. Ты не можешь так просто меня отдать Ей. И не можешь остановить, разрушить сложность многоспального пространства. Процесс не - созидания. Процесс регресса. Только мы с тобой, мужчина, созидаем. Ты плачешь, мужчина ? Это твои мамы, это женщины мира соприкоснулись в своей любви к тебе. В любви и страхе. Не плачь. Мне кажется, что я тоже люблю тебя. Твоя рука по- прежнему на моем животе. На моей груди. Ты по- прежнему у меня спрашиваешь, хорошо ли тебе, милая... Может быть. Не всегда. Я все-равно продолжаю искать ее. Я все-равно позволяю ей находить меня. И ничего не меняется, ничего...

1998г.

–>   Отзывы (4)

...
11-Apr-07 16:23
Автор: Сергей Байбаков   Раздел: Эротика

- Вот, ребята. Знакомьтесь, это Мурка. Я показываю - как надо. Это моя пасть – видите, какие клыки? Это её шкирка. Клыками держу за шкирку. Вы сидите кругом, запоминаете и учитесь…
- Дядь Вась. Мы тоже хотим за шкирку.
- Не спеши, Мурзик. Ваше дело подвывать и учиться.
- А подвывать-то зачем?
- Для страсти.
- А-а-а... Дядь Вась, там за кустами какие-то люди.
- Подвывай… не отвлекай. Вишь - пасть занята… Люди? Что за люди?
- С бутылками пришли. Лук раскладывают.
- Лук? Охота? Бомжи?!
- Нет, на газете. Стаканы достали… Разливают.
- А.. Ну это пьяницы. Продолжаем. Не мешай.
- Дядь Вась…
- Тьфу, что еще?
- Сюда крадутся.
- Кто крадется?
- Люди крадутся.
- Вот неймётся! Спроси, что надо?
- Спросил. Говорят, чего это кошка так орет?
- Ответь, что так принято. Продолжаем…
- Дядь Вась…
- Дядь Вась, дядь Вась! Уж пять лет как дядь Вась!.. Что, Мурзик?! Доотвлекал, тишкин кот! Пасть разжалась, порскнула Мурка! Ищи-свищи! Ну-у, Мурз!..
- Дядь Вась, я как лучше хотел…
- Как лучше, как лучше!.. Пьяницы поглядели бы, поучились и разошлись. А теперь? Как обучение докончить?! Ладно, ребята. Это Мурзик…
- Дядь Ва-а-а-а-сь!!!


–>   Отзывы (5)

Я так хочу тебя испить до дна
25-Feb-07 01:08
Автор: Олег Гаврилюк   Раздел: Эротика
Я так хочу тебя испить до дна,
Вкусив твой аромат хмельного тела.
Чтоб только ты со мной была одна,
Чтоб так же как и я меня хотела.
Я так хочу дарить тебе тепло,
Всю обжигать тебя влюбленным взглядом,
Раздеть тебя еще когда светло,
И обнаженным лечь с тобою рядом.
Ласкать твои изюминки груди,
К губам твоим распухшим прикасаться,
Услышать, как ты шепчешь мне: войди,
Уснуть и до утра не просыпаться.

25 сентября, 2003 год
–>   Отзывы (11)

Свихнулся мир, и мы сошли с ума
18-Feb-07 23:42
Автор: Олег Гаврилюк   Раздел: Эротика
Свихнулся мир, и мы сошли с ума,
Раздевши и лобзаючи друг друга,
Ах, как же долго ты была сама
Как ты нежна и как внутри упруга,
Как ты стройна, как телом молода,
Как сексуален голос твой и слезы,
Как незаметны зрелые года
В сосках набухших, как бутоны розы.
Как неземны движения твои,
Что дарят чувство райского блаженства,
Которым я в ответ дарю свои
Познания любви и совершенства.
Познания бесстыдства голых тел,
Познания безумствия разврата,
Сказавши то, что так сказать хотел,
Впустив туда, откуда нет возврата.

22 марта, 2004 год
–>   Отзывы (2)

Глобальное потепление
07-Feb-07 00:20
Автор: Геннадий Казакевич   Раздел: Эротика
(Эротические гекзаметры)

Нет эскападам природы конца в этом мире нигде.
В Мельбурне небо затянуто дымом лесного пожара.
Люди в Джакарте идут на работу по пояс в воде.
Целую зиму не видно в столице России морозного пара.

Кто виноват, что все жарче становится нам на Земле, -
Спорят ученые в Кембридже, Оксфорде и на Кавказе, -
Что нужно сделать, чтоб снизить потребность в дровах и угле,
Как сократить в атмосфере процент углекислого газа?

Лишь на Олимпе причина жары объяснима вполне.
С Герою Зевсу в который уж раз помириться досталось.
Снова горят ненасытные боги в любовном огне.
Скоро устанут. И дней до прохлады останется малость.

–>   Отзывы (7)

Мстительница (злобно-эротический прогноз)
18-Dec-06 01:52
Автор: Uchilka   Раздел: Эротика
1

Не щадя живота своего

Он красив, как настоящий мачо. И он завораживает, как настоящий артист. Он и есть настоящий артист, если умеет в этой суматошной столице собирать полные залы примерно раз в неделю. Люди бросают свои заботы и топают на концерт Илюшеньки - светловолосого, ловкого, талантливого... Очаровашка, конечно... Как много очаровашек в белокаменной... Жаль, что популярных песен не поёт, а только бардовские.

Даша смотрела на гостя во все глаза, не реагируя на тихие замечания сидящего рядом мужа.

- Я сейчас думаю, что неплохо бы включить в репертуар что-нибудь новенькое, из другого жанра. Подготовил небольшое классическое вкрапление в мою доморощенную программу. Хотите послушать? - Илюша обращался именно к Даше, и она не могла понять, смеётся он над ней или действительно заинтересован её мнением, потому что самой Дашей такого изумительного человека в данный момент заинтересовать трудно: лицо отекло, покрылось пигментными пятнами, да и живот уже под самый подбородок...

- Вы меня спрашиваете? - всё-таки скокетничала она. - Конечно, хочу.

- Опять на вы? - посетовал он. - Уж если вошла во взрослую компанию, будь добра соответствовать. Вот мать наша – она бы оценила... По форме собрать помогла бы...

- Я думаю, вы... Ты и сам соберёшь ещё лучше. - возразила Даша.

- Да уж соберу как-нибудь. Но что ни говори, а мне лично мать очень дорога. Нехорошо у вас с нею вышло.

- Закрой тему, - сказал Андрей, потягивая пиво, - не травмируй юную даму, находящуюся в столь интересном положении. Уж как вышло, так вышло, плохо, конечно, сам переживаю, но знаю, что мать наша не пропадёт. Зайдём потом ко мне и отправим ей привет по «мылу». Но потом. А теперь пой давай. Дама ждёт...

Андрей был не менее интересен для Даши. Будь у неё такая возможность, не смогла бы сделать выбор. Он тоже однокашник бывшей жены Николая, а теперь стал большой административной шишкой на телевидении, всеми региональными компаниями командует. Темноволосый, большеглазый, и по всему видно – очень сильный мужчина. Только с милыми ласковыми манерами. И голос воркующий... Заговорит – всё отдашь. Тем более, когда он говорит о приглашении Даши на съёмки передачи для беременных...

Как будто специально муж знакомит её с людьми из прежнего окружения... Причём, окружения не его, а жены бывшей, - досадовала она. Как будто своего нет... А наверное и нет, - вдруг подумалось ей. Откуда у него были бы такие друзья? А у бывшей жены – это да... Она интересная... Зато я моложе! И красивее! И умнее! Ни фига она не умная. Такие мужики были вокруг... Да я на её месте хоть одного такого захомутала бы обязательно!

- Правильно! - горячо поддержал Андрея Николай. - Пой давай.

- Я присмотрел один романсик Верстовского, а когда уже аранжировал, моя Танюха меня обсмеяла – и вся работа насмарку. Ты что ж это, говорит, на женские романсы перешёл? И правда ведь женский. Вот, чтобы даром труды не пропадали, хоть вам исполню.

И он заиграл вступление – капризные аккорды и резкие речитативные возгласы гитары были так хороши, что самого пения даже не ожидалось. Зато уж грянул голос – как гром среди ясного неба!

Старый муж, грозный муж!

Ненавижу тебя, презираю тебя!

«Ого, как Николай напрягся. За живое, что называется... Ну, ничего, это ему полезно... Чтобы не расслаблялся.» - Андрей улыбался, видя, что у новоиспечённых супругов реакция на музыку абсолютно противоположна. - «Может, и правда, и нужно мстить в этой жизни всем и за всё. Свою территорию необходимо блюсти... Огораживать... Похоже, эта прыткая девушка пышно украсит наш ностальгический визит в родную общагу... Странно, что Комендант Иваныч их сюда вообще пустил, да ещё в ту же комнату... Как здесь хорошо бывало когда-то! Мать наша – она бы обязательно покормила нормально... Что это за кабачки по-пионерски...» - он тронул вилкой подгоревший кружочек на тарелке, роняющий крупные семечки и не менее крупные капли вонючего растительного масла, и брезгливо поморщился. «Андрюша у нас гурман!» - смеялась когда-то староста курса... Мать наша. Крута, конечно. Но все знали, что это правильно. «Таааак, - говорила она перед началом занятий, - Петюнчик, иди на Тверской, бухай дальше, ты, Цибик, не лезь со своими дурацкими вопросами, не мешай профессору, а ты, Андрюша, не стесняйся, спрашивай, профессору понравится...» Настоящая мать, хотя она постарше нас всего лет на пяток... «Тебя, Андрюшенька, на десяточек лет постарше... Так что не обливай мою дверь джином с тоником, ничего у тебя не выгорит... Понял?!» Понял. Только и сорвал один случайный поцелуй, да и то по глубокой пьянке. Илюха тоже не уставал под мамку клинья бить. В прощальный вечер напился и с отчаянной наглостью вдруг обнял её за... Чуть не подумал - задницу... Она его по морде, а он терпит эти, надо сказать, неслабые побои и не отпускает... Еле оттащили, когда она заверещала уже умоляюще. Оттаскивали Илюху однокурсники, а вовсе не родной муж, сидевший рядом. Он, Коля, сидел и глаза прятал. Типа ослеп.

После окончания песни только Даша смело зааплодировала.

- Ну, вы как хотите, а я пошёл за водкой. - Поднялся обиженно призадумавшийся Николай.

- А правильно! - подхватил идею исполнитель, упаковывая драгоценную гитару в чехол. - Хватит песен на сегодня. Только лучше вместо водки хорошего пива купи... Твоё пиво – дрянь, уж извини. Да вообще... К такому дню могли бы подготовиться и получше. - Он кивнул на заставленный немногочисленными дешёвыми закусками стол.

- Мы вообще-то свадьбу уже сыграли, ещё там, в Барнауле, и ещё до развода... - Даша потянулась на стуле, поглаживая развеселившееся дитя в животе, и улыбнулась: - Весёлая была свадьба.

- Ничего себе, - изумился Андрей, - да я бы на её месте или заявление забрал из ЗАГСа, или подал бы в суд на возмещение морального ущерба! Второе в любом случае сделал бы... Каково ей было, представляю...

- Они в принципе давно вместе не живут, правда, Коля? Так что ей наверняка всё равно, женились мы или нет.

- Сколько лет вы прожили вместе, а, Коль? Лет двадцать? - спросил Андрей и перевёл разговор, не ожидая ответа: - Пиво покупай типа «Гиннес», а водку... Не знаю, мне всё равно, я пиво буду. Водку – нет. Илюха тоже водку не хочет. Так, может, не надо?

- Куплю и сам выпью.

- Ты же пить бросил, - улыбаясь, напомнила мужу Даша.

- Сегодня – можно. - ответил он.

Даша не возразила.

Настроение Николая по неизвестным причинам омрачилось до последней степени... Впрочем, известно всё. Хотел похвастать перед друзьями бывшей жены своей новенькой, как копеечка, то есть предельно молодой девчонкой, и способностью к плодоношению - особо... Пригласил на бракосочетание... А они посмеиваются что-то... На новый головной убор намекают... Перхоть предрекают от спиленных рогов...

Возвращаясь с полными пакетами напитков, он не взял лифт, вместо этого медленно поднялся на седьмой этаж по широкой, выщербленной ногами начинающих писателей широкой лестнице. Почему-то вдруг тяжело дался ему этот подъём. Пятьдесят лет... А ей – восемнадцать... О чём он думал, на что надеялся? Ведь прав Андрюха, тысячу раз прав... И была бы эта девочка лучше проверенной многотрудными годами жены, была бы хоть красивее, что ли... Нет, ни одного достоинства, перекрывающего достоинства Валентины, у Даши нет... Только молодость, но в данном случае достоинство ли это?

На площадке седьмого этажа он увидел Андрея, который курил, облокотившись на перила и разглядывая лестничный пролёт, забранный мощными панцирными сетками.

- Будешь? - протянул Николаю пачку «Парламента».

- Нет, бросил.. Мне теперь здоровье беречь надо...

- Повезло тебе с профессией, реставратор роялей, - словно продолжая какую-то отзвучавшую тему сказал Андрей всё ещё трудно дышащему Николаю, - она не настолько творческая, чтобы сойти с ума... Интересно, сколько несостоявшихся писательских мозгов размазалось по краям этой бездны, пока начальство придумывало для нас такие батуты? Вот вижу сетку. А всё равно тянет прыгнуть...

- В нашей профессии трудятся несостоявшиеся музыканты, так что им сетки тоже не помешали бы... Это вообще психи... Все их юношеские амбиции сломаны об колено, как говорит моя жена...

- Да полно, разве твоя Даша такие слова знает? - с плохо скрытой ехидцей ухмыльнулся Андрей.

- Бывшая жена, - уточнил Николай.

- А-а-а... Ну, купил?

- Купил, пойдём.

В комнате было тихо. Или почти тихо. В тесном общежитском уюте, в кресле, притулившемся к холодильнику, блаженно раскинулся Илюшенька, а около, на полу, преклонила колени восхищённая Даша. Узкие артистические брючины время от времени подёргивались, судорожно сжимая и без того едва поместившийся между ними обременённый Дашин живот. Даша же, ничего не замечая вокруг, угощалась с несказанным наслаждением.

2

БОРЩ

Серёжка всё время вытирал почему-то её нос, а не щёки, по которым катились слёзы. Валентина морщилась, отодвигала его руки, но он упрямо захватывал платком швыркающую носопырку, нажимал двумя пальцами и выстраивал насмешливую гримаску брезгливости на младенчески голубоглазой, по-цирковому подвижной рожице. Одновременно он пытался воткнуть ей в ухо наушник от плейера «ipod-mini», всячески рекомендуя дурью не мучиться, а послушать такую прекрасную музычку, как КАРМИНА БУРАНА...

- Или что тебе включить: трэш-метал или деф-метал? - нетерпеливо домогался ответа он.

- Отстань ты, линуксоид хренов... - заулыбалась она, наконец. - Убери свой плейер из-под мини...

- Не реви, вот опухнешь, и он не поверит, что тебе без него живётся весело... - Сергей заговорил вдруг серьёзно и даже строго: - Ты для себя всё точно решила или нет?

Слёзы снова хлынули.

- Ну вот... - он потянулся за платком и получил шлепок по руке.

- Конечно, решила! - сквозь рыдания выговорила она. - Такое разве прощают?

- Бабы ещё не такое прощают, - фыркнул он, - особенно когда им лет под пятьдесят... Они прощают то, что мужик не простит никогда. А то, что ты задумала, будет точно уж бесповоротно.

- Пусть! - решительно сказала она. - Почему я должна прощать такое? Или я не мужик?

- Да ты – два мужика... - захохотал Сергей. - И четыре танка!

- Вот гадёныш! - всхлипнула она, снова улыбнувшись.

- Ну, сама посмотри – шары красные, нос опух... Точно не поверит...

- А пусть думает, что это были слёзы счастья...

- От оргазма, что ли? - фыркнул он.

- Ой... Ну можно хотя бы сейчас обойтись без этих пошлостей?

- Короче, так. План будет такой... Ну вот!!! Потеряла время! - Сергей впал было в панику и вдруг удивлённо замолчал.

Ещё не отзвенело в прихожей, а Валентина прямо на глазах распрямилась, как слегка примятое жизнелюбивое растение: слёзы мгновенно высохли, глаза засияли. Она уже ринулась открывать входную дверь, но Сергей почти испуганно схватил её в охапку и слегка даже потряс, приводя в чувство.

- Так какой план будет? - прошипел он.

- Импровизируй как угодно, я подыграю, сам придумай что-нибудь. - был ему быстрый ответ.

Через секунду она уже ворковала своим низким, с хрипотцой голосом:

- Здравствуй, Коля. Ну, и что же ты тут забыл?

- Тебя забыл.

- Ну, это общеизвестно... Возраст... Склероз...

- Поговорить хочу.

- О как... У нас что же, появились общие темы для разговоров? - изумилась она. - Как помню, двадцать лет назад их тоже не было.

- Вот это тема и есть. Всё-таки мы десять лет были законными супругами, а перед тем ещё семь лет проверяли чувства совместной жизнью... Вот об этом и поговорим.

- Да, - согласилась она, - маловато мы их проверяли, эти чувства... Плоховато, вернее.

- Накормить бывшего мужа можешь?

- Могу... - Валентина пожала плечами: - А что, пионерки нынче мужей не кормят?

- Кормят. Правда, не часто, и часто не досыта.

Борщ, отлитый из огромной кастрюли в до боли знакомую жёлтую эмалированную миску уже благоухал на плите, а Валентина всё молчала. Наконец она удовлетворённо хмыкнула:

- Так ты ей денег на хозяйство давай. Я-то всегда немного, но зарабатывала, а она со своим монстриком так сидит... Ну, что ж... Сама добивалась... Теперь уж нравится – не нравится, соси, моя красавица, как говорит один мой друг-линуксоид...

- Почему это с монстриком? - взвился Николай. - За такие слова и ответить можешь.

- Уж я отвечу, не беспокойся, - засмеялась Валентина. - Я ж писатель, у меня интуиция. Если бы ты меня читал, давно понял бы, что слово моё крепко. Вся эта история много лет назад записана, когда мокрощелка твоя ещё пешком под стол ходила.

- Ну, про монстра ты со зла...

- Анекдот есть такой, - улыбнулась Валентина. - Две проститутки ругаются, орут друг на друга: Ты воровка! - Да ты сама клиентов обчищаешь! - Ты сука старая! - А ты минет делать не умеешь! - Чтоооо??? Ну, это ты со зла...

- И про минет знаешь?

- Хе-хе. Илюшина мобила рядом на столе лежала, не так ли? Я всю прелюдию слышала. Да и постлюдию тоже. Помнишь окончание вашей трогательной встречи? Это он у меня спрашивал, не вернуть ли мне хозяина. И ты догадался, что я ответила? Не-не-не, сказала я, положите где взяли. Они и положили.

- Интуиция у неё... Значит, это ты всё подстроила?

- Ага... И девочку твою, конечно, тоже я уговорила. - Валентина расхохоталась: - Представляю, какое у тебя было выражение лица при виде этой картины. А сам-то... Морда... - почти ласково пожурила она бывшего мужа. - Меня-то в какой беде бросил?.. Без денег, при парализованной матери... - Она в который раз внимательно оглядела дверной проём.

Николай с преувеличенным увлечением хлебал борщ, прикусывая дольку чеснока.

Но всё-таки не выдержал, спросил:

- Уверена, что монстрик?

- Стопудово. Чикатило покажется ангелом.

- Да ты меня ненавидишь просто! И запугиваешь! - Николай бросил ложку. - С чего это у меня должен был родиться монстр?

- Вот недоумок! Да с каких шишей у тебя-то? Ты кроме синяков на теле ничего даме не оставляешь! Пропил давно и эрекцию, и эякуляцию! Как же долго он собирается!

- Кто куда собирается? - по инерции спросил Николай.

- Да Cерёжка на работу... Опять опоздает, подлец! Серёжка! Ты собрался или нет?

И тут пришёл черёд Валентине потерять дар речи.

Сергей появился незамедлительно, закрыв дверной проём своими ста девяноста пятью сантиметрами роста, и с недоумением воззрился на сидящего перед ним ста шестидесяти пяти сантиметрового Николая. Николай же видел перед собой только длинные голые ноги и руку, почёсывающую причинное место...

- Гыыыы... - сказал Серёжка. - Так вот ты какой. Ну, привет. Как у нас борщец? Правда, ничего? Подогрей мне две порцаечки. - обратился он к мило заулыбавшейся хозяйке.

- Куда ты в себе еду складываешь? - засмеялась она, похлопав его по впалому животу. - Вокруг позвоночника, наверное? Ведь только что поели... И ты на работу опаздываешь. - напомнила как бы строго.

Но необъятная кастрюля уже появилась, и жёлтая эмалированная мисочка тоже.

- Так у меня джинсы мятые... Я же говорил!

- Она мужские брюки никогда не гладит! Не умеет со стрелками, и учиться не хочет. - попытался съехидничать Николай.

- Нах мне стрелки на джинсах?! - удивился Серёжка. - Может, ещё зарубки на члене сделать?

- Уже поглажены... Без стрелок! - поспешила добавить Валентина.

Тем временем жёлтая мисочка обнаружила голубые цветочки, отдав ароматное содержимое вместительной тарелке из свадебного подарка на двенадцать персон... За двадцать лет от сервиза она одна осталась. Да ещё супница. Ещё бы! Какими насыщенными были эти двадцать лет! Восемь лет запойного пьянства... Каждый день – в свинью... Потом вроде бы угомонился Николай. Пить он, конечно, не бросил, но пил не допьяна. Однако посуда уже значительно поредела. А допьяна пить время не позволяло... Наступила безработица... Вот тогда были «съедены» все золотые украшения, подаренные Валентине бабушками и тётушками, так - по колечку, по колечку и снесли всё барыгам... Сам Николай Валентине украшений не дарил. Даше подарил. Бриллиантовое колечко, не тяп-ляп... Ну вот. Восемь лет запойного пьянства, года четыре – полнейшее безденежье... Когда ж оно было, счастье-то? А может, мальчика-то и не было?

Оказывается, Валентина уже давно выговаривала наболевшее вслух. Как хорошо, что её остановили! Она уже и расплакаться приготовилась – привычка выработалась рыдать над воспоминаниями.

- Ну что, готово? - Сергей одёрнул коротковатую майку. - Дорогие гости, а не надоели ли вам хозяева?.. Гыыыыыы! Доедай быстрее. Я сейчас вернусь, и чтоб тебя тут не было. Ты мне аппетит портишь. Надо бы одеться всё-таки, а то Кегля уже намеревался мне член отгрызть.

- Где он, кстати? - забеспокоилась Валентина.

- Дрыхнет, наверно, и опять на нашей с тобой постели, сволочь. - ответил Сергей. - Пошёл я его выгонять.

- У тебя собака появилась? - спросил Николай.

- Щенок. Четыре месяца.

- А длинному щенку сколько лет?

- Длинному девятнадцать.

- Мстишь?

- Сначала – да. А теперь – нет. Ты прав. Молодёжь – она лучше. И пяточки у них гладкие, и в любом вопросе можно с ними чувствовать себя уверенно... Хотя... Не в каждом случае. В твоём – да... Брат и сестра по разуму... - хохотнула она. - А в моём – труднее. Серёжка такой умный, зараза. И самостоятельный. Ну, я тоже, как говорится, расту над собой... Стала бабушкой продвинутой, «удаффком» читаю...

- Что читаешь?

- В интернете сайт такой... Долго объяснять, да тебе и не надо. А я теперь настоящий падонак. Именно так, с одной буквой «о». Бабушка-падонак... Звучит!

- Скажи, зачем ты Дашку подставила? Чего добивалась? Чтобы я вернулся? Ну, вот он я. И что же теперь делать?

- Выпей яду. - посоветовала она.
–>   Отзывы (9)

Обеденный диалог с моим сиамским близнецом
16-Nov-06 10:33
Автор: Сигизмунд   Раздел: Эротика
--…Да, бизнес-ланч. Можно выбрать?...Тогда так: витаминный салатик, уха по-ростовски…Что это?...В сухарях?.. Годится…Ясно…Напиток бесплатно?.. Пусть будет платный чай… Спасибо… Дружок, как ты там? Совсем забыл про тебя, и немудрено с таким геморроем в конторе…
-- Не преувеличивайте, сэр. Ваш обед будет минут через десять, а пока расслабьтесь и оглядитесь… Ха, чувствую кто-то Вас заинтересовал…
--Есть такое дело.
--Кто же, позвольте спросить?
-- А позволь не позволить. Догадайся сам, умник…
-- Подчиняюсь, сэр. Значится, играем в нашу старую игру: вы просто смотрите в сторону объекта, а я по вашим реакциям попытаюсь предположить, кто так будоражит ваши первобытные инстинкты?..
-- Вечно ты со своими играми, геймер долбаный.
-- Не надо кокетства: вам эта игра тоже нра…
-- …вится. Нравится! Ну, давай, давай, затейник!
-- Так-так-так, Ге-не-ри-ру-ются импульсы… Сосредоточьтесь… Корреляция… Есть!!
Шатенка лет тридцати пяти.
--Точно!
-- Сидит в компании мужчины вашего возраста.
-- Это-то ты откуда знаешь?
-- Реагирую на ваши самцовые «гормоны ревности»…Побойтесь Бога! Самочка-то ведь не ваша…
-- Не пыхти, дружок. Лучше скажи, откуда знаешь о возрасте этого поца рядом с ней? Все, мля, твои эротические фантазии…
--Ваши, сэр, ваши…
-- Продолжай!!
-- Губки у кралечки шевелятся. Шевелящиеся женские губы… Вы всегда так на них реагируете …Мягкая форма эротического извращения. … Еще с детства. Кто в то время в Совдепии был секс-символом?… От кого вы протаскивались, как младой меринок?.. От Ады Роговцевой, Быстрицкой, Фатеевой?.. В то время, когда под подушкой прятались фотографии гимнасток, вырезанных из журнала «Здоровье».
-- Нет, браток, это было несколько раньше … А в то время уже арендовались и переснимались порно-открытки, которые сейчас рассмешили бы восьмилетнего «перца», который уже видел в Инете, как «это самое» делают в общагах развратные бэйбсы с шестью однокорытниками одновременно, да еще и в компании дога, оставленного родителями на выходные дни…
-- Н-н-ну, эт-т-то вы загнули…
-- Извини, увлекся…
--Да! Так,вот… Вспомните, как выключался звук телевизора, и шевелящиеся женские губы высекали ваши эротические фантазии…
--Да-да…да…
-- Впрочем, вернемся к шатенке.
-- Да уж, вернись! Эти твои лукавые мудрствования…
-- Светлые глаза, волосы пышные в крупных локонах (бигуди?). Сидит к Вам вполоборота… Любимый Ваш ракурс… Талия… Грушеобразная попка…Вскользь зыркнула в вашу сторону. Не обольщайтесь: просто осматривается. Кровь мне ударила в го-ло-ву. А вы еще в неплохой форме. Не понял…Что-то знакомое…
-- Вот именно, - знакомое… Мне рефлексии твои не нужны… Продолжай!..
-- Очень ярко выраженные импульсы… Грудь в вашем вкусе… Уже не обязательно так пристально пялиться…
-- Не твоя забота… Знакомый профиль… А хахаль, судя по всему, «заливается соловьем» (или Соловьевым?)…
-- А, ну ладно, ладно… Не кипятитесь!
-- Продолжай… Пока все точно…Очень знакомое лицо…
-- Она, наверное, откинулась на спинку стула...Блузка натянулась. Вы с удовольствием расстегнули бы пару верхних пуговиц. Правда? Вы даже сделали уже это в своем воображении.
-- Да не в воображении я это делал…Это она!
--Так вы реагируете на походку понравившейся вам женщины…Она встала?
--Да! И идет в нашу сторону…
--Узкая, чуть выше колен юбка… гладкие коленочки. Сэр, поспокойней! Вы уже не гиперсексуальный щенок. Если вы думаете, что мне с поднятой головой, «как проклятьем заклейменному», комфортней, - ошибаетесь.. Что вы рванули, как жеребец? А-а-а-а…Понял… Может, показалось?
-- Нет, братан, это она…
-- Я, кажется, понимаю, о ком вы.
-- Да, не бубни ты!.. Видоизменилась… Но хороша-а-а…
-- Действительно, импульсы из базы данных. Стопроцентное совпадение гармоник… Шепот нейронов и выброс гормонов…Ваша фразочка? Сколько же вам было тогда?
-- Лет девятнадцать… Она, брат…Она… Я должен с ней поговорить…
-- Ну, что же, бегите и…берегите себя, сэр… О-о-о…Какие ностальгические импульсы…С Богом, сэр!!…С Богом… Может быть, сегодня еще покуролесим вместе…

–>   Отзывы (4)

Геометрические стихи о любви
24-Sep-06 22:36
Автор: *ai   Раздел: Эротика
предтеча здесь))


Косинус силы к синусу слабости,
Гипотенузу ласкающий катет,
Смежных углов откровения шалости
В волнах кривой ошалело накатит.

Корень квадратный из единицы,
Как беспредел из влечения чисел,
Ночь переменною нежно стучится
В пересечении граней. Кто смел -

Координатных осей из любви,
Символ креста во вращения круг.
Детской пищалкой извечное Пи,
Льнущих в диаметры ласковость дуг.
–>   Отзывы (2)

Новый Ницше
27-Aug-06 11:03
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Эротика
Станислав Шуляк

Новый Ницше

Я высок, я довольно высок, я выше многих, и мне почти всегда приходится пригибаться. А они нарочно строят все свои трамваи, все свои притолоки, укрепляют все свои поручни так, чтобы я повсюду ходил с опаскою, с изогнутою спиною, со склоненною головой. Они свой мир строят для низкорослых. Если забыть о предосторожности, можно с размаху разбить себе голову, и не просто в кровь, но разбить ее совсем. В голове моей – моя жизнь, крепость моей головы и цепкость моей жизни непосредственно связаны. Причем осторожничать приходилось и на улице, где сверху, казалось бы, ничто мне не угрожало. Я знал несколько историй о таких же, как я, высоких людях, которые на улице вдруг спотыкались по неосторожности, ударялись головою об асфальт, о стену дома или о поребрик и разбивались насмерть. В сущности, все высокое обречено, в этом у меня не было никаких сомнений. Обреченность же низкорослого тоже была несомненна, но все же она хоть несколько иного рода.
Но иногда хотелось напрочь забыть о всех предосторожностях, хотелось отдаться безумству, безрассудству, отчаянью, и когда-нибудь я обязательно сделаю это. Может даже, и скоро, очень скоро. Пусть моя свобода будет до первого дверного косяка, до первой притолоки; любая свобода – до первой серьезной преграды, а далее уж наступает нечто большее, чем свобода, и даже чем сама жизнь, и вот это-то большее меня зачастую и манит. Если же вам вдруг потребуется идеолог безрассудства, самоотверженности (а он вам когда-то непременно потребуется), зовите меня, во мне немало толпится соображений по сим недвусмысленным поводам. Но вы уж, конечно, никогда не дождетесь, чтобы я стал навытяжку перед обстоятельствами.
Я ехал на трамвае по Петроградской. Сей жалкий транспорт с трудом находил для себя путей, на него давно уж ополчились здешние градоначальники, изгнали почти уж отовсюду, но до конца все-таки не изгнали, оставили самую скудную кроху его призрачному существованию, по крайней мере до следующего неприязненного взгляда начальственного ока, до следующего рыка властной гортани. Рядом со мною сидел потный желтушный юноша, читавший Солженицына. Я не подглядывал обложки книги, мне не было в том нужды: Солженицына я всегда и так за версту чую. Впрочем, я никогда его не любил, он слишком слезлив, надменен и пустословен, у него мозг мягкий.
Всякому поневоле возвышающемуся следует перескакивать надуманные ранги гения и пророка и возноситься сразу на три горделивых ступени выше. Я сидел, скрючившись, рядом с этим юношей с его холопьим чтением. Эта незрелая, неразвитая жизнь прямо рядом со мною была для меня невыносима. На коленях я держал котомку, и всем содержимым оной были лишь два предмета. Я хорошо знал оба эти предмета, я давно думал о них, я твердо знал предназначение обоих. С бутылью следовало быть осторожным, она была слишком хрупкою и беззащитною, а вот второму предмету не угрожало ничто, я возлагал на него большие надежды. Он мне поможет, он мне поспособствует. Голова моя – зона моей рутинной боли, живот – зона клокотания, ярости, низ живота – зона огня, жадного и безжалостного. Черт побери, сегодня я утолю свой огонь, я обуздаю его, я преподам сегодня всем своим завистникам и недоброжелателям урок возмужания. Впрочем, я солгал, причем нарочно солгал или просто схитрил перед самим собою: в котомке было не два предмета, там были еще и туфли. Туфли, которые я любил.
– О, это непростые туфли! – беззвучно бормотал я, – это особенные туфли! – внутренне хохоча и восторгаясь, бормотал я. Во мне временами была чрезмерно возбужденною моя вегетативная умственная система.
Желтушный юнец вдруг отчего-то занервничал, стал суетливо озираться, потом даже захлопнул своего Солженицына. Может, что-то почувствовал? Да нет же, вздор! Что он мог почувствовать, этот молокосос, этот жалкий застрельщик прописных истин и низкорентабельных представлений? Тот, кто повсюду читает Солженицына, вообще ни черта не чувствует! За него Солженицын чувствует.
Трамвай был, кажется, где-то возле Малого проспекта, когда я торжествующе выскочил из него. Молокосос был повержен, посрамлен в своем глупом юношеском обывательстве, я же заслуженно ликовал. Когда трамвай тронулся, я через стекло погрозил юнцу кулаком. Он лишь дураковато разинул рот и вытаращил глаза. Котомка моя была при мне, и это являлось не только предельно важным, но даже и неоспоримым обстоятельством.
Давным-давно я истребил уж в себе едва теплившееся прежде контемплятивное начало.
Я лишь совершенно не мог позволить теперь никакого разгула бессодержательного. Вот когда дело будет сделано – тогда еще, как говорится, туда-сюда... сейчас же... Нет-нет, это абсолютно невозможно!..
Я крался одною неразглашаемой улочкой, в сторону... впрочем, не стану определять и сторону. Не желаю давать повода для искушений. Всегда ведь после могут найтись иные безумные мои почитатели (о, такие тоже имеются, это несомненно), которые вознамерятся прошагать моим путем, с точностью до полуступни, до полувздоха, полумизинца, полуволоса, желая вкусить моих ощущений, моих желаний, моих смыслов, моих символов. Итак, более ни единого топонима, ни одной приметы, ни черточки, ни даже полчерточки, все происходит где-то, или не происходит вовсе, а где оно происходит или не происходит – о том догадайтесь сами. Но если и суждено вам даже догадаться чудом, заклинаю вас, лицемеры и праздношатающиеся, пройдохи и апологеты, заклинаю всею безудержной силою сердца своего и нервов: молчание! молчание! и в мыслях ваших молчание и во вздохах груди вашей, трепетной, обескураженной, молчание!.. молчание!..
Вот я со всеми мыслимыми предосторожностями добрался до одного двора, вошел... потом, быть может, вошел в другой двор, во второй, или – нет, остался в первом, или даже вообще – вышел из этого, добежал до следующей подворотни, а там уж повторил все свои ухищрения. Короче, какое вам дело? Что, съели? Впрочем, это все совершенно не важно. Может, я ничего этого и не проделывал. Или уж не вообразили ли вы, что у меня от вас какие-то там секреты?! Нет у меня от вас никаких секретов, помимо слов моих, но слова мои, даже во всей простоте их, все равно для вас останутся безмерно неведомы.
А точно ли вы вообще знаете, что я теми же самыми словами, что и вы меж собою говорите, с вами говорю?! Может, слова мои тверже, энергичнее, безжалостнее ваших?! Мои слова мои – редкоземельные металлы, благородные сплавы. Может, на них скопилось в избытке и обильности смертоносное статическое электричество?! Может, стиснулись они в самой последней упругости, за которою только крушение языка, человека и даже самого мира?! Не таковы ли мои слова? Уместятся ли они все, с их ликующей правдой, в ваших перекошенных ротовых отверстиях, совладают ли с ними ваши дряблые гортани, не поперхнутся ли ими ваши слабосильные легкие?!
Дверь в парадную была распахнута настежь. Она как будто приманивала вашего покорного слугу. Последнее – шутка. Даже под страхом смерти, нет... что смерть? смерть – тьфу!.. под страхом самой жизни вы не заставите меня вам служить, истинно говорю вам!.. Мне с некоторыми моими идеями следовало бы арендовать у мира иную его бесполезную обочину, но уж зато потом на свою обочину ни под каким предлогом не пускать сам этот мир. Я вошел в дом, привычно пригнув голову в дверном проеме. Во мне бушевало безразличие, меня тянуло на какое-нибудь предательство, очертаний которого я никак не мог придумать, но мне все изрядно приходилось сдерживаться, чтобы не свершить его тотчас же, нераспознанное, неисчисленное.
Здесь уж я остановился. Здесь звуки звучали гулко и громогласно, а это вполне мне могло подойти. Я поставил котомку на пол, да не слишком осторожно, так что едва не раскокал бутыль и даже испуганно ощупал ее, но – нет, все было в порядке. Я бережно достал из котомки свои любимые туфли, особенные туфли, потом, присев на одну из ступенек, переобулся. Уличные засунул в котомку или даже бросил прямо тут, на площадке, не стану утверждать точно.
Я встал, поправил на себе одежду и вдруг стремительно дробно притопнул деревянными подошвами туфель. Звуки крупным горохом отразились от разрисованных стен, от заплеванных мутных окон, метнулись до самого верхнего этажа и после вернулись, замысловатые, сухие, стремительные. Потом была пауза, я перевел дыхание, или я набрался нового дыхания, мне его еще понадобится немало, я знал это, и вдруг выдал молниеносную пулеметную очередь, зайдясь в моей неудержимой, величественной чечетке.
Я подхватил свою разнесчастную котомку, с литровою бутылью жгучего самогона тройной очистки, с крепкою плетью, сжал ее в объятьях как женщину, как самую прекрасную, самую податливую...
Очередь...
– Марфа! – лучезарно крикнул я.
Очередь...
Я отстукивал свой танец на каждой из ступенек, сколько бы их ни было – мне все казалось, что их мало.
Я сам сделался образом движения, я без остатка растворился в своей блаженной кинестетике.
– Марфа! – еще громче крикнул я. – Я здесь! Я уже иду!
Очередь...
Второй этаж Марфы был близок, лестничная площадка содрогнулась здесь от allegro risoluto моих деревянных подошв. Бесчинствующий я приплясывал и звонил в Марфину квартиру, стучал кулаком в дверь. Самогон плескался в бутыли, рукоять плети давила мне где-то под мышкою. Марфа, страшась, должно быть, пересудов таких же, как и она, обывателей, всей этой домовитой сволочи, поспешно отворила мне дверь.
– Ты с ума сошел!.. – полушепотом воскликнула она. Глаза ее были, будто тусклый мельхиор, заметил я.
– Не говори так со мной, женщина! – строго сказал я, наконец обрывая свой ликующий танец.
Сознание подлости мира давно вошло у меня в привычку, но он все же меня временами смешит своим систематическим идиотизмом.
– Заходи скорее, – сказала еще Марфа, за рукав втаскивая меня в прихожую.
Я же с достоинством отстранился.
– Говори мне: «господин»! – приказал я.
– Заходи, господин, – послушно повторила Марфа.
Так уже было лучше. Я смягчился. Эта женщина ни в чем не виновна – ни в своей простоте, ни в том, что она – женщина, ни в том, что не осознает пока вполне моего непререкаемого значения.
Наши ликования – злейшие враги наших аорт, они – главные угрозы тех, главные опасности. Так много всего небывалого теснится всегда в моей крови! В человеке, чего ни коснись, все обратно пропорционально протяженности времени, истекшего с Сотворения мира. Возможно, я призван, чтобы опровергнуть все человеческие основания, сколько бы их ни было, но уж, во всяком случае, мне не следовало поддаваться их пьянящим соблазнам. Еще немного, и я объявлю священную и громогласную войну всем этим вашим журналам и издательствам. «Азбука», трепещи! «Новый мир», готовься к моей враждебности! «Знамя», скукожься до размеров ничтожной комнатки в каком-нибудь темном подвале! Я смотрю на вас всех и вижу, как вы мелки, как вы опасаетесь моего слова!..
– Я пришел... – потоптавшись, сказал я.
– Да, господин, – согласилась Марфа. Вблизи носа ее красовались несколько крупных веснушек – эти странные явления легковесной солнечной дактилоскопии.
– Как и обещал, – сказал я.
– Я рада тебе, господин, – сказала Марфа.
– Так, – сказал я.
Женщина смотрела на меня с теплом и трепетом. Я долго добивался этих тепла и трепета, дистиллированной незамутненности этих тепла и трепета, и вот теперь я мог пожинать плоды. Я и пожинал. Мне не надо было теперь никакого восточного деспотизма, я его не хотел, я относился к тому с подозрением, я всегда жаждал лишь диктатуры личного превосходства.
– Взгляни, что я принес, – сказал я. И нарочно сперва вытащил бутыль из котомки. – Тройная очистка, – сказал я.
Марфа даже тихонько взвизгнула от удовольствия. В этом было, пожалуй, даже некоторое преувеличение. Впрочем, самогон здесь, конечно, совершенно ни при чем. Дело было во мне, в моем внимании, в моей заботливости.
И тогда я достал плетку.
– А вот еще, – специально без всякого выражения сказал я.
Марфа молитвенно сложила руки и вся потянулась в сторону плетки.
– Хочу! Хочу! – было написано на ее лице.
Но я был суров и отдал ей бутылку.
Марфа послушно приняла от меня самогон и повлекла меня за собою в гостиную. Там было видно, что женщина меня ждала, видно по нехитрой снеди, собранной на столе, но также и по разложенной постели. Эти самки много циничнее нас, что бы там такое на себя ни напускали. Я вижу их всегда насквозь.
Посередине стола красовалась открытая бутылка вина, но Марфа отвергла свое вино и налила в две приземистые стопки моего самогона. Одну протянула мне и застыла в немом вопрошании. Я помедлил, помолчал с поджатыми губами некоторое время.
– Что ж... – потом сказал я, – за небытие в нас! – и еще вдруг добавил значительно, – и за нас в небытии!..
Марфа помолчала, будто бы обдумывая услышанное. На лице ее виделось даже недоумение, от которого я немного даже покоробился. Лучше бы она попридержала при себе это ее примитивное недоумение. Словом – мне оно не понравилось.
– Это очень важно, – все же поспешил подтвердить я. – Человек слишком носится со своим содержанием, которого сам не понимает, в котором сам себе никогда не дает отчета. Тогда как отсутствие, ничто, небытие – много искреннее. Они обещают и не обманывают. Разве не следует нашему неизбежному петь хвалы? Разве не следует молиться тому и призывать его? Разве не следует нам алкать его будущих приношений?
– Да-да, – неуверенно сказала Марфа.
Я ударил своей стопкой о ее стопку, чтобы не дать ее сомнениям возможности укорениться в ее скудном мозгу, и мы выпили. Я подавал ей пример.
– Капустки, – сказала Марфа. – Картошечки! Огурчиков!..
Самогон едва-едва ворвался в мой пищевод, и меня тут же чуть не вырвало, но только не от самогона, разумеется. Глупец тот, кто мог бы подумать, что от самогона, я даже отказываюсь говорить в дальнейшем с этим идиотом, если он обо мне мог подумать такое. Меня чуть не вырвало от этой гнусной русской бабьей пряничной округлости. Огурчиков!.. Сами ли они не понимают, что гнусны?! Гнусны, когда говорят своими лакейскими словами, которые будто бы хрустом исходят у них откуда-то из-за ушей, когда жрут, пьют, смеются, сморкаются, плачут... Или, если и понимают, то значит нарочно делают и говорят так, нарочно хотят вовлечь меня в свою гнусность, в свой низкий хоровод?! Когда-нибудь я еще накажу, истреблю сей отвратительный русский дух, дух недостоинства, дух мутной холопьей крови, насмеюсь над ним, изглумлюсь и отвергну!..
– Женщина! – заорал я едва только смог.
– Да, Федя, – сказала она. – Да, господин, – поправилась еще.
Я схватил плетку и с яростью потряс ею перед лицом Марфы.
– У-у!.. – погрозил я.
Но Марфа, кажется, не испугалась угрозы, она даже, напротив, будто вцепилась в нее.
– Ударь меня! – взмолилась Марфа. – Ударь! Хлестни посильнее!..
Я смотрел на нее с отвращением. Я хотел эту женщину, с ее фальшивою, церковно-приходскою русскостью, но я так же или даже больше еще ее ненавидел. Да что же это вообще такое? Она была моя, целиком моя, с ней возможно делать все, что мне было бы угодно. И что же? В шесть-семь блаженных конвульсий излить себя всего, без остатка – и в этом весь человек? И он еще называет себя царем природы? Да, в этом весь человек, в этом весь царь природы, с его пресловутыми доктринами и миропорядками, с его идеалами и концепциями, но ведь, если и так, то какие ж тогда необходимо изобрести для сих немыслимых молниеносных мгновений величественные, мистические обрамления?! Сознает ли это человек? Понимает ли?.. Не станем обольщаться!.. Но я-то ведь сознавал... Иные идеи мои зачастую были сложны, как нуклеиновые кислоты.
– Женщина, – еще раз сказал я, но уже тихо, почти беззвучно.
– Выпори меня, – прошептала Марфа. – А потом трахни.
– Вниз! – холодно сказал я. – На пол.
Марфа опустилась предо мною на четвереньки. Ее волосы ниспадали на мои ступни, а я как раз собирался зайтись в кратковременном приступе моей ослепительной чечетки, неудержимом, как кашель, блаженном и самозабвенном, будто оргазм. Женщина же мне препятствовала, женщина мне мешала.
– Назад! – воскликнул я.
Но Марфа не слушала.
– Ударь меня! – умоляла она, целуя мои ноги.
Я оттолкнул ее. Плетка свистнула, и упругий хвост оной с протяжкою прошелся по спине Марфы и ее заду. Женщина взвизгнула от боли и удовольствия. И вот же оно, вот же оно, наконец! Я снова был великолепен, я был суров, всевластен и безжалостен. Сухая короткая дробь чечетки метнулась по комнате. Если что-то и оправдывает человека, так это только любовь, но лишь в ее немыслимых, разнообразных и отчаянных формах. Вы-то, конечно, забыли об этом, да вы, впрочем, и не знали этого никогда, чего уж там греха таить!.. За это-то ваше незнание только я вас и люблю, за него-то только я вам и соболезную...
Марфа снова тянулась к моим ногам, и я еще раз хлестнул женщину. Ее следовало бы пороть до крови, до полусмерти, плети любят мараться в крови исхлестанных. Поделом же и тем и другим. Я – принципиальный противник стройных философских систем. Я – сторонник систем размашистых, беспорядочных, и, если в них одно противоречит другому, так я не ставлю себе целью примирить одно с другим, я не бываю на стороне ни одного, ни другого, но лишь принимаю сторону противоречия. Великое тяготеет к великому. Когда я в своем доме перед раскрытой форточкой, ко мне влетают не только комары и мухи, но иногда и орлы. Если бы я курил, то за неимением спичек прикуривал бы от молний. Отчего нынче не делают сигарет с прибавлением фимиама? Они бы мне подошли, возможно. Во всяком случае, стоило бы попробовать. Сбирайтесь же ко мне добровольцы, сходитесь ко мне избранники, спешите все на строительство здания нового вашего раболепия, новой вашей покорности!.. Сложите все свои человеческие звания к моим подошвам, забудьте все свои достоинства, отряхните с одежд своих прах и тлен гуманизма!..
Я уж порядочно возбудился. Столько света и восторга было в этих моих минутах, сколько не было их во всех прошедших годах жизни.
– Одежда! – крикнул я.
Но об этом можно было и не напоминать. Марфа уж срывала с себя свою блузку, обнажая свою полную спину со светлою упругою кожею, белый лифчик, чуть далее уже разгорались нездоровою краснотой следы от моей безжалостной плети.
Изгонял ли я теперь кого-то из храма? Нет, не так, все нынешние изгнанные изгнали себя сами, мне же лишь оставив удел ритуального подтверждения сего свершившегося факта.
– Господин! Господин! – стонала Марфа.
Я не хотел, чтобы все произошло слишком уж быстро.
– Еще выпить! – прорычал я.
Марфа проворно вскочила на ноги, вся растерзанная, смущенная, прекрасная, и стала наливать самогон в стопки своими трясущимися руками. Напиток проливался на стол, на руки Марфы, и я с размаха хлестнул плеткою по постели. Просто так, для одной лишь острастки, для одного лишь психологического напряжения. Потом вырвал стопку у Марфы и выпил залпом. Закусил я на сей раз огурцом, нарочно сделал так, будто даже в насмешку над самим собою. Я нередко позволяю себе насмехаться над собою, оттого мое значение нисколько не умаляется.
Марфа только успела пригубить самогон, допить ей я не дал, но, схватив за пухлое плечо, снова бросил ее на пол. Имя нам – звери, имена наших мгновений – лихорадка, ликование; для души моей важны, жизненно важны витамины безобразий. Я возвышался над Марфою сзади и, все еще хрустя огурцом, расстегнул замок на ее юбке, потом снова махнул плеткою и попал женщине по талии и по лопатке. Она же, вся извернувшись, сдернула с себя свой проклятый лифчик.
– Самка! – крикнул я. – Ты моя покорная самка!
– Я твоя покорная самка, мой господин! – крикнула и Марфа.
Оба мы уж заходились в самозабвении. Я думал уж раздеваться самому и срывать с этой женщины тряпку за тряпкой... Впрочем, это была еще не кульминация, отнюдь не кульминация была бы это еще...
Но тут вдруг произошло это – невозможное, немыслимое!.. Такое не могло бы присниться во сне, впрочем, не так, конечно: во сне может присниться все. Распахнулась вдруг дверь, и в комнату, что-то крича и размахивая руками, вбежали двое дядек, моложавых, плотных, низкорослых, мускулистых.
– Что это? Кто? – вскричал я.
Я отскочил от Марфы, злобно ощерился, поднял руку с плеткою, защищаясь.
– Не-ет! – простонала Марфа. – Не сейчас! Только не сейчас! Вы же обещали!
– Кто это? – крикнул еще раз я.
Марфа вскочила, дядьки же бросились на меня, я махнул плеткою, но один из дядек, отвлекши меня обманным движением, вдруг из всей силы ударил меня своею чугунною головою в живот. Я задохнулся и полетел на постель, тут же вскочил, но эти двое накинулись на меня и вырвали у меня плетку.
Черт возьми! Я так долго искал это, я так долго и мучительно все это выстраивал, и вот вдруг все рухнуло в какое-то мгновение. Почему же это, почему так? Истина – не конечная станция всякого нашего взыскующего движения, она и есть такое движение. Истина – разгоны и торможения, истина – жалкие полустанки, которые проскакиваешь с налета, не замечая оных, истина – и стук колес, и сами эти колеса, истина – и заторы в пути, и их (заторов) благополучное преодоление!..
Раскрасневшиеся злые дядьки бросили меня на пол и навалились сверху, удерживая мои руки.
– Паскудник! Ах ты ж паскудник! – прикрикивали они. – Ишь ты надумал!.. Что вытворяет тут!..
Они меня не били, только держали, или, может, и ударили пару раз, но не больно, наверное, только для острастки. Видно было, что они и сами не знают, что им теперь делать.
– Марфа! – с укором сказал я. – Зачем ты так?
Она выглядела смущенною.
– Они меня заставили, – лепетала Марфа. – Они угрожали. Я не соглашалась, но они все равно заставили...
– Ведь я же... – сказал я. Но не договорил. Дядьки снова стали мять и ломать меня.
– Петенька!.. Павлик!.. – кричала Марфа, хватая моих обидчиков за руки и стараясь тех оттащить от меня или хотя бы смягчить мою участь.
– Прикройся, сестра! – неприязненно крикнул старший из дядек. – А то, вишь тут, перед тремя мужиками голые сиськи раззявила!..
Марфа не стала искать лифчик, тот был на полу, прямо подо мною, но накинула свою мятую блузку и трясущимися пальцами быстро застегнула пуговицы.
– Ну, так что нам с тобой делать? – спросил меня брат Марфы, тот, что был старше.
– Петька! – отчаянно крикнула женщина.
Но братья только отмахнулись от Марфы.
– Как звать-то тебя, паскудник? – спросил меня младший.
– Фридрих! Он – Фридрих! – вскричала Марфа. – А если по-нашему, так – Федя.
– Немец, что ли? – удивился Петр. – А с виду, вроде, наша, русская харя.
– Где же это ты немца-то подцепила? – удивился Павлик.
Я посмотрел на него с отвращением. Часто ли сами они на себя смотрят хладнокровным и непредвзятым глазом? Видимо, нет. Быть может, что и никогда.
– Зовите меня просто: Бог! – глухо сказал я.
Дядьки коротко хохотнули. Я не протестовал, я лишь молчал.
Души этих людей всегда будут обогреваться торфом или каменным углем. Им неведомы иные источники тепла или смысла.
– Ну-ка подержи его, брат! – сказал старший. – Я выпить хочу.
Павел навалился на меня, я же, впрочем, не очень-то сопротивлялся. Другого ничего от человека я никогда и не ждал, так что стоит ли удивляться теперь моему нынешнему унижению? Нет, ему не стоит удивляться! Все, что и могут принести мне мир и насельник его – человек, так только унижение, одно унижение, и ничего больше!.. Праведные пройдохи! Фальшивые проповедники, оголтелый ваш дух укрепляют лишь ложные толкования! Когда вы все изойдете в бесцельности, – ждите! Я приду к вам на подмогу, сияющий, великолепный, возродившийся, опомнившийся!.. Быть может, приду!.. Если бы любовь Бога к человеку не была домыслом, я увидел бы в ней самый кощунственный из инцестов. Я – временщик в этом мире-временщике, я – мертвец в этом мире мертвых, мире безнадежных, безрассудных и безжалостных.
Петр налил себе самогона в мою стопку и выпил с ожесточением. Потом он засунул в рот капусты и еще огурец и все это жевал, шумно дыша и стоя надо мною. Капуста из его рта падала мне на грудь. Младшему тоже, должно быть, не терпелось выпить.
– Ну-ка, сестра, – сказал он, – налей и мне тоже.
Марфа налила самогона для брата, насадила огурец на вилку, самый лучший, и поднесла угощение Павлу.
– Павлик, отпусти его, – попросила женщина.
– Можешь отпустить, Павлуша, – хохотнул старший. – Никуда не денется.
– Смотри, сволочь, – сказал мой мучитель, ослабляя хватку, – с огнем играешь.
Я поднялся с пола, отряхиваясь.
– Феденька, налить тебе тоже? – ласково спросила Марфа, но тут же поправилась, и тон ее при этом переменился – от бабьей гнусности до здорового человечьего подобострастия:
– Налить тебе, господин?
– Господин! – ухмыльнулся Петр. – Я вот вчера заявление на отгул на работе писал: господину, мол, начальнику цеха такому-то от господина старшего бригадира сякого-то... Прошу, мол, ну и так далее... Все мы теперь господа стали!..
Я лишь молчал, отвернувшись. Все предначертания от мира для человека сродни шантажу, даже самые милосердные, даже самые необязательные, знал я.
Братья шумно выпивали и закусывали, Марфа тоже потихоньку опрокинула стопочку.
– Ну так что? – молвил Павлуша, насытившись. – Пороть его, что ли? А, Петь?
– Нет, – тяжело возразил Петр. – Он паскудничал прилюдно, у нас на глазах, можно сказать, а мы его должны втихомолку?.. Да он того только и добивается, да ты взгляни, взгляни! – говорил он брату.
– А чего мне глядеть-то на эту сволочь?! Он думал напаскудничает себе, и все шито-крыто будет, – отмахнулся Павел. – Да не тут-то было!..
– Надо его народу показать, – заключил Петр, наливая себе еще, – рассказать, какая он мразь, и вот тогда пусть народ посмотрит на него и решит, что с ним делать.
– Верно, – согласился и младший.
– Вы что, мальчики, – испугалась Марфа, – хотите его на улицу вести? Не надо, уж лучше здесь.
– А ты, сестра, не вмешивайся, – нахмурился Петр, – и так уж делов наделала по самую крышу. Родителей только наших покойных опозорила.
– Ты, Петька, не вали все в одну кучу!.. – крикнула Марфа. – Родители здесь ни при чем.
– Давай собирайся! – дернул меня за одежду Петр.
– Надо же, – удивился Павлик, – пришел тут паскудничать и еще свои чечетки выплясывает. Совсем без совести люди сделались.
– Где ты, сестра, только откопала такого? – поинтересовался Петр.
– Не твое дело, – огрызнулась Марфа. – Туда же пойдешь – тебе такого не достанется.
Она накинула на плечи косынку и первою двинулась к выходу.
– Эй ты, – крикнул Петр сестре, – не ходи никуда! Мы сами справимся!..
– Да отстань ты! – махнула рукою Марфа.
Вышли мы на лестницу едва ли даже не миролюбиво. Подошвы моих туфель стучали по ступеням бестактно и несвоевременно, но с этим ничего нельзя было уж поделать. Я шел впереди, сразу за мною плелась женщина, а сзади громыхали тяжелыми ботинками Марфины братья. Внизу я все же не уберегся и с размаха треснулся о притолоку, взвыл от боли и зажал темя рукою. Марфа ойкнула и потянулась ко мне, будто желая разделить со мной боль. Но я отвел ее руку.
– Значит, ждешь прихода мужчины – посади под дверью братьев? – шепотом укорил ее я.
Марфа выглядела смущенною.
– Ах нет, – сказала она. – Просто так получилось. Я здесь не виновата.
Я ничего не ответил ей.
На улице уж темнело; еще немного, должно быть, и станут зажигать латерны. Над головою моею больною теснились облака, рыхлые и тяжелые, будто брынза. Редкие прохожие сновали по сей гнусной улочке, которая так и не признала меня, зато поспешила исторгнуть. Мы остановились.
– Нет, – сказал Павлик, оглядевшись, – здесь нет народа. Надо на проспект идти.
– Айда на проспект, – согласился Петр.
– Да, – сказала Марфа. – Там народу больше.
Страх высоты – один из важнейших компонентов нашего восхищения высоким; мне же этого более было никогда не ощутить, ибо я презирал теперь и страх высоты и даже само высокое. Мне следовало бы теперь изучать презрение и все презираемое. Мне следовало бы поставить презрение на место высокого, на место совершенного и беспредельного. Мне нужно было отдаться презрению с отчаянной веселостью танца, но мог ли я сделать это теперь, когда мне мешали, когда мне препятствовали?!
Я прекратил зажимать рукою темя, и кровь стала стекать мне на лоб, хотя и совсем немного, небольшою струйкой. Если уж бессмертия для вас так недостижимы, жалкие человеки, учитесь хотя бы управлять реинкарнациями. Умейте же во всякий день и час содержать в сухости порох своей причудливости, умейте же вместе с тем без остатка взрываться во всякую минуту, которую обычно зовут вдохновенною, тщитесь имя, смысл и значение свои распылить по миру, по каждому замысловатому закоулку того, чтобы задохнулись, захлебнулись и мир и закоулки его их новою красотою, новым содержанием, зашлись в фантастическом содрогании, забились в падучей болезни небывалой неистовости, нового чудотворства.
На проспекте было народа поболее, но тоже вовсе не толпы. Мне это было все равно, братья же, вроде, оказались разочарованными. Однако ж ничего не поделаешь – приходилось довольствоваться имеющимся.
– Здесь, – сказал Павлик.
– Говори ты, брат, – предложил Петр. – У тебя-то, вроде, язычок побойчее.
Тот приосанился. Задумался на минуту.
– Люди! – вдруг крикнул он. – Люди!.. Вот стоим мы перед вами. Мы не беженцы, не попрошайки, нам не надо ваших денег, нам надо только вашей справедливости.
Кто-то уж остановился подле нас, например, растрепанная старуха с мальчишкою в школьной форме, должно быть, ее внуком, другие же только еще подходили. Собиралась даже небольшая толпа.
– Вот я – Павел, – ткнул себя кулаком в грудь оратор, – это вот – брат мой Петр, это – распутная сестра Марфа. А это вот – гнусный паскудник, который говорит, чтобы его называли Богом, или хотя бы Фридрихом, а на самом деле, он – обыкновенный наш Федька.
– Как он велит себя называть? – переспросила старуха.
– Да-да, мамаша, вы не ослышались, – подтвердил Павлик. – Вот вас как, например, зовут?
– Меня-то? – еще раз переспросила старуха. – Фамилия моя – Ленская. И хоть у меня и имя есть, но все так и называют: бабушка Ленская. А это внучек мой – Славик, но он – Чемоданов.
– Вот! – торжествующе сказал Павлик. – Вы – бабушка Ленская, он – Славик Чемоданов, а этот... этот говорит, чтобы его называли Богом.
Марфа стояла вся раскрасневшаяся, потная, она лишь обмахивалась руками.
– Ну хватит здесь, Павлушка, всякую чушь городить! – недовольно сказала она.
– Да-да, – подтвердил Петр, – ты, главное, про паскудства его давай. Чего воду в ступе толочь-то?
– Да я про паскудства и говорю! – заорал Павлик. – Этот вот паскудник пришел сегодня к нашей распутной сестре, и знаете, что он с собою принес? А? Нормальные-то мужики цветы приносят или подарочки какие!.. А этот... Этот... Вот что с собою принес!.. – крикнул еще Павлик и потряс над головою моей плеткой.
– Пошляк какой! – возмутилась старуха Ленская. – Сейчас столько пошляков стало! Ужас просто какой-то!..
– Это не пошляк! – крикнул Петр. – Это мразь, это выродок! А сестра... сестра...
– А я знаю, – сказал внучек Чемоданов. – Это называется садо-мазо.
– Замолчи! – аж вся затряслась старуха Ленская. – Ты еще маленький. Откуда ты можешь знать?! Тебе еще нельзя знать про глупости.
– Ну да, конечно, – крикнул внук, – я уже не маленький, и я знаю. Я в кино видел.
– И кино тебе такие смотреть нельзя! Все сегодня твоим родителям расскажу.
– Старая ябедница! – прошипел внук.
Ленская отвесила внуку злую затрещину, тот не стерпел и ответил ей тем же, а потом, схватив ее за одежду, несколько раз тряханул старую женщину.
Тут вмешался еще какой-то плюгавенький мужичонка из толпы.
– Если имеются какие-то законные претензии, – сказал он, – следует подавать исковое заявление в суд в установленном порядке. Заплатить пошлину, приложить справки и показания свидетелей... Я знаю, у меня племянница в суде работает. Гражданочка, – обратился он к Марфе, – у вас есть какие-то законные претензии?
– Да нет у меня никаких претензий! – отмахнулась Марфа.
– Какие там претензии?! – крикнул кто-то. – Обычное дело: если сучка не захочет, и кобель не вскочит.
– Вы тут, смотрите, поосторожнее про сучку!.. Сестра все-таки!.. – угрожающе сказал Павлик.
– Тогда ничего не выйдет, – довольно сказал мужичонка.
– Да что вы все про свои пошлины?! – заорал вдруг Петр. – Не станет он платить никакие пошлины!
– Пошлины платит истец, – поправил Петра плюгавенький.
– Дурак какой-то!.. – крикнул Петр.
– Ну, знаете! – обиделся мужичонка.
– Да он вообще никого не уважает – ни вас, ни меня, ни власть, ни людей!..
– Ни кесаря... – зачем-то вставила старуха Ленская. Кажется, все на свете оперы смешались в глупой ее голове.
– Ни кесаря, – подхватил Петр, – ни Марфу, никого! Он только себя уважает.
– Так? – встряхнул меня Павлик.
– Что? – спросил я.
– Никого? – сказал тот. – Никого не уважаешь?
– И кесаря тоже? – снова встряла старуха.
– Ну?! – замахнулся Петр.
– Кесарю нынче не обязательно даже отдавать кесарева, совершенно не обязательно, – тихо сказал я, – да он его, впрочем, и не требует, он его сам тибрит.
– Вот! – вскричал Павлик. – Слышали?
– Не уважаешь, значит? – спросил Петр. – Презираешь? И меня презираешь? И Марфу презираешь? И бабушку вот презираешь? И вообще всех презираешь? Так, что ли?
– Да, – хмуро сказал я. – Я презирал человека, но от кого еще, если не от меня, ожидать ему его блистательных ренессансов и реабилитаций?!
– Ясно вам?! – торжествующе потер руки Павлик.
Мог ли я ныне успеть утвердить вездесущее, но неопознаваемое? Разумеется, я не мог. Минуты, мгновения сплавились для меня в одно, сжались в сверхчеловеческий сгусток... Быть человеком – значит лишь оскорбить себя самого, но что же делать, что еще выбирать, когда нет, вовсе нет на свете ни единого достойного звания?! Христианин для меня – синоним мерзавца, иудей помечен Богом в свои ручные шельмы, в этом-то и есть его пресловутая избранность. Прочие же... Хотя, конечно, что прочие?.. Разве есть они вообще – прочие?! Когда я вблизи человеков, я чувствую себя надышавшимся угарным газом.
– А по-моему, – тихо сказала вдруг какая-то женщина, по виду, должно быть, старая дева, – по-моему, таких просто убивать надо. Убивать, – теперь уже громче сказала она. – Он же все чувства грязнит и поганит. Если ты ждешь чувства, большого, светлого, возвышающего, а тут появляется такой вот со своим цинизмом, со своими насмешками, со своим безразличием и поганит, поганит... Таких убивать, убивать, убивать надо!.. – кричала она, и слезы вдруг брызнули из глаз ее.
– Вот! – заорал Петр. – Слышали!.. Вот истина глаголет устами этой доброй женщины! Женщина, не плачьте...
– Надо, чтобы народ осудил этого!.. – воскликнул и Павлик. – Единодушно, единогласно!.. В одном, так сказать, порыве...
– Нельзя же паскудства терпеть до бесконечности! – прогудел еще Петр.
– Нет, а я не согласен, – загудел плюгавенький законник, – Убивать просто так никому право не дано. Что это будет, если все станут убивать друг друга, когда им что-то там не нравится?! Это уж, пожалуй, похлеще кесаря выйдет. Вы и так уж ему, я вижу, телесные повреждения нанесли.
– Это не мы, – гаркнул Петр. – Это он сам об косяк башкой треснулся.
– Ишь, умник какой отыскался! – презрительно бросила старуха Ленская.
– Не дурнее некоторых, – огрызнулся плюгавенький.
Старухин внучек хохотал идиотским смехом. Слушая этот смех, хохотнула и Марфа. Плечи старой девы сотрясались в рыданиях.
Более я уж не мог этого наблюдать. Победы или поражения – это всегда вопросы статистики, с последней же у меня всегда были отношения непростые.
– Довольно! – глухо сказал я. И зажал голову руками, стиснул ее обеими руками, до боли, до испарины, до искр в глазах. Кому кроме меня еще претендовать на вакансии мной же самим умерщвленных?!
– Стой! – крикнули мне. – Куда?!
Но я уж не слушал. Кто из них знает смятенное? Кто из них позволит ему поселиться в душе своей хотя бы на миг? Кто позволит взбудоражить ее этим самым смятенным, взволновать, возмутить или обидеть? Кто решится свое смятенное, беспорядочное поставить во главу своей причудливости, принести в пищу своему созидающему огню? Да и ведомо ли тебе причудливое, ведомо ли тебе творящее, человек? Да ты весь ум свой, весь талант свой, все природное добродушие свое, всю местечковую свою отзывчивость, человек, заклеил своими никчемными акцизными марками. Сзади меня хлестнули плеткою, видимо, напоследок, от бессилия, я шагнул на проезжую часть, взвизгнули тормоза, какой-то автомобиль, должно быть, какое-то внутреннее сгорание, но я их не видел. Сделал еще шаг, потом еще и еще. Колокол гремел в груди моей, сокрушая ее изнутри. Уж если даже я – Я! – отказываюсь от всех вожделенных надмирных вакансий, так значит уж точно всякому вашему святому месту быть пусту!..
Всякая мысль моя – дело всех моих нервов.
– Феденька! – крикнул кто-то, то ли Марфа, то ли старуха Ленская, то ли обе они разом, единым своим безрассудным гласом.
Кажется, он уже летел на меня, на всем своем ходу, со всею своею стремительностью. Я чувствовал его, я его ощущал. Я обернулся.
И вдруг все стихло – крики, смешки, сожаления, странности, кривотолки, сослагательные наклонения, страхи перед чистым листом, восторги и метафизики... И тогда я увидел его. Он быстро приближался ко мне. Ярость и ужас были на лице вагоновожатой. Гремел звонок, вороны испуганно метнулись между домами, небо будто приблизилось ко мне на расстояние волоса, заскрежетало железо, посыпались искры, и он остановился подле меня, и даже слегка толкнул меня своею недвусмысленной грудью. Уверен, что не нарочно.
Я застыл, я задохнулся. Я развел руки в стороны и обнял его. Обнял как мог. И слезы катились по моим щекам.
– Трамвай, – сказал я. – Люблю тебя, трамвай, – сказал я. – До замирания сердца люблю. Душу твою железную люблю, – сказал я. – Ибо человечью любить не могу, – сказал я. – Ты уж изнемог душою своею железной, – сказал я, – вот и я изнемог тоже. Гонят тебя и преследуют, – сказал я, – и меня вот тоже гонят и преследуют, брат мой трамвай, – сказал я. – Оба мы с тобою – несчастные странники, – сказал я. – Верь мне, брат мой, – сказал я. – И я отведу тебя туда, где ни тебя, ни меня не будут гнать и преследовать, брат мой, – сказал я, – где не будут сомневаться ни в твоем первородстве, ни в моем величии, ни в моем достоинстве, черт бы их побрал, – сказал я. – Пойдем, брат, – сказал я.
Я повернулся, и мы пошли. Я шел впереди, мерно постукивая своими деревянными подошвами, и он за мною, тихий, красивый, укрощенный, величественный, постепенно набирающий ход. Оба мы улыбались. Оба мы были счастливы.

–>   Отзывы (2)

Do
24-Aug-06 05:23
Автор: Слепая Лунность   Раздел: Эротика
Я буду стоять на встречной,
Выключив габариты,
Всем соком своим млечным
Внимая твоим ритмам,

Внимая твоим страхам,
Боли твоей внимая,
Дорогу деля взмахом
Крыльев. Ведь я такая.

Ты помнишь меня Такую!
С девственной тонкой мочкой.
Ты чувствуешь? Я целую
Силы твоей точку.

Свои раздвигая пальцы,
Зрачка разрывая грань,
Фарфоровым стань, фаянсовым,
Вдребезги разом стань.

Я на твоих осколках
Ave Maria спою...
Сколько их было сколько!
Проверенных трасс - de ja vu...
–>   Отзывы (3)

Магия женского тела
23-Aug-06 14:52
Автор: Сигизмунд   Раздел: Эротика
Магия женского тела
(лекция философствующего гетеросексуала)

Уважаемые гетеросексуалы, натуралы, либеральные и воинствующие!
Уважаемые «лесбияны»-единомышленники!

Хотелось бы сегодня поговорить о магической привлекательности женского тела.
При всей банальности и кажущейся избитости темы, которая много тысячелетий муссируется мужским народонаселением нашей голубой (и может быть, поэтому немного несчастной) планеты, она безгранична, и вы в этом убедитесь.

Тело женщины - это что-то потрясающее.
И я хочу заметить, что вы сегодня услышите не наукообразную лекцию, а, скорее, оду женскому телу.

Ну, не могу удержаться я от соблазна с восторгом порассуждать об этом божьем создании (хоть и от нашего ребра созданном) - о женщине и о том магическом сгустке плоти, который доводит нас до судорог и кровяных приливов и отливов – об очаровательном теле женщины.

Женское тело - плоть, несущая в мир божественную красоту материального.

Я хочу спеть дифирамбы не женскому телу вообще, а его отдельным частям во всей их целостности.
Это как национальные диаспоры и метрополия, это как ДНК и человеческое тело. И в том и в другом случае первое несет полную информацию о втором.
Итак, начнем. Несколько зарисовок на животрепещущую тему.

Зарисовка №1
"Форма. Рельеф"

Что может быть более захватывающим, чем скользить пальцами по рельефу тела: по
округлостям, впадинам, рельефным буграм, укромным затаенно-влажные местам этого предмета плотского вожделения…
А чего стоит упругая мягкость груди с чувственными «джойстиками» сосков…
Спина в околопозпоночной зоне – просто волшебство…
При движении от плеч вдоль позвоночника рука легко находит точку, которая наверняка имеет название в анатомии, но я ее назову по своему: спинно-ягодичный иероглиф.
Это по геометрии напоминает две речушки (две линии, напоминающие английское «ви- виктория» в нижней части спины), сливающиеся в полноводный поток (зона, где ягодицы нежно прилегают друг к другу), а затем свободно разливающиеся длинными рукавами (линии нижней округлости ягодиц).
Заслуживает особого внимания островок в форме чечевицы, который эти рукава виртуально омывают, - это бутон, сложенный из половых губ влагалища, который отчетливо виден сзади, когда женщина слегка наклоняется.
Еще одно наблюдение. Любой, даже вполне вменяемый, мужчина сходит с ума от экстремального слалома со скольжением по лобку и спуском в теплое влажное ущелье вагины.
А маршрут с извилистой траекторией, ведущий от талии по бедрами, а далее к щиколоткам и стопам- просто-таки мечта фетишиста…

Зарисовка №2
"Бермудские треугольники"

Треугольное - это то, что определят латентную суть всех геометрических форм женского тела. Может быть поэтому, треугольник- символ сексуальности?
Судите сами!
Геометрическая фигура, которая может быть изображена при проведении воображаемых линий между глазами и губами, назовем ее «глаза-губы», - треугольник.
Еще несколько примеров треугольников: «губы – соски», «соски-промежность», «промежность - пятки» (у стоящей женщины) и тому подобное.
Да и лобок с мягким разрезом вагины во всей своей целостности- треугольник…
А незагорелая «зона бикини», а аналогичная «зона стрингов» сзади?
Только ленивый не заметит закономерности…
И во всех этих треугольниках пропадают без вести мужские взгляды, как летательные объекты в бермудском собрате.

Зарисовка №3
"Вагина как абсолютное совершенство"

Кто и когда выбросил на берег мирового ювенильного океана и помог прижиться в мире этой трепетной раковине с жемчужиной клитора, которая потеряла роговую оболочку, и в миллионном количестве клонируется миллионы лет? Вопрос явно риторический.

Вагина – абсолютное совершенство, которое способствует постоянно возобновлямой, а значит, вечной жизни.

Так то, дорогие коллеги.
На сегодня все.
А к следующему семинару прошу вас принести и сдать секретарю фантазию-миниатюру на тему «Иероглифы женского тела».
Лучшие работы будут напечатаны на Интернет ресурсе www.kotlet.net
До встречи.
Будьте здоровы.
–>   Отзывы (2)

Сальные мысли бессовестным утром
17-Jul-06 12:09
Автор: view   Раздел: Эротика
Сальные мысли бессовестным утром
Рваным дыханьем.. горячим и влажным
Тело твое извивается спрутом
Все остальное не кажется важным

В зыбком плену, где господствует похоть
Там, где глупа лишь идея побега
Можно унизить, возвысить и сдохнуть..
ТерпкоеПряноеСладкое - нега...
–>   Отзывы (15)

Учите китайский!
26-Jun-06 15:18
Автор: Воробьёв М   Раздел: Эротика
Каждый четвёртый
житель Земли – китаец.

Учите китайский!

От Арктики
до Южно-Китайского моря –
Просторы Китая.

Учите китайский!

Великий Кормчий
мудро изрёк когда-то,
что прирастать будет Китай Сибирью.
И он прирос...

Теперь учите китайский.

Гунны, монголы, манчжуры…
Им всем хотелось
завоевать Поднебесную.
Их кочевые орды
грабили, жгли, громили.
Где же они? Исчезли.
Сгинули. Растворились.

Выучили китайский.

Русский с китайцем
были навеки братья.
Эй, русский, где ты?!
Русский не отвечает.
Нет его. Спился. Вымер.

Он не умел
трудиться как все китайцы.
Он не хотел
прилежно учить китайский.
Мечтал всё время
о праздной беспечной жизни,
и чтобы щука
иль золотая рыбка
его причуды
безропотно выполняла.
Его пример –
всем остальным наука.

Учите китайский!

Да будь я негром,
страдающим от склероза,
и то, без лени,
несколько тысяч этих
значков дурацких
зубрил бы с утра до ночи,
стремясь китайской
грамоте обучиться!

Учите китайский,
арабы исламской Европы.
Вместо того,
чтобы пять раз ежедневно
гнусаво и монотонно
хвалы возносить Аллаху.

Учите китайский,
мулаты-американцы.
День ваш последний
приходит, гегемонисты.
Сникерсы жрите,
жуйте свои хот-доги,
всё запивая
гадкою кока-колой.
Но не забудьте:
нужно учить китайский!

Цзай Цзянь, Нинь Хао,
Ваньли Чанчэн, Хуацяо.
Пэнлай, Чу Гоу...

Учите китайский, суки!

2056 г. КНР, провинция Сибирь
–>   Отзывы (3)

Любовь втроем
18-May-06 01:09
Автор: Геннадий Казакевич   Раздел: Эротика
Однажды коснувшись тебя, я от страсти сгораю.
Разлиться в тебе, и не страшен потом даже ад.
Хочу оставаться с тобою единственным чаем.
Но с чашкою рядом всегда на столе шоколад.

–>   Отзывы (8)

Линия бикини (философско-эротическая миниатюра)
29-Apr-06 02:17
Автор: Сигизмунд   Раздел: Эротика
…Мужская кисть, еще секунду тому назад поглаживающая пограничную зону эпилированной открытости, сейчас лежит на «линии бикини», которая подобна S-образному зигзагу буддийского знака ИНЬ-ЯНЬ со сцепленными, слившимися в экстатической судороге запятыми.
А уже через секунду она произведет легкий нажим, деформируя зигзаг и пересекая демаркационную «линию бикини», отделяющую эротические ласки от практического секса. И это будет вероломное начало сексуального блиц-крига со штурм-унд-дрангом на волне вожделения, когда мужской палец соскользнет по влажным губам лона, и после несложных круговых манипуляций с клитором, как с кодовым замком, позволяющим открыть врата желания, непринужденным нырком погрузится в мокрый космос…
Но это будет только через секунду…

–>   Отзывы (7)

Десять дней карабкались пингвины
28-Mar-06 00:20
Автор: Tatjana   Раздел: Эротика
«Ты не помнишь, как я пахну?
Наверное, это и делает тебя счастливой.
Потому что я пахну пингвинами!
А потом - я превращаюсь в мумию...

Почему ты всегда смущаешь меня?»

Из разговора в чате



Десять дней карабкались пингвины,
чтоб добраться с льдины на экватор!
Засмущавшись этакой судьбине,
задрожали - ржавый эскалатор!
Он их тащит не туда, где - надо!
Где стою и извожусь слезами,
и кричу надрывно – Чадо! Чадо!
Возвращайся поскорее к маме!
Лучше ты прильни, нежнейший пингвин,
прям к моим пингвиньим сильным крыльям!
Разгоню я страхи, понимашь, блин,
разодрав папирусы! Полынью
упаду я, горькой, золотою,
чтоб в забвеньи проводил все ночи!
Я - смущу! И это кайф – не скрою!
Но ты спишь?! И кайфа ты не хочешь?!
–>   Отзывы (4)

Геннадий Лавренюк. Догробная любовь Модеста Пендюлиди.
10-Jan-06 01:14
Автор: lavrart   Раздел: Эротика

«Ибо не все те Китайцы,
которые от Китая,
и не все дети Лао-Цзы,
которые от семени его».
Конфуций.

...Бесновалась брюхатая Авдотья и беспробудно хлестала водку до самого последнего дня.
Ее муж, низкорослый печник Модест, больно тыкал скрюченным пальцем ей в живот и говорил, что из-за её плясок и буйства новорожденный может уродиться глупым, вредным и некрасивым.
Маляр Авдотья непотребно материлась, лупцевала своего Модеста как сидорову козу и зычно орала, чтобы он не прикасался своими грязными лапами к ее утробе, где близился к явлению на свет младенец божий...
- Не божий, а мой! – тюкал себя в грудь тщедушный атеист Модест.
- Это ты так думаешь! Накося! Выкуси! С маслом! – православная Авдотья совала в морду Модесту сразу две исполинские дули и снова дралась, как мужик.
Битый Модест плакал и убегал к соседям, где те успокаивали его хмельным, а неуемная Авдотья еще долго-долго голосила в пространство, что он лишил ее молодости, испортил ей девственность и погубил ее счастливую жизнь…
Четверо их детей, мал мала меньше, сидели в страшной темноте под провислой кроватью и не дышали.

***

Жильцы Лиловых Валуек, что недалеко от поселения Гнилой Тикич и городка Новая Полтава, пили самогон и всем миром придумывали имя.
... - Если мальчик - то в честь Ленина или Сталина... А если девочка - в честь Октября или Мая... Или Ленина перевернуть, и будет - Нинель... - И мальчик может быть - Нинель... - Нинель - с мягким концом, а мальчик не может быть с мягким концом... - Мальчик должен быть с твердым концом... Значит - Нинел... - Нинел - грузинское имя... - Или армянское...
Пили и закусывали.
...- В честь Маркса и Энгельса... Марксен... - В честь коммунизма, электрификации, механизации - Кэм!.. - Кэм - что это? К эбени матери? - Сам ты к эбени матери... - Мюд! Мюд! Мюд! Международный юношеский день! - Новомира - в честь нового мира! - А может быть - Ор? В честь Октябрьской революции?.. - Баррикада - тоже красивое имя... - Коминтерн! Вагон! Эвакуац! - Окдес! - Кто такой Окдес?.. - Октябрь десятый! - Заготскот!..
Пили и закусывали.
...- Гордый народ идет дорогой Октября!.. - Получается... Октябрь пишется через «а» или через «о »?.. – Точно через «о»?.. - Получается некрасиво... - Коминтерн у нас уже был или не было? А Мандат? - Декрет! Атеист! Мандат! - Мандат уже был... - О-юш-ми-наль-да! Отто Юрьевич Шмидт на льдине! - А если мальчик - Оюшминальд! - Оюшминальд - мужик!
Пили и закусывали.
...- Лаг-шми-ва-ра!.. Лаг-шми-ва-ра!.. - Какая такая Лаг-шми-ва-ра?.. - Лагерь Шмидта в Арктике!.. Лаг-шми-ва-ра!.. - А разве в Арктике есть лагеря?.. - Лагеря есть везде!.. - И кто там сидит?.. И кто там сидит, я спрашиваю?.. - Шмидт там сидит... - А кто там еще сидит?.. - Все там сидят... - И пингвины там сидят?.. - И пингвины там сидят!.. - Пингвины в Антарктике сидят. - А в Арктике кто сидит? - А в Арктике Шмидт сидит!.. На льдине!.. - Что, больше места нигде не нашлось?.. - Куда посадили - там и сидит… - А кто там еще сидит? Дети Шмидта сидят?.. - Тебе русским языком сказано - все уже сидят!.. И дети Шмидта сидят!.. И Шмидт сидит!.. И пингвины сидят! Все сидят!.. Давно сидят!.. Куда посадили - там и сидят!..
Пили и закусывали.

***

Маляра Авдотью Пендюлиди отвезли рожать, а печник Модест Пендюлиди запил по-черному.
Три дня стояло гульбище.
Пили за Ленина, пили за Сталина, пили за Берию, пили за Крупскую.
Пили за армию, пили за Кирова, пили за Фрунзе вместе с Чапаевым.
Пили за Жданова, пили за Петьку, пили за Анку, и за Буденного.
Пили за танки.
За Лазо и Лысенко.
За Микояна, повальную грамотность.
За веселых ребят и Орлову.
За Колонтай-дипломатшу и за Мичурина.
За Арманд. За Инессу.
Пили - потому что жить стало лучше, жить стало веселее.
Осиротевшие и никому ненужные питомцы Модеста и Авдотьи расползлись кто куда. Модест был в мутном беспамятстве. Водка и деньги кончились, Модест заболел.
На четвертый день свояк Серафим и сосед Порфирий привели за шкирку обосцаных и обосраных малолеток и принесли немного опохмелиться – наполовину опорожненную трехлитровую бутыль браги и алюминиевый бидон с огуречным рассолом.
Размазывая по лицу сопли, больной Модест плакал навзрыд и бился в конвульсиях над любимой газетой «Красный безбожник».
- Читайте, - сказал он, - Читайте: «Каждый шестой человек, рождающийся на земле – китаец! Статистика!».
Серафим налил Модесту в закопченный ковшик. Модест опохмелился и выдохнул горе. Полегчало.
- Читайте, - пёрло Модеста, - «Каждый шестой человек, рождающийся на земле – китаец! Статистика!».
Свояк Серафим для поддержания беседы плеснул. Сглатывая спазмы, Модест суетливо и поспешно выпил и вновь забился в судорогах.
- Читайте!.. - в который раз сказал он, - Каждый шестой!.. Статистика!.. А у меня это будет шестой!..
Модеста опять зазнобило и закорчило. Сосед Порфирий поспешно протянул Модесту всю бутыль.
- Китаец будет!.. - всхлипнул печник Модест Пендюлиди, делая затяжной глоток «из горла». - Китаец будет, бля!.. Статистика!..
Серафим стал Модеста утешать: - Это же статистика! - и к Модесту это не имеет никакого отношения. Статистика! А у Модеста родится точно такой же, как и он сам. Будет вылитый Модест Пендюля, с такими же кудрями морковного цвета... Это же статистика!..
- Ну, хорошо-хорошо, «статистика-статистика!»... В таком разе, почему у меня первые пятеро похожи на китайцев? А?
Серафим и Порфирий переглянулись и задумались.
- Потому что грязные они у тебя, поэтому и похожи на китайцев... - предположил догадливый Порфирий.
- Грязные? - удивился Модест. - А ну-ка, ступайте сюда! - крикнул он под кровать.
Гуськом, в саже и паутине, из темноты полезла мелюзга.
- Ну? - Модест многозначительно, с прищуром, смерил глазом долгого Порфирия и перевёл взгляд на Серафима:
- И на кого они похожи?! - Модест повернул голову вбок, чтобы Серафим и Порфирий смогли оценить его орлиный профиль.
- Ну, на кого они похожи?! А?! - Модест настойчиво ждал ответа.
- На негров они похожи... - удрученно вздохнул бездетный свояк Серафим и озабоченно вытянул губы гузкой. Модест вытянул губы так же и, трезвея, вылупился на понурое семейство.
- На негров?! - опомнился Модест после паузы и рявкнул: - Ближе!
Ребятня безропотно, строем, подошла к своему родителю и закаменела. Ухватив первого, он сначала долго и пристально всматривался ему в лицо, словно не узнавая, потом набрал в рот рассолу и с шумом выпустил фонтан в зажмуренную мордашку. Грязь мелкими струйками стекала с чумазого личика. Модест ладонью, сверху вниз, смазал слякоть и снова потянулся к бидону с рассолом...
- Да ты хоть водой! - сказал Серафим, - не переводи добро! - и протянул Модесту чайник. Модест журчащим фонтаном повторно сполоснул лицо малого безвкусной водой.
- Ну, на кого похож?! – Модест крутанул штопором умытую голову плосконосого отпрыска под сосредоточенные взгляды Порфирия и Серафима.
- Да вы не переглядывайтесь! На кого похож, я спрашиваю!
- Да черт их знает... – матюкнулись оба соседа и пристально вылупились в ровные мордочки пацанят - все они были для Порфирия и Серафима на одно лицо.
- А этот? - Модест снова набрал в рот воды и мелкими брызгами окатил очередную чумазую головешку. Блеснули черные узкие глаза.
- Ну? - пытал Модест Порфирия и Серафима. - Китаец?
Бездетный свояк Серафим пожимал плечами, чесал затылок, за ухом и недоумевал:
- Да вроде похож... Или не похож?
- Еще смотрите! - Модест опять набрал воды и с утробным вибрирующим урчанием окатил следующего: - Ну?!..
- Скорее всего, какой-то татарин... или монгол... а может быть, японец... - умно рассуждал долговязый Порфирий.
- Китайцы! - уверенно сказал Модест. - А вы – «статистика-статистика!» - передразнил он Серафима и схватил ближайшего своего «китайца».
- А этот? - Модест стал неистово тереть ему личико мокрым подолом заскорузлой рубахи.
- А этот?.. Отродье!.. Китаец!.. Душегуб! - ожесточенно сатанел и входил в раж печник Модест:
- И этот китаец!.. Китаец?.. Убью!…Сейчас убью!
Оторопевшие Порфирий и Серафим перетрусили и сразу согласились на два голоса:
- А этот - китаец!.. Вылитый китаец!.. Не живодерствуй, Модест, отпусти... Слышь, Модест, отпусти... Не мучь дитя... И без того - китаец... Вылитый китаец!..
- То-то же! - отлегло от сердца у Модеста... - А вы – «статистика - статистика!»... Китайцы, бля!.. Вылитые китайцы! Все китайцы!
Модест сделал затяжной глоток из горла и трезвым голосом резанул правду:
- А у нас в роду все греки! Эллины! Чистокровные! - и Модест Пендюлиди вновь заплакал и дал малому отроку под зад.
Отец-грек и его дитя-китаец единодушно рыдали вместе.
Сердобольные и сострадательные Порфирий и Серафим бубнили что-то непонятное тихим матерком и сочувственно гладили обоих по головам.
Как-никак родные все-таки, по разуму.

***

Слухи о том, что местечковый еврейчик, Модест Пендюлиди, по прозвищу Пендюля, возомнивший себя греком и эллином, делает китайцев, разнесся по всем Лиловым Валуйкам.
Все приходили удостовериться, глазели и дивились.
Четверо малолетних жидокитайцев семейства Пендюлиди, мытые и прибранные, чинно, рядком, сидели на завалинке и улыбались вниманию, а вокруг толпились лиловые валуйчане, которые воочию убеждались: вылитые китайцы. Ну, может быть, не китайцы, а японцы. А может и не японцы... Ну, на худой конец - монголы. Но то, что это не греки, а тем более, что это не эллины и даже не евреи - это точно.
Неожиданно для всех обнаружились китайцы и в других семьях.
Затем пошли слухи о тотальном заговоре против лиловых валуйчан и советского государства - не то о жидокитайском, не то о грекожидовском. Некоторые так прямо в глаза и говорили: «Модест Пендюлиди - японский шпион, скрывается под личиной грека и эллина. Все греки как греки, евреи как евреи, а этот рыжеголовый жидяра где-то научился китайцев стругать... Подозрительно и непорядок»...
В общем, с печником Модестом Пендюлиди решили поговорить и разобраться, что к чему, - и откуда в славянских фамилиях народились целые выводки китайцев, и кто же он, Модест Пендюля, есть на самом деле – жид, грек, китаец, эллин, а может что-то другое.
Сосредоточенные мужики степенно направились к убогой халупе Модеста Пендюлиди и Порфирий, как общественник-активист (и самый ближайший Модесту сосед), хворостиной поскребся по мутному стеклу кособокого оконца и заговорил уважительно, по имени и отчеству:
- Модест Агафоныч, а ну, выдь на секунду... К обчеству... Побазарить надо...

***

Модест Агафонович «базарить» не любил и не хотел, панически боялся людей и любое сборище обходил за версту стороной.
Поэтому, увидев в окно несметную толпу народа (у страха глаза велики), Модест быстро выскочил во двор, схватил две оглобли от тачанки, крепко-накрепко подпёр двери и затаил дыхание.
Двери начали расшатывать. Модест не отзывался.
Сосед Порфирий хитроумно и скоро просочился в хату через печную трубу и радостно распахнул настежь двери. Суд народа – суд божий! – назидательно и весело изрёк Порфирий - то ли себе, то ли нетерпеливому народу.
Модеста нашли под кроватью.

***

Суд народа был скорым - били крепко, двумя оглоблями, которыми Модест подпирал двери. Сам виноват – открылся бы с повинной – били бы просто кулаками.
Народ требовал по совести сознаться: «аз есмь жид, а не грек и не эллин».
Модест от страха потерял сознание и остолбенел, поэтому не сознавался и не каялся. Народ зверел упорству Модеста и гневался: «пархатый сионист, махровый жидоед, молчит как партизан, надо вешать».
От окончательной расправы печника Модеста Пендюлиди спасла Клава Блаженная, названная сестра Авдотьи.
Когда очнувшийся и наполовину придушенный «пархатый сионист» и «махровый жидоед» Модест Пендюлиди готов был вывернуть душу наизнанку и признаться: «аз есмь жид, а не грек и не эллин», карликовая Клава, крылато вскинув руки, вскочила на тачанку и горласто принялась юродствовать.
- Бляди! – возвопила Клава благим матом лютым мужикам в глаза, - Кончайте цырк! Модест не виноват! Это Авдотья всё! Это Авдотья-сука-блядь повинная в грехе! Это она, как угорелая, носилась алчная на передок в «шанхай» на пузи выкрутасы малевать пришельцам из Китая! Это она, Авдотья-блядь, коварно завлекла всё поголовье женское рассказом красочным о прелестях китайских и в грех ввела всех баб соблазном сладостным! Это она, ее Блаженную, насильно, в коробе плетённом, тащила на себе туда, в распутство мерзкое, разврат и блудни. Это она, Авдотья-блядь во всем повинна! Это она, Авдотья, налево и направо всем давала! За что казните вы Модеста? Не трогайте Пендюлю! Пендюля наш бездольный-горемычный-праведный-святой и между ног имеет гулькин хрен. Такусенькой великости и даже меньше...
И Клава, растопырив пятерни, показывала обществу на всю округу мизерные кончики на обоих указательных перстах и слёзно убеждала:
- Канареек-птичек удоволить токмо, кое-как насилу, еле-еле, наполовину с горем и грехом!.. Он ничего не может! Ни-че-го! Я истину вам возвещаю!.. Я истину вам возвещаю!.. Не трогайте Пендюлю! Не казните!
У народа открылись глаза от этой чистой правды, от этого общественного признания несчастной юродивой и ему расхотелось вешать Пендюлю. Ладно, бог простит.
И тут могильщик третьего разряда Серафим, отгребая толпу, как ошпаренный, стремглав рванулся к Клаве, учившей народ уму-разуму.
- Закопаю! – кричал взбешённый Серафим, - Гулькин хрен, говоришь?! Совсем махонькой, говоришь?! Канареек-птичек токмо, говоришь? Так счас немедля я тебе изрядный хрен представлю!
Завидев озверевшего сожителя, Клава шустро сиганула с тачанки, сдулась в черный горбатый комочек и зашмыгала глазами по сторонам - куда бы провалиться.
Но обозлённый Серафим доглядел шебутливую проповедницу и стал отъебуживать Клаву смертным боем.
- За блуд со свояком и с иноземцем, мощь загробная! – кричал оскорбленный Серафим.
Клава тоже не осталась в долгу и тоже полезла в бутылку.
- Ты мне никто! - криком укоряла Клава Серафима, - Ты мне никто! Ты мне сожитель редкий!
- Сожитель - не сожитель, а спать с китайцем не позволю! Ты осквернила весь родной народ!
Родной народ бросился разнимать остервенелых, сочленившихся на национальной почве пролетариев, могильщика и юродивую, и забыл о распростертом печнике Модесте Пендюлиди.
Разняв Клаву и Серафима, трудящиеся мужики бросились по своим хатам - отмывать свой семейный приплод, и по дороге говорили своим собственным бабам:
- Если хоть один будет похож на китайца или на грека – убью, в гроб вгоню, изведу, со свету сживу, дух вышиблю, ухайдакаю, голову сверну, мокрое место оставлю!
В тот вечер по многим подворьям стоял бабий вой, горестный плач и стенания, но обиженные и осатанелые рабочие мужики на этом не успокоились, а решили злость, все-таки, сорвать на иноземце.
Они вспомнили, что когда-то, давным-давно, здесь, под Полтавой, они с дрекольем и за шведом гонялись, а уж метелить-молотить желтомордых китайцев - так это как два пальца обосцать. Надергав дреколья и повыломав штакетник, они отправились дрючить восточных инородцев, которые приехали сюда учиться - познавать зарю социализма...
Но восточные инородцы, уроженцы братского государства - народ вежливый, воспитанный и галантный, застенчиво лыбясь, тоже похватали ломы и лопаты и дали такой шизды славянским мужикам, что те еще долгие годы обходили захолустное предместье под названием «шанхай» и никогда не любили об этом вспоминать – как шведы Полтаву.
А учтивые и улыбчивые иноземцы порешили, что на этом их обучение марксизму-ленинизму-троцкизму-сталинизму можно считать законченным, и, собрав пожитки, укатили по ту сторону китайской стены - делать культурную революцию и строить коммунизм-социализм с человеческим лицом или как получится.

***

- Сука... Стерва... Падла...
Оскандаленный, взбученный и опозоренный Модест Пендюлиди сидел дома, матерился и переживал.
- Стыд и срам, - скорбел Модест вслух. - Уж лучше бы убили или умертвили!.. Мерзавка... Гадина... Зараза...
Поэтому, когда маляр Авдотья Пендюлиди разрешившись от бремени, пришла домой, печник Модест Пендюлиди встретил ее крайне нелюбезно и строго.
С жутким кровоподтеком под глазом Модест был похож на мужчину, и Авдотья слегка оробела.
- За что? – участливо ткнула Авдотья себе пальцем под глаз.
- А пусть не лезут!!! – рявкнул Модест и приосанился, - Пусть сюда больше не лезут!
Повисло тягостное молчание. Авдотья не вынесла первой.
- Вот... принесла тебе... Наследника... - стыдливо выдавила она из себя и потупилась.
- В подоле принесла? - ехидно спросил печник Модест и форсисто зыркнул на нее фингалом.
- Почему в подоле? - не поняла подковырки простодушная Авдотья. - В одеяле принесла...
Авдотья развернула кумачовое ватное одеяло - зеленый сморщенный младенец крючился на багровой проплешине. Волосы были черные-черные и прямые.
- Китаец! - мелькнуло в голове у Модеста, - Опять китаец!..
- Вот! Ангел! Чистый ангел! - залюбовалась Авдотья крохотным дитем, попеременно наклоняя голову. - Чистый ангел! (Она произносила мягко, напевно и умильно - аньгел.)
- Аньгел! Чистый аньгел! - Авдотья молитвенно свела крюковатые пятерни и словно удивилась:
- Модест, глянь! А ведь мужик какой!
Авдотья оттянула «аньгелу» торчащую пипку и покосилась на Модеста.
- Модест, глянь! Мужик!
Новоявленный «мужик», скрючив ручки и ножки, бессмысленно пялился в пространство белесыми бельмами.
- Модест, глянь! А ведь мужик! - все не унималась Авдотья. - Модест, глянь, какой большой!.. Мужик!.. Модест, глянь!..
Модест, поводя плечами, вразвалку приблизился и боком, по петушиному скосил глаз на наследника.
- А может и не китаец, - разглядывая скукоженного цветного мальца, думал про себя Модест, - Глаза-то светлые, почти синие... Интересно, узнает он меня или нет?..
Модест заутютюкал, зачмокал губами, сделал пальцами «козу», пытаясь привлечь внимание новорожденного, но тот даже глазом не повел.
- Не узнал... - растерянно, с горечью и презрением подумал Модест. - Родителя, батяню не узнал... Китаец!.. - обиженный, он отошел к кровати и лег лицом вниз, - Тоже мне – аньгел!
- Модест, как будем называть? - Авдотья обмирала от восторга и любовалась младенцем. - Сокровище ты наше!.. Чистый аньгел! Модест, как будем называть нашего наследника?
Модест молчал.
- Модест, ну как будем называть наше сокровище? - пытала счастливая Авдотья своего молчаливого супруга.
Модест дернулся всем телом, и что-то буркнул, не поднимая головы.
- Нахуиди? - переспросила Авдотья.
- Нахуиди! - подтвердил Модест в подушку.
- Нахуидюшка ты моя! - обрадовано заворковала Авдотья. – Сокровище ты наше! Аньгел!
«Нахуидюшка » и «аньгел» задвигал ручками-ножками, застонал, заскрипел и заорал. Авдотья, улыбаясь, прикрыла младенца двухпудовым выменем, и тот засопел и зачмокал.
- Нахуиди... а как это?.. - задумалась Авдотья вслух. - Народ хочет учиться?.. Народ хочет... Народ хочет... Народ хочет... Чего хочет народ?.. Модест?.. Чего хочет народ?.. Модест?.. Народ чего хочет?..
- Народ ничего не хочет! – твердо и хмуро изрек Модест в угол.
- А может быть, все-таки, в честь вождя? Модест, давай, все-таки, в честь вождя...
- Имя вождя порочить не дам! - взвинчено фальцетом пискнул печник Модест Пендюлиди и вскочил.
- Модест, ты чё, белены объелся? - миролюбиво и укоризненно взглянула на него Авдотья. - У меня же так молоко пропадет...
- Фамилии своей я ему тоже не дам! - криком наступал одержимый Модест и решительно резал ладонью воздух.
- Отчества своего я ему тоже не дам! Если китаец - пусть будет китаец! Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди!
- Ты чего вскочил, как хрен на сковородке?.. - ласково удивилась Авдотья и двинула гнутыми бровями к макушке.
- Пусть будет китаец Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! - до потери сознания верещал неистовый супруг.
Авдотья перестала кормить, опустила брови на глаза и быком уставилась на Модеста.
- Пусть будет китаец Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! - не унимался осатанелый Модест и кругами мельтешил по хате.
- Мы греки! Мы эллины! Фамилии своей я ему не дам! Отчества своего я ему тоже не дам! Если китаец - пусть будет китаец! Нахуиди! Пусть будет китаец Нахуиди! Мы греки! Мы эллины! Пусть будет китаец Нахуиди!
- Ибицкая сила! – медленно пришла в себя Авдотья и отбросила недокормленное дитя в сторону.
- Ты на что мне эту намек камнем в огород бросаешь?! А?!
Тряхнув бисером плечами, по-цыгански, Авдотья убрала полную грудь за пазуху и цопнула Модеста за грудки.
- Ты на что мне эту намек в огород камнем бросаешь?! А?! Дам в зубы между глаз!… Загрызу наповал!…
Авдотья мутузила и глушила строптивого супруга, который испортил ей такой святой праздник, и откровенно высказала ему все.
Она кричала, что:
- китайцы - тоже люди – и у них свой вождь, и не хуже, чем Ленин, Сталин, Берия и Каганович!
- его жидовская фамилия ей на хрен не нужна!
- а у нее своя девичья, приглядная фамилия не хуже - Запендюля!
- Да! Я Авдотья Запендюля!.. Родионовна!.. Арина Родионовна сестра моя!... Брательник Родион наш брат!... Акакий нам родня! - грозным криком вспоминала Авдотья Запендюля свои родовые корни и долго-долго долбила, дубасила, пыряла, мутузила и гробила Модеста чем попало и утверждала:
Я - Запендюля!.. Я - Авдотья!… Я - Родионовна!…Акакий нам родня!…
Умаявшись, она выпустила бездыханного Модеста со словами: «в рот тебе дышло, арап постылый, агарянин нечестивый, креста на тебе нет и совести», - и снова принялась кормить свое дитятко, свою «ангельскую душу».
Авдотья кормила и ломала себе голову, как назвать это малое чмокающее чадо. Ничего, кроме Мао Цзедунович Запендюля, ей в голову не лезло.
- Мао! Цзедуныч! - позвала она ребенка. Тот сопел и никак не отзывался.
- Нахуиди! - окликнула снова его Авдотья, и малявка заулыбалась, загугукала и впервые рассмеялась, и Авдотья рассмеялась тоже.
- А, пусть будет Нахуиди - имя как имя... Нахуиди! Авдотья махнула рукой. - Нахуиди! Пусть будет Нахуиди... Нахуиди... Нахуиди Иосифович!.. Или Владимирович?.. Или Иванович?.. Или Петрович?.. Или все-таки Нахуиди Модестович?.. Или... Сосипаторович?..
Когда-то, давным-давно, в девичестве, ещё до Модеста, Авдотья знавала одного отчаянного комиссара, тоже грека, по имени Сосипатор Херлампиди... Мой Хер-лам, звала его Авдатья. Боже мой, как давно это было! Удалой комиссар прилетал знойными ночами с неохватными дынями и гарбузами на лихой тачанке, на которой когда-то фордыбачили Гриша Котовский и Нестор Махно. Какой жгучий сеновал! Орденоносец Хер-лам!
Потом орденоносец Херлам исчез и оставил в муках до скончания века свою возлюбленную Авдотью и свою бедовую тачанку своему лучшему другу, недостойному кровопийце Модесту, который так повредил ей всю жизнь, угробил семейное счастье и неизвестно куда подевал оглобли от тачанки.
- Сосипатор! Сосипатор Херлампиди!.. Ах, какой был мужик!.. Орденоносец Хер-лам! Настоящий грек – Сосипатор! Сосипатор Херлампиди!.. Мой Хер-лам! - развеселилась воспоминаниям Авдотья, - Нахуиди-Херлампиди!
- Херламович! В честь героя гражданской войны! Вот кто это должен быть! Херламович! Орденоносец будет! – уверилась в себе Авдотья.
- А у нас это будет Херламович!! Нахуиди Херламович!! Звучит! Нахуидюшка! Херламович!! Ну, чем не грек! Ну, чем не комиссар! Красавец!..
И Авдотья высоко подняла своего зеленого красавца под потолок:
- Сынуля! Херламович! Запендюлина ты моя, едрень тебе в корень! Сокровище ты наше, ебитьская сила! Аньгел! Наследник!
А у наследника, «ебитьской силы» и «аньгела», головка болталась и вихляла как оторванная пуговица.
Авдотья закружилась по хате в половецкой пляске и споткнулась о тело другого грека - Модеста Пендюлиди.
- Греков развелось, как собак нерезаных... Плюнуть-ступить некуда... Ты чё разлегся как на курорте?! Чё? Больше делать тебе нечего? Разлегся тут!
Поверженный грек Пендюлиди, не открывая глаз, со стоном сказал:
- Уговорила. Пусть будет Пендюлиди. Модестович. С таким резоном полено проглотишь.
Модест помолчал и добавил:
- А Сосипатор был не наш человек. Не советский. За то и посадили. Тачанку с оглоблями оставил. Тоже мне – друг-орденоносец!

***

Так на свете появился Нахуиди Модестович Пендюлиди, грекокитаец. По паспорту.
А через неделю Авдотья нализалась, как свинья и спихнула свое недокормленное чадо старшим...
И взращивали малолетнего Пендюлиди братья его - Серп, Молот, Заготскот и сестра их Баррикада.
Первенец Авдотьи и Модеста, горячо любимая Свобода, умерла еще во младенчестве, при родах.
Нахуиди Модестович Пендюлиди был шестым.


Продолжение следует.

–>   Отзывы (3)

Геннадий Лавренюк. Наяда и Матвей. Поэма о смертельной любви.
07-Jan-06 09:18
Автор: lavrart   Раздел: Эротика

1.

У нее было неправдоподобное имя – Наяда.

2.

Ночь. Звезды. Соловьи.

3.

Зубами стиснув пилотку, Матвей преодолел ограждение из бетона и колючей проволоки.
Глухо хряснув сапогами плашмя впился в грунт и затаился.
Отдышался.
Переполз парной чернозем вспаханной полосы, перебежал поле и зашарил глазами по темноте чащобы на другом берегу речушки.
Виридоновый осколок неба прикорнул в застывшей воде.
Наяда таинственно светилась в смоляных зарослях.
Дрогнуло под сердцем. Матвей стремительно зашлепал к Наяде, поднимая лунные буруны и взбалтывая вымытые звезды.
Глаза Наяды искрились невероятной мерцающей лунью, и вся она была необыкновенной - удивительной, возвышенной, одухотворенной.
- Ботичелли! - красотой коротнуло в горле и Матвей опешил от такой неземной красоты: - Ботичелли!
Рассыпчато рассмеявшись в ладошку, Наяда взяла Матвея за руку и потянула за собой в трепетный и загадочный сумрак и шелест.
Наяда давно намеревалась показать Матвею забытую древнюю часовню, отживший покинутый погост и вековые графские развалины.

4.

Матвей заботливо отводил нависшие ветки – изумрудные сполохи зажигались и гасли на лице, на локонах, на плечах Наяды...
Листва мелодично шептала вслед.
Наяда улыбалась.
Матвей вполголоса говорил о Рублеве, Дионисии, Феофане Греке, импрессионистах, Браке, Пикассо, Флоренском, Соловьеве, раннем Возрождении, Кришнамурти, русской иконе, Джотто, Симоне Мартини...
Наяда внимательно слушала...
Матвей рассказал ей, как однажды на выставке он потерял сознание перед картиной Ван-Гога.
- Там были написаны только одуванчики, - удивлялся самому себе Матвей: – Маленький этюд, одни только одуванчики и больше ничего... Но в этом невыносимом, потустороннем свете, в этих сумасшедших вздыбленных мазках столько раздирающей душевной боли, столько земной страсти и нечеловеческой жизни... Этот гениальный Ван-Гог...
Наяда ахала и ужасалась. Трагическая история безумного и несчастного художника была невыносимой... Кошмар... Стрелять самому себе в живот, а потом, вдобавок ко всему, отрезать себе ухо! Какой кошмар!.. Попутно она вспомнила, что недавно, совсем недавно, и у них в деревне случилось подобное – шальной сосед отхватил ухо своей непутевой жене. За измену. И неправильное воспитание детей. Ухо пришили. Но чтобы вот так... Самому себе... в живот... Кошмар...
Соловьи пели и заливались.

5.

Пересекая лунную косовицу, Наяда вскрикнула и захромала.
- Заноза! – Мучительно выдохнула она и, поджав ногу, повисла на плече у Матвея. Неуклюже и неловко тот поддержал ее за талию.
- Господи, какое блаженство... – Мысленно отозвалось во всем теле, и к его пальцам потянулась головокружительная истома. Тонкий изношенный ситец был шелковист и неосязаем. Вот так бы закрыть глаза и стоять так всю жизнь – млел впечатлительный Матвей.
- Больно... Ой, как больно... – Шептала Наяда.
- Сейчас-сейчас... - Забормотал Матвей, не зная, что «сейчас» и как пристроить вспотевшую руку. Внезапно он дернулся и застыл. Ему показалось, что... Матвей покрылся липким потом. Рука отдернулась...
- Сейчас-сейчас... Сейчас-сейчас... – Матвей стал заговариваться...
Как бы невзначай, вскользь, он легко и боязливо провел рукой вдоль талии и снова, мимолетно, как бы случайно, повторил это движение. Под платьем ничего не было! Ни-че-го! Совсем ничего. Только тело. Голое тело. Руки суматошно и стыдливо замельтешили, не зная куда приткнуться. Под платьем ничего нет!
Наяда легко взметнулась ввысь, приняла горизонтальное положение и медленно, плавно опустилась в руки Матвея.
Ночь насквозь стала черной. Луна и звезды исчезли начисто. Свинцовый Матвей стоял в жуткой темноте. Сердце перескочило в голову и там остервенело молотилось, пытаясь пробить черепушку.
Наяда, со сладостным стоном, неторопливо и нежно, упоительно больно, втянула в себя его бесчувственные губы – по самые уши.
Больно... Ой, как больно...
От сводящего с ума блаженства стало поташнивать.
Матвей открыл глаза – месяц, звезды, пологий покос...
- Отнеси меня вон туда. – Шепнула невесомая Наяда, и ее белая грива метнулась лунной поземкой в сторону пригорка, к лиловым стогам и копнам.

6.

Раскуроченный стог скособочился и сполз к низине, вывернув из себя всклокоченную травяную испарину. Неряшливые ошметки влажного сена разметало по всему пригорку.
Гулко ухнула неведомая птица и затаилась, слушая эхо.
Расхристанный, растерзанный и разочарованный Матвей смотрел в тусклое, тяжелое небо, грыз горькую травинку и недоумевал.
Все? И это все? Мысли блуждали. Все это он представлял как-то по-другому. Совсем по-другому. Точно он не знал как, но все должно быть совсем по-другому... Он ожидал чего-то большего, а было никак... Совсем никак... И что люди в этом находят?.. Было даже как-то не совсем приятно... Даже наоборот – как будто его всего, с головы до пят, погрузили во что-то невидимое, клейкое, мокрое... Паршиво, скверно... Отвратительно...
Он перебирал в памяти, как он, строевым шагом, с Наядой на руках протаранил дурманящую копну сена, как Наяда положила ноги к нему на колени и сказала: «Посмотри, что у меня там...» Как он в темноте искал занозу... Идиот... Потом... Потом что-то суетливое, удушливо приторное... Парное... Бр-р-р-р... Матвей покосился на спящую Наяду: «...А ей хоть бы что! Спит!».
Белобрысая Наяда посапывала, свернувшись калачиком, и на ее длинных, свинячьих ресницах неподвижно темнела божья коровка. Матвея передернуло. Ему показалось, что Наяда за ним подглядывает. Белесые лохмы Наяды были спутаны, в крапинках сухой листвы и травинок, сбитая коленка кровоточила, а на бедре затягивался давнишний синяк. Мурашки предрассветного озноба усыпали ее оголенное тело, кожа была гусиная, в пупырышках. Над локтем вздулся расчесанный укус от комара, белела легкая царапина на шее. Высоко, почти на плече, скукожилась отметина оспы. Прыщик... И ноги толстые… Матвей отвернулся. Господи, как ему плохо... Тело противно чесалось, по лицу ползали муравьи – черт бы их побрал! – в штанах какие-то колючки и шипы...
Господи, как ему плохо...
Боковым зрением он видел букашку на ресницах Наяды, и это его раздражало. Наяда, неотрывно, не мигая, в упор, смотрела на него неподвижным рубиновым зрачком. Матвей вынул травинку изо рта и попытался стряхнуть насекомое.
Наяда открыла глаза и шевельнулась в сторону Матвея, но, наткнувшись на его мраморное лицо, осеклась и поникла. Улыбка погасла внутри.
Матвей понимал, что он должен как-то по-другому смотреть на Наяду, но он не понимал, как. Матвей натянуто улыбнулся нижней частью лица, и сам почувствовал – получилась гримаса. Он понимал, что он должен сказать Наяде что-то особенное, но не понимал, что... Матвей снова откинулся навзничь и уставился в пепельное небо.
Тягостно, медленно потекло время.
Наяда зевнула, погладила его по голове и вскочила. Потянувшись до хруста, она стала по-хозяйски, старательно, подгребать разбросанное сено ногами.
- Помоги. – Сказала она Матвею и улыбнулась. – А то в деревне ругаются...
Матвей поднялся и, осторожно ступая по щетинистому покосу – ноги калачиком – заковылял, высматривая сапоги, которые почему-то оказались в разных концах поляны. Матвей удивился. Портянки тоже были поодаль и тоже в разных местах. Матвей пожал плечами – может, ветром отнесло – он ничего не помнил.
Наяда бойко хлопотала вокруг злополучного развалившегося стога, а Матвей сосредоточенно смотрел на ее проворные босые ноги, как будто силясь что-то вспомнить. Он таращился на босоногую Наяду...
- Заноза. – Сказал он машинально. Наяда безбоязненно и безболезненно прыгала по колкому, росистому покосу.
- Заноза. – Повторил Матвей.
- Что «заноза»? – Переспросила Наяда, подгребая шматки усохшей травы.
- Заноза. – Упорно талдычил Матвей, глядя на ее босые ноги.
- Ах, заноза! – Вспомнила Наяда и прыснула смехом.
Матвею до слез стало обидно – его обманули. Его подло обманули. Матвей сел и стал сосредоточенно наворачивать на ноги портянки. Он тщательно расправлял каждую складочку, разворачивал и снова старательно бинтовал ступню.
Он был обманут, оскорблен, унижен. Матвей свернулся в самого себя.
Наяда смеялась, и что-то ему говорила. Она ему что-то рассказывала и размахивала руками, она виновато ему улыбалась и снова говорила, говорила, говорила...
Но Матвей ничего не слышал. Душа закаменела от обиды, и слова в нее не попадали. Они висли в воздухе материальными, но ничего не значащими звуками и медленно таяли и растворялись в белых сполохах мутного тумана. Он только уловил краем уха и осмыслил последние слова Наяды: «Будут бить...»...

7.

- Ну, пойдем, - говорила Наяда. – Пойдем, а то меня сегодня будут бить...
- Как бить?! – Удивился Матвей.
- По голове, наверное. – Предположила Наяда, выбирая траву и листья из спутанных, вермишелевых волос.
- Кто? – Не понимал Матвей.
- Батяня и маманя. – Терпеливо и спокойно пояснила Наяда и в свою очередь пытливо взглянула сквозь свои белые космы на Матвея – действительно не понимает или притворяется?
- За что? – Матвей натягивал сапоги.
Наяда убрала волосы с лица и с любопытством разглядывала Матвея, как будто увидела его первый раз.
- Будут пороть, - поставила Наяда точку.
- За что? – Переспросил Матвей.
- А они говорят, что у них родилась блудная дочь, поэтому по вечерам меня никуда не отпускают... Они забрали всю мою одежду, все мои платья, сложили в сундук и повесили вот такой амбарный замок...
Сцепив руки, Наяда показала величину амбарного замка: - Во! А я все равно убегаю... Через окно... Это платье тоже было в сундуке... Но я отвинтила шурупы с навесов... Теперь сундук открывается... Только с обратной стороны... Замок на месте... Она хохотнула: – Но они все равно думают, что я голая убегаю... Бисерный смешок Наяды покатился в низину. Она закружилась вокруг присевшего Матвея: – Вот так голая и бегаю – по холмам, по долам, по полянам... Красота! Блеск! Умирать не надо! Здорово, правда?..
- Здорово! – Отозвался Матвей, снял сапог и стал лихорадочно перематывать портянку: Здорово! Голая! По холмам, по полям, по долинам! Ой, как здорово! – сипел сдавленно Матвей, и его захлестнуло бешенство. Ему захотелось ударить Наяду. Ему нужно было что-то делать.
Его распирала безумная ревность. Безотчетная ревность ко всему на свете. Необузданная исступленная ревность. Дикая ревность. Ревность заполнила все, весь мир – она стелилась легкой дымкой тумана над скошенным лугом, мутным маревом сползала к оврагам, мглистой белизной окутала подножие безжизненной деревни и седеющей мутью уносилась в свинцовое небо. Безумная ревность. Его трясло. Портянка не наматывалась.
- Голая! По холмам, по полям, по долинам, по взгорьям. Ой, как здорово! Красота! Блеск! Умирать не надо! - исходил из себя Матвей.
Портянка накрутилась каким-то бесформенным комом, и нога не лезла в сапог. Он нервно стряхнул сапог и, чтобы не заорать, исступленно вцепился зубами в портянку.
Его обманули! Его унизили! Его обесчестили! Его обидели!
- Ты зачем жуешь портянку? – Окликнула его Наяда своим смешком.
- Матвей, не грызи портянку... Матвей, отпусти портянку...
Матвей непонимающе уставился на портянку и долго ее не узнавал... Портянка... Она была фланелевой, грязно-серой, воняла кирзой, потом и немытыми ногами. Матвей в бешенстве рванул эту убогую тряпку, и она с легким хлопком разлетелась на две части. Он рванул и эти клочья, но они не поддались, и он осатанело швырнул их в сторону.
- Новые дадут? – Подходя, спросила Наяда и присела рядом.
«Сейчас я немедленно уйду», – думал Матвей, и блуждающим взглядом высматривал далекий окоем, словно пытался найти место, куда ему мгновенно перенестись.
Наяда тоже смотрела в пространство спокойным взглядом и никуда улетать не собиралась. Ей нравилось только здесь и насовсем.
- Красиво, да? – Спросила она, положив подбородок на два сжатых кулачка и упершись локтями в колени: – Туман как волосы русалки... А тебе хотелось когда-нибудь побегать голым?
Матвей молчал.
«Я сейчас уйду. – Думал он. – Я сейчас встану и немедленно уйду».
- Матвей, а тебе хотелось когда-нибудь побегать голым?
- Нет, не хотелось. – Соврал Матвей.
- Никогда-никогда? – Приставала Наяда.
- Никогда-никогда. – Назло продолжал врать Матвей.
Наяда хмыкнула, вскочила, тряхнула белесыми лохмами и припустила в сторону деревни.
- Догоняй! – Крикнула она Матвею уже в зарослях и снова рассмеялась.
- Я должен уйти... Я должен уйти... Я должен немедленно уйти... – уговаривал сам себя Матвей и плелся вслед за Наядой. Что-то очень важное и недосказанное не отпускало Матвея. Матвея тянула к Наяде неведомая сила и какое-то тревожное предчувствие очень важного открытия. Ему казалось, что самое главное с Наядой у него все еще впереди... Но его все-таки обманули... Эта заноза... Это ему заноза... Заноза в сердце, в душу... Это даже не заноза... Это большой ржавый гвоздь... Большой ржавый гвоздь в спину, в душу, которая сейчас болит, ноет, кровоточит... Вот они, эти подколодные женщины... Коварство, вероломство и любовь – неразделимы.

8.

Медленно и безмолвно они брели по сонной, безлюдной деревне. Остановились у высокого забора, выросшего из пышных лопухов, крапивы и заросшей канавы.
- Здесь я живу. – Шепнула Наяда.
Матвей молчал. Наяда виновато ткнулась головой ему в плечо и затихла.
Матвей не двигался и тупо созерцал деревянные почерневшие ворота, покосившиеся от времени, но все еще мощные, сделанные на века и укрепленные старинной ковкой и железом. Наяда тепло дышала ему в шею – обида и ревность отходили. Белокурые лохмы пахли полынью и еще чем-то головокружительно дурманящим, тонким, неуловимым. Матвей прикоснулся к ним щекой, и его дыхание невольно стало частым, беспокойным. Наплывала глубинная ревность и нежность.
- Наяда, - сдавленно выдохнул Матвей и сглотнул ком в горле. Он говорил чужим, хриплым голосом. Матвей приглушенно прокашлялся и снова сипло сказал:
- Наяда... – Он хотел предложить, что, может быть, еще погуляем? И умоляюще вопросительно взглянул в лицо Наяде.
- Пойдем-пойдем. – На ухо зашептала Наяда. – Я покажу тебе наш сеновал. Только тихо-тихо. – Чуть слышно добавила она и мягко взяла Матвея за руку влажными пальцами.
В глубине души Матвей перекрестился обеими руками. Он обрадовался этой неожиданной таинственности и повеселел. Снова на миг мелькнуло предчувствие, что похождения сегодняшней ночи у него еще не кончились.
Он хотел что-то ляпнуть насчет занозы, но Наяда уже осторожно, с оглядкой, толкнула маленькую низкую дверь в калитке с правой стороны древних, прадедовских ворот. Скрючившись и крадучись, они перешагнули железную перекладину порога и остолбенели.
В глубине сумрачного двора мглистой белизной светились неподвижные зловещие изваяния. Две темноликие, слившиеся воедино фигуры, сияли замогильным маревом.
В белесой исподней рубахе по колено, исполинских кирзовых сапогах, опираясь на длинный сучковатый черенок воронено блеснувшей лопаты, застыл громадный, неохватный мужик уголовного вида. Рядом с ним, под руку, чуть склонив вбок перебинтованную голову и плаксиво сморщив личико без глаз, притулилась крохотная сказочная бабуля, в такой же широкой и длинной исподней рубахе, в таких же, не по росту, громоздких сапогах и с половником в руке.
Несколько долгих секунд две пары молча рассматривали друг друга. Тишина стояла такая, что было слышно, как на голове у Матвея шевелятся волосы.
Гробовое безмолвие сгущалось и давило на перепонки.
«Отрежет ухо. Или голову» - замедленно размышлял Матвей, разглядывая мужика. Или два уха и голову».
У мужика задвигались бульдожистые брыли, короткая тюремная стрижка холодно сверкнула серебром, и металлически неприятно засветилось острие лопаты.
«Разнесет в хвост и в гриву... Убьет...» – убедил себя Матвей. Сердце екнуло, ухнуло, и душа обрушилась вниз, в пятки, и ноги налились железом и приросли к земле.
- Девку спортил... – Спокойно не то спросила, не то подтвердила темноликая старушка и повернула к Матвею уцелевшее ухо.
- Мама, он художник. – Уважительно, невпопад, негромко проговорила Наяда, не выпуская холодной руки застывшего Матвея.
Темноликая бабуся бросила деревянный половник, подпрыгнула и вцепилась в соломенные патлы Наяды:
- Блудница вавилонская!
- Мазила?! – Удивленно взревело откуда-то сверху, и остро отточенный серп лопаты взметнулся над головой Матвея.
Старая карга, бросив трепать Наяду, мертвой хваткой вцепилась в отросший дембельский хаер Матвея и, побрякивая усохшими сапогами, легковесно болталась вокруг неугомонного солдата. Тот отчаянно тряс головой, пытаясь стряхнуть цепкую ведьму с одним ухом, и краем глаза ловил отблеск мелькавшей над ним лопаты.
- Беги! – Истошно закричала Наяда. – Беги!
Матвей трепыхался и хотел гордо произнести:
- Как Вы смеете?! Как Вам не стыдно?! Я солдат! – Но Наяда в ужасе во всё горло вопила: «Беги!» – и Матвей передумал что-либо говорить.
Он вырвал из себя бабку, стреканул в низкий проем и захлопнул за собой створку.
Следом рванул циклопический блатной с лопатой и со страшной силой врезался в добротное сооружение из дерева и железа. Крепостные ворота затряслись, загудели, и по деревне залаяли собаки.
- О-ё-ё-ё-о-о-о-о-о-о-о... – Раскатистым эхом разнеслось в тумане, и собачий лай беспорядочно умножился.

9.

Сломя голову, Матвей летел в дымчатом тумане по гулкой деревне. Топот и гавканье неслись по пятам. Матвей и глазом не успел моргнуть, как оказался за околицей, в открытом пространстве. Он замешкался, замотался, не зная, куда бежать.
Если через поле – ближе к воинской части, но в высокой и мокрой траве его догонят очень быстро... Что же делать?.. Хоть в воду, хоть караул кричи... И Матвей стал уносить ноги вдоль высокого берега, по хорошо утоптанной солдатскими сапогами тропинке.
Над низкой мутью пепельной пелены показался зловещий месяц остроконечной лопаты. Затем из пасмурного марева вынырнул темноликий громила. Высоко и неподвижно держа в поднебесье орудие народного возмездия, он помчался по той же тропке. У него за спиной вздувалась и развевалась его белая исподняя рубаха, как крылья карающего ангела. Следом, с потемневшим от горя лицом, в громоздких сапогах, неслась усохшая старушка с перевязанной головой, и точно так же трепыхала ангельскими крылышками. А впереди них мчался обессиленный Матвей, в хлюпающем сапоге без портянки и, задыхаясь, проклинал все на свете:
- Ну и семейка, черт бы их побрал... Заманили... Обманули... Трахнули... Выдрали клок волос, теперь отрежут уши лопатой, а может и убьют...
И так долго-долго, молча, тяжело дыша, бежали эти трое в предрассветном серебристом тумане, и их гулкий топот слился в один долгий, протяжный гул, который стелился над всей округой, над пасмурной застывшей гладью широкой и спокойной реки.
Неожиданно гул захлебнулся и снова стал слышен топот – Матвей сбил ступню в сапоге и теперь бежал, припадая на одну ногу. Он смешался, оглянулся, бросил пилотку. Карающая лопата, отсвечивая кровавыми сполохами рассвета, неотвратимо приближалась. Явственно проступили сквозь дымку тумана темноликие ангелы.
Сил больше не было, и Матвей подумал про себя: «Это конец...» Подумал тоскливо и безнадежно... Слева пригорок, высокая трава, справа отвесный обрыв, и далеко внизу – холодный блеск стальной неподвижной воды, подернутой легким жемчужным паром.
Матвей отчаянно, задыхаясь, сделал последний, невозможный рывок и как-то очень явственно, легко, увидел себя со стороны. Даже не со стороны, а откуда-то сверху... Он увидел себя бегущим...
Бегущий был маленький, задыхающийся, хромой, с трудом уплетающий ноги в неповоротливых солдатских сапогах... Матвей крикнул этому крошечному, жалкому, полуживому солдатику:
- Прыгай!
Солдатик, задыхаясь, драпал и косился на дно обрыва...
- Прыгай! – Говорило ему что-то сверху.
- Прыгай! – Матвей снова покосился вниз...
- Прыгай!
- Но я же не умею плавать! – Отчаянно сказал Матвей и чуть не заплакал.
- Прыгай, кому говорят! Прыгай! – Настойчиво неслось сверху. - Прыгай!
Обрыв становился все отвеснее, вода зловеще отливала полированной твердью.
- Разобьюсь же! – Сопротивлялся солдат голосу свыше...
- Прыгай! – Голос сверху был настойчив, и в нем зазвучали панические нотки... - Прыгай!
Карающий ангел с лопатой в руках уже был над Матвеем и заносил наотмашь...
- Прыгай, мудак! – Уверенно, спокойно приказало сверху, и Матвей, зажмурив глаза, прыгнул.
Перебирая в воздухе ногами, как будто продолжая бежать, и так же ритмично двигая локтями, Матвей взмыл вверх и, описав широкую дугу, топором ухнул в синюю глубину, подняв радужные брызги.
В следующую секунду все стихло – стояла замогильная тишина и безветрие. По воде поплыли круги и стали успокаиваться.
С опущенными крыльями к краю обрыва подошли два темноликих ангела и стали напряженно смотреть вниз, на слегка волнующуюся воду.
Вода забурлила, показалась вертлявая, глотающая воздух голова. Полумертвый Матвей по-собачьи погреб к берегу.
В полуобмороке, цепляясь дрожащими руками за камни, он наполовину вытащил себя из воды и лег, хрипя и задыхаясь. Некоторое время он со стоном и сипом сжимался и разжимался как раскисший изувеченный аккордеон, в котором остались только басовые нестройные ряды, и понемногу успокаивался.
Живой! Если не умер, значит живой!
Голова кружилась, сил не было, но Матвей приоткрыл один глаз и обеспокоено, по-воробьиному, глянул вверх. Высоко над ним стояли два крохотных, совсем крохотных розовеющих ангелочка с лопатой в руках и, наклонившись, высматривали Матвея.
- Высоко! – Удовлетворенно отметил про себя Матвей и расплылся счастливой улыбкой.
- Ну, сюда-то ты хрен прыгнешь! – Хмыкнул он и блаженно закрыл глаза. – Господи, как жить хорошо!!! Как хорошо жить!!! Красота! Блеск! Умирать не надо!… Внутри Матвея улыбнулась Наяда. Боттичелли, - взаимно улыбнулся Матвей, - Боттичелли, все-таки Боттичелли...
Сверху что-то резко, неразборчиво крикнули, но Матвей, лыбясь, так и не открыл глаза, а над притихшей осененной зорными сполохами округой, пронеслось: «Мать-мать-мать-мать...»
И снова утренняя тишина и далекое эхо: «Мать-мать-мать-мать»…

10.

Измученные неразговорчивые старики поникли над каменистой кручей, тяжело вздыхали и думали думу.
- Природа требует своё... Как родную дочь уберечь от природы?.. Вот и сегодня еще одного чуть не утопили... Но всех-то не перетопишь...
Мужик повернулся и с тоской посмотрел на железобетонную ленту военного городка:
– Вон их там сколько... Целая армия... Целая армия прыщавых вояк, из которых течет, капает, извергается и хлобыщет фонтаном даже из ушей... Этот самый… Как его?..
Он мысленно споткнулся и подумал по газетному: - Секс!.. И слово противное – как скрежет косы по булыжнику – осеклась, взвизгнула и вошла острием в землю – секс! Тьфу, бля!… С души воротит…
Постояли еще немного, отдышались и понуро поплелись навстречу полукруглому солнцу по кромке отвесного обрыва, обуреваемые житейскими мыслями и заботами о своей непутевой, блудной дочери.

11.

А блудная дочь уже давно спала, разметав по васильковой подушке свои перламутровые волосы, и снился ей безгрешный Матвей: взявшись за руки, они беззвучно плыли над жемчужной косовицей, над синеющей вдали старинной часовней и их ласково пеленала поземка белоснежного тумана, чуть тронутая мерцанием - сказочная подвенечная фата на двоих.
Наяда улыбалась.

–>   Отзывы (2)

Пропасть
15-Dec-05 23:16
Автор: raduga   Раздел: Эротика
Нетерпеливое и истомлённое тело
замерло, чувствуя силу, прорыв, водопад,
каждая клеточка ищет развязки, предела
повиновения в тон, в унисон, наугад.

Я истекаю расплавленным воском, внимая
чутким касаниям влаги, дыханью огня,
струны мои твоим нотам легко подпевают,
близится пропасть и ты настигаешь меня…

Сдвинулось небо, раскаты далёкого эха
бьют отголосками мощного взрыва в ушах,
падать бы в пропасть вот так до скончания века,
чтобы песок замирал на мгновенья в песочных часах…

Январь, 2005
–>   Отзывы (5)

Давай разыграем шоу!
09-Dec-05 01:14
Автор: Alex Gerd   Раздел: Эротика
Давай разыграем шоу…
Я буду солнышком, которое будет обжигать твою нежную кожу, солнышком которое овладеет тобой полностью. Ты будешь стонать от восторга, полностью отдаваясь моим лучам. Если позволишь, я коснусь тебя везде… Подарив тебе ещё большее блаженство растопив своим теплом запретное и холодное… Я разожгу тебя… Я разожгу тебя всю… Ты будешь сгорать в огне моих желаний… И однажды взорвёшься… Взорвёшься солнцем…

Давай разыграем шоу… Ты будешь дождём, который прольётся на меня после изнуряющей засухи. Дождем, где каждая капля будет на вес золото. Я возьму все капли. Я поймаю их все своим языком. Ты будешь кипящим дождём на моих губах. В твоих глазах сверкнёт молния, и разряды электричества пройдут по моему телу. Из живительной влаги возродится красивый цветок который ты окутаешь собой… Вся твоя энергия будет направлена на цветок. Шипящие, стучащие звуки… Пелена твоей силы и желания… Да, не иссякнет…


Давай разыграем шоу… Мы будем детьми, отправившимися в кругосветное путешествие… Детьми неба и земли. Робея, краснея… боясь первых встреч с неизведанным, на ощупь, ощупывая землю и дико восторгаясь небом мы всё же отправимся в путь. Сквозь горы и холмы к горячим вулканам, переплывая реки и озера, встречая на своём пути диких уточек и неуклюжих бегемотов…
Мы зайдём с тобой в тёмную пещеру, на поиски клада… Долго копая яму, в поту и стонах, в горячке слов и желаний мы найдём великий клад оставленный здесь богами любви… Мы соприкоснёмся с ним… Измотанные, в крови, в лёгком холодке марта и в белом снегу, мы улыбнёмся друг-другу разделив пополам бесценный клад, и, отдыхая под свежим ветром воспоминаний придумаем для себя новые миры…
08122005



–>   Отзывы (2)

Ich liebe dich...
26-Nov-05 00:50
Автор: TERRA   Раздел: Эротика
У моря ласковы обьятья...
волной шелков спадает платье...
и плоть томительным волненьем
с душой в экстазе пьет мгновенье,

Переливаясь ярким светом,
по каждой клеточке, ответом
моя любовь звучит навстречу
твоим касаньям...Руки, плечи...

Срослись так трепетно...И вечер
в одном дыханьи тает...Свечи,
до тла сгорев у ложа страсти,
как ночь, по капельке угаснут...
...

Ich liebe dich, mein Grosser Meister...
–>

Я довезу тебя до Массачусетса
23-Sep-05 11:20
Автор: tim taller   Раздел: Эротика
Я довезу тебя до Массачусетса
а может быть и дальше - как захочется
ты мать троих детей, а я учусь еще
я Петька, а ты Анка-пулеметчица

Ты будешь, восседая над сабвуфером,
на скорости заслушиваться стерео
ты Золушка, внимательная к туфелькам,
Я - туфелька, которая потеряна

Перенесут дороги многомильные
Нас в самые далекие галактики
Ты женщина не крупная, но сильная
а я борюсь со слабостью характера

Все мчу и мчу вперед коня педального
Я смел, как полагается водителям
Не знаешь ты, Таисия Витальевна,
Накажут меня вечером родители...

Я довезу тебя до Массачусетса
но для начала - до соседней улицы
ты мать троих детей, а я учусь еще
давай хотя бы просто поцелуемся
–>   Отзывы (2)

На смуглом загорелом теле...
03-Aug-05 22:58
Автор: Северинка   Раздел: Эротика
На смуглом загорелом теле
белеет беззащитно грудь.
Но сердце бьется еле-еле,
не выдохнуть и не вдохнуть
не можешь. Замер. Ждешь и смотришь.
Не может быть... какая блажь!
Не может... почему? Всего лишь
решиться, подойти... Кураж
взыграет. Очень осторожно
коснешьсь ждущей белизны.
Начав, остановиться сложно.
И с острым чувством новизны
на теле молодом исполнишь
безумный джаз. Погасишь свет...
И до утра уже не вспомнишь
о разнице в пятнадцать лет.
–>   Отзывы (6)

Мартовская луна
03-May-05 23:40
Автор: Геннадий Казакевич   Раздел: Эротика
Еще один вольный пересказ
из Лэнгстона Хьюза


Луна обнажена.
Проказничая, ветер
Сорвал с нее наряды-облака.
И вот, всю ночь для нас
Мерцает бледным светом
Прозрачная нагая красота.

Нет, не краснеет свет
Бесстыдницы-луны.
Не ведает она
Позора наготы.
–>   Отзывы (4)

пустая
07-Apr-05 20:57
Автор: снежана   Раздел: Эротика
пустая я стала неправильная
выговорилась
по-моему выговорилась
строчки через одну штампами
ритмика в кучу сбилась
поэтому ли не поэтому
хочется писать еще больше и чаще
затравленная псевдо-поэтами
обвиняемая в графоманстве
страшно

ручку изгрызла (паста синяя)
а с места никак не сдвинуться
нет
я могу
я сильная
вот только с сюжетом я - в минусе
поэтому только поэтому
сижу далеко за полночь
не до конца раздетая
наполовину заспанна

наискосок по простыни
тетрадка общая в клеточку
в спальню заходят взрослые
ложилась бы ты спать деточка
поэтому в основном поэтому
не придумать ничего лучшего
делюсь своими секретами

пустая я стала скучная
–>   Отзывы (8)

глубоко весной
18-Feb-05 00:01
Автор: снежана   Раздел: Эротика
глубоко весной я иду по шальным тротуарам
_______по стоптанным следам гепардю свои каблучки
_______________девять сантиметров это вам не хихихаха
_______________________это мужские взгляды ласкают мои лодыжки
как и было задумано впрочем и недаром
_______висят на длинной цепочке фирменные очки
_______________в районе солнечного сплетения и начинают порхать
_______________________мои ресницы вызывая у вьюношей приступы легкой одышки

променад сквозь главную улицу моего города
_______ретроспектива былого торжества недевственности
_______________рокабилли увязывается вслед запахом бриолина
_______________________открываю улыбку на поражение и добиваю нежным цокцоком
интересного парня еще раз гляжу на него - о да
_______о таком я и думала в разноцветнейшем детстве но стиль
_______________мой сегодняшний стиль не позволит мне быть мандолиной
_______________________в руках кантрисингера истекающей чувственным соком

донжуанистый ветер заигрывает с моей миниминиюбкой
_______забирается под и распускает свои руки шалунишка
_______________а потом смущается как подросток и улетает стать снова прохладным
_______________________чтобы вернуться взять меня под руку и остаться со мной
и гулять таким сильным рядом со мной такой хрупкой
_______и болтать на темы псевдофилософские и заумные но не слишком
_______________и в сумерках затихнуть и пропасть прошептав давай завтра встретимся ладно?
_______________________я иду по шальным тротуарам глубокой весной
–>   Отзывы (3)

Почтил память...
09-Feb-05 00:46
Автор: Сигизмунд   Раздел: Эротика
Парфюмерно-эротическая миниатюра.

Это произошло в трамвае.
Запах незатейливых духов, воспринятый его носом и исходивший от средних лет самки среднего уровня сексапильности, заставил его вспомнить свои первые сексуальные впечатления.
Впрочем, «вспомнить»- не то слово,- мгновенно растворить в крови весь тот концентрат впечатлений, некогда накопленных, въевшихся под корочку, нанесенных легкой кистью Эроса в период ранней гиперсексуальности на дно извилистых микро-ущелий мозга.
Он не предполагал, что этот запах настолько "безаппеляционно" будет ассоциироваться с первым сексуальным объектом и первым чувственным опытом.
А затем либидо-реакцией на это возмущение рецепторов- мгновенная эрекция и… мысль: он (пенис) почтил память вставанием.
–>   Отзывы (1)

по моему соску-
26-Jan-05 09:17
Автор: снежана   Раздел: Эротика
по моему соску-
чилась я сильно
по неге-
ройским будничным скитаньям
мне стало не хватать том-
лений пыльных
и рома-
нтичных недопредсказаний
я в теле-
граммах сонных спрячу нить рассказа
я с ука-
зателем дорожным встану рядом
мне надо-
ело брать свое сполна и сразу
неравно-
души-
е сто-
ит в_се-
нях
прости-
мся взглядом
–>   Отзывы (4)

***
03-Dec-04 22:40
Автор: А. К.   Раздел: Эротика
Солнечное сплетение,
Красная луна на губах...
Это жар твоих рук
Заставляет стучать
Мое сумасшедшее сердце...
–>   Отзывы (4)

Нюмфетка (@)
08-Sep-04 03:47
Автор: jaksemate   Раздел: Эротика
Я по-набоковски сегодня возбуждён:
В руках настойчиво кромсаю сигаретку.
Я, как мужчина, заново рождён,
С того момента, как узнал «нюмфетку»!
Она этюд играла так прекрасно,
Что клавиши рояля прослезились,
Смотрел я на тебя небезопасно
И ангелы на небе возмутились!
Поругайся со мною, «нюмфетка»,
По-набоковски побрюзжи.
Как редчайшая статуэтка
Кость ты белую покажи.
Как хочу отхлестать ремешочком
Твою нежную девичью попку.
Пусть сегодня я на крючочке,
Пусть сгорю потом в дьявольской топке.
Не качайся на взрослых коленках,
Не играй у меня на постельке.
Между нами картонная стенка -
Я её пробью на неделе.
И закружит любовная пляска,
И никто не сможет вернуться.
Это очень опасная сказка.
Я боюсь, что могу не проснуться!
Затем я проводил мечту домой,
Несмело называв её Марией,
А в сердце раздавался бой,
Наполненным греховной аритмией.
Я по-набоковски сегодня возбуждён:
В руках настойчиво кромсаю сигаретку.
Я от страстей навек освобождён,
Ведь полюбил красивую «нюмфетку»!
–>   Отзывы (1)

войди в меня-
09-Aug-04 01:57
Автор: снежана   Раздел: Эротика
войди в меня-
ющийся мир
моих иллюзий несу-
светных
запомни боль-
ше чем прими
потом приду-
маешь ответы

я здесь одна-
жды родилась
и столько лет-
них дней жила здесь
что поза-
была про дела
упрятав в теле-
фонный пластик

все те разы-
гранные сны
былого грома-
дья влечений
среди простуд-
ливой весны
я угасала без лече-
нья

под звуки до-
кторских сирен
меня незря-
чую катили
и вяз-
ким запахом сирень
взрывалась но-
той опостылой

спасли
живу
одна-
ко ждать
я разучила-
сь как и верить
войди в волну-
ющую гладь
моих губ-
ительных мистерий
–>   Отзывы (21)

Последний луч
04-Jul-04 14:33
Автор: zarayan   Раздел: Эротика
Последний луч коснулся небосвода.
На тёмный бархат звёзды и луна
Вновь все взошли. Он и она
Запретного вкусить решили плода.

В невинной тишине земля росой дышала,
Луна взошла, подняв морской прилив,
Затлели искры, вина пригубив.
Свершилось чудо - слились два начала.

И искры бурно разгораться стали,
Поднялся ветер, листья всколыхнув,
Забилась птица, с дерева вспорхнув,
Раздался гром, и капли застучали.

А ветер стал сильнее. Распускались
Цветы огня. Плоть закричала: "Да!"
Земля и небо, пламя и вода:
Стихии в вихре бешенном смешались.

Сверкнула молния, поднялся ураган,
Вода вскипела, с пламенем столкнувшись.
От спячки вечной, наконец, очнувшись,
В небесную плоть вырвался вулкан.

Вдруг всё затихло, словно пред грозой,
Но вновь обрушилось с невиданною силой.
Всё девственное на пути сносила,
Расплавленная лава в зной ночной.

Но вот затих огонь, легла вода,
Стихии страсти стали умолкать.
И жизни созданной желая помогать,
Зажглась на небе новая звезда.
–>   Отзывы (2)

Красная эмаль
25-Apr-04 09:58
Автор: П.С.И.Х.   Раздел: Эротика
П.С.И.Х.


Красная эмаль



...Усевшись на краю ванны - я купаю Ее.
Беру в руки бутылочку с шампунем. Надавливаю. В мою ладонь спускается густая жидкость. Жду, пока живое блюдечко наполняется; шампунь заливает кожу, дотрагивается до щелочек возле корня каждого из пальцев правой руки. Когда жидкость хочет выбраться за борт моих длинных пальцев - я останавливаюсь. Ненужная более упаковка летит на мокрый кафель. Свою полную и трясущуюся от "волнения" руку подношу к ее голове. "Небрежно швыряю" на ее спутанные и намокшие волосы. Чувствую полное умиротворение, когда наблюдаю, как густота сползает по всей длине, впитываясь в волосы.
Вижу ее улыбку: озорную, детскую, с высунутым язычком, ласкающим пухлые губы. Белоснежная когда-то прическа - стала тонкой; очень похожа на солнечную тень - ту, что запряталась в саду и ждет, когда ее кто-то нарушит своим присутствием, дыханиям прокуренных легких или тихим шепотом листвы под ногами.
Левая и правая начинают неспешно проводить по мокрым и тяжелым. Ногтями цепляюсь возле уха, где-то на затылке легонько царапаю; иногда возле лба останавливаюсь и замираю на доли секунд, а потом снова в путь.
Волосы ее длинны и я могу спокойно схватить их и "насиловать" положив на свою правую ногу, переброшенную в ванную и наполовину погруженную в воду, играющую с ее икрами, проводящую носком по белым коленям.
У нее красивая грудь!
Такой: с красными, чуть надкушенными, вылепленными руками мастера, не забывшего лезвием прорезать каждую трещинку - сосками; нет, не у кого на свете! Во всем мире не отыщется ничего прекраснее ее небольших, белоснежных, всегда теплых холмов и "холмиков"!..
Красные, сейчас возбужденны как никогда! Она проводит по ним один раз в пять секунд - не реже! Две горы - одна выше другой: тогда - когда, она смеется и бьет рукой сжимающей кусочки пены в мое отстраненное от всяких мыслей лицо. Еще, она пытается залезть в мои розовые штанишки, в "шортики" одетые на голое тело. У нее ничего не выходит. Моя поза не позволяет ее тонким ногтям царапать "его" как обычно.
Ванна утонула в пене, и мне не видно то, что ниже ее грудей и пупка - маленького, беззащитного, проколотого гвоздиком. Отрываю правую руку от волос и очень быстро опускаю под белое покрывало. Дотрагиваюсь ее мокрой кожи...
Проходит несколько минут, а я, все еще "пытаюсь" щекотать. Уже весь мокрый. С носа падает капельки. Лицо получает удар за ударом; хочет ухватить зубами, а потом и прикусить тонкие ноготки - не получается!..
Слышатся смешки и крики о помощи.
Вскоре, меня дергают за плечо и с силой наклоняют в свою сторону. Моя рука скользит по бортику ванны. А тело, ухваченное мелкими смеющимися пальцами за шею - падает в пену.
На НЕЕ падает!
Голова ударяется о красную эмаль.
Мой рот, уже, вовсю глотает воду...
Язык чувствует вкус невесомой ваты...
А легкие набирают жидкость про запас...
Вскрик тонкого голоска...

Широкая волна воды шумно выплескивается через борт, окатив и без того многострадальные стены.
В глазах яркие, прыгающие искры. Зубы больно соударяются, защемив кончик языка. Вода, горько окатив, мое горло бьет через нос - очень противное ощущение. Но это все происходит быстро, почти за мгновение: через секунду я уже наполовину погрузившись в ванну, неловко скользя руками, об красные, с капельками крови из моего носа края, пытаюсь вылезть. Ее я даже почти не задел, только коротко мазнул по щеке кончиками пальцев...
Холодная, в капельках стена поддерживает мою спину, небрежно опирающеюся на нее. Я сижу на корточках, поджав голые ноги под себя, почему-то мелко трясутся руки. Черт! Струйка мутновато-белой воды стекает ото лба к подбородку, приятно щекоча кожу. Под пальцами - клочья пены и краешек бутылки с шампунем. Мы молчим. Как-то странно так, непривычно.
Она сидит вполоборота, чуть свесившись через край, ее волосы с остатками шампуня прилипли к лицу, от чего она выглядит еще более мило. Вся в пене, гладкая, блестящая, зовущая. Одинокий красный сосок, неуверенно выглядывает из-под толстой шапки пены... Но главное - в ее глазах, очень трудно от них оторваться, очень трудно увести взгляд и еще трудней им врать. ЕЕ глаза...
Прошло не более минуты, а, кажется, целая вечность. И эта ванная, и моя кровь на полу и стенке, и она. Накатило...
- Тебе больно, - она первая разрушает хрупкую тишину. Ее рука, теплая и ласковая, уже ведет по моему лицу, снимая боль и глупые мысли. - Это была глупая шутка?
- Все нормально, я даже испугаться не успел, - ободряющая улыбка сама по себе выскальзывает на лице, - Только ты так больше не делай, а то не дай бог, еще прищемлю себе кое-чего. Как же я тогда жить буду?
Мы уже вместе хохочем, она до сих пор не отрывает своей руки от моего лица, а я и не хочу. Так лучше.
Я не знаю, что бы я делал без нее, без ее глаз, слов, поцелуев, касаний. Почему это понимаешь только так? Ведь если бы я ударил ее, даже так, случайно, я бы себе этого не простил. Никогда. Она - да, а я бы не смог, потому что я не должен был этого делать и никогда не хочу делать.
Мои руки, не обращая внимание на мысли, занятой не тем головы, медленно, гладят ее, от кисти до плеча, от плеча до кисти, да и незачем нам торопиться, ведь впереди - целая вечность. Черт! Как она прекрасна! Как красива! Боже мой...
Слова больше не нужны. Как и всегда, впрочем.
Она тянет к себе, но в глазах уже нет больше голодной страсти, в них только покорность и мягкость.
Руки уже двигаются дальше, продолжая свой неспешный путь: чуть касаясь по овалу лица, оправив свисающий локон длинных, влажно блестящих волос; она тянет к себе, тонкие, хрупкие ручки, обхватив шею, приятно ерошат волосы на затылке; руки плавно скользят по ее телу, словно изучая, сначала вдоль спины, спускаясь, все ниже, потом взмывают вверх, ласково теребя ее разбухшую грудь, с двумя ярко-алыми венчиками, потом медленно водят по плоскому, гладкому животу, то и дело опускаясь ниже, к тонкой густой полоске волос...
Можно выйти из ванны, пойти в комнату к уже расправленной кровати, покрытой тонкой простынкой. Можно... Но только зачем?
Резко нагибаюсь, обхватив ее за талию, взбаламутив только упокоившуюся воду и пенную шапку. Она весело хохочет, шутливо упираясь мне ладошками в грудь, и колошматя ногами в воде. Через мгновение она стоит передо мной, так и не убрав ладошек с груди, и игриво улыбаясь, смотрит мне в глаза. А я - в ее. Тело пробивает легкая, словно электрическая волна, пробежав по спине и затихнув где-то в районе затылка.
- Ты такой хороший. Такой милый...
Хочется что-то сказать, что-то такое... такое все обхватывающее, нежное, ласковое, но слов нет. Нет. Не тех слов, что говорят обычно в такие моменты, вроде "я тебя люблю", "ты самая прекрасная" и "мой котенок", нет! здесь нужны другие слова. Необыкновенные, как наши чувства. Как жаль, что я их не знаю.
Губы, словно магниты, притягиваются друг к другу. Ее остренький язычок проникает между моих губ, щекоча небо; внизу живота разливается жаркая волна, обдавая томительной дрожью.
Ее ноги плотно охватывают мой торс, скрестившись на пояснице, руки переплетаются на шее.
Холодная стена упруго принимает ее разгоряченную спину, она изгибается, медленно двигаясь.
Мы сливаемся в жарком танце тел и движений, став одним целым.
Какая же она... Черт!

Ее дыхание у самого уха: горячее, сладкое, томное...
Лампа под потолком светит слишком ярко, бьет белым светом по глазам.
Ее волосы, чуть спутанные, влажные, она то и дело встряхивает ими, откидывая со лба - и на ее шее проступают тонкие жилки...
Вода в ванне уже успокоилась, только мелкая рябь неуверенно и как-то заторможено пробегает по краям.
Ее губы, нежно покусывающие мою шею...
Красная эмаль с капельками моей крови, их немного - часть уже растворилась в пене, окрасив ее в розоватый цвет.
Глупое такое слово - "люблю"...
–>   Отзывы (1)

Привиделось?
31-Mar-04 21:28
Автор: Sharlotta   Раздел: Эротика
Свернув пространство, время вздыбилось.
Застывший жест, беззвучный крик...
Мне разум шепчет : "Все привиделось",
А тело помнит каждый миг.

Звериный вопль со страстным лепетом,
Свиваясь, в воздухе витал.
Ты был мне близок - дальше некуда,
Но близким все-таки не стал.

Хочу, боюсь ли повторения?
Не примирюсь сама с собой.
А, впрочем, все свои сомнения
Отдам... за пять минут... с тобой.
–>   Отзывы (11)

Лилит (серебряному веку)
07-Feb-04 00:02
Автор: Поляк   Раздел: Эротика
…все пропадом!.. Сверкающие тени,
Истлевший свет, мерцанье темноты…
Раздвинутые полные колени.
Не надо слов. Всё просто. Я и ты.

Прерывистого жаркого дыханья
В час волка пью благоуханный яд.
Мне сладок плен греховного стенанья,
Я – грешен! Мне – Голгофа! Я – распят!

…На скомканное ночи покрывало
Изысканного сна покой излит.
Во тьме так бледен лик моей Лилит,
Сухие губы воспаленно алы…
–>   Отзывы (38)

Хочу постареть
25-Nov-03 02:00
Автор: некто   Раздел: Эротика
Вот уже совсем скоро мне исполнится сорок лет, для мужчины это возраст чуть ли не самый лучший – расцвет. Именно на этот возраст я себя и ощущаю, мне в нём комфортно – есть уже какой-то опыт прожитых лет, солидность появилась, работа есть приличная, семья, на здоровье не жалуюсь, квартира отдельная, стабильность ощущается, что еще казалось бы надо для счастья? Всё бы хорошо, но дело в том, что выгляжу я чисто внешне гораздо моложе своих лет, вот беда какая у меня, проблема не шуточная. Что бы вы могли составить обо мне представление можете полюбоваться на мою фотографию сделанную совсем недавно (она на страничке). Предвижу вопрос – радуйся дорогой, чем же ты недоволен, многие могли бы тебе только позавидовать. На самом деле ничего хорошего в этом нет, уж поверте моему опыту. Посудите сами – зачастую люди младшие меня по возрасту пытаются учить меня чему-то как бы исходя с высоты прожитых лет, разве не обидно? С женщинами совсем плохо – мне нравятся дамы лет тридцати пяти – сорока, а они меня за мальчишку принимают. Совсем молоденькие девочки строят иногда мне глазки, но о чём с ними говорить я себе не представляю, о том, что с ними делать я вообще помолчу, у меня дочь растёт. Дочь, в отличие от меня, наоборот, в свои тринадцать лет смахивает на восемнадцатилетнюю девицу. Милиционер остановил как-то, долго не мог поверить, что это моя дочь, не знаю чего он там подумал, нехорошее что-то, хорошо паспорт с собой был. Почему природа сыграла со мной такую шутку, я не знаю, здоровым образом жизни никогда не отличался. Чего греха таить – люблю покуролесить и выпить иногда могу, и покушать, как следует, поспать подольше, телевизор и компьютер, это основное моё увлечение. Зарядку я никогда не делал, пробежки, прогулки, диета – это не про меня. Увлёкся вот сетевой литературой, хотя в ней ни ухо ни рыло, здесь мы хоть все одинаковые, уже хорошо. Может, найдётся здесь кто-нибудь из прекрасной половины человечества соответствующего возраста (35-40), согласится со мной пообщаться? Я очень на это надеюсь, мне так одиноко в этом мире.
–>   Отзывы (4)

Сервиз на 6 персон
01-Nov-03 00:50
Автор: Д.Александрович   Раздел: Эротика
Семейно-эротический портрет в ироническом интерьере ванной комнаты
–>  Полный текст (16594 зн.)   Отзывы (4)

Сгребаю в охапку....и засыпаю...
22-Sep-03 00:42
Автор: asimash   Раздел: Эротика
Сгребаю в охапку....и засыпаю...
Вы были чертовски хороши.
И я ещё не раз попытаюсь
Прелести Вашего тела ворошить.

Но не сегодня. Замер на выдохе,
Все силы выпиты Вашим желанием,
Из обрывков ощущенеий пытаюсь вылепить
Ваши ножки, кокетливо сжатые.

Закрываю глаза,- широкоформат повторов,
В цвете, со стонами...-не уснуть.
Внизу живота встрепенулся, Который
К Вашему сердцу прокладывал путь.

Руки скользят по телу туманом...
И вот уже поудобней устроивщись в седле,
Ваш взгляд в полумраке, такой жеманный
Фитиль страсти заставляет тлеть.

Галлопом....аллюром...пришпорив бёра...
Шпоры- пальцы раздирают бока...
С трепетом ожидаю финального аккорда-
Выплеснуть желание в моего седока...

Выгнула спину- тетиву натягивай,
Стрелы желаний поражают цель...
Всё тело наполняется “смертельной” тяжестью,
Отчётливо читаемой на Вашем лице.

Вцепившись в седло..., истекая потом...
Финишь близок....ещё...ещё....
Конвульсии....экстаз....хлыст....вот он
Нектар любви по седлу течёт.

В пене бока, раздуваю ноздри...
Ноги подкашиваются...падаю в тебя...
Но где-то в подсознании чувствую гордость
И фанфары любви об этом трубят.


Сгребаю в охапку....и засыпаю...
Вы были чертовски хороши.
И я ещё не раз попытаюсь
Прелести Вашего тела ворошить.


–>

Животное
26-Aug-03 22:14
Автор: Quad   Раздел: Эротика
Грубо, дико, истерично
Вгрызаюсь в твои сучьи губы
Врываюсь в тело хаотично
И рвусь в пылающие трубы

Бьюсь, ласкаюсь, пью, лижу
Живу в тебе и начинаюсь
Кричу, терзаюсь, мну, давлю,
И ярко, бешено взрываюсь
–>   Отзывы (3)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Раздел : Эротика
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 2  |     | Стр. 2 –>