Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
bskvor

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Проза
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (13)
По содержанию
  Лирика - всякая (5993)
  Город и Человек (397)
  В вагоне метро (26)
  Времена года (298)
  Персонажи (300)
  Общество/Политика (122)
  Мистика/Философия (643)
  Юмор/Ирония (636)
  Самобичевание (102)
  Про ёжиков (58)
  Родом из Детства (340)
  Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (300)
  Эротика (68)
  Вкусное (39)
По форме
  Циклы стихов (138)
  Восьмистишия (269)
  Сонеты (100)
  Верлибр (142)
  Японские (178)
  Хард-рок (49)
  Песни (160)
  Переводы (170)
  Контркультура (8)
  На иных языках (25)
  Подражания/Пародии (149)
  Сказки и притчи (68)
Проза
• Проза (613)
  Миниатюры (348)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (8)
  А было так... (473)
  Вокруг и около стихов (87)
  Слово редактору (11)
  Миллион значений (37)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0600):
  05:52:10  28 Feb 2020
1. Гости-читатели: 10

Десять дней до приказа
30-Apr-09 06:10
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
- Ваше благородие госпожа Кручина
Довела ты моряка, как огонь лучину
Душу мою грешную погоди не рви
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Держал начполитотдела слово – прислал замену! Ещё до приказа прислал. «Добро» получили с границы, и личный комментарий от радиста ПСКа-67: «Гладь, Антоха, брюки – замена ждёт». Я, как Таракан-первогодок, по мостику суечусь, всё в ТЗК норовлю зыркнуть – где он мой родной, дорогой, молоденький….
Но сначала было построение, и мичман Беспалов докладывал старшему лейтенанту Переверзеву итоги десятидневного похода – граница на замке, ключ в кармане. Потом Белов наехал:
- Запасные форсунки есть? Отдай комплект на 66-ой.
Задержался Зё у стенки – давно должен был грозить надменному соседу: приказ получен. Что-то с двигателем у него, с форсунками…. Но мне сейчас на всё плевать! Где мой молодой? Где смена моя? Этот? Какой щупленький, ушастый…. Ничего, откормим. Давай, пацан, краба. Схватил парнишку новенького, потащил в кубрик. Вот гамак, вот рундук…. Здесь будешь спать, сюда вещи…. А это Петька, твой начальник. У-у-у, сука!
- Ну, давай, рассказывай – откуда родом, как там на гражданке?
Замену звали Витей Кутеповым. Был он осенником. Навигацию промыкался на «Шмелях». Теперь сюда….
- Здесь лучше, Витёк. Какое сравнение! Рассказывай, родом откуда?
Земляк, оказывается. Из Троицка. Это 35 км. от родной моей Увелки. Ёкараный бабай! Дай я тебя обниму. Коренной троичанин? Предки из Табыньши? Ёлы-палы, да мы не родственники часом?
Оказалось – родственники. Первой женой старшего брата отца, Фёдора, была Фенечка Кутепова. Из Кутеповского рода. Ну, как же, помню я её. Во-от таким пацанёнком встречал. Вам расскажу то, что Витьке не стал озвучивать.
С Фёдором расставшись, жила Фенечка в поломойках у попа при церкви Петровской. А как батюшка сбежал, и приход закрыли, стала побираться. В божественные дни на кладбище, в будни у магазина. Баба Даша, жалеючи, пригласила в баню, а помывшуюся спросила:
- Ладно, ли? Вот и хорошо. Ты приходи кажный раз, как топить станем. Тепла не жалко, воды в достатке…. Да, не чужие, чать ….
В тот день, вернее спозаранку уехал с дедом за грибами. Потом хрюнделя давил. Бабушкино выражение: правильно – спал, отсыпался от раннего подъёма и лесного блукания. Бабулька воды в баню натаскала и затопила. А как встал, сели грибы мыть. Баба Даша ворчит:
- Пойти надо глянуть – не готова ли баня. Ты-то попроворней будешь – сбегай.
- А как узнаю – готова или нет?
Тут калитка открылась, и старушка согбенная – шарк, шарк – двором на огород.
- Баба, кто это?
- Фенечка. Тётка твоя, вот кто.
- А куда она?
- В баню.
- Ты что ль звала?
- Давно звала, теперь кажин раз сама приходит.
- А как узнаёт?
- Так ить, Антош, блаженная. С архангелами знается, они и нашептали…. А баня, внучок, готова – и бегать не надо. Фенечка всё знает.
Засиделись мы с Витюхой до темна. Чайку попили вечернего, и опять за тары-бары. Ну, будто родиной пахнуло….
Петька Старовойтов бежит: проблемы у Шлыка и серьёзные – до сей поры из базы уйти не может.
- Ну, пошли, родственник, глянем.
Ходовой двигатель ПСКа-66 не запускался. Вернее схватывались один-два цилиндра, а потом хлопок во всасывающем коллекторе и…. тормоз. Все специалисты БЧ-5 с трёх катеров во главе с Беловым - словно борзые у лисьей норы - вокруг двигателя с высунутыми языками. Разобрали оба коллектора, сняли головку блока, проревизировали поршни, собрали – а он, собака, не заводится.
- Что случилось, Лёха?
- Что, что…. Форсунки твои трёпанные. Поставил, и вот….
- А раньше?
- Заводился, только чихал….
- А теперь – не чихает и не заводится?
- Послушай, Зё, хорош трепаться: если знаешь как, помоги, если нет – шиздуй отсюда, не хрен изгаляться.
Лёха на взводе. За такие проколы Атаман легко и запросто сдирал лыки и классность отнимал.
- Заводи.
- Лёха покрутил флажками насоса маслопрокачки и стартера. Двигатель заворчал недовольный, хрюкнул пару раз, оглушительно хлопнул и затих. Из всасывающего коллектора потянуло дымком.
- И всё?
- Всё, - подтвердил Шлык обречённо.
- Нет, я спрашиваю: только форсунки поменял, и всё? И такая хренотень?
- Всё! Всё! Всё! Задолбал! – Лёха швырнул промасленную ветошь к моим ногам.
Я взял ключ и стал отворачивать гайки крепления форсунки.
- Видишь? – показал снятую форсунку. – Видишь?
- Что видишь-видишь? Ну, вижу. Что вижу? Форсунку вижу.
- Дурашлёп ты, Лёха. Форсунка без уплотнительного кольца.
- Да ставил я.
- Ставил? Посмотрим. Дай отвёртку потоньше. Опа-на!
На конце отвёртки болтались три уплотнительных кольца.
- Все? Или ещё есть? Ну, Лёха, ты клоун. Ох, заплачут китаёзы, как дембельнёшься.
- Вали ты в баню…! – прозвучало оптимистично. Лёха кинулся сворачивать форсунки.
- Пойдём, братан, - позвал наверх Петьку Кутепова.
Мы курили на юте, Вадим подошёл, показал мазутные руки:
- Душ работает? Холодной не отмыть.
- Найди Петьку, запустите вспомогач, включите горячую воду командиру, - приказал я родственнику.
Кутепов ушёл, и в этот миг запустился ходовой на 66-м.
- Как у тебя всё легко и просто получается, - вроде бы посетовал Белов своей профессиональной недогадливости.
- Да-а, флот моя стихия, - прямо скажу, похвастал. – А после дембеля изучу ракетные двигатели, и космос покорится.
- В любом деле голова нужна.
66-ой отвалил от стенки, взломал лунную дорожку на водной глади и растаял в подступившем мраке.
Никто не спал после отбоя – слушали Кутеповские откровения об Анапе и гражданке. Свежий человечек-то…. Вадим с палубы окликнул в открытую дверь. Я поднялся.
Белов:
- Пойдём по маленькой дерябнем – Василий угощает.
Мазурин заступил обеспечивающим. Две бутылки водки на столе в каюте ПСКа-68. Одна початая. Васька ворчал на жену:
- Подлюга! Сама на свадьбу хвостом вертеть, а мне откупную – служи, Васенька.
В откупной ещё были сыр и колбаса. Пируем!
Мазурин продолжал хулить жену:
- Брал её пигалицей несовершеннолетней – одни глазищи во всё лицо, коленки худые. А теперь в такой танкер разъелась, на пять тысяч тонн водоизмещения. Пройтись с ней стыдно, тьфу! Наливай!
И мы наливали, чокались, пили и закусывали….
Голос в люк Витька Иванова:
- Антоха, ты здесь? Покажись.
Поднялся на палубу. У комендора проблема: в самоволку сердце рвётся, к любимой, да дежурный на пути встал – Захар. Санька понять можно – не нужны ему проблемы под дембель. А у Вити любовь через край. С кем бы Вы думали? Да со Светкой Рожковой. Проводила Бербазу и к Витюхе на грудь прямым ходом. Хотя зря я, наверное, о названой сестре таким тоном…. Они, как увидели друг друга, разом ума лишились, стыд и совесть потеряли. А что поделаешь - любовь….
Витька рассказывал.
Встретились в парке средь бела дня. Он – самовольщик поддатый, она – безумно красивая. Сели на лавочку целоваться. Потом…. Потом любовью занялись…. Средь бела дня, тут же, на лавочке. Люди ходят, оглядываются, детишки смотрят.
Витя:
- Я люблю её, а она в ухо шепчет: «Да кончай ты быстрей, стыдно ведь…»
Кому другому за сестрёнку писон бы оторвал. Но Витька – парень зашибатьельский, и похоже, всё у них серьёзно.
Захару говорю:
- Саня, пусти под мою ответственность.
- Далёко ль собрался? – Вадим Иванову. – Пойдем, провожу.
Они ушли к флотскому КПП. Мазурин горевал: водка кончилась, собеседники разбрелись…. А главное – где-то на свадьбе крутила «хвостом» его благоверная.
- Пойдём, нагрянем, - предложил я.
Мазурин ухватился за мысль.
- А что? Пойдём и нагрянем. Не уличим, так выпьем. Верно говорю?
Выпросил у Захарки свитер водолазный для командира, сверху регланы: холодны сентябрьские ночи. Потопали берегом. Идти надо было в Астраханку. Далековато. Я ему: командир, командир…. Он мне:
- Отставить «командира», зови Петром.
Зову Петром. На пляже у купалок по нужде приостановились. Я к дощатой стенке пристроился, а Мазурин внутрь шмыгнул:
- Эх ты, бескультурщина.
Выскочил оттуда, меня за колпак и прочь тянет. Насилу вырвался:
- Дай отлить-то. Ты, Петро, чего так испугался?
- Там, понимаешь, парень девку того этого….
- Да ты что?! Пойдём, разгоним. Он наверняка не по согласию, а мы уговорим.
- Нет-нет, мы на свадьбу идём.
И пошли на свадьбу. Женихи, Ешкин кот!
Веселье уже закончилось, бабы мыли посуду. Степенные старики с окладистыми бородами сидели вряд под образами, пускали по кругу ковш с пенной брагой и вели неспешный разговор. На нас ноль внимания. Впрочем, Петро-Василий пропал куда-то. Мною заинтересовалась пышная шатенка лет тридцати пяти. Пышная не только причёской.
- Какой трезвенький! Выпить хочешь? Закусить?
- Брагу не буду, - буркнул и отвернулся. Отвернулся, потому что женщина не привлекала. Но её этот факт не обескуражил. Возможно, она и не заметила моего пренебрежения. На край стола сообразила початую бутылку водки с гранёным стаканом и тарелку ассорти, где куски торта соседствовали с колбасой, селёдкой и останками курицы. А я что? Я навалился. Хлопнул полстакана, набил рот и ещё налил. Покосился на стариков – как они? Сидят, судачат, по барабану им моё соседство.
- Поел? Пойдем, проводишь, - затормошила шатенка.
Куда проводишь? А, всё равно. Пошли. Вышли в тёмные сени, потом в дверь, в какой-то абсолютно непроглядный чулан. Женщина притиснула меня к стене, впилась мокрыми губами в рот. Руки, полные руки её рвали с меня брюки в тщетной попытке найти ширинку. О-пана - а нет её! Клапан нашла, расстегнула пуговицы - поползли вниз флотские штанишки. Женщина выпустила изо рта мои губы.
- Да ты целоваться не умеешь, - сказала и поцеловала рвущуюся на волю плоть.
Вот так точно не умею. Эхма, прощай моя девственность…!
Мазурин так и не нашёлся. Брёл один обратною дорогой – хмельной, усталый, изнасилованный – ломал голову, пытаясь понять, что это было: романтическое приключение или несчастный случай. На пляже захотелось искупаться – смыть с тела отпечатки потных рук. А может утопиться? Настроение - в самый раз. Не удалось ни то и ни другое. Иглы с колючками впились в босые ступни, едва ступил в воду. Да, не май месяц. Мне и купаться расхотелось, и топиться. К черту порушенную девственность. Ни о чём не стоит думать, кроме близкого дембеля. Готовиться надо. Впрочём, что я – альбомчик готов, форма пошита. Флотский асс швейной машинки завернул клёши из гражданского материала – внизу 40 см., тренчики в виде якорей, мотня на две бляхи (мода такая). На беску едва «краб» (кокарда) входил, ленточки ниже лопаток. Галанку приталил, все нашивки из цветного пластика. Таким петухом, ясный перец, за ворота не пустят. Но покрасоваться-то хотелось. Ещё летом списался с сестрой двоюродной в Челябинске, договорился отправить ей посылку с дембельской формой. Одёжка готова, вперёд – на почту!
В отсутствие Атамана Переверзев гнул свою линию воспитания личного состава. Нам вдруг были объявлены увольнения. По правде сказать, издевательства над организмом – с обеда и до 20-00. Это я о времени вольношастанья. В городском парке (летом) в это время ещё танцы не начинались. Где ж с девчонками знакомиться? Годки сразу сказали: нет – бойкот таким культпоходам по героическим местам. И не ходили. И я не ходил. Но тут особый случай. Отнёс посылку к флотским на КПП, получил увольнительную и вперёд – на почту. Посылку отправил без приключений. А потом начались….
У гастронома встречаю Снегиря в водолазке под регланом – за гражданского косит.
- Что, - спрашиваю, - мнёшься?
- Водчонки смышляю. Не поможешь?
- Давай деньги.
Подошёл к первому попавшемуся:
- Возьмёшь, дядя?
Он посмотрел мне в лицо, на погоны бушлата, ленточки бескозырки, тяжко вздохнул и протянул заскорузлую ладонь:
- Давай. Сам таким был.
Минут через десять вышел с двумя бутылками в руках. Я к нему навстречу. Тут какой-то тип в гражданке выруливает. Водка у меня в руках, а мужик сдачу делит.
- Что это вы тут делаете? – полюбопытствовал прыткий незнакомец, пожирая глазами товар.
Мой благодетель просёк ситуацию, засуетился:
- Сейчас, сейчас, сдачу….
- Оставь себе, - я попробовал отступить.
- Капитан Глухов, - напирал незнакомец. – Представьтесь, старшина.
- А я уж подумал: контр-адмирал, - спрятал бутылки за спину, подальше от хищного взора. – Не предъявите удостоверение?
Снегирь сзади подскочил, цапнул пузыри и наудёр через кусты. Назвавший себя капитаном ринулся за ним и натолкнулся на мою грудь.
- Да ты приятель борзой, - рассердился я и двинул ему коленкой в пах.
Бессильная злоба сочилась из его глаз, по щекам, а задница покоилась в пыли. Подниматься не торопился, лаская что-то между ног. Может, и правда капитан? Да чёрт с ним…!
Потом встретил радиста, Игорька Найдина с девицей.
- Антон, идём с нами. У Лизы есть подруга, мы тебя познакомим.
У Лизы оказалось три подруги, только ни одной дома не застали. Так и пришли, помыкавшись, втроём на пустой пляж. Присели на лавочку, любоваться холодным тёмно-синим цветом сентябрьской воды. Кончилось курево. Вдали парни жгли костёр, сидя в кругу.
- Пойду, - сказал, - стрельну, а вы пока целуйтесь, если при мне стесняетесь.
- Откуда, приятель? – спросили костровые, угощая сигаретами.
- Из Челябинска.
- О-пана! А мы летом метро вам строили. Ну, метро не метро – подземный переход. Да и строители мы таксебешные – бери больше, кидай дальше. Короче – стройотряд.
Широка страна моя родная! Парни живут в Камень-Рыболове, учатся во Владике, а на целину едут на Урал. Хорошие ребята! Ещё и угостили. Не скоро вернулся к влюблённым. Выкурили с Игорьком по сигарете. Он засобирался к костру:
- Пойду, стрельну….
- А вы пока целуйтесь, если при мне стесняетесь, - закончила Лизавета и, как только Игорь отошёл, прильнула к моим губам.
А я ответил на поцелуй. Ну, а как бы Вы поступили? Девчонка симпатичная…. Я к ней не приставал, ни о чём не просил…. Вы бы оттолкнули? Ну, а я нет – слаб душою: не могу прекрасному полу отказать. Губы наши сплелись и запутались. Её рука что-то шарила на моей груди, звеня орденами и медалями (значками и знаками). Это что, позыв? И я полез к ней под курточку. Что обнаружил там? Да ничего особенного, что нельзя было бы не найти под курточкой семнадцатилетней девушки. И не загорелся. Может, мне страсти в тот миг не хватало? Может, сил мужских лишила ночная шатенка? Может, вина перед Игорьком…? Только подумал – вот он перед нами, сигаретку протягивает. Я закурил. Лизавета его утешает:
- Ну, что ты, что ты, обиделся? Дай поцелую….
Самое время, думаю, убраться. Только поднялся, рука за бушлат – сидеть! Её рука. Сел, жду, что дальше.
- Нравится тебе моя шея? А грудь? – это она Игорьку. – Так целуй сюда, целуй.
Губы освободились и сразу ко мне. Вот и получился из нас клубок – не размотать, не распутать. Э-эх, грехи тяжкие….
Может быть в другое время, с другой девушкой, в другой обстановке всё это могло показаться верхом распущенности – но нам не казалось. Нам было хорошо. И руки Игорька, то и дело встречающиеся на её теле, отнюдь не вызывали раздражения.
Время увольнительной истекало. Мы проводили распутницу домой, и потопали к катерам, весело болтая ни о чём. В виду флотской части меня окликнули. То был дом Светки Рожковой, и она сама за заборчиком. Стоило зайти. Я отдал Игорьку увольнительную:
- Если замполита нет, отдашь обеспечивающему. А если Переверзев на катерах, шилом сюда.
Мы присели со Светкой на скамейку под окнами во дворике.
- Уезжаешь? А зайти, попрощаться? Успеешь, говоришь? А знаешь, Тоник, все эти годы я только тебя и любила. И ты меня тоже, я знаю….
Меня будто пружиной подбросило:
- Что ж ты со мной делаешь? Ты почему молчала – ни словом, ни жестом…? Зачем тогда все остальные? Меня сундуком тут уговаривали…. Я мог бы в Платоновке смотрителем…. А теперь что – машина запущена, и нет обратного хода. Папашка в деканате побывал – меня в институте ждут….
- Да я ведь ни к чему-то – просто сказала, о чём думала.
В открытой форточке окна появилось девичье личико. Я знал, что у Светки есть сестра-двойняшка София, но видел её впервые.
- Кавалер, девушка у тебя совсем замёрзла.
Я накинул бушлат на Светкины плечи, присел рядом, обнял.
- Поцелуй меня, Тоник.
Едва наши губы соприкоснулись, за калиткой раздался голос, который в данной ситуации я менее всего хотел бы услышать.
Витя Иванов взрыдал:
- Так вот какая ты! Налево и направо…! Нашим и вашим…!
Света даже защищаться не стала, оправдываться – уткнула лицо в ладони и затрясла плечами.
- Послушай, - пошёл к комендору. – Ты всё неправильно понял. Светик мне как сестра….
- Друг называется. Отвали…! – Витька развернулся и побежал прочь.
Ситуация!
- Допрыгались, голубки – София вновь предстала, теперь уже на крыльце. – Что теперь скажешь?
Это Светке, а мне:
- Как теперь на службу пойдёшь – он, поди, убъёт тебя?
Убить не убъёт, но положеньице не из приятных. Угораздило же нас. Ума не приложу, что предпринять.
Знала София. Она затащила Светку домой, переоделась в её халатик и вышла в моём бушлате на плечах.
- Пошли, любовничек.
Мы пришли в беседку на утёсе. Я кликнул вахту. Приказал позвать Иванова. Тот поднялся.
- Нет, ну вы дети малые, ей Богу, – перешла София в наступление. – Светка грозится за косы оттаскать. Ты куда умчался, кавалер? К Светке шёл? Меня увидел – убежал. Подумал, что она со старшиночкой целуется? А это я. Эх, ты….
- Ты ведь замужем, - Витёк бросил недоверчивый взгляд на Светкину сестру, на меня.
Я плечами пожал – мол, всякое бывает. А Софочка очень правдоподобно ощерилась:
- А ты мне кто, свекор?
- Так это… я, - осунувшееся было лицо комендора, разгладила радость. – Я побегу…. Света ждёт.
- Беги–беги, - сказала София и ещё раз в удаляющуюся спину. – Беги-беги….
- Что делать станем? – спросил я.
- А ничего: у меня муж есть и сестра…. А ты езжай себе на дембель, - и ушла в моём бушлате, который под утро принёс счастливый Ромео.
Ещё на границе Беспалов жаловался на колики в животе. Пришли – он в санчасть. Потом его обследовали в госпитале танкистов и отправили во Владик. Там сказали: будем готовить к операции. Без командира остался наш доблестный ПСКа.
Наши отношения с Беспаловым последнюю навигацию были почти дружеские. Приплёлся как-то вечерком навеселе да не один. Девчушка с ним такая премиленькая, любопытная. Сестрёнка меньшая. А при ней кавалер. Кто бы Вы думали? Да Джон из военного оркестра пограничного отряда. Тот самый, кто, стоя на коленях перед кроватью, в спинке которой колодилась его голова, пел:
- Граждане я родом из Баку, дайте же немного старику….
Он отслужил, учится в МГИМО, подругу завёл.
А командира жаль….

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Тихая бухта
07-Apr-09 06:41
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
- Ваше благородие Шапка Мономаха
Блазнишься ты троном, а готовишь плаху
Чайка быстрокрылая, приказ поторопи
Не везёт нам в службе, повезёт в любви
Тихая-то тихая, только это совсем не бухта. Устье реки прикрывал остров Сосновый. Ветру негде разгуляться, а волны вообще не заглядывали. Флотские здесь прячутся от штормов. Я третий год на Ханке – ни разу не был. Пришли, наконец. Все четыре катера. Наш с границы. Я после швартовки спать завалился, на потом оставив знакомство с чудесами Уссурийской тайги. А смотреть было что. После сна поднялся на палубу – молодёжь виноград перебирает для компота. Дикий – гроздья маленьких чёрных, удивительно сладких ягод. В лесу, говорят, полно. Сошёл на берег. На отмели лежит Лёха Шлыков со своим мотыльком. Кайф ловят.
- Чё, - спрашиваю, - делаете?
- Кайф ловим.
Разделись до совсем, а остробрюшки (рыба такая) пощипывают их за разные места. Моряки гогочут от щекотки. Кайф!
Захар зовёт:
- Антоха, орехов хочешь?
Антоха хотел. Полезли в чащу искать заросли орешника. Не грецкого, конечно, лесного, но вкусного. И виноград попадает – как черёмуха в ветвях чернеет. Знаете, чего не хватает? Дороги вымощенной жёлтым кирпичом. Детство вспомнилось, как играли с сестрой в Волшебника Изумрудного Города. Наш огород представлялся Волшебной Страной с райскими птицами и плодами. Люся, конечно, была Эли, ну а я всеми прочими персонажами от Тотошки до Гудвина.
Блин, как домой хочется! Нет больше сил ждать этот трёпанный приказ.
- Саня, - говорю, - поднимаю бунт на катерах. Сундуков на рею, «Весёлого Роджера» на клотик. Ты со мной? Как куда? Грабить и насиловать. А-а-а, насиловать ты всегда согласный? Назначаю тебя флагманским специалистом по этому делу. Бабаоп-командор. Сговорились. Захватим Ханку, объявим анархию мамой порядка. Знаешь, как за нами люди пойдут…?
- Бабы тоже, - Захар вставил слово специалиста. – Они страсть любят, когда их силком….
- Создадим Дальневосточную или Приморскую анархическую республику. Меня назначим президентом, тебя министром сношений. Знаешь, как жить будем? О-го-го!
- Я их штук по пять в день буду ….
- Я не про нашу с тобой – жизнь простого народа. Знаешь, как люди будут отдыхать и работать, когда перетопят всех тупорылых начальников? Ни хрена ты, Санька, не знаешь.
- Ну, почему? Знаю. Если меня сейчас не кантовать, я буду спать. А надоест? Сам себя буду кантовать. Простой принцип – хошь работай, хошь не работай. Я – за анархию.
- Мы будем хорошими правителями – народ нас будет любить. А потом, Санёк, я приревную тебя к своей ненаглядной и прикажу казнить.
- А почему бы и не умереть за красивую женщину? Я согласный….
- Вы посмотрите на него…! Нет, чтоб сказать: я…. жену друга…. да ни в мыслях…!
Дурачась языками, бродили лесными тропами до заката, на исходе дня вернулись к катерам. Многое пропустили…. Ребята прошлись с бредежком по речным заводям, вытащили несколько щурят и Емелену подругу кило на восемь-десять. Теперь этот улов в четырёх вёдрах на четырёх кострах пускал пузыри в кипящей воде. «Аист» притулился к шеренге ПСКа.
- Кого чёрт принёс? - кликнул вахтенного у трапов.
Нечистый принёс замполита с флагманскими специалистами. С того памятного бюро, на котором старший лейтенант обкакал меня в своей рекомендации, я не решил ещё, как с ним общаться – какую выбрать линию поведения. Скорёхонько провёл собрание и сдал полномочия комсорга Петьке Старовойтову. Всячески избегал контактов с Переверзевым. Дежурным по рейду уклонялся от доклада, прыгал в машинное, наказав вахтенному:
- У меня поломка, докладывай сам.
Теперь сюда заявился. Какой-то он не в себе. Не похож на прежнего – чопорного, заносчивого. Суетился меж костров с бутылкой водки:
- У кого ущица повкусней – туда и вылью. Знаете, как с водочкой-то – о-го-го…!
Гераська по-своему поступил – подхватили с Тараканом ведро ухи с костра и на 68-ой. Я Белова за локоть:
- Что за сабантуй, Вадим?
- Замполит проставляется. Внушили ему мужики – неловко так-то в коллектив входить….
Да помню это собрание. Меня только-только в кандидаты приняли, и вторым вопросом суд над Герасименко. Какой там суд! Сам Мазурин, парторг, наехал на замполита: вы, мол, товарищ старший лейтенант, человек новенький в группе и негоже начинать службу, отправив на губу одного из лучших командиров. Атаман молчит, сундуки кивают, а Переверзев рот открыл – вот те на! Постановили: Герасименко на вид, а замполиту…. Нет, про замполита ничего в протокол не записали. Только Мазурин руками развёл:
- Думать же надо….
Вот и придумал…. Тихую бухту.
- Кручинин где?
Белов:
- В бригаду умотал, сказал: отпуск оформлять.
Эта новость не вери гут. Угроза моему скорому дембелю. Не дай бог, Переверзев (а больше некому!) за командира останется. Надо с Крохалёвым связь наладить – он, мне помнится, слово давал.
Развели один большой костёр, поделили три ведра ухи на четыре экипажа и славно поужинали. Потом гитара, песни. Эх, не та пошла молодёжь, не музыкальная. Ни голоса, ни слуха…. Вот Ваня Оленчук…. Один только мог….
Эта ностальгия от старости у вас, Антон Егорович. Засиделись в погранфлоте, домой пора.
На баке 68-го топот, свист и уханье с кряканьем. Шабаш на Лысой горе - командиры на палубу высыпали. Васька Мазурин вприсядку пошёл. Это он умеет - чемпион погранотряда по танцам. Ну, и пляскам, наверное. Мы свою самодеятельность свернули, лицезрим сундуковскую. Впрочем, Переверзев там тоже не в статистах. Эх, как развезло народ….
Угомонились командиры, парни потянулись по кубрикам. Поднимались сходней на 66-ой и ютами, ютами…. Чтоб не мешать веселью. А мне плевать: я – дембель, главный старшина, кавалер всех отличников и специалист первого класса…. Кандидат в члены КПСС, занесён в Книгу Почёта части…. Почему я должен прятаться от подвыпивших сундуков? Поднимаюсь по сходне на свой родимый….
- Как крыса крадёшься, салабон – Герасименко курит на шпиле 68-го. – Подь сюда, на базар.
Меня будто кнутом обожгло. Сыромятным по голой спине. Я плечами передёрнул:
- Проспись, сундук.
- Что-о?
Из-за рубки, застёгивая на ходу ширинку брюк, вырулил замполит:
- Главстаршина Агапов, к мине.
Подошёл к леерам. Ну? Доклада ждёшь: … главный старшина…. по вашему приказанию…. Перебьёшься. Ограничимся тем, что прибыл…. Ну?
- Твоё поведение, Агапов, не нравится командованию группы.
А я не девушка, чтоб своим поведением…. Но молчу – это тоже в мыслях.
- Ты ведёшь себя, мало что, вызывающе, просто акты неповиновения являешь. А это жестко должно пресекаться. Здесь граница, и соответствующий порядок…. Если надеешься на неких покровителей, то напрасно: за нарушителей дисциплины никто вступаться не будет. Что молчишь? Язык меж ягодиц застрял? Ну, так я тебя сейчас расшевелю. Боевая тревога для старшины Агапова. Химическая атака! Газы! Одеть защитный комплект! Что стоишь? Вспышка, справа…. Вспышка слева….
Разошёлся старлей на баке 68-го, руками машет, слюной брызжет…. Я стою на палубе своего катера и молча внимаю. Вспышка справа…. вспышка слева. В бытность на ремонте видел на борту «Шмеля» годок-комендор гонял толпу молодых, облачённых в противогазы. Вспышка справа…. Вспышка слева. Бедолаги, путаясь в длинных полах химкомплекта, бегали вокруг надстроек, спасаясь от ядерных всполохов.
- К бою! – визжит замполит.
Да хоть обкакайся! Сейчас, рухну на спину и ноги раздвину!
Наконец Переверзев взял себя в руки. Тяжело дыша:
- Завтра, нет послезавтра, о твоём поведении узнают в бригаде, и я сдеру с тебя награды, как лыко с липки. Дембельнёшься ты у меня….
Надо отвечать. И я, борясь с собственным голосом:
- Кто вам, товарищ старший лейтенант, сказал, что я липка и дам себя ободрать? Как честный человек и кандидат в члены КПСС о вашем недостойном поведении собираюсь информировать капитана Тимошенко и кавторанга Крохалёва сразу по прибытию в базу.
- Так ты её не увидишь….
Переверзев спустился в каюту и сундуки следом.
Наша перепалка не осталась незамеченной. Я черпнул ведро за бортом и занялся водными процедурами, готовясь ко сну – на ют собрались годки и дембеля.
- Слушай, а что он тут верещал про базу? - допытывал Захар. – Мол, не дойдёшь.
- Зё, - предложил Зё. – Айда к нам ночевать.
- Ну, так мы и отдали своего дембеля сундукам, - высунулся Витя Иванов. – Вахту поставим, бдеть будем. А как тревогу сыграем, все поднимайтесь – голубую кровь мочить.
- Да бросьте, - остужал горячие головы. – Мы просто поговорили: старлей зубами поскрипел, я свои показал. Никаких больше шагов он не предпримет. Ему война со мной дороже обойдётся – работу потеряет. А для меня дембель неизбежен, как крах капитализма – подумаешь, значки….
Весь следующий день командиры отсыпались. Мы с Захаром ушли в тайгу орехи щёлкать да лясы точить. Увлёкся Санёк сочинительством, только все темы об интимных отношениях с женщинами. Изголодался парень…. Может, и я страдал, знай, что это такое. Единственный опыт – тогда в вагоне с Леной…. Пьян был и мало чего помню. Переписку храню, в смысле, письма её. А переписка оборвалась нынешней весной. Не пишет Спартанская царица, приветов не шлёт, о встречах не загадывает. Успокоилась, должно….
Братва с катеров вновь пошла с бредешком на щук. Набрели на «казанку» с рыбаками и быстро столковались: поменяли два ящика тушенки на ящик водки. Валя Тищенко был инициатором, а тушенка с первого звена. Эта информация для присяжных, потому что дальше события развивались по худшему криминальному сценарию. Подсудное, скажем, дело сотворилось. Годки собрались в кубрике 66-го – но где им выжрать ящик водки. Позвали молодёжь. Всё пока тайком, крадучись. Сундуки затаились в каюте Герасименко, выжидая. Будто по их злому умыслу вершились все дела.
Вернулись мы с Захариком, расстались. Через час летит – губа располосована.
- Кто тебя?
Боцман Тищенко.
- За что?
- Да пьяный он совсем.
- Да хоть больной…. На дембеля руку поднять. Сиди здесь, пойду разбираться.
Прошу «добро» и спускаюсь в кубрик ПСКа-66. Здесь накурено – топор вешай, вонь перегара…. Все говорят – никто не слушает. Зё спит не на своём рундуке.
- Тищенко где?
- Да здесь, я здесь.
- Пойдем, выйдем.
- Говори, у меня от народа секретов нет.
- Саньку Захарова за что?
- Я – ни за что. Они со Шлыком заспорили. Я их что, разнимать обязан? Сунул одному, чтобы оба успокоились.
- И всё? На душе стало спокойней, а в кубрике тише?
- Слушай, Антоха, чего ты хочешь?
- Ты поднял руку на дембеля – я хочу твоей крови. Идём на берег.
- Хорошо. Только сначала сравняемся. Выпей.
Передо мною поставили кружку с водкой и бутерброд с тушенкой. Я подумал – справедливо и выпил. Из дымного полумрака выполз Мишка Самосвал, обнял меня за плечи:
- Зря ты, Валёк, на Антоху бочку катишь – один останешься.
- Нет, своего дембеля мы в обиду не дадим, - обнял меня за талию Витя Иванов.
- Да я теперь и сам чувствую, что погорячился. Прав Антоха: дембель это святое. – Тищенко протянул мне ладонь. – Мир?
Лобызаться с ним мне не хотелось, и пить водку, и оставаться в этом бардаке…. У меня уже голова кружилась.
- Значит, завтра: ты Захару извинения, я тебе – руку….
И ушёл.
Луч фонарика полоснул по глазам и вырвал меня из ночных грёз к реальности. Реакции своей сам бы позавидовал. Впрочем, сказалось напряжение двух последних дней. Выбил из рук слепящий фонарь – он упал и погас. В кромешной темноте спрыгнул с гамака, махнул через стол и включил плафон. Ночным гостем был удивлённый Герасименко:
- Да ты не пьян!
Когда водка кончилась, и угомонились моряки, командиры кинулись по кубрикам и пассажиркам, отмечать проштрафившихся. Таковыми оказались все. Стали искать зачинщика.
На следующее утро Валя Тищенко больной с похмелья, а больше перепуганный, приполз ко мне. Захарка – не проблема, ему дисбат на Русском острове корячился за махинации с тушенкой.
- Антоха, скажи, что деньги на водку дал. Дембельские. Иначе мне кердык.
Эх, как не хотелось давать Переверзеву козыри против себя, но и боцмана не бросишь в беде. Валёк ты Валёк, хороший парень, только ёрный шибко….
Такие легенды за ним ходили.
В пьяной самоволке попался патрулю из танковой дивизии. Ласты завернули, поволокли в свою караулку. По дороге офицерик поотстал. Валя к солдату:
- Слышь, браток, пусти руку.
- Я-то отпущу, да тот-то не отпустит.
«Тот-то» был чуркой. Валя, как рука волю почуяла, так навернул второму конвоиру, что у него сапоги выше бестолковки вспарили. Убежал боцман.
Другой раз на катерах попался. Мне Вадим Белов рассказывал – радостный такой, а под глазом «фонарь». Обеспечивал в тот день. Чует – ребята поддают. А потом засобирались куда-то. Вадим прилёг в каюте – люк открытый. Слышит, Тищенко:
- Вахта, командир на борту?
Вахтенный что-то мямлит. Боцман осторожно по трапу спускается, шторки раздвигает заглянуть – есть кто? Белов к нему, Валя драть. За комингс руками зацепился, а Вадим на ногах повис. Боцман подтянулся, и чуть было не выволок обоих на свет лунный, да спохватился – узнает командир. А Белов уже знал и отпустил ноги моряка, на свои встал. Только рот открыл сказать – куда, мол, боцман собираешься? – а в лицо башмак прилетел. Лягнул Валёк обеспечивающего и драть. С палубы в пассажирку рыбкой сиганул, на баночку, и одеяло натянул. Белов спускается:
- Спишь, боцман?
- Сплю.
- А ноги помыл?
- Помыл.
- А потом ботинки надел.
- Ноги мёрзнут.
- Ну-ну….
Надо знать Вадима: рапорты он писать не будет, если надо сам – тьфу в ладонь и в пятак. Наш парень! А боцмана надо выручать.
- Ладно, - говорю. – Вали на меня.
И обошлось. Первое звено из Тихой вернулось – Валёк на губу сел. И только-то. На границу выпустили. А наши отношения с замполитом натянулись струной, только что не звенели.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

А ОНИ РАЗНЫМИ БЫВАЮТ ...
06-Apr-09 02:23
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
Старая, придавленная к земле годами, Баба Настя сидела у окна и смотрела на улицу. Домик её был на самой окраине деревни, у тропинки, ведущей к лесу.

Конечно, годы давали о себе знать, и она уже не так быстро, как раньше работала по – хозяйству. Вечером она усаживалась у окна. Она ничего не высматривала, никого не ждала, просто сидела у окна. Перед её глазами медленно проплывала настоящая, неподдельная жизнь.

Иногда всплывали воспоминания, прерываемые непонятными и необъяснимыми провалами. Желания возникали редко. Казалось, что ей уж ничего не хотелось. Во всём была тишина, нарушаемая уличными звуками.

Так она часами сидела, и, когда наступал вечер, по привычке, шла спать, а проснувшись утром, когда слабые солнечные лучики нежно прикасались к земле, подчиняясь силе, всё той же привычки, - вставала и выходила во двор.


Всё время, сколько она помнила себя, прожила в деревне, никуда не выезжая. И настолько свыклась с этой мыслью, что если бы ее спросили, что находится за околицей, то не ответила бы, ведь кроме деревни ничего не знала, да , по правде говоря, она и знать то не хотела.

Весь мир умещался в деревне. Здесь она родилась, вышла замуж, нарожала детей. За пределами деревни - даль, чужбина. Она ходила в лес по грибы, ходила в соседние деревни. Это всё было своё, но было что- там…вдали – это чужое.

Когда она думала о том, что там - вдали, то терялась, и не хватало ни слов, ни мыслей, чтобы представить или описать это. Если бы ей сказали, что там живут люди с песьими головами, то она, поохав, поверила бы, не подвергая сказанное сомнению.




В молодости она никогда не сидела без дела. У неё никогда не было ни минутки сводного времени, но людей за лень не осуждала.

Она всегда жалела людей.

Какой прок в осуждении? Оно только озлобляет, а на земле и так много людей злых и неприкаянных

Казалось, что плохое делается не потому, что есть желание, а по непониманию, но верила - наступит время и все будет хорошо. Уж очень ей хотелось этого. Прошли годы, но вера не померкла, не стала меньше, наоборот укрепилась.

Многое она повидала на своём веку. Нельзя сказать, что жизнь складывалась удачно, но вера в хорошее, которое когда-нибудь обязательно наступит, помогала жить, справляться с трудностями, а их было более, чем достаточно.

Новое воспринимала стойко. Правда, возникала мысль о волшебстве, и чудилось - люди могут найти в этой новизне счастье. О нём она раньше мечтала, хотя и не знала, что это такое.

Иногда, наоборот, в новизне виделось что-то страшное, железное, что таит в себе смерть и разрушения.

Когда в деревне появился телевизор, Баба Настя пошла, вместе со всеми, посмотреть на диковинку, но, посидев минут пятнадцать около экрана, почувствовала усталость от беспрерывного мелькания картинок, непонятных слов и искусственно улыбающихся людей, встала, поблагодарила и тихо пошла домой.

Через несколько лет, сын предложил ей купить телевизор, она пристально посмотрела на него, помолчала, но потом твердо сказала:
- А пошто он мне? Чай, всю жизнь без него прожила, да и стара я, картинки смотреть...

На этом разговор закончился, но твердая уверенность в ненужности телевизора стала постоянной, ведь его ей заменяло окно. А уж здесь в отличие от телевизора все настоящее, живое.

Гости к ней приходили нечасто, да и то, всё больше родные. Когда все собирались, то на душе был праздник, она любила сесть немного поодаль и смотреть на них. И все время хотелось подложить в тарелку что-то вкусное, особенно младшим.
Это осталось от войны.

Она не помнила, что это была за война, но твёрдо знала, что принесла она голод и похоронки. До сих пор, особенно по ночам ей чудился крик Варьки, которая и с мужиком-то пожить то не успела, а как жалела его!

Как жалела ….

Она кричала так, что кровь в жилах леденела. Не сдюжила баба. Захирела, затосковала и высохла. И ушла, вслед за своим суженным…

Летом она ходила к ней на могилку. Старалась, по силе возможности, не забывать все могилки, но эту - особенно.

Из сыновей в живых осталось четверо. Занятые делами, они заходили редко, но зато часто посещали ее внуки. Она их любила и баловала, считая, что они младшенькие. В них она видела своих детей, поэтому частенько путала имена. Те привыкли к этому и веселились, когда она кого-нибудь из них называла другим именем. Она не обижалась, а только посмеивалась.

Внуки подрастали, но приходили часто, иногда вместе: спорили, смеялись и добродушно над ней подтрунивали, и в эти минуты у нее самой прибавлялось сил.

Став прабабкой, отнеслась к этому спокойно. Она видела, как старели её родители и, когда приходило их время - уходили.

Давным - давно священник сказал ей, что на землю люди приходят голыми, такими и уходят.

Эти слова запали в душу.
Она считала, что люди не умирают, что они уходят.
Куда?
Не знала.

Но твёрдо верила в одно – не умирают, а уходят.

Правда, иногда, она думала, что они уходят в лето…туда, где всегда тепло и зелено.

Когда ей приносили подарки, то она их прятала, а потом раздавала детишкам. Всё раздавала, поэтому в горнице у неё было бедновато. Становилось не по себе, когда в комнате стояли лишние предметы - люди теряются в них, как в дремучем лесу, во всех этих шкафах, стеллажах...
Пугали даже названия.
Слышалась в них насмешка над человеком.

Если бы ее спросили, сколько она живёт на свете, то она не смогла бы ответить.

Понятие времени потеряло смысл.

Она жила - и всё, а всё остальное - время, возраст потеряли всякое значение.

Это в молодые годы хочется задерживать мгновение, а потом, когда отгорят заботы и тревоги – всё остынет, поутихнет.

Другие законы начинают править жизнью. Понимание приходит с годами. Только в молодости время воспринимается особым образом, когда весною пьянит воздух.

Сейчас и весна не радовала.

Страсти ушли.

Осталось в душе чувство жалости ко всему. Особенно к детям. Их она беззаветно любила.


Подруг осталось мало. Да и те, в последнее время, стали сдавать. Недавно ушла Меланья. Когда её хоронили, то плакали мало. Говорили, что покойнице повезло - стояла хорошая погода, солнышко яркое-яркое и земля мягкая...

Смерти не боялась. Верила, после смерти жизнь не кончается.

Было смутное, неясное ощущение перехода из этой жизни в ту другую жизнь. Тот Свет.
Но Свет!

Не в темноту, а куда-то туда... в лето…. в свет

Что там, за чертой, разделяющей здесь и там - она не знала, да и не хотела знать.

Слова она делила на злые и добрые, а еще были холодные слова. Когда их слышала - сердце сжималось, будто его коснулся мороз.

Вспоминалось, как младший сын пришел и объявил, что хочет жениться. Она спросила:
- Зачем?
- Как это зачем? - растерялся он.
- Зачем ты хочешь жениться?
- Ну... люблю что ли...
- Любишь? А как узнал об этом?
- Как... Как... Будто сама не знаешь! Пора настала!
Сквозь завесу слёз, она посмотрела на него, и ей стало так жалко младшенького, себя, его будущую жену, что захотелось заслонить его. Прошептала:
- Нет на то... моего согласия...

Не жалеешь ты её...

Она не верила слову «люблю». Было в нем что-то холодное. Сказавший такое - бросит, когда наступит черный день...

Она всегда жалела людей.

Сын не послушал. Женился... Родился внук.
Младшенький ушел на войну и не вернулся.
В первые дни этой проклятой невыносимой войны!

Слёзы катились по щекам. Сейчас многие, она это замечала, считали слёзы чем-то вроде пережитка, но она так не думала.
Она знала, что слёзы – это Божья роса и они омывают душу.

В жизни трудно без поддержки. Когда ты один на всем белом свете и некому доброго слова сказать, сердце черствеет. Она не любила одиночества.

Ее правнук, ученик пятого класса, однажды сказал ей:
- Чего ты, баб Насть, все причитаешь - жалеть, жалеть, - он передразнил её, - ведь так уже никто не говорят, а жалеют слабых да убогих, как Колька.
Колька - это деревенский дурачок, пасший коров, - обладал одним качеством - никогда никого не обижал, хотя мальчишки его дразнили. Он зла на них не таил и всех жалел, особенно маленьких.
Она вздрогнула, будто её стегнули кнутом. Вначале в память мелькнул образ тестя, кричавшего, что он убьёт ее мужа... Потом увидела себя: она метнулась между мужем, бледным как полотно, и отцом... Боль нагайки...
Вздохнув, передернула плечами, увидела лукавые глаза внука, светившиеся торжеством мальчишки, уверенным в своей правоте.
Шершавой рукой, с темными крючковатыми пальцами, она погладила его по голове, улыбнулась и сказала:
- Не говорят? Ну и ладно... Бог с ними!
И больше ничего. Она знала, что наступит время, когда он все поймет.

Она всегда жалела людей.

В окно постучали. На улице стоял внук, вернувшийся из-за такой дали, что дух захватывало.
- Заходь, мил человек... Вон, какой ты стал. Чудной! Прямо как птица райская.
- Да что ты, баба Настя. Какой и был.
- Ну, раздевайся.
- Баб, я те конфет принёс.

Она сидела в уголке и рассматривала конфеты, которые были в ярких обертках с какими-то непонятными буквами. Всматриваясь в незнакомые буквы, дивилась и, наконец, тихо произнесла:


- Смотри-ка, а они разными бывают...
–>

Художник
01-Apr-09 20:35
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
Пятый месяц не было сил взять кисть в руки. В душе Художника было пусто. Первоначальный замысел терялся, оставляя после себя тоскливое чувство одиночества. Подолгу он застывал перед стеной. Белизна давила, подминала.

В самые отчаянные минуты, когда жизнь становилась невыносимой, уходил в монастырский сад, где выбирал самое глухое место, садился на камень и без мыслей, потеряв ощущение реальности, подолгу смотрел на дерево или камень. Чувство обиды заполняло его.

И тоска... тоска... наваливалась и глодала, глодала его сердце. От неё не спрячешься. Она, как не прошеная гостья, придёт снова.

Шепчутся внутри злые слова, рождая отчаяние. Рушится вера в себя, в свое «я» - такое хрупкое, беззащитное.

Одно утешает - все кончается. И сразу же, словно, чертик вертлявый, выпрыгивает изнутри мысль, а если всё кончить сейчас? Раз - и всё. Она притягивает, манит... Только один шаг - и…

И тогда, неожиданно, неизвестно откуда, приходило желание, заставляющее забыть страшные видения. Словно по волшебству, возникали силы, появлялась уверенность. Радость овладевала им. Но стоило подойти к стене, этот порыв, так негаданно пришедший, исчезал. Прежнее настроение, удвоив свои силы, набрасывалось на него, и ясно ощущалось ноющее чувство, терзающее сердце, которое уже было сплошной раной. И, казалось, не было больше спасения!

Чудилось, что внутри него поселился комар - и гудит, и гудит из дня в день. Художник с ужасом смотрел на стены, словно перед ним был диковинный зверь, который угрожал его жизни. Он пытался не думать, забыть обо всём и представить ангела. Во внутреннем взоре проносилось что-то расплывчатое, смутное и непонятное. Он напрягал все свои силы. Чего только не делал! И задерживал дыхание, и бился головой о стену, но, все тщетно - перед ним, как упрек, маячила белая стена. И только!

После бури всегда наступает тишина: чистая, прозрачная такая, что от неё в ушах начинает звенеть. Исчезают пугающие мысли, становится хорошо. Это передышка...

Художник подошел к стене. Осмотрел её, потом улыбнулся и, дотронувшись до белизны, провел пальцем сверху вниз, потом поднес его к глазам и стал рассматривать.

Вначале было сероватое пятно. Он пристальнее всмотрелся - появились линии. Как паутина.

И вдруг! О, Боже! Из них стали складываться картинки, из которых, немного времени спустя, показалось изображение Ангела, будто нарисованное неведомым художником. Такого ему не приходилось видеть.

Богомаз обомлел, и тут же испугался, что видение исчезнет, и так сильно стал вглядываться, что из глаз потекли слёзы.

Тело напряглось. Дотронься, зазвенит, как струна, издающая последний звук, перед тем как лопнуть и свернуться в кольцо...

Рисунок становился яснее. Он уже облекался в краски: яркие и теплые. Художнику казалось, что он видит это, не на кончике пальце, а в жизни.

Потом, словно дымка прошла по рисунку, и он стал ускользать, словно просачиваясь, в невидимое отверстие, и не было возможности удержать его. Художник растерянно смотрел на палец. И чем расплывчатее становился образ, тем горше было чувство потери. Лицо перекосилось.
И крик!
Крик раненой чайки, которая бьется в конвульсиях непонимания и дикого отчаяния, когда окружающее безразлично взирает на происходящее. Почудилось - это конец, и что ему больше ничего не удастся создать: он пришел и какому-то невиданному барьеру, упёрся в него, и теперь ничего не остается, как терпеливо ожидать конца всему, когда закроются глаза и ничего не будет слышно...

Жить не хотелось. Жизнь потеряла свои краски, предстала белизной стены, и тогда ушедшее стало настолько близким, родным и неповторимым, что Художник ощутил неясное волнение и понял, что уже не живёт, что это просто кусочек льда, который тает. За спиной раздался смех. Это не испугало, не удивило. То, что стало привычным, не вызывает страха.

Монахи, осатанев от безделья, придумывали для себя всевозможные развлечения, одним из любимых было встать за спиной Художника и, нашептывая друг другу всякие шутки, хихикать. Вслух говорить боялись, но им доставляло радость изводить Художника, и делали они это не со зла, не по тайному замыслу, а просто от безделья.

Но было и другое. Больше всего их пугало, что этот человек днями и ночами сидел около стены, ничего не делая, даже отказываясь от пищи. Что за этим стояло они - не понимали, но эта устремленность, одержимость пугала, заставляла думать, чего они не умели делать. Всё, что выходит за рамки привычного, пугает, заставляет совершенно по-иному взглянуть на окружающий мир. Для этого нужна смелость, на которую не каждый решится. Трудно, почти что невозможно, возвыситься над собой, над теми правилами, которым должны подчиняться все... Это чарующая сила - ломает таланты, разрушает порывы. Ей враждебно все, что выходит за пределы, обыденного.


Смех смолк. Художник понял: пришёл Владыка. Остановившись около двери, он молча смотрел на стену. Постояв некоторое время, уходил.

Богомазу после этих приходов становилось горько. Он спиной чувствовал, что в него перестают верить... А что может быть страшнее?

Он начинал сомневаться в своих силах, неверие, как червь, подтачивало изо дня в день. И только одно отвлекало от этих мыслей: желание воплотить то, что является истинной красотой и добротой. Земное тленно. Оно не может быть красивым и добрым, потому что конечность мира убивает истинную красоту и доброту….

Время для него не играло никакой роли. Богомаз уже не думал о нем. Более того, он не знал, сколько ему лет. Он потерял счет времени. Оно исчезло для него.

Он полностью погрузился и растворился в желании и выразить то, чего нет в этом мире.

Перед ним была стена, неясный замысел и ежедневные мучения от всепоглощающего желания воплотить свою мечту…

Порой хотелось забыться. Сказывалось напряжение. Еще находились силы не прерывать поток жизни. Кто-то вёл его, ненавязчиво, но твёрдо направляя каждый шаг. Богомаз смутно догадывался об этом.

Страдания - это попытки открыть дверь, за который скрывается замысел и воплощение.

Долог путь. Но это его жизнь. Он для этого рождён. Это его предназначение на земле. Это как второе дыхание, когда кажется вот - вот и наступит конец - вдруг, силы вливаются в мышцы и появляются силы и желание творить.

Он не видел окружающее. Часто забывал есть. Весь погруженный в себя, ждал. Иногда наступали такие минуты, когда он не помнил себя. В этом странном забытьи была тишина.

Только она.

А после, как лучик света, хрупкий, неяркий, мелькнула догадка, что он знает, что нужно делать. Дыхание жизни вновь рождалось в сердце. Вначале шаги были робкими, неуверенными; но с каждым глотком свежего воздуха, как будто на секунду открыли окно, поток воздуха, разрушив затхлость, давал силы. Усталость и отчаяние, которые были несколько мгновений назад, растворились, исчезли.

Он схватил кисти и застыл. Все исчезло. Он увидел себя со стороны. И жалость к себе захлестнула его.

Тихо и неотвратимо наступал вечер.
Художник продолжал стоять, - это состояние не было таким как прежде, когда по душе проносилась метель отчаяния, это было замирание перед прыжком, поражающим цель.

Художник не услышал, как вошел монах, зажёг свечу, перекрестился, глядя на застывшего человека, жалея его в душе, покачал головой, вздохнул и тихо вышел.

Не заметил он, как от стены отделилась фигура, правда, он смутно что-то почувствовал, но сознание скользнуло куда-то в глубину и затаилось. На поверхности, в этом царстве неясности, были свои законы и правила, и не просто было их понять и разобраться, - это не удавалось никому, но, разобравшийся, обретает невидимую и невиданную силу, и в эти минуты, зыбкая линия, разделяющая явь и сон, исчезает, и человек - творит.

Фигура, всматриваясь в которую, было невозможно понять, есть ли она или только кажется, престала перед ним как туман.
- Ну, здравствуй, - сказал Незнакомец, будто они были старыми приятелями.
- И тебе того же..., - немного помолчав, Художник тихо спросил, - Кто ты?
- Иль не узнаёшь?
- Вроде бы нет, - присмотревшись еще раз, он не разглядел черты Незнакомца,- они расплывались, как отражение в заводи, и виделось как бы через стекло, по которому струится вода, - отрицательно покачал головой.
- Что так? - в голосе незнакомца звучала явная насмешка.
- Нет...
- Ну, это и не... - крик совы, заставил Художника повернуть голову, через мгновение никого рядом не было.

Непонятно почему Художнику вдруг захотелось представить Незнакомца, но как он не старался, ничего у него не получалось. В памяти всплывали неясные, расплывчатые пятна и больше ничего.

Подойдя к стене и увидев тень, Художник подумал: «Почему рисовальщики пишут удлиненные фигуры? Ведь они... А может быть - там они и есть такие, и Незнакомец... Нет… Это не то...».

Потом стало ясно, что удлиненное имеет что-то совершенное в своей форме, какую-то скрытую тайну. Ветерок дотронулся до пламени горящей свечи, оно покачнулось. Художник про себя сравнил это с дыханием. Раздумья оборвал голос:
- Увиденное в тени, есть отражение истины, а вышедшее из-под твоей кисти - плоть... Она всегда отвратительна, потому что похотлива, но все, зная об этом, держатся именно того, что видят очами…

Это и мешает постигнуть Запредельное.

Резко повернувшись. Художник тотчас ответил, боясь, что Незнакомец снова испарится:
- Но, мы - плотские. Посему и постичь дух трудно. Не каждому дано...
- Но и ты рисуешь не людишек.
- А кого надо?
- Сам знаешь.
- Но я не видел... Я с них и пишу... Иногда правда приходит... Но обличие плотское. Разве не так? Объясни, коль не спешишь...
- Мне спешить некуда, а вот тебе надо поторапливаться. Она заждалась...

Сердце Художника сжалось. Стало невыносимо обидно от молниеносно вспыхнувшего предчувствия, когда нет видимых причин, но какой-то отзвук долетает до сердца, которое начинает маяться. Какая–то неведомая сила подталкивает к решительному шагу.

От этого не спрячешься за обыденные и привычные дела. Хочется что-то сделать, что-то изменить, но силы не те… Силы ушли. И тогда начинается мучение. Долгое и изматывающее.
В этой душевной сумятице неожиданно пришла мысль о его творении, и тут, словно охотник, почувствовавший добычу, он уловил тихое движение, подсказывающее рождение нового, небывалого.

Ожидание - подготовка, черновая работа к этому шагу. Теперь он знал наверняка, что момент наступает, такие минуты были кратки, но их невозможно, ни с чем спутать.
Теперь осталось дождаться, когда рука сама, без подсказок с лёгкостью, будет скользить по стене, оставляя таинственные и непонятные пятна, которые, слившись в одно, предстанут потрясенному взору картиной.
Выждав, пока Художник переживет это мгновение, Незнакомец, будто ничего не произошло, сказал:
- Я объясню...
- А? Что? - Художник не мог осознать происходящее.
- Я объясню. Ты всмотрись в человека, что ты в нем увидишь?
- Да, ничего, некоторое обличье, но оно ли суть?
- Вот ты - Художник, а спрошу я тебя о тебе - и ты ничего не расскажешь, потому что не знаешь себя.
Не твоя плоть диктует, а то, что есть дух. Постигший это и подчинит мерзкое тело, и станет его хозяином. И тогда открывается новая грань, ступень, доселе неведомая, неслыханная. Не всем это дано постигнуть, многих захлестывает желание, и оно становится хозяином и повелевает, и тогда всего мало. Чем больше даётся, тем больше хочется. Испив гордыни, несчастный бросается в бездну собственного хотения, из которой нет выхода; нет ни конца, ни края, и, плавая там, он силится пристать и берегу, но не может...
- Но ведь есть те, кто знает. Почему бы им не помочь?
- Каждый должен дойти до этого сам. Любой имеет выбор. Подсказать - значит навязать своё, а этого делать нельзя. Тот, кто разрывается крайностями, не получит ни здесь, ни там... Ему никогда не напиться.
- Э! Да, ты вон куда метнул! - С горечью произнес Художник, чувствуя, что мелькнувшее чувство, начинает медленно стихать.
- А ты можешь возразить?
- Словами нет!
- А чем - да?
- Я не знаю, но вот сердцем чувствую твою неправоту. Ведь слов много, а истина - одна. И все из нее вышли, туда и уйдут.
- А ты ведаешь её? - Незнакомец усмехнулся.
- Не знаю, - Художник вздохнул, - но вот что-то подсказывает мне, что она живет во мне... Вот так бывает, что ходишь, ходишь вокруг, а потом в одно мгновение узнаешь, что гуляешь поодаль судьбы. И место, уже привычное, становится единственным, неповторимым...
- Вот тебе что известно?
- Да. Я ее знаю вот этим, - Художник осторожно, словно боясь ее потревожить, дотронулся до сердца.
- Сердцем ничего нельзя узнать.
- А чем можно?
- Чем?
- Да.
- Догадайся сам.
- Но, я не могу...
- Попробуй.
- Я только человек.
- Что - человек? Пылинка, которая думает, что она что-то значит. Человек поместил себя в центре всего…. Но это его пожелания. Первое и самое главное – человек – это плоть мерзкая и все подавляющая. Но кроме этого есть в человеке и другое. Чтобы постичь его человек должен соединить две половинки, которые в нём и находятся.
Стоит ему уйти от половинчатости, соединить все в одно, тогда свет бьет в глаза, и там познаётся новое, чего нет в раздвоенности.
Человек не может понять, что истина и ложь - одно, что они объединяются не в словах, ведь слова – ложь, они не могут отразить истины, потому что в них звучит торжествующая плоть слышанное ушами, выраженное словами и увиденное глазами - есть ложь.
В молчании - истина, а выше, то, что объединяет ложь и истину, - вот там и открывается душа каждого, ибо двоякость исчезает, а значит и владеет Объединивший тело и душу всем, только дойти до этого нужно самому... Все зримое - от Лукавого, все сказанное - от Лукавого, все услышанное - от Лукавого, увидевший Свет этими людскими глазами - ослепнет.
- Но ведь мы подобие...
- Чего?
- Кто создал.
- Это выдумки. Никто об этом не знает, а те, кто знает - молчат, - Незнакомец усмехнулся.
- Но, кто поведал... Вот я живу, а значит жизнь – дарована, ведь я-то не хотел жить, а живу, меня никто не спросил, но я живу, значит кому-то это нужно?

Художник умолк, насторожился и стал прислушиваться, стараясь понять, откуда исходит шорох, потом понял - с улицы. Шёл дождь. Капельки мерно отстукивали непонятный ритм. Вспомнив про разговор и понизив голос до шепота, Художник продолжил:
- Может ты и ведаешь. Не знаю, но мне кажется, что вот... ну было... все это... я как бы переживаю все это заново, но не так как тогда... Не знаю когда...
Не может так, чтобы не улучшаться. Старые мастера писали так... У них своё. Они только сами знали, что делали, мы смотрим, и нас охватывает чувство, не зависящее от мастерства, там другое, непонятное и в тоже время такое важное. Это движет нами. Порой плакать хочется или пугаешься ужасно, значит, передают мастера на своей картине такое, куда не вмещается ни замысел, ни краски. Там что-то большее! А что, неведомо…
Вот увидишь человека, а на душе не так. Вроде бы все хорошо и улыбается и все такое, а на душе тошно, и вот уж когда обязательно жди беды. А, когда она придёт,- отворяй ворота ... А ведь человек - подобие... Значит, есть в этом тайна, разгадать которую надо. Но вот как?
- Себя разгадай...
- Себя? А как? Я смотрю, сравниваю, хочу постигнуть то, что лежит не на поверхности, а то, что спрятано в глубине, что, собственно говоря, и есть то, что называется суть… Но ничего не получается, всё грязь и суета. И нет никакой сути.. Но не могу! Не могу поверить, что всем правит бессмыслица! Просто загадка сложна… А ответ есть! Обязательно есть!
- Это стремление обреченного к свободе. Как ведь всё просто: земное своей совершенностью в голос кричит: все не так! вот вы и бросаетесь искать, не все, конечно, а лучшие из вас, но не находите. А присмотритесь, и всё найдёте в себе…..
- Нет, - перебил его Художник, - твоя неправда мы с тобой в разных мирах живём. И говорим мы, мил человек, о разных истинах….
Мы бредём по снегу и ищем снег. То, где добро и зло смыкаются - место другое, а вот здесь, в этой жизни истина есть, потому что я чую, но сказать не могу. Ты..., - Художник посмотрел на расплывающиеся черты Незнакомца, - ничего не испытывал, вот тебе и судится по-иному, - закончил он.
- Я всё испытал.
- Всё, да не всё... Вот добро это когда скажешь слово, увидишь икону, и так тебя за душу возьмёт, что отведёт эта сила душу от зла…. Это и есть добро…
- Ты хочешь невозможного... Это только Рублёву было под силу.

Художник вдруг ощутил тоску. Она возникла под лопаткой и как лютый зверь, стала сосать жизненные соки.
Показалось - всё прожитое - напрасно, ведь Андрей всё сказал, а добавить нечего. Слезы, как непрошеные гости, поплыли по щекам, не обжигая, а незаметно скатываясь вниз. Опустив голову, он прошептал:
- Так и Андрей был человек, а не Ангел...
- Кто знает!
- Не... Человек! Это точно... Вот ты - нелюдь. Сразу видно. Кто ты - мне не отгадать, но в тебе есть что-то не то... души, что ли, нет, не ведаю. А Андрей с душой, непременно - человек.
- Кто знает...
- Может, конечно, его творения продиктовано свыше... Оно ведь приходит, когда не знаешь, - как волна накатит и все, но я думаю, если мы подобие..., то уж, наверняка, что сделал один, то и другой сможет, не копируя, а выразив накипевшее в сердце. Если нет ничего, то нечего и изображать.
- Сам-то сможешь?
- Наверно..., - опять неясная обида скользнула по сердцу.
- А цену знаешь? - Жестоко спросил Незнакомец.
Всё у Художника сжалось. Он с ясностью, как бывает, когда яркий свет осветит темное место, понял: если он не сделает этого, то и жизнь не нужна, а если... Стало страшно, но, справившись с собой, сказал твердым голосом:
- Знаю. - Отвернулся и на противоположной стене увидел, как метнулась тень.
- У тебя больше, чем у остальных. За Андреем пойдёшь.
- Нет! - в этом отрицании мелькнуло обида.
Художник почувствовал, как горячие струйки скользнули по лицу, - я не могу ни за кем идти... У каждого свой путь, а если ходить по одному месту - то тропинка станет... Посмотришь, и не охватит душу радость, не отойдешь от повседневности.
- Ну, не буду мешать..., - Художник уже не слышал Незнакомца, словно нырнув в омут, погрузился в состояние, которое предшествует работе: в его сознании все яснее и яснее вырисовывалось фигура Ангела, казалось, что там, в глубине его, какая-то видимая рука отмывает фигуру.

Яркий свет ослепил Художника и тогда, забыв обо всём на свете, он стал писать. Постепенно Ангел ушёл куда-то в сторону, а перед ним возникла Мать, держащая своё Дитя….

Все свечи, которые были под рукой, он зажёг, но освещение было неяркое, сейчас, когда его, охватило внутреннее горение, это не мешало, оно не замечалось. Весь поглощенный мыслью, он, как воин, бросился в бой, не задумываясь о судьбе...

Весь мир с его разнообразием отодвинулся в сторону, но не исчез, а перед глазами, с необычайной ясностью прорисовалась не только отдельная фигура, а вся картина, правда, она вырисовывалась неясно, ее быстрее можно было ощущать, чем увидеть; но рука двигалась уверенно, движения становились собранными, в них уже не было растерянности, которая мучила душу несколько часов назад и многие месяцы не давала двинуться с места. Потом вспыхнул свет - яркий, но не давящий. От него стало все яснее и отчётливее. Можно было различить любую щербинку на стене.

Ночь пролетела незаметно, будто ее вообще не было. Под утро почувствовалась усталость. Вначале, весь поглощенный работой, он не замечал ее, но когда совсем обессилил, то упал около стены и забылся. В сознании все перемешалось, и трудно было отличить сон от реальности.

Послышался тихий шорох, но у него не было сил - ни подняться, ни сделать движение. Художник поднял веки, но, долго продержать их не смог, и они закрылись, потом послышался гул в ушах, и тут неожиданно всё стихло. Тишина стала паутиной. Она опутывала всё тело Художника. Он не сопротивлялся.

В эти мгновения потерялся вес тела, оно стало прозрачным и невесомым. Потом послышался голос:
- Устал, сынок? - Он видел её с закрытыми глазами, прекрасно понимая, что это не сон. От тихого голоса, ощутил радость, какую обычно испытывают в детстве. В эти минуты он ста ребенком, тем самым маленьким мальчиком, который на все вопросы находил ответы у неё, даже тогда, когда нет слов, когда одно легкое прикосновение сделает больше, чем самое длинное объяснение. Это прикосновение подобно крестному знамению.
- Да, мама...
- А кто эта женщина?
- Не узнаешь?
- Нет...
- Это Божья Матерь...
- Ты ошибаешься, сынок. Это не мать... Она хотя и Божья, но мать...
- А кто?
- Смотри на лицо её - строгость, а у матерей и в строгости просвечивается любовь... Ведь она добром должна светиться, жалостью, а это, сынок, не мать.

Неожиданно повеяло ветром из открытой двери. Он страшно закричал. Ему почудилось, что от него отрывают что-то родное, такое, без чего нельзя на свете жить... От крика открылись глаза, и действительность приблизилась вплотную, прижав к стене, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть...

Вначале он не мог вспомнить, что произошло, потом, припомнив, метнулся к противоположной стене и замер, рассматривая нарисованные фигуры. Они уже не выглядели так грандиозно, как были задуманы, в просыпающемся утре они были блеклые, неживые, и взирали на этот растерзанный мир холодными глазами, такими, которыми смотрят на него богатые, - а они враждебны миру, ибо те, кого он мыслил нарисовать, презирали богатство... Они были выше этого.

И тут отчаяние охватило его существо. Разум молниеносно исчез. Художник, как одержимый, бросился на стену и руками стал отковыривать, стирать только что написанное, через несколько минут обессилил и упал. Не слышал, как вошёл Владыка.

Кто-то из его свиты хихикнул, но пригвожденный взглядом Владыки, попятился назад и спрятался за спинами монахов.

Толпа разделилась, и через образовавшийся проход прошёл Князь и встал рядом с Владыкой, он хотел было что-то произнести, но Владыка остановил его. Не выдержал молчания только что вошедший брат-эконом, и, странно глотая слова, будто боясь ими подавиться, и двигаясь при этом с легкими подергиваниями, как юродивый, странно дергая жиденькой бороденкой, просипел:
- Батюшки мои, сколько добра спортил, поганец..., - но вмиг осекся, налетев на взгляд Владыки, и исчез, будто его и не было совсем.

Перед глазами Владыки, почти во всю стену, предстала Божья Матерь, и только голова ее, там, наверху, в лесах, была плохо прорисована, во уже в этих контурах ощущалось нечто торжественное и возвышенное. По левую и правую руку стояли Ангелы, они замерли в благоговейном восторге перед той, которая ежедневно рожала сына... Становилось ясно - это настоящая мать, отдавшая свою жизнь сыну. Это ее частица передается матерям, и они выдерживают то, где человеческие силы кончаются.

В руках у нее был Младенец, смотрящий на мир с такой тихой и кроткой любовью, что хотелось посмотреть внутрь себя и сказать правду о самом себе, которую часто скрываешь, боясь причинить себе вред.

Взгляд очищал, делал лучше, добрее, ведь в этом мире так не хватает добра, - самого сложного поступка. Зло проще, а добро - это всегда поступок.

На глазах у Владыки выступили слезы. От всего веяло такой искренностью и любовью, чем-то неземным и в тоже время настолько родным, что, зритель, невольно попадал под странное воздействие этой картины, в сердце закипало и хотелось творить добро... Рождалось чувство, когда хотелось сказать, тихо, может быть только для себя: «Верую!». Очнулся художник в полдень. Голова болела. Тоска снова охватила его. Мелькала мысль - все потеряно. На стену смотреть не хотелось. Она была причиной страдания.

Князь и Владыка ушли.


Настроение не зависит от нас. Оно подчинено тем изменениям, которые неразличимы, но когда отчаяние станет невыносимым, придет облегчение. Всё проходит.

Вспомнились слова матери: «жалеть... доброта», и сразу возникло лицо... Вначале не ясно, потом так отчетливо, будто перед взором живая женщина. Он закрыл и открыл глаза. Видение не исчезало. Вскочил. Неизвестно откуда взялись кисти, и, зажав их в руке, Художник полез наверх к своему творению, точно зная как нужно писать.

Сердце билось. Руки тряслись. Спешил, будто боялся потерять образ, и остаться ни с чем. Представление о времени исчезло. Художнику ни хотелось ничего, ни есть, ни пить. Силы черпались из окружающего пространства. Все отодвинулось, исчезло, осталась только картина.

Монах, принесший ужин, увидел, что принесенное накануне не тронуто. Подняв голову, монах пристально посмотрел наверх, покачал головой, и, не сказав ни слова, стараясь не шуметь, медленно ступая на носки, бесшумно вышел.

Художник понял, что все накопленное за его долгую и нелегкую жизнь, сейчас выплескивается на стены. Это не просто картина, а весь опыт его жизни. И всё вырисовывалось в движение души, отражающей и боль, и чаяния, и радость, и надежду. Это рождало неясный восторг, чувство сопричастности с великим творением.

Оторвавшись на секунду, и посмотрев на творение рук своих, Художник ощутил голод. Это было так просто и естественно, будто он весь день гулял на улице. Вспомнилось детство. Опустившись с помостов, он сел, взял хлеб и начал жевать - медленно, с чувством, не суетясь, не стараясь проглотить, как попало.

Потом движения убыстрились, он уже глотал, не дожевывая, его опять охватило опасение, что время, отпущенное ему время, кончается

Когда Художник был наверху, вспомнился Незнакомец. И не успел подумать, как услышал:
- Ничего... Похоже на Андрея... - Художник не удивился и не прекратил работу, а Незнакомец продолжал, - но чего-то не хватает. Они земные, нет в них благодати... Что-то не так... А вот благодать бы их возвысила.
- А я знал, что ты сейчас придёшь,- радостно сказал Художник, но Таинственный гость не ответил, через некоторое время задумчиво обронил:
- Это последнее...
И произошла одна странность – Незнакомец был явственно виден.
- Долго ты не приходил, - не понимая сказанного, отозвался Художник.
- Я прихожу вовремя, - Незнакомец усмехнулся.
Художник не прерывал работы.
- Ну и долго же пришлось ждать? – Улыбка проползла по устам Незнакомца, и в его глазах блеснул странный синий огонек.
- Ждать? Она была здесь... - Художник указал на сердце, а сейчас нашлись краски. Я долго ждал. Это нужно выждать и выстрадать. Разве не так?
- Так-то, так. Не спорю, но оно последнее...
- Я знаю, - Художник все понял.
- Страшно?
- Да.
- А ведь можно изменить?
- Как?
- Ты откажешься от этого.
- Нет!
- Я так и думал! - и снова в глазах Незнакомца блеснул синий огонек.
- Ведь это счастье... Впервые за свою жизнь - счастье... Ничего больше не надо... Познал, постиг вершины, теперь уже все создано. Нечего с этим сравнивать. Отражение... Такой вышины можно коснуться, понимаешь только раз!
Не думай - это не гордыня, нет! Я далек от этого. Даже мысль об этом неприятна... Это мост, через реку...
- Почему мост? - удивился Незнакомец.
- Посуди сам, чего больше на долю человека достается - страдания иди радости?
- Страдания.
- Вот-вот! А, где утешения найти-то? У того же горемыки, ведь страдаем все, только каждый по-своему, но всем хочется успокоения, хочется хоть немного ясности. Тяжело бежать без отдыха. Это как река, несущая свои воды, вот через нее и надо перекинуть мост... Может, найдется тихая пристань, дающая, пусть кратковременный, но отдых. Ведь плывем. Можно об этом не думать, но все равно, приплывем к одному... Изловчиться оттянуть... Вон библейские пророки сколько жили... Но и их время пришло... Отдыха душа требует. Требует!
- А как же его найти?
- Как? - повторил вопрос Художник, не прерывая работы, - где человеку найти утешения... Там, - он показал глазами на выход из монастыря, - нет! Там не найти. Там царит жестокость и погоня за иллюзией, где хотят насладиться, не думая о конце, не замечая ничего. Посмотри на письмо Грека – и на тебя смотрят Судьи… Страшно! Совестно, а рядом никто не утешит, не даст передышки... А она нужна.
А здесь, - Художник кивком головы указал на роспись,- обрел человек покой, ибо Его Мать всем Мать... Подойдет человек к ней - станет легче... Будто побывал дома...
- Дом? Какой дом? - Незнакомец с интересом посмотрел на Художника.
- Дом, где нет страдания. Есть такой. Где не знаю, но верю, есть. Правда.
Каждый Богомаз делает своё дело так, как подсказывает его сердце … Не ум, тот только оценивает, а сердце оно всё объединяет за одно дыхание и тогда рождается то, что заставляет сердце зрителя биться чаще. И как сердце Богомаза, есть Дом, который объединяет всех своей жалостью, своим пониманием и там уже нет распрей. Там мир и покой…
Дом нас объединяет….
Здесь мы разные, но это только кажется. Мы беспокойны. А там мы успокаиваемся. И лёгкое дыхание отсутствия времени открывает в наших душах то неповторимое, что объединяет нас и, одновременно, делает такими не похожими, и мы становимся спокойными и счастливыми…. Там нет текучести времени.
Об этом, словом не скажешь. Ведь только то, что не раз выручало, и есть твоё.
- Это прекрасное? Я говорю о Доме. – Спросил незнакомец.
- Нет. Прекрасное рождается из мук, страданий, из такого отчаяния, какое и представить трудно. Оно рождает красоту застывшего страдания…
А Дом – Неизреченное Слово. Оно объединяет души, делая их одной счастливой и не страдающей душой.
Если бы Дома не было, то тогда не ясно, зачем люди рождаются? Прожить жизнь для того, чтобы есть и спать…. Жизнь дана для того, чтобы здесь до конца, до последнего мазка излиться, ну а потом, что Бог пошлёт.
- А кто поймет то, что ты сделал?
- Поймут..., - неожиданно опять потекли слезы, но не от жалости к себе. Это были слезы восторга, когда увидишь нечто невозможное, что можно выразить только слезами - ведь, ежели бы я писал за золото иль за чего-то другое, тогда бы не поняли, а я писал за совесть. Хотя, наверное, не скоро... Но всё равно, это будет мое, как плоть от плоти, кровь от крови... Как дитя оно вырастает и становится уже сам по себе, но все равно связано с родителями, хоть, все мы друг с другом связаны, а с родителями - теснее.
- Это ты хорошо придумал, именно как дитяти.
Потом наступила тишина.

Художник понял, что Незнакомец исчез. Улыбнулся, как улыбается все сделавший человек, по-настоящему ощутивший радость, не беспокоясь о делах.

Руки опустились.

Хотел приподняться - не смог, в каждой части тела царила усталость.

Закрыл глаза, и тут же увидел себя как бы со стороны: неопределенного возраста, худого, с потухшим взглядом, в черной рясе, перепачканной краской, и, как корона на голове, - пепельно-седые волосы... Все было грустным. Стало нестерпимо тоскливо.

Художник понял – это расплата.

За всё приходится платить, а особенно за своё... В сердце, словно метель, вспыхивает отчаяние, устремляется вверх, и, достигнув высшей точки, переходит в томление. И тут, вдруг, покажется, что потеряно что-то важное, без чего и на свете жить не стоит...

И с тоски, немыслимого отчаяния, захотелось домой... Но, где он? Неизвестно. Одно точно, - есть.

- Ещё жив..., - прохрипел Художник.

С трудом поднявшись, он медленно опустился вниз. И как только Художник коснулся Земли, его тело медленно стало оседать.

Он впал в странное оцепенение - тело, руки, одним словом все его существо, стало каким-то чужим... Вроде его и ни его, и одновременно - чужое. И где-то далеко, будто совсем про другое, проплыла мысль: скоро это кончится... Конец воспринимался уже, как отдых.

Богомаз не мог смотреть на творение рук своих. Оно стало чужим. Вроде бы и не им сотворено, хотя, несколько часов назад все было иначе.

Он уже ни о чём не думал, а только смотрел в одну точку на полу, боясь пошевельнуться. Очнулся. Шевельнулся - в теле тяжесть, будто сковали, да так, что и рукой не пошевелить.
- Ты хотел меня видеть? - Превозмогая себя, делая неимоверное усилие, Художник поднял голову и неясное, расплывчато, увидел Незнакомца. Он больше ощутил присутствие, нежели увидел. Перед глазами было пятно, белое и расплывчатое. Хотелось ответить, но язык стал как раскаленный, и, двигая им во рту, чудилось, что все трескалось, лопалось. Вокруг полыхало пламя.
- Я... ничего... больше не знаю...
- А ты узнай! Попробуй, поднимись над собой! - В голосе Незнакомца звучали властные нотки.
- Я... я... Я... нет...

Больше ничего невозможно было сказать. Всё завертелось, послышался страшный гул, мелькнула мысль, что храм рушится. Захотелось спастись, но мысль была лишь долю секунды, потом наступило безразличие ко всему. Что было, уже никогда не вернется, да и было там одно – страдание и потери - весь этот нехитрый набор преследовал всю жизнь, настоящее - не интересовало, а будущее - пугало повторением. Ожидать было невозможно, да в душе исчезли желания, надежды...

Захотелось увидеть свои картины. Он застонал, ощущая, что это невозможно, но тут пред ним предстало всё сотворённое им. Как зритель, смотрел на картины свои. И тут ему стало ясно, что всё, что было сделано им за долгие годы, была только предыстория

Это ежедневная работа, когда наступают моменты неверия в себя, в свои силы, в свое предназначение, когда хочется всё бросить и уйти.… Это настроение. Оно как дыхание ветра непостоянно. Оно заставляет искать. В глубине натуры своей, каждый настоящий Художник знает, что есть вера, это Поводырь, ведущий к истине. И приходят силы и желание творить.


Иногда не хотелось видеть кисти, краски, они вызывали приступ тошноты. Это было так, что он и ненавидел их, и, одновременно, не мог без них жить, а поэтому очень часто приходилось преодолевать эту двойственность и как бы возвышайся над собой. У него, не было учеников, подражателей, как у Андрея.

Он не жалел об этом. Его жизнь - это тоскливая дорога одиночки, без семьи, угла, друзей - отдана иконам. И вот наступил момент истины. Началась история.

Неожиданно вспомнилась одна история. Во Владимире, он писал портрет тамошнего князя. Тот не мог подолгу позировать, и Богомазу часто приходилось писать по памяти. Никто не мешал. Всех, по совести говоря, пугала его нелюдимость.

Но кто-то заходил и наблюдал за ним. Это он, ощущал спиной. Заходил и подолгу стоял сзади. Так было ежедневно и продолжалось подолгу. И так случилось, что этот наблюдатель стал ему нужен, потому что от этого у него на душе становилось спокойно.

В те дни, когда он не ощущал присутствия Наблюдателя, Художник тосковал. Ему так хотелось повернуться, но сделать этого он не мог. Какая-то сила удерживала его.

Работал Богомаз так, что порой забывал про еду. От голода однажды стало плохо. Его покачнуло, потом всё куда-то поплыла, и он стал оседать. И тут - крик! Крик раненой птицы. И, произошло чудо, - невидимая рука поддержала его.

Очнулся, постояв немного, повернулся - никого. Несколько дней спустя, после этого события, работа над портретом была закончена. Портрет удался. Все хвалили, даже мнения о нём изменилось. Кода уходил, все вышли во двор, проводить. Он был растроган. Когда выходил за ворота, оглянулся, и споткнулся о глаза... Это были те глаза. Он это знал наверняка. И столько было в этих глазах нежности и невысказанной любви, что навернулись слёзы на глазах. Повернулся и быстро пошел прочь.

Вспомнилось, и на сердце потеплело. И тут, в тишине храма послышался голос. Всё сжалось.
Это был её голос! Художник никогда его не слышал, но это был он. Она звала. Хотел подняться – не смог. Упал и ударился лицом о лестницу, на губах почувствовал кровь.

И тут снова раздался крик.

Птица билась в клетке, желая вырваться. Она хотела ему помочь.

Тогда, делая невозможное, он стал подниматься, схватившись за лестницу, стал поднимать тело, которое стало чужим, непослушным и холодным.

Преодолев первую ступень, застыл. Собрался силами, чувствуя напряжение мышц, звенящих от неимоверного напряжения. И опять, послышался ее голос, он был наполнен нежностью и состраданием. На свете каждый находит свою половину.

Следующая ступенька. Он не считал их. Не знал сколько, но преодоление этих двух было долгим. Силы таяли. Он застонал, как зверь, которого загнали в угол, и вновь его поддержала рука, - легкая и невесомая.

Залез наверх. Там, Художник лёг на доски и забылся. Вспомнились слова Незнакомца: «Всё кончится...».

И тут вдруг обожгло: он не успеет дописать глаза.

Художник поднялся и стал писать.

Как прошел день, он не помнил, ничего не видя вокруг, весь погруженный в работу Художник писал.

Угасающие солнечные лучи растворялись в копоти свечей, постепенно догорающих, - они становились все меньше и меньше, будто жизнь становилась все короче и короче...

Когда все было закончено, он отшатнулся и сел. Голова кружилась, перед глазами вращались шарики, разных цветов и размеров. Художник опустил голову.

Его позвали, он поднял голову. Перед ним стояла Она: в белом платье, с красным воротником на котором как капельки блестели изумрудны. На лоб спускалась большая бриллиантовая бусинка. Белые волосы волнами расплескались по плечам. Она протянула к нему руки. Он поднялся. Они стояли друг против друга. Говорить не хотелось. Есть моменты, когда слова не нужны.

На душе стало тихо и спокойно.

Он увидел белую дорожку

Она повернулась и медленно пошла по ней.

Художник понял - она пришла за ним.

Он лег на доски, подложив под голову руки. И почувствовал легкое прикосновение. Рука была шершавая и до боли знакомая, - это Материнская рука.
- Теперь это Божья Матерь, сынок...
- Мама... - произнес он, ему хотелось все ей рассказать. Он качнулся, и, не удержав равновесия, полетел с помостов.

В полёте, он увидел Незнакомца, который шёл к нему по лучу и чем ближе подходил, тем яснее становились его черты. В руках у него был огненный меч.

Художник с интересом смотрел на него.
Не было ни страха, ни ужаса, а любопытство, когда смотришь на что-то со стороны, и интересно чем все кончится.
И ничего больше.

Луч был тонкий и напоминал нитку. Все вспыхнуло и стало таким ярким, что где-то в центре этого источника, дарующего свет, он увидел свою картину, где фигуры были не нарисованные, а живые.
Женщина держала Младенца и улыбалась.

Рядом стояли два Ангела и тоже улыбались.

И было много света.

Потом всё исчезло, растворилось.

Художник ощутил себя идущим с Ней, она была в том же наряде, в котором приходила к нему тогда, когда он рисовал Князя.

Было легко и свободно.

Они держались за руки.

Пришедший монах нашёл Художника лежащим около помоста. Перекрестившись, он повернул его лицом, закрыл ему глаза и пошёл доложить Владыке, который тут же пришёл в Храм, подойдя к стене, он не сдержался, перекрестился, впервые увидев изображение Божьей Матери.

Потом глухим и тихим голосом приказал:
- Похоронить у дверей Храма...

Имени не ставить...

Это от Бога.
–>

День Флота
26-Mar-09 09:18
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
- Ваше благородие госпожа Бутылка
Часто ты пленяла нас и любила пылко
Но бывали тяжки похмелья твои
Не везёт мне в пьянке – повезёт в любви.
Как-то сложилось, что все летние праздники встречал на границе – судьба, что ль такая? А тут улыбнулась – идём в базу в канун Дня военно-морского флота. Мичман Беспалов уж не тот салажонок, как два года назад. Орлом стоит на мостике, смотрит в даль дымчатую с романтичной поволокою. Узрев в ТЗК жену на пирсе среди встречающих, ворчал:
- Пришла, дура. Думает, домой пойду. Да хрена с два – обеспечивать останусь.
А мы бреемся, гладимся – суетимся. Ладно, границу отстояли – праздник на носу. После построения заслали гонца за спиртным. Откуда, спросите, деньги? Так ведь у меня со всеми накрутками почти 25 р. в месяц выходит. У остальных поменьше, но и не солдатская же норма – 3 рубля 80 копеек. Так что….
Кстати, экипаж обновился. Позвольте представить.
Мыняйлу вы уже знаете. Второй годок – комендор Витя Иванов. История его кульбита со «Шмеля» на Ханку трагикомична. В бригаде бытовала традиция – что-то от Новгородского вече – давать публичную оценку командирам. Сам был свидетелем в бытность на ремонте. Сидим в клубе, разглядываем фильм. Входит мичман и от порога:
- Заступающие в наряд выходи на построение.
Никакого движения. Сундук на сцену, руками машет:
- Прекратите фильм! Новый наряд, выходи строиться!
Тут кто-то из толпы:
- Мичману Краснопееву….
Полторы сотни глоток единым рыком:
- Хрен в задницу!
- Осудим.
Все встали, указали перстами на субъект общего недовольства и прогудели:
- У-у-у, сука!
Мичмана будто волной смыло из клуба. Следом Гранин заглянул, и реакция толпы:
- Мичману Гранину….
Полторы сотни глоток единым порывом:
- У-рра-а…!
Ну, любит народ человека. А командиры-то как гордились. Офицерам тоже доставалось. И слава, и осуждение. Витя Иванов рассказывал.
С границы «Шмели» пришли – общее построение. В сторонке летёхи кучкуются, новенькие как юбилейные монеты - только-только из училищ. Комбриг их представил и назначения зачитал. Вернулись на корабли.
Командир (капитан третьего ранга Слайковский):
- Боцман, бери людей, дуй за краской.
Перед возвращением в базу дали залп из БМ-ки и сожгли на корме палубу.
Боцман (старшина третьего года службы):
- А что комбриг сказал? Три дня отдыха.
- Через три дня краску со склада растащат кто пошустрей.
- Да будто бы.
- Чего я тебя уговариваю? Приказ получил? Шилом исполнить.
- Командир, в бою будешь командовать или в походе - в базе я хозяин на посудине.
- Кто? Кто? Кто?
- На пузырь? Сходи домой, отметься и возвращайся после отбоя – ни одного моряка на посудине не будет. Даже коммунисты твои хвалёные в самоволку дёрнут. Потому, что так велю я.
- Посадить тебя, боцман, или в рыло дать?
Задумался Слайковский. Молодой летёха влез:
- Старшина, вы как с командиром разговариваете?
Боцман только бровью повёл:
- А тебя, сынок трёпаный, командир уйдёт, вообще голодом уморю.
- Он может, - сжевал улыбку каптри.
Не верилось, что на «Шмелях» бытовали такие отношения. С сундуками и мы зубатились, но на офицеров язык не поворачивался. Впрочем, всё от человека зависит и обстоятельств.
Зимой это случилось. Стоял матрос Иванов на тумбочке в казарме пограничного отряда. Народ ко сну отходил, свет пригасили. Тут родной командир явился. Витёк, не подумавши:
- Капитану третьего ранга Слайковскому….
Из спального помещения хор Пятницкого:
- Хрен в задницу…!
Когда привезли молодёжь из Анапы, Слайковский разменял незадачливого комендора.
Кок Толик Снегирёв тоже из бригады. Служил, правда, второй год, но первый – у шакалов. Сломать его там не сломали, но взъерошили душу изрядно: готов был царапаться с кем угодно и по любому поводу. Постепенно отходил в нашем санатории и являл народу хорошую русскую душу – отважную и бескорыстную.
Боцманёнок Юра Правдин. Если в двух словах, то пофигист конченный. Довёл однажды, и замахнулся его треснуть. Он лишь веки смежил – никакой реакции. Мне и бить расхотелось – живи уродом.
Рогаль (радист) Игорёк Найдин, второгодник. Неплохой парень, но мягковат для моряка. Шакалы бы его затюкали, да и на «Шмелях»…. Здесь ему самое место. Специалист хороший, и человек бесконфликтный.
О Петьке Старовойтове я уже упоминал. Он из Паранайска, что на Сахалине. Папа Старовойтов – начальник тамошних судоремонтных мастерских. Ему из Японии презенты слали ко дню рождения. Петька хвастал: каждый год по три смены в Артеке загорал. Хотя зря он это – тут же «сынком» окрестили.
Вот такая компашка, скинувшись, решила отметить профессиональный праздник военных моряков. За завтраком по стакану вина на грудь, как в старину бывало. Потом форма № 2 и построение на юте. По громкой связи флотской части звучит:
- На катерах ррравняйсь! На флаг и флаги расцвечивания смирно! Флаг и флаги расцвечивания поднять!
Потекли к канарей-блоку вымпелы всех государств, преображая катера в праздничном убранстве. На ютах замерли шеренги моряков в белых галанках и бескозырках, чёрных брюках и блестящих корочках. В сердца стучат громовые раскаты государственного гимна. Незабываемые, волнующие мгновения!
Потом общее построение на берегу. Мы пристроились в хвосте флотской шеренги и скучали от бесконечного списка наград и поощряемых. За что награждать-то?
Наконец, командира части сменил бородатый Нептун с шайкой. Шайка это не таз для воды, это банда морских безобразищ. Черти скакали и прыгали, вертя хвостами, пинками подгоняли бочку без дна и крышки из-под солидола. На медовом боку надпись чёрной краской – «Чистилище». Вокруг морского царя вились две русалки – девы с распущенными волосами, в купальниках под драными рыбацкими сетями. Рожицы изрядно измалёваны, но узнать можно и Марину Пехоту, и ещё одну фигуристую особу – жену флотского мичмана. Конечно, всё внимание им. И мы прослушали приказ Морского Владыки, и не заметили, как, шмыгнув строем, чертяки схватили моряка, выволокли из шеренги и с разбега сунули головой в «Чистилище». Представляете – белая галанка, черные брюки и…. солидол? То был Витя Косяк. Личность для маленькой части настолько одиозная, что невозможно обойти вниманием. Поэтому - простите – небольшое лирическое отступление….
Косяк был весенником, на полгода моложе меня. Появился в части и сразу решил самоутвердиться:
- Боксёры есть? Выходи.
Годок и боксёр, бурят Цыремпилов поставил хохла на соответствующее место.
Потом моё первое дежурство по рейду. Два вахтенных: наш – Иван Оленчук и флотский Косяк, затеяли войнушку. Бегают по катерам – бух! бух! – стреляют. Ваня с пустой ракетницей, Косяк с заряженным карабином. Для острастки даже затвор передёрнул. Я что флотскому скажу? На Оленчука наехал:
- Кончай баловаться.
Никакой реакции: не я ему авторитет.
Пошёл к боцману жаловаться. Теслик:
- Иван, сниму с наряда, а вечером опять заступишь.
Подействовало – угомонились. Зашли к нам в ходовую. Косяк коробку магазина отстегнул, покатились по столу патроны. Ваня кинулся собирать:
- Ой, патрончики!
Косяк нажал спусковой крючок. Оставшийся в карабине патрон бабахнул. Пороховыми газами Оленчуку по глазам. Ваня закрыл лицо ладонями и вприпрыжку из ходовой. На выстрел боцман прискакал:
- Как, как это получилось?
Косяк косится на карабин, боится в руки брать:
- Н-не знаю. Бахнул….
- А ты чего? – боцман теребит меня за плечо и, проследив мой взгляд. – О, чёрт!
Маленькое круглое отверстие чуть выше стола чернело в переборке. За ней – радиорубка, излюбленное место для письмописцев.
- О, чёрт! – боцман из рубки, я следом. Бежим, будто в пятнашки играем, а в мыслях одно – сколько дадут?
Перевели дух у закрытой на амбарный замок двери радиорубки. Ладно, пока без жертв. Но ещё не обошлось. В радиорубке аппаратуры понатыкано – мухе негде сесть, а тут стальная пуля. Каких она бед натворила? Оленчук уже проморгался, бежит с ключом. Ручонки тоже ходуном ходят – с замком справиться не могут.
Пуля прошла в миллиметре от индикатора, тюкнулась в противоположную переборку, обессиленная и сплющенная, лежала в кресле радиста. Оленчук цапнул её в горсть.
- Шнурок продень и таскай на шее – посоветовал боцман. – Будешь помнить о Русском острове.
Ваня выкинул трофей за борт – к чёрту такие воспоминания!
Косяк плетётся, карабин на плече:
- Блин! Мне же за патрон не отчитаться. Антоха, сходи к Цыремпиле, попроси: у него есть.
Нашёл боцмана бурята, объяснил ситуацию. Тот – будто в порядке вещей - достаёт из кармана робы заряженный патрон калибра 7,62 со словами:
- Передай Косяку – после отбоя два раунда по пять минут.
- Всё, он меня убъёт, - незадачливый вахтёр и патрону был не рад.
Зимой мы познакомились с девушками. Вернее, он познакомился, а потом для меня пригласили подружку. Ну, ничуть не увлекла. Да и обстановка….
Косяк:
- Сейчас отдежурим, оружие сдадим и в самоход до девочек.
- Валяй, - говорю. – А мне не в чем.
Действительно, на мне синяя роба и штормовое платье – куда в таком наряде? Так и дружили, в беседке над береговым обрывом. Девчонки время коротали перед танцами в ДК офицеров. Однажды пришли весёленькие и нам вина прихватили – две бутылки по 0,7. Выпили. Всем захорошело. Девчонки в гости зовут. Косяк непротив, а я на своём.
- Оставляй карабин, - говорю.
Хохол упрямый:
- С ним надёжней.
И ушёл. Дальше было так. Притопали втроём к двухэтажному деревянному строению. Девчонки говорят:
- Все удобства на дворе, так что….
Они вошли, Косяк задержался. А когда сунулся в подъезд, понял, что не помнит номер квартиры. Обошёл оба этажа – все двери заперты. Вышел под звёздное небо на окна взглянуть – не светит ли какое? Светит. Вернулся в подъезд, прикинул дверь, только кулаком нацелился стучать, она сама открывается. На пороге парочка: он одетый, она в неглиже – расстаться не могут. Поблазнилось что-то Косяку, да и во хмелю он был, чтоб разумно рассуждать. Рвёт карабин с плеча:
- Хенде хох!
Мужик руки вздёрнул, а женщина с писком за дверью растворилась. Потопали. Мужик впереди – руки над головой, Косяк сзади – карабин в руках. Кого взял? За что? Куда ведёт? Одно помнил – граница рядом, и надо быть на чеку.
Отконвоировал безропотного мужика в беседку свиданий, меня свистнул. Поднимаюсь на утёс, а уж женщина, одевшись, бежит выручать возлюбленного.
- У меня он был, товарищи матросы. Отпустите….
- Дура…, - мужик сквозь зубы.
Она:
- Эдик, как ты можешь?!
И в слёзы.
Косяк:
- Вызывай погранцов.
Я:
- Щас, только юбку поглажу. Тащи его в свою дежурку.
Косяк:
- Ваши документы, гражданин.
- Нету. А что я натворил?
- Пройдёмте.
Они ушли из беседки, мы остались. Женщина плакала, я ею любовался. Ей под тридцать, но никакого сравнения с дебёлыми тёлками, час назад угощавшими нас здесь вином. Она миниатюрна, изящна и несчастна…. Что ещё требуется, чтоб понравиться мужчине?
- Любовник? – спросил, чтоб не молчать.
- Вам какое дело?
Сейчас она уйдёт, осушит щёчки и уйдёт. Оскорбленная, униженная, но прекрасная в своей беззащитности женщина.
- Почему так в жизни бывает? Он вас предал, оскорбил, оттолкнул…. За что вы его любите?
- Вам что за дело?
- Хочу понять, почему выбирают подлецов? Слаще говорят? Больше обещают? Полюбите меня, и, клянусь, никогда вас не предам.
- А сколько лет вам, человек с ружьём?
- Вполне женитьбоспособный возраст.
- Какой, какой? – она хихикнула, забыв свои горести. Тронула ладонью мою щёку. – А ты ничего…. Но на сегодня приключений хватит.
Побрела прочь, красиво ставя ноги на высоких каблуках. Сдёрнула платок, и роскошные волосы рассыпались по плечам. Снег падал на них, на её следы, улицу, на весь огромный мир, в котором затерялось где-то моё счастье.
На третьем году службы Косяк залетел – попался на воровстве. Мы не были с ним настолько близки, чтобы знать всю подноготную истории. Может, это у него случайно вышло, может, крал всё время, да попался случайно. Как знать? Его исключили из комсомола. Годки лишили его привилегий старослужащего, заставили мыть посуду и пол в команде. Травили на него молодёжь. Чурок. Такой был случай.
Косяк в умывалке потеснил от крана новобранца. Увидел кто-то из годков.
- Таджинов, ты это, чего уступаешь? Ну-ка вдарь! Вдарь, говорю, а то я тебе….
Матрос Таджинов, кулаки перед узкими глазами, и на Косяка. Витёк двинул чуркмену в подбородок – тот с копыт. Годки не унимаются.
- Ну, ничего, ничего – сразу не получилось – давай ещё раз. Эй, Рамкулов, помоги земляку.
Вот уже два урюка наседают на Косячка. Витёк полотенце на плечо – бац! бац! Один летит в кабинку на очко, другой в коридор. Тому, кто в коридор кувыркнулся, годок снимает топор с пожарного щита:
- Мочи, братан!
А у «братана» кровь из носа и челюсть набок. Он с топором на годка. Тот в бега. Промчался новобранец с Крыши Мира по команде с оружием своих предков, и опустело в ней – кто за дверь, кто под кровать. Только Косяк с полотенцем на плече прошествовал к своей тумбочке, и взглядом не удостоив Али-Потрошителя. Нет боцмана Цыремпилова, некому сравниться с Косяком в мордобое. Вот и отомстили годки, сунув в мазутную бочку…. Слабаки.
Нептун с братвой, покуражившись над моряками, объявил о начале соревнований. Наш новый замполит старший лейтенант Переверзев заявился везде, и в начале была гонка на яликах. Мы вернулись на катера, чтобы принять надлежащий вид, то есть переодеться. Снегирь водкой угощает. Мы приняли на грудь в честь праздника. А не следовало бы, тем более перед гонкой. В ялике вёсла не параллельны: одно ближе к носу, другое, соответственно, к корме. И ещё руль на транцевой доске. К нему мы Захарку посадили, как самого лёгкого. Экипаж хотели составить из дембелей, но Лёха Шлыков на границе, и третьим был Витя Иванов. Он здоровяк, ему место за кормовым веслом, а он на баковый усёлся – как гребанёт-гребанёт – у меня сил не хватает посудину по курсу гнать. Из оголовка вышли – я сдох, и ялик на месте закрутился.
Витёк:
- Ну, ты, Антоха, что?
- Что? Что? Ты сядь сюда и попробуй….
- Давай.
Мы встали меняться местами и перевернули лодку. Ялику что – он пробковый. И вёсла деревянные. А уключины утопили. Вот флотский сундук ругался. Захарка смехом зашёлся, плавает и гогочет, того и гляди, пузыри пустит. На берег выбрались, замполит к нему:
- Старший матрос, идите на катер – вы пьяны.
- Кто пьяный?
Я Захарку под руку:
- Иди-иди, Санёк. За версту видно, что ты …. Не зарубайся.
Братва пограничная, отчаянно болевшая за нас, теперь беспощадно освистывала. Отправляясь в гонку, мы оставили их гораздо трезвее. Развезло или добавили? Однако, рано расслабляться – нам ещё в волейбол играть и канат перетягивать. Волейбол к нам пришёл с новым замполитом – мастером его был иль кандидатом…. Когда в базе стояли, приказом загонял на площадку. Это сначала, а потом увлеклись. Даже мне место на площадке нашлось, хотя роста я совсем не волейбольного. Распасующим под сеткой стало моё амплуа. Как в футболе – Антоха, дай пас! На! Мочи! И Переверзев мочил, высоко взлетая над сеткой. Среди флотских не было игрока такого класса. И у нас была надежда выиграть приз – жареного поросёнка. Только вот не перебрали ли ребята в честь праздника? Ну, ясный перец, перебрали – ни мяч принять, ни пас дать – никакой игры. Зрители – гражданских много набежало – потешаются над нами. А и нам весело – праздник же! Замполит зубы стиснул:
- Играй только на меня.
И атакует со второй линии. Свисток. Мяч не засчитан. Судил сам командир части капитан-лейтенант Михайлов. В толпе болельщиков горячился Герасименко. Он в гражданке и пьяней вина.
- Судью на мыло! Михайлова на рею!
Каплей шутки не понял:
- Уймитесь, мичман, или я вас удалю из части.
- А где ты мичмана увидел?
Михайлов Переверзеву:
- Уймите ваших болельщиков, иначе я сниму команду с соревнований.
Замполит с площадки выскочил и толкнул командира ПСКа-68 в грудь.
- Иди, проспись.
Герасименко сел в пыль и возмутился:
- Ты это что, сынок, ручонки распускаешь?
Переверзев вернулся на площадку и перекинулся взглядами с Михайловым. Когда Николай Николаевич ринулся на площадку за сатисфакцией, по команде каплея два дюжих моряка завернули ему руки за спину. Он хрипел, едва не касаясь носом колен, матерился, но двигался в определённом направлении. Через пару-тройку минут ворота флотской части закрылись за мичманом Герасименко.
Игра продолжилась, но….
На балкон соседствующей с забором части двухэтажки вышел Николай Николаевич Герасименко, с ружьём. Это был его дом, его квартира, его балкон и даже его ружьё, заряженное, наверное, его патронами.
- Эй, старлей, будь ласка, отойди в сторонку, чтобы я других не зацепил.
Визг и паника среди гражданских лиц. Отдать надо должное – моряки мужественно сдержали угрозу.
- Играем, играем, - уговаривал судья. – Он не посмеет.
- Эй, Михайлов, - вещал с балкона Герасименко, - второй патрон для тебя.
Мы играли, поглядывая на соседний дом. Вот рядом с командиром ПСКа-68 появился второй наш мичман – Мазурин. Ружьё пропало с глаз. Сундуки обнялись.
- Эй, Михайлов, заходи, выпьем. А этого салабона гони с площадки: всё равно проиграет.
Балкон опустел. В волейбол мы проиграли. Канат не перетянули. Впрочем, в этой интеллектуальной забаве моряков я не участвовал. Притопали с волейбола и увидели картину достойную пера Рембрандта – дежурный по рейду, сидя на сходне, травит в воду лишнюю пищу.
- Чего-то съел, - предположил Витя Иванов.
Но глазки выдали боцманёнка с 68-го – нет, чего-то выпил.
Переверзев сорвал с него повязку:
- Где вахтенный? Кто обеспечивает?
Натянул повязку на мою руку:
- Разобраться, доложить.
Вахтенный матрос спал, уставший, на спардеке. Обеспечивал Мазурин, ныне выполнявший особую миссию по умиротворению мичмана Герасименко. Так что….
- Заступайте в наряд, - приказал замполит. – Поставьте вахтенного.
В наряд заступил, а вахтенного…. День Флота, люди настроились. После всех соревнований танцы. Девчонок понабежало! Из ДК ВИА притащился. Ну, праздник - чего говорить? Сижу на трапе один с двумя повязками, а на плацу у флотских музыка…. Отсюда слышу, как шуршат девичьи платья…. Через пространство вижу, как извиваются грациозные фигурки в потных ладонях моряков…. Эхма!
Гераська плетётся. Где Мазурин? Должно, пал жертвой змия зелёного, разоружая приятеля.
- Бдишь, салабон?
Вот такие наши отношения с мичманом Герасименко.
Нырнул в свою каюту, вынырнул с реактивными ракетами. Сигнальными, конечно. Вечерело. Салют будет, и сундук готовился. Сел неподалёку, косится:
- Тебе не дам, и не проси. Романов, подь сюды. На. За шнур дёрнешь - полетит. Да в харю не направь. Стой, на ещё. А тебе не дам….
Матрос Романов молоденький кок с 68-го, прибежал с танцев чаёк поставить.
Переверзев идёт по оголовку.
Герасименко столкнул меня с трапа:
- Ещё один салабон. Иди, приветствуй.
Замполит:
- О вашем недостойном поведении будет доложено комбригу. Сделаю всё, чтобы вас списали по служебному несоответствию.
Герасименко:
- Эк, куда хватил! Лямку на штанах не порвёшь?
- Вы как разговариваете со старшим по званию? Как стоите перед офицером. Смирно!
- А я не на службе.
- Так нечего делать на катерах в таком виде. Марш отсюда! Вахта, удалите посторонних.
А у меня настроя нет, с пьяным сундуком артачиться. Однако, придвинулся к месту событий.
- Кто посторонний? Кто посторонний? Мичман Герасименко стал посторонним? Да ты, салабон, с мамкой в баню ходил, когда я штурвал в руки взял.
- Вахта! – брызжет слюной замполит. – Вон его!
Подхожу ближе:
- Николай Николаевич, не пора ли баиньки?
- Руки прочь, салабон!
В этот миг с берега дали залп осветительных ракет. Фейерверк! Раздались крики «Ура!», свисты ребят, визги девчат. Празднику завершение. У нас тоже. Романов, поварёшка необученный, пустил реактивную ракету в наши вымпелы расцвечивания. Вспыхнули заморские флаги. Я на катер – снимать, тушить. Дал пинка коку и отобрал оставшиеся ракеты. Вернулся на бак. С берега палят и палят ракетами – всё небо в красках. А на пирсе вцепились друг другу в глотки наши командиры. Хрипят, матерятся. Ну, ясное дело – ненавидят друг друга. Думаю, придушат один другого, или в воду шмякнутся оба, много ли потеряет Родина-мать?
- Ко мне вахта! – орёт замполит.
Щас! Меня только не хватало в вашей нанайской борьбе. Сел на сходню, расшнуровал ботинок, верчу ступню в руках.
- Ногу подвернул, товарищ старший лейтенант, ходить не можу.
От хохлов нахватался словам и хитрости.
- Ссышь? Ссышь? – ликует Герасименко и теснит Переверзева к кромке пирса.
В какой-то момент старлей оставил горло противника, замахал руками, сохраняя равновесие над водой. На том и расстались. Герасименко поднялся на катер в свою каюту. Замполит учесал на берег.
Фейерверк закончился. Экипажи вернулись с праздника. Следом два погранца с автоматами: мичмана Герасименко просят пройти на берег. Сундук высунулся из каюты, оценивая обстановку. Минуты была сверхкритическая. Знал я взрывной характер мичмана Герасименко, вполне допускал, что тот в плен не захочет сдаваться. В каюте у него личное оружие экипажа, а в голове – чёрте что…. Но Николай Николаевич после минутного размышления захлопнул люк каюты, закрыл на ключ и спустился по сходне. Орлами кинулись погранцы на человека в штатском. Вот это они зря сотворили: сундук шёл безропотно. А теперь захрипел от боли в заворачиваемых руках:
- Ко мне, моряки….
И топот ног по палубе.
Ну, уж нет! Только не надо впутывать пацанов в такие дела, бросать их на автоматы караула.
- Назад! – ору. – Всем стоять!
И сбросил сходни с пирса – сначала 68-го, а потом и своего катера для безопасности. Моряки столпились на баке, но никто не решился прыгать вниз.
Уволокли Герасименко. Такой вот праздник….
Обедали, когда подъехал Атаман на ГАЗ-66. Из кузова спрыгнул Герасименко и поплёлся к КПП. Вахтенный меня крикнул. Но Кручинин курил на берегу, на пирс не торопился. Я пошёл на берег. Руку к берету, три строевых шага:
- Товарищ капитан третьего ранга, за время моего дежурства….
Кручинин скривился:
- Без происшествий?
Сплюнул в сторону.
- Сволочи…!
Вот и гадай о ком это он.
Через пару часов в пассажирке 68-го собрались коммунисты на собрание.
- Сдай повязку, - сказал мне мичман Мазурин. – И приходи.
Он секретарь партийной организации, он и начал:
- Первым вопросом – персональное дело коммуниста Герасименко….
Николай Николаевич дёрнул головой в мою сторону:
- А этот…. («салабона» он проглотил) к чему здесь?
- Тогда так, - поправился Мазурин. – Первый вопрос повестки: о приёме в партию товарища Агапова Антона Егоровича. Поступило заявление…. Кто желает выступить?
Все желали перейти к вопросу о хулиганском поведении мичмана Герасименко, и возникла пауза. Поднялся Кручинин. Знает он меня давно и только с положительной стороны, ни минуты не сомневается, что я достоин членства в партии. И он с гордостью даст мне рекомендацию. Вопрос – кто даст вторую?
- Я дам, - играя желваками, объявил Переверзев.
Третью рекомендацию – от комсомольской организации - писал себе сам. Ну, вообщем, не плохой я парень, и пришло время сумму накопленных знаний передавать молодёжи. Время идти в ногу с передовыми строителями светлого будущего всего человечества.
Через пару дней за мной примчался ГАЗ-66: одевайся – срочно летишь в бригаду. Я – форму № 2, и в кабину. Меня на лётное поле и в вертолёт. В руки папку с документами. Вперёд – на партбюро в бригаду. Пересекли Ханку, пролетели Уссурийской тайгой. На лётном поле в Дальнереченске дождь. А эта стрекоза пузатая ещё пыль умудрилась поднять винтами. Пока до бригады добрался, моя белая галанка стала цвета «хаки». Годки в малых катерах диву даются, но формы с главстаршинскими погонами ни у кого нет. Вот незадача! Мне говорят: иди в столовую, бюро сейчас начнётся. А я к «Шмелям»: выручайте, мужики. Нашлась у боцманюги рослого – на мне мешком висит, но хоть белая и ладно.
Бюро. Зачитывают моё заявление. Рекомендацию Кручинина. Все кивают, хоть и важные, взгляды строгие. Кукин слово берёт. Мол, помнит меня шустрым салажонком. Тогда предполагал, и рад теперь, что не ошибся….
Вообщем, несут меня архангелы на Олимп…. Или это из разных исторических параллелей?
- Кхе! Кхе! – закряхтел в углу стола каптри Трушин. – А позвольте-ка процитировать. Главный старшина Агапов часто ставит личные интересы выше общественных. Бывает некорректен в общении с начальниками и подчинёнными. Нарушает дисциплину….
- Постойте, постойте, - возмутился Кукин. – По-вашему на Ханке частная лавочка, чтобы путать личное с общественным?
- А кто, кто это пишет? – раздались голоса.
- Кхе! Кхе! – Трухлявый кинул на меня победный взгляд и потряс в воздухе листком. – Рекомендация от замполита группы старшего лейтенанта Переверзева.
- Так какая же это рекомендация, скорее анти…..
Члены бюро зашевелились, заспорили.
- Он и сейчас – кхе-кхе! – одет с нарушением Устава. – Трухлявый вылупил на меня свои зёнки. – Погончики, молодой человек, из мыльницы делали? Просто денди лондонский – не военный моряк.
Это он о галанке, мешком висевшей на мне? Издевается. Голова моя поплыла. Ненавистны стали все сидевшие за столом хари. Вот сейчас я взорвусь…. И наделаю глупостей…. Возможно, непоправимых. Но каков, иуда?
А за столом….
- С такой рекомендацией и на «губу» подумают: взять ли?
- Каков замполит, таков и старшина….
- ….
Крохалёв поднялся:
- Узко мыслите, товарищи. И человек перед вами достойный, и рекомендация написана верно. Я знаю Агапова – ему всё по силам. Что задумает – того добьется. И Переверзев правильно и честно указал на имеющиеся недостатки. Есть с чем бороться – так, товарищ Агапов? Для того ему и даётся кандидатский стаж, чтоб в партию к нам пришёл настоящий коммунист, с большой буквы….
Такой оборот всем понравился, за столом вновь оживились и взглядами подобрели. Один Трухлявый грустил.
Крохалёв продолжал:
- Вижу по глазам товарища Агапова правильное понимание критики, и уверен он примет эту рекомендацию как руководство к действию. А мы поможем ему…. Ты, старшина, с первого дня правильно пойми – партия это не давильня. Товарищи тебя откритикуют за недостатки, но и похвалят за успехи, протянут руку помощи в трудную минуту. Верно? На то мы и партия.
Сделал загадочное лицо:
- Больше скажу. У меня в папке лежит письмо вашего декана – просит отпустить тебя, не задерживая после приказа. Вот видишь: ждут тебя дела и на гражданке. Слово даю офицера: уедешь домой сразу после приказа. В свой институт. Веришь?
Вскинул голову:
- Ну, как, товарищи, принимаем кандидатом?
Все подняли руки, даже флагманский механ возвысил над плечом свою подагрическую длань.
Обратно летел, зубами скрипел – ну, Переверзев, ну, иуда, погоди. Смотрел на коричневую в кожаном переплёте папку замполита, в которой вёз рекомендации в бригаду, и мнил себя Гамлетом, принцем Дании. Ведь это его мамашки хахаль отправил парня в Англию с коварным письмом. Интересно, знай заранее, что понаписано в старлеевской рекомендации, как поступил? Может, и хорошо, что не знал.
Мой папашка каков? Заикнулся в переписке, что блатуют командиры на сверхсрочную – он тут же смотался в ЧПИ, на кафедру, и вот, пожалуйста – письмо декана. Мол, ждём, Антон Егорович, не дождёмся. Дела-а….


А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Кукольник
23-Mar-09 04:49
Автор: unona   Раздел: Проза
КУКОЛЬНИК


Кукла валялась возле помойки. Бесхозная, никому не нужная. Ее ярко – красные губы – бантики бессмысленно улыбались. Черные пышные волосы, заплетенные в толстые косички, слегка топорщились. Она абсолютно не была похожа на Барби, это была кукла времен социалистического реализма, довольно неплохо сохранившаяся, но выброшенная за ненадобностью. Дмитрий Васильевич подобрал ее, принес домой…
Долго возился, чтобы привести куклу в порядок. Он давно уже жил один в маленькой двухкомнатной квартире на Волгоградском. Работал в кукольном театре, мастерил куклы, общался с коллегами. А по вечерам… унылое самодостаточное одиночество с «ящиком», книгами и редкими набегами друзей, которых у Савина было немного. Дмитрий Васильевич был непьющим, не любителем танцевать и тусоваться. Самым большим развлечением для него была работа, его куклы. Создатель подарил ему талант изобретать и конструировать новые типы кукол, поэтому, несмотря на пенсионный возраст, Савину в театре были рады, и позволяли работать в любое время суток в театральных цехах.
Савин привел куклу в порядок и задремал в кресле. В дверь позвонили. Дмитрий Васильевич открыл дверь и увидел своего школьного друга Яшку Гольцмана, балагура и сладкоежку.
- Привет, Митек! – сказал Яков, - Ставь чайник, у меня есть шикарные заварные пирожные. А еще коробка самарских шоколадных конфет. Поразвлечемся, дружище!
Савин отправился на кухню, а Яков расположился в кресле.
- Счастливый ты, Митек, никто тебе на мозги не капает. Мои детки совсем обнаглели. С тех пор, как умерла Кларочка, в домработницах меня числят. Считают, что я большего не стою. Азохен вей, а не жизнь. Прости, Митек, что я жалуюсь, но больше некому.
- Жалуйся, старик, я сам неприкаянный.
- Но это не единственный твой недостаток, Митька.
У Якова уже почти год назад умерла жена, сын уговорил отца съехаться с его семьей. Гольцман всю жизнь проработал хирургом – кардиологом, но после смерти Клары, которую очень любил, работать не смог и ушел на пенсию.
Оглядевшись по сторонам, Яков увидел куклу.
- Как зовут ее, Митек? – спросил он, зная, что Дмитрий любит давать своим созданиям имена.
- Нет пока имени, Яшка. Придумай, как мы ее назовем?
- Давай назовем ее Ева, она так похожа на твою первую любовь, - предложил Яков, - Ева, Ева – Королева. Смотри, какая милашка: точно Ева. На днях Галку Зюзину встретил, еле узнал, постарела… Спросил про Еву, а она ничего о ней не знает. А Еву я пожилой дамой не представляю. Ева – это Ева.
- Ну, конечно, Ева. Я назову ее Евой. Ева Савина – красиво, правда, Яшка?
Яков выпил чаю и ушел, а Савин сел в кресло, прикрыл глаза и начал вспоминать. О том, как поженились его родители, ему рассказала мама.
Молодой летчик Василий Савин влюбился в Мотеньку Гусеву с первого взгляда. Это случилось на уборке картофеля. Поженились Савины за несколько лет до Второй мировой. Молодая жена родила Васе одного за другим трех сыновей: Митю, за ним Толика и младшенького Ивана.
Недолго выпало Матрене быть счастливой женой: в сорок первом пришла на Васю похоронка. С трудом поднимала молодуха троих пацанов, но в сорок шестом проведать семью друга приехал Васин однополчанин Сергей Коровин, предложил Моте руку и сердце, расписался с ней и увез свою разросшуюся семью в Москву, где у него была большая комната в коммуналке. Но и тут счастье длилось недолго: Сергей скончался от ран, полученных на фронте.
Жизнь шла своим чередом. Дети учились в школе, а Матрена Вавиловна работала санитаркой в больнице, не брезговала и ночными дежурствами, чтобы прокормить семью. С грехом пополам выживали.
Братья Савины были абсолютно разными, у каждого был свой характер и интересы различные. Даже друзья были разные: у каждого свои.
Толик – бойкий и озорной доставлял маме больше всех хлопот, учился плохо. Но рисовал лучше всех в классе, если бы не обычная «русская болезнь», может, стал бы… Если бы… Толик умер, не дожив до сорока, убили в пьяной драке. Иван имел математический склад ума, побеждал на различных олимпиадах, работал в ракетной промышленности и был самым благополучным из братьев Савиных. А говорят, что Иван – дурак…
Митя с детства обожал возиться с куклами, в семье это вызывало удивление, а Толик, в открытую, смеялся над братом, девкой называл.
- Митя, займись спортом, в Доме Культуры полно секций. Почему ты, как девочка, играешь в куклы? – спрашивала его мама.
- Мне это интересно, хочется знать, как они устроены. Хочется самому научиться делать такую красоту, - отвечал сын.
Дмитрий был спортивный и крепкий парень, но любовь к творчеству была сильнее всего, и он не изменил своей любви, также, как не изменил Еве, Евочке Шейнберг. Митя Савин был человеком постоянным. Ева, одноклассница Мити, была чернокудрая красавица с синими глазами, опушенными длинными смоляными бабочками – ресницами. У нее была кличка «королева», так прозвали ее ребята после того, как она в школьной постановке «Снежной королевы» сыграла заглавную роль. Родители Евы – профессора – химики, постоянно пропадали в своих лабораториях, а домовничала у них в квартире Герасимовна, старая домработница, нянчившая еще Евину маму. Ее давно уже считали кем-то вроде бабушки, а она отвечала семье своей любовью и преданностью.
Дружба Евы и Мити началась с пустяка. Ева, ее подруга Галка Зюзина и трое мальчишек, в том числе и Митя, пошли на каток. Накатавшись, пошли к Еве домой пить чай с пирогами, которые напекла Герасимовна. Включили патефон, потанцевали. Вскоре стали расходиться по домам. Мите не хотелось уходить из этого теплого и уютного дома. И вдруг…
- Митя, ты можешь немного задержаться? У меня есть красивая немецкая кукла, ее зовут Моника, папа привез ее из Германии, когда я была малышкой. Она немного поистрепалась, надо ее привести в порядок, а я не умею. Сделаешь?
- Попробую. Может, получится.
Он провозился с куклой почти час, сделал ее снова красивой, собрался уходить домой. Тут случилось необъяснимое: Ева подошла к Мите, поцеловала его в губы и сказала просто:
- Митя Савин, давай с тобой дружить. Мне с тобой очень интересно.
Тело Дмитрия стало невесомым. Он давно хотел сказать это Еве, но стеснялся, боялся показать свои чувства, думал, что красавица просто посмеется над ним – сыном простой санитарки, одетым в одежки, отданные матери сердобольными сотрудницами. Оказывается, его одежда не интересовала девочку, ее интересовал он сам, его внутренний мир, даже любовь к куклам была понятна новой подружке. Митя был счастлив до умопомрачения. Ева, красавица Ева сама предложила ему свою дружбу!
Теперь Митя и Ева всюду стали появляться вдвоем, не боясь насмешников и сплетниц. Яшка Гольцман сказал Мите Савину:
- Митька, у тебя теперь много завистников, никто не смог уговорить Евку на дружбу.
- Она сама мне предложила дружбу. Знаешь, Яшка, пусть завидуют, я сам себе завидую, понял?
Они ходили вместе на каток, в музеи, на выставки, на концерты. Любили бывать в Сокольниках, спорили, кто красивее: Любовь Орлова или Марина Ладынина?
- Евочка, когда окончим школу, выйдешь за меня замуж? – спросил Митя.
- Это решено и подписано,- отвечала Ева.
Они целовались в укромных уголках парка и представляли свое счастливое будущее: учебу, семью, любимую работу, детишек…
За год до окончания школы Евиных родителей перевели на работу в Ленинград. Расставание было болезненным. Ева плакала, а Митя с трудом сдерживал слезы. Мужики не плачут, так часто говорил дядя Сережа Коровин.
- Я буду писать очень часто, милый, а ты?- спрашивала Ева.
- Я тоже… буду часто,- чуть не плача, отвечал Дмитрий.
Шейнберги уехали, Митя умирал от тоски, ждал письма.
Однажды он услышал разговор между матерью и тетей Нюрой, соседкой.
-Мотя, - говорила тетя Нюра,- Зачем тебе сноха – еврейка? Это низший и преследуемый народ. Мало того, что Яшка черномазый к нему ходит, что у Митьки за страсть к жидам? Пусть девка пишет, а ты Митьке писем не показывай. С этими жидами будут одни проблемы. Жизнь уже показала это. Вытаскивай из г… пацана. Скажи, чтобы держала от них подальше. Вспомни историю: это они нашего Иисуса распяли, пархатые.
- Скажу тебе правду, Нюра, - отвечала мать, - конечно, русскую сноху иметь лучше, у нас евреев в роду никогда не бывало. Но Ева- девочка воспитанная, трудолюбивая, мне она нравится. Я против не буду. Яшка Гольцман тоже парень добрый и друг преданный. Так что, может, у тебя неправильное мнение о евреях? Смотри, в семье Евы живет домработница, а Ева не чурается никакой работы, пока меня не было дома прибрала и супец пацанам вкусный сварила. Нет, Нюра, не буду я делать, как ты советуешь.
- Эксплуатируют жиды домработницу, а ты рада,- наступала Нюра, - Нет, негоже нашему русскому парню к евреям в примаки лезть.
- Отстань, Нюра, что тебе от меня надо? Недобрая ты баба, скажу тебе. Охаиваешь людей, которых почти не знаешь. Нельзя так,
Анна.
-Ты – фашистка, подлая и гнусная женщина, - выскочил Митя из комнаты на кухню. Еле- еле удалось Матрене заглушить конфликт.
С тех пор Дмитрий с Нюрой не здоровался и не разговаривал, а, когда соседка попала под машину и осталась инвалидом, сентиментальный и сердобольный Митя жестоко сказал:
-Это ее Бог наказал за мою Евочку. Правильно сделал, так ей и надо, подлой.
От Евы пришло только два письма, больше от нее писем не было. Никогда.
Поработав на стройке, Митя собрал деньги и выехал в Ленинград, но по данному адресу уже проживали другие люди, о Шейнбергах они ничего не знали. В адресном тоже такие не числились.
Вернувшись, Митя узнал, что матери дали квартиру на Волгоградском.. Несколько раз он прибегал в свой старый дом, спрашивал про письма, но их не было. Надежды на встречу таяли…
Давно завели семьи Толик и Ваня, а Митя… Были у него женщины, так сказать, для здоровья, менялись, он даже сам не успевал запоминать их. Да и зачем? Эти женщины не могли сравняться с Евочкой.
После смерти мамы остался в квартире совсем один. Он и куклы. Даже раз пытался создать семью с одной актрисой, но выдержал истеричку – жену только два месяца. Потому, что не любил, наверное… Брак обошелся ему дорого: попал в больницу со стенокардией и неврозом. Что бы ни делал Дмитрий Васильевич, мысленно думал: а как бы поступила в этой ситуации Евочка? Ева – это было его личное, дорогое, интимное, только Яшке Гольцману он позволял иногда вспоминать о ней, другим – ни в коем случае. Вот сегодня Яшка рассказывал о Галке Зюзиной, а ему представлялась Ева. Зюзину он помнил плохо, ее портрет размылся со временем.
- Интересно, какая она теперь? Ей ведь уже тоже под 70, как и мне. Есть ли у нее дети, внуки? Хочу ли я встречи с ней? Не знаю. Возможно, разочаруюсь, она теперь, скорее всего, нескладная, седая, может располневшая и неуклюжая, как многие женщины в ее возрасте. Седая Ева. Смешно даже подумать. А, может, она одинока и прекрасно выглядит? Вдруг не изменилась? Нет, время беспощадно ко всем
людям, Ева - не исключение. Но я бы все равно ее боготворил. За что мне это наказание: любовь на всю жизнь? – рассуждал Дмитрий Васильевич, - А, может, это держит меня на плаву и помогает творить…
Он бросился к телефону, чтобы позвонить Якову.
- А что я ему скажу? – спросил он себя, - Посоветуюсь, искать или нет Евочку? Глупо…глупо…
Жалкий недалекий старик, полвека живу памятью… и люблю, несмотря ни на что. Ах, Ева… Нет, не буду беспокоить Яшку. У него много проблем, которые он не в силах решить.
Рассуждая, Дмитрий Васильевич заснул. Ему снилась молодая красавица Ева в розовом воздушном платье. Она держала в руках немецкую куклу и шептала:
- Найди меня, Митенька, найди. Я тоже люблю тебя…я люблю только тебя.
Дмитрий Васильевич смеялся во сне, протягивал ей руки, а она повторяла: - Найди меня, найди меня, Митенька…

18 октября 2005
–>

В преддверии золотой свадьбы
20-Mar-09 08:35
Автор: unona   Раздел: Проза
В преддверии золотой свадьбы

Лазарь Самойлов, не стесняясь, плакал, сидя за столом.
- Вся моя жизнь перечеркнута, Жора, - говорил он своему старинному другу, - Ты это понимаешь?
- Лазарь, что ты разнюнился, ты же крепкий, сильный мужик. Все образуется. Столько лет совместной жизни - это тебе не простая любовная история. Вы давно одно целое. Прошу тебя, успокойся и жди, - упрашивал друга, Георгий, - Твои дети перестанут тебя уважать, станут считать слабаком.
- Хорошо тебе говорить, у тебя …
- У меня в семье тоже всякое бывало. Садись, сыграем партию в шахматы. Кстати, в холодильнике пиво и рыбка.
- Если хочешь, сыграем, - Лазарь вытер слезы и стал расставлять фигуры на шахматной доске.
Лизу и Лазаря знакомые и соседи считали идеальной парой. Они были похожи друг на друга: невысокие, полненькие, круглолицые. Прожили вместе почти 50 лет, вырастили сына и дочь, женили и отдали замуж. Все честь по чести.
Но в каждой семье есть своя тайна, свой скелет в шкафу. Был такой и у Самойловых.Началось все на первом курсе Свердловского мединститута. Лиза Фурман из Киева и Лазарь Самойлов из Кривого Рога встретились, чтобы никогда не разлучиться. К концу первого семестра Лиза стала Самойловой, а в сентябре родила маленького Илюшку. Рожала в Киеве у родителей, там и осталась после родов, заполучив академический отпуск на год. С трудом Лазарь перевелся в Киев, а через год и Лиза продолжила занятия.
Жили в маленькой комнатке у родителей Лизы, но никаких ссор и споров у молодой семьи не намечалось. Жили дружно.
На третьем курсе в Лизиной группе появился новый преподаватель Викентий Сергеевич. Он был обаятелен, говорил негромким бархатным голосом. Многие девчонки были от него без ума. На руке у него красовалось обручальное кольцо, студентки поняли, что их новый педагог занят, их чувства перешли в другое русло. Лиза сначала не обратила на него внимания: она уставала, недосыпала, ей не было дело до новенького. У нее был Лазарь, любимый муж.
Однажды она пришла в студенческую столовую, очень хотелось кушать. Но очередь была большая. Лиза накинула пальто и добежала до киоска тети Кваси (так студенты про себя называли пьющую краснощекую продавщицу), в киоске продавались горячие пирожки. Лиза купила два пирожка с капустой и направилась к зданию института. Неожиданно поскользнулась и растянулась вместе с пирожками во весь рост. Сильные мужские руки помогли ей подняться. Она решила поблагодарить своего спасителя. Им оказался Викентий Сергеевич.
С этого падения, собственно, и начался их роман. Они были людьми женатыми и старались скрыть свою связь, но….вскоре слух об этом дошел до Лазаря.
Лазарь Самойлов был отличным спортсменом, занимался классической борьбой.
- Я убью его, - сказал он, - зачем он совратил мою жену? Она глупенькая молодая девчонка, он старше ее на целых восемь лет.
- Не надо, - убеждал его лучший друг Никита,- все пройдет. Стоит ли садиться в тюрьму ради неверной жены? Брось ее.
- Нет, я не смогу, у нас Илюшка…потом, я люблю ее. Надо поговорить с ней еще раз.
Однако, разговор не получился. Лиза говорила, что роман ее и Викентия закончился, хватит говорить об этом. Есть другие проблемы: Илюшка кашляет сильно, надо им заниматься.
Лазарь поверил. Институт Лазарь окончил на год раньше и распределился в Кривой Рог. Год предстояло жить в разлуке с семьей: свободный диплом не дали. Лазарь Наумович стал работать врачом-окулистом, Лиза получала специализацию эндокринолога.
Год для Лазаря пробежал незаметно, было много работы. С Лизой он созванивался раз в неделю, приезжал несколько раз. После окончания института приехали Лиза с Илюшей. Лиза пополнела, выглядела неважно.
- Что с тобой? – спросил Лазарь, - Ты больна?
- Нет. Я беременна,- ответила Лиза, - Но ребенок не твой.
- Чей? Викентия?
- Да.
- Уходи к нему, а Илюшка останется со мной,- Лазарь сам удивлялся своему спокойствию.
- Ребенок должен жить с матерью,- сказала Лиза, - если б мы ушли, то вдвоем. Но …это невозможно. У Викентия горе – жена попала под машину и теперь в инвалидной коляске, он не может ее бросить, пойми.
- Понимаю, но…
- Я оставлю Илюшу тебе и уеду к маме, там рожу, а там видно будет. Согласен?
- У меня нет выбора.
Лиза родила мальчика, он прожил сутки и умер: был слабеньким. Лиза похоронила его и решила вернуться к Лазарю. Она приехала к мужу и сказала:
- Прости меня, Лазарь, будем жить здесь в Кривом Роге, забудь. Ну, я очень прошу тебя, ведь у нас сын. Хочешь, я дочь тебе рожу?
- Не знаю. Вдруг ты снова от меня куда-то уйдешь? Илюшка теперь мой, он привык ко мне. Нам дали квартиру, через три месяца переедем.
- Вот и хорошо, переедем вместе. Не сердись, все ошибаются. И потом на горе жены Викентия и твоем вряд ли сможем что-то построить. Я постараюсь снова тебя полюбить.
Через полтора года родилась звонкоголосая Иришка. Все в их семье наладилось, дети занимали весь досуг.
На десятилетие окончание института Лазарем поехали вдвоем. Викентий подошел к ним, спросил, как они работают, сообщил, что стал профессором. Лазарь уже не ревновал его к своей жене.
- Как ваша супруга? – спросил он из вежливости.
- К сожалению, в коляске, теперь уже до конца жизни. Одно плохо: не успели завести детей, завидую вам, у вас сын.
- У нас сын и дочь,- Лазарь неожиданно для себя сказал это многозначительно, словно желая показать педагогу, насколько тот – неудачник.
Викентий пошел дальше, а Лиза сказала:
- Зачем ты так, ему больно.
- А мне не было больно тогда, когда ты хотела родить ему сына? Сколько нервов мне это стоило. Ничего, пусть погрустит чуть-чуть.
- А ты жестокий, Лазарь.
- Смотря в какой ситуации.
На десятилетие окончания института Лизой, она поехала одна, Лазаря не отпустили с работы.
С этого времени роман Лизы и Викентия стал снова развиваться. Лазарь знал, но обожал детей. Пусть будет, как будет.
В девяностом году Самойловы уехали в Израиль. Инициатором стал Лазарь: надеялся, что жена забудет своего кумира. Сейчас их сдерживает жена Викентия, но она тяжело больной человек, мало ли что с ней случится? Надо ехать!
Лазарь, наконец , успокоился. Ему удалось сдать экзамены и получить ришайон* врача. Новая работа, новые люди, дочь, сын, внуки…. Вот это жизнь! Лиза старалась тоже получить ришайон, но не смогла. Довольствовалась местом косметолога в частной клинике. Новая работа ей нравилась. Что еще ждать от жизни? Поехать вдвоем в отпуск не получалось, у Лизы был гастрит, и она несколько раз подряд ездила на лечение в Карловы Вары. Если б Лазарь знал, что она ездила не одна, а с Викентием Сергеевичем. Роман длился более четырех десятков лет.
Жена Викентия скоропостижно скончалась сразу после отъезда Самойловых. Викентий звал Лизу переехать к нему, она отказывалась, решив немного подождать: жизнь в Израиле поглотила ее целиком. Она боялась, что дети будут против, конечно, они встанут на сторону отца. Лазарь давно не возбуждал ее, хоть был моложе Викентия. Надо было в молодости разойтись, теперь все сложнее. Время шло, и работало не на нее.
Наконец, Лиза решилась на разговор с мужем.
- Лазарь, я уезжаю. Навсегда. К Викентию. Прости, это любовь.
- Лиза, какая любовь, тебе – 68, ему – 76, ты – немолодая, а он уже старик. Что ты ищешь, чего тебе не хватает?
- Любви, Лазарь.
- Я люблю тебя, ты же знаешь.
- А я не люблю.
Он не сказал детям ничего, так просила Лиза. Плакал, страдал, открылся только Жоре, своему лучшему другу еще со студенческих лет: вместе занимались борьбой.
Шли мучительные дни и недели. Хорошо, что Лазарь был загружен работой, а то сошел бы с ума. Хорошо, что спиртное он не любил, а то….
И вот теперь они играют в шахматы с Жорой, Лазарь пытается забыть свою неудавшуюся и жизнь.
Резкий звонок в дверь прервал их игру. Лазарь пошел открывать двери. На пороге стояла изможденная и заплаканная Лиза. Он втащил ее в квартиру, и, забыв о своих обидах, крепко обнял.
-Что случилось? На тебе лица нет. Он обидел тебя?
- Он … умер, - разрыдалась Лиза, - Прямо в бассейне. Тромб. Он так хорошо выглядел, был подвижным, крепким. Боже, его не стало!
Лазарю стало жалко соперника. Он гладил плечи, волосы Лизы, успокаивал ее.
- Он был мужчиной, никогда не жаловался, что болен. Вчера похоронили, рядом с Елизаветой, его женой. Моей тезкой. Я не знала раньше, как ее зовут. Знаешь, Лазарь, он всегда меня останавливал, не хотел, чтобы я разрушила семью. Только на старости лет он попросил меня остаться с ним, видно, чувствовал, как мало дней ему осталось, - Лиза плакала, не переставая.
- Что ты хочешь от Лазаря? – грубовато спросил Жора, - Чтобы он вместе с тобой рыдал о твоем любовнике Викентии? Жестоко. И тебе хватит. Жить надоело? Идите на кухню, я приготовил кофе. Все, пошел, до свидания, приду завтра, а вы должны переговорить. О будущем.
Назавтра Лиза и Лазарь пришли к Георгию и его жене Люде с бутылкой коньяка, коробкой конфет и мясными пирогами.
- Помянем Викентия, сегодня девять дней, - сказала Лиза.
- Пусть земля ему будет пухом, - разом проговорили Жора и Люда.
Лазарь переживал уход из жизни соперника, как смерть родственника. Он простил его, и на сердце у него стало легко. Словно камень с души свалился.

20 сентября 2008 Зинаида Маркина
–>

Ничего необычного
20-Mar-09 05:37
Автор: unona   Раздел: Проза
НИЧЕГО НЕОБЫЧНОГО


В приморском городе семью Козыревых считали образцовой. Анатолий Иванович, врач от Бога, был главврачом местной больницы, а его супруга Фрида Моисеевна – преподавателем в медицинском училище. Они учились раньше в одном классе, и Фрида была самой красивой девчонкой. Путь к соединению этих двух судеб оказался непростым. Семья Фриды соблюдала еврейские традиции, появление русского зятя им было не по вкусу. Но Толя сделал все, чтобы понравиться будущим родственникам, это у него получилось.
Молодые через год обзавелись доченькой Ирочкой. Прошли годы… Ирочка выросла, окончила институт, стала экономистом. В ней не было материнской красоты, она во всем походила на отца, но в ней была «изюминка», которая отличала ее от подружек.
Поклонниками Ирочка обижена не была, но семью решила создать с Сергеем Ратнером, педантичный и аккуратный немец казался ей идеалом мужчины. Молодая семья жила дружно: ни ссор, ни скандалов. Ира оказалась хорошей хозяйкой, ее кулинарные способности проявились во всей красе. А вскоре родился Артур, пухленький глазастый малыш. Бабушки и дедушки были без ума от внука. Когда Артурке исполнился год, Ратнеры, поволжские немцы, решились на переезд в Германию, звали молодую семью с собой. Ира воспротивилась: родители мамы Блюма и Моисей были расстреляны немцами, разве она могла уехать туда, где живут палачи? Так и сказала. Ратнерам это не понравилось, они уговорили Сергея ехать с ними.
- Я съезжу, посмотрю, а там решим, -сказал Сергей.
- Зачем это делать? Я уже все решила.
-Подумай, я позвоню,- и он уехал с родителями.
Ирина осталась с сыном у родителей. С внуком занималась Фрида Моисеевна, парнишка рос шустрым, но разумным и ласковым. Сергей позвонил пару раз… и все. Посылал посылочки с одеждой для мальчика, а вскоре и они перестали приходить. А затем пришло письмо, в котором Сергей просил развод, писал, что женится на Гизеле, местной девушке. Ира не обиделась, значит, такая у нее судьба, проживет и без него.
Жизнь мелькала, как кадры в немом кино, незаметно прошло несколько лет. Ира ни с кем не встречалась: боялась снова ошибиться. Увлеклась знакомствами и перепиской по компьютеру. Часто переписывалась со Славой из Карпинска, интересным собеседником, он много знал, от него исходило пусть виртуальное, но тепло. А ей его так не хватало! Ира решила, что Слава тот человек, который ей нужен. Молодая женщина пригласила его в гости. Слава ответил, что сейчас приехать не может, недавно купил машину и гараж, если через годик… Но Ирине ждать не хотелось, ей так не хватало мужского внимания. Фотографию Слава не выслал, сказал, что у него нет удачного снимка, который бы нравился. Жаль… Одинокими ночами она представляла его, высокого, красивого, ласкового… Вот он обнимает ее, целует… Нет, нет, она должна скорее увидеть свою судьбу. Долго уговаривала Славу принять от нее небольшую сумму для покупки билета в приморский город. Он сказал , что терпеть не может альфонсов, живущих за чужой счет. Но Ирине удалось его уговорить, он с трудом согласился, сказал, что при первой возможности отдаст эти деньги с лихвой. Тайком от родителей она выслала деньги на адрес, указанный Славой, и стала ждать. К его приезду купила красивое васильковое платье, лодочки на шпильке. Ирина в полной красе продемонстрировала свои кулинарные изыски.

Он появился как раз к обеду. Дверь открыла Фрида Моисеевна. На пороге стоял плохо одетый, маленького роста парнишка, худенький и коротко остриженный. Снял старенькие поношенные ботинки, по квартире пошел запах застарелого пота.
-Простите, ради Христа, - сказал парень, - долго в поезде ехал, я сейчас помою ноги.
- Ничего страшного, - сказала Ира, - вот тебе полотенце, тапочки, можешь принять душ.
Фрида Моисеевна, ни слова не говоря, ушла к соседке. Слава и Ира остались одни. За обедом Ирина вглядывалась в своего избранника: глаза у него голубые, красивые, вот ростом мал, худенький очень, кожа да кости… Ничего, мал золотник, да дорог. Она пыталась себя убедить, что этот парень – то, что ей нужно.
- А ты хорошо готовишь. Особенно, мясные блюда, - Слава с аппетитом поглощал все, что было на столе,- Я сам редко готовлю, все по столовкам, работаю много. Ты не смотри, что я плохо одет, в лесу работаю, там наряжаться некуда, впрочем, не обучился я одеваться, я же писал тебе, что мои родители были начальниками крупными, в авиакатастрофе погибли. Сирота я, с малых лет один, - глаза Славы увлажнились. Это ускорило Ирино решение быть рядом с ним.
Ее пронизывала жалость, хотелось приласкать несчастного и обогреть, сделать счастливым.
- Думаю, Славочка, что скоро ты не будешь один.
-Надеюсь. Но я и сейчас неплохо живу. На работе уважают, я – начальник пилорамы, зарабатываю хорошо, вот машину купил, «Жигули»- последнюю модель. А вот любимой у меня не было, теперь вот тебя встретил. Учиться пойду в институт, работать устроюсь, и заживем, Ирочка! Не переживай, я верный, маленький, зато удаленький. Я тебя от всех жизненных трудностей уберегу, роднуля.
Ира уж не обращала внимания ни на его внешний вид, ни на наколки на теле, которые сначала поразили ее.
- Слава, а почему у тебя
столько наколок?
- Это результаты моего сиротства. Некому было за мной смотреть, девочка.
Вечером, когда Ира и Слава отправились спать, Фрида Моисеевна укладывала спать внука.
- Бабуля, - сказал малыш, - мне этот дядя Слава не нравится, я не хочу, чтобы он был моим папой.
- Почему, Артошка?
- Глаза у него злые, как у волка.
- Он же тебе улыбался.
- Нет, бабуля, он улыбался, а глаза сердитые.
Через неделю Ирина и Вячеслав поспешно зарегистрировали свой брак, помогла подруга, работавшая в ЗАГСе.
- Женуля, отпуск кончится, я уволюсь и приеду к тебе насовсем на собственных «Жигулях». Подыскивай гараж для машины, дорогая, поближе к дому.
Отпуск Славы должен был закончиться через две недели, но через несколько дней после свадьбы молодой не пришел ночевать. Ирина не спала всю ночь, побежала в милицию. Заявление приняли только через три дня.
Целую неделю не было никаких вестей о Славе, Ира плакала, боялась, что его нет в живых: мало ли бандитов в городе, а он такой незащищенный. Во вторник позвонил следователь Смирнов и вызвал Ирину в отделение милиции.
- Не переживайте,- сказал майор, - ваш супруг жив и здоров. Здоровее быть не может.
- А где он?
- Там, где и положено ему быть.Как говаривал известный Глеб Жеглов «вор должен сидеть в тюрьме». Он – вор, сбежал из колонии. Проверьте дома, не пропало ли что? И еще: ваш брак недействителен. Его зовут не Вячеслав Зырянов, как записано в его «липовых» документах. Станислав Любченко – рецидивист и брачный аферист.
- Вы что-то спутали, у него в Карпинске даже Интернет есть.
- Он там, в Карпинске, никогда не был, в Свердловске сидел, а переписывался с вами тюремный охранник, его Вячеславом зовут, он и рассказал о вас Любченко. Проверим, не помог ли он ему устроить побег.
На ватных ногах Ира прибежала домой, стала пересматривать вещи. Не было трофейных золотых часов и бриллиантовых
сережек, подаренных Ирине мамой, миниатюры 17 века, не хватало еще многих ценных вещей. Пропали деньги, которые Анатолий Иванович копил на покупку для дочери квартиры и беспечно хранил в ящике письменного стола, пропал и пистолет – семейная реликвия Козыревых.
Узнав обо всем этом, Анатолий Иванович с инсультом попал в больницу, а через несколько дней скончался. Весь город вышел провожать любимого доктора: авторитет его был очень высок.
В семье Козыревых наступил траур. Красавица Фрида Моисеевна заметно постарела, а Ирина пристрастилась к спиртному. Артур был полностью в распоряжении бабушки. Восьмого марта Ира, выпившая больше обычного, пригласила сотрудников продолжить вечеринку у себя на даче. За ней стал ухаживать молодой парень, новый сотрудник. Он был намного моложе Ирины, но приглашал танцевать только ее и красиво ухаживал за ней. Утром Олег Голубев и Ирина проснулись в одной постели и больше не расставались. Их отношения завершились браком. Ира была счастлива, семья у них получилась хорошая, Олег и Артур поладили между собой. Одно огорчало: Инна Васильевна, мама Олега, была категорически против этого брака, она считала, что Олег должен найти молодую красивую девушку, а не тетку с ребенком, да еще и в возрасте…Олег переживал, но сделать ничего не смог, мама настаивала на разводе. Вскоре с ней случилось несчастье: Инна Васильевна попала под машину, переходя оживленный перекресток, и погибла. Олег обвинял во всем себя, плакал, не стесняясь. Похоронили ее невдалеке от Анатолия Ивановича.
Видя, как горюет муж, Ира сказала:
- Я рожу тебе дочь Инночку, хочешь, милый?
- Очень.
Инночка родилась в сентябре: крепенькая, горластая, похожая на Олега. После родов Ирина расцвела, похорошела. Артур любил возиться с малышкой, после уроков гулял с ней: это была его обязанность. Ему доверяли: парень серьезный, учится в математическом классе. От немецких родственников ему досталась педантичность и аккуратность, лицом он стал похож на покойного деда.
Летом приезжал друг Анатолия Ивановича Наум, он жил в Израиле. Три года назад он овдовел и предложил руку и сердце Фриде Моисеевне:
-Фридочка, мы давно знакомы, уже немолоды, может, нам соединиться на старости лет и доживать век вместе?
Но Фрида была привязана к семье дочери, а те уезжать никуда не хотели, так и уехал Наумушка ни с чем. Самым большим противником отъезда стал Олег.
- Я не могу уехать от маминой могилы,- сказал Олег, - я чувствую себя виноватым в ее смерти.
- Как хочешь, Олежа, я тоже туда не рвусь, - сообщила Ира, - Мама, ты можешь устроить свою судьбу, я не против.
Фрида Моисеевна промолчала, и все снова завертелось, закрутилось. Прошло три года, Инночка уже подросла, знала много стихов и песенок. Олег а ней души не чаял, но и приемного сына не обижал.
Как-то Ирина встретила подругу, с которой учились в институте. Женщины обрадовались, решили зайти в кафе – мороженое. Сели в уголочек, сделали заказ… Неожиданно Ирина бросила взгляд в сторону. Она увидела Олега, обнимавшегося и целовавшегося с ярко накрашенной молодой девушкой.
-На кого ты смотришь? – спросила подруга.
- Это мой муж, а с ним девица.
- Может, просто знакомая?
- Со знакомыми не целуются взасос.
Расставание было скорым, Олег ушел к своей новой подруге, у Иры попросил разрешения видеться с дочкой. Сначала он забегал к ребенку часто, а после рождения близнецов, стал заходить очень редко. Звонил, говорил, что с малышами много забот…
Ирина привыкала жить без него, все свое внимание и любовь уделяя детям. Огорчало лишь то, что дочку в новой семье Олега тоже назвали Инной.
Снова приехал Наум Иосифович, уговаривал семью уехать в Израиль, наконец, они решились. Фрида и Наум стали жить вместе, у них было много общего, незабываемый Толенька не стоял между ними, а , наоборот, объединял. Ирина вплотную занялась изучением иврита, ей это удалось. Повезло и с работой: окончила бухгалтерские курсы, устроилась по специальности. Только любимого человека рядом не было, видно, такая ее судьба. Ира старалась не думать о своей личной жизни, жила так, как могла.
Однажды Белла, соседка, пригласила ее на концерт скрипача Давида Жаровского. Давно нигде не бывавшая, Ира пошла с радостью. Музыкант играл виртуозно, с душой. Ирина подняла на него глаза, чтобы рассмотреть: на сцене стоял лучший друг ее первого мужа Сергея Димка Бляхер – рыжий и даже такой же вихрастый, как в юности.
После концерта Ирина зашла за кулисы, чтобы перекинуться парой слов со старым знакомым. Она боялась: вдруг Димка стал другим, но ей повезло: старый приятель, как прежде, кинулся ей на шею.
- Дима, ты почему называешься не своим именем?
- Своим. Мама хотела назвать меня Давидом в честь деда, но в России имя это не в почете. Так что имя я поменял сразу же, как приехал в страну. А вот фамилия… Фамилия это ненастоящая, такую фамилию носила моя жена.
- Ее нет в живых?
- Ну что ты, жива и здорова, со мной ее нет. Не нравится ей мой концертный образ жизни, мало ей внимания уделял. Ты как?
- Одна, с двумя детьми и мамой. Со вторым мужем тоже не сложилось.
- Плохо… Ты про Сергея знаешь?
- Что?
- Умер Сергей. Погиб от передозировки, Гизела сделала его наркоманом, сам виноват.
- Жалко, Серега был хороший парень, это его мать с ума свела. В Германию увезла, а там не уберегла.
- Теперь одна, отец тоже умер. Хватит о грустном. Ира. У меня плотный концертный график, но я очень хочу с тобой пообщаться, признаюсь, ты в юности мне очень нравилась. Правда.
- Где встретимся?
- Давай завтра в семь у фонтана, сможешь?
-Конечно, Дима.
Дома Ирина рассказала маме про смерть Сергея, про их разговор с Димой. Мама слушала внимательно, улыбалась и думала: «Все ли у моей доченьки будет хорошо?» И сама себе мысленно ответила: «А вот этого не знает никто, даже сам Господь Бог».

Автор:Зинаида Маркина 1декабря 2003 года
–>

Ожидание
17-Mar-09 17:09
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
ОЖИДАНИЕ
В углу комнаты стояло зеркало - небольшое, потемневшее от времени. Она осторожно подходила к нему и застывала. Закрывала глаза и, стараясь ни о чем не думать, стояла. Ей хотелось открыть глаза и увидеть... Она открывала - на нее смотрела маленькая девочка, с большими серыми глазами и без волос. Их не было ни на голове, ни на бровях. Уже в миллионный раз, видя, что ничего не изменилось, она беззвучно заплакала.
Ей было жалко себя.
Раньше была бабушка, которая и приласкать умела, и слово нужное сказать, а теперь - никого.
Бабушка часто говорила, что есть на свете хороший человек, думающий обо всех обездоленных, и когда им становится плохо, он приходит и помогает... Она забыла, как его звали, но твердо знала: он - Волшебник. Бабушка всегда приговаривала - он обязательно к ней придёт и сделает ей волосы и брови. И девочка ждала.
Каждый день, она выбегала на крыльцо, и, всматривалась вдаль. Если видела, как кто-то приближался, то ощущала волнение…
Девочка верила, что когда-нибудь наступит Счастливый День!
И….
Придёт Волшебник и сделает её счастливой!
Счастье для неё - иметь черные волосы и брови.
Но это были прохожие.
Так было всегда.
Вера оставалась, даже сейчас, когда не стало бабушки. Она продолжала ждать и верить.

Неожиданно ей вспомнилось, как в один из осенних дней она проснулась и по привычки позвала бабушку. В ответ – тишина. Она удивилась. До этого её всегда будила бабушка.

Девочка смутно ощущала, что случилось непоправимое.
Она не могла встать, будто ее придавили к постели. Не могла закричать. Голоса не было. Полежав немного, она с трудом встала, и, на ватных ногах, дошла до бабушкиной кровати.
- Ба... а... ба... - жалобно протянула она, но та лежала неподвижно.
Бабушка была накрыта цветным одеялом. Но в эти минуты, девочке было страшно прикоснуться к нему. Она была босиком, и холод сковал ноги. Решившись, девочка притронулась к лицу бабушки. И тут же одернула руку. Лицо было холодное.

Стало страшно.

Она не могла поверить, что бабушки нет. Ей казалось, что бабушка будет всегда.

"Как же так, - думала девочка, - ведь у меня больше никого нет... Что …делать?»

Стоило закрыть глаза, и тут же в сознании всплывало улыбающееся лицо бабушки.

Сколько она себя помнила, никогда бабушка не говорила бранных слов, никогда не ругалась, а если что и случалось плохое , то не стремилась осудить,она всегда всех оправдывала. Жизнь не ожесточила её сердце.

Голос у бабушки был тихий. Слова она произ¬носила не всегда отчетливо, но ласковым голосом.

Воспоминание, горечь утраты, придавило худенькое тельце девочки.

Захотелось на улицу. Накинув на плечи платок, вышла на крыльцо. Постояв немного, успокоившись, девочка вернулась в дом, оделась и пошла к соседке.

Её соседка, немолодая, одинокая женщина. Жалела девочку, но та сердилась. На слёзы соседки девочка говорила:
- Тетя, Нюся, не надо меня жалеть...
- А я не жалею... просто вспоминаю... - она не договаривала, передником вытирала слёзы и обязательно угощала сладким.

Иногда Девочка спрашивала бабушку:
- Баб, а почему людям плохо живётся?
- С чего ты это, а? - В глазах бабушки мелькали искорки.
- Так... - Девочка смотрела в пол.
- Ты уж говори, - просила Бабушка.
- Ну, вот Ванька женился, значит, он счастливый, ведь так?
- Конечно, - сказала с вздохом Бабушка.
- А зачем дерётся?
- Он тебя обидел? - Голос бабушки стал серьезным.
- Да нет... не то... меня-то он жалеет, заступается...
- Так с кем он дерется?
- Он Варьку бьёт...
- Откуда знаешь? - удивилась Бабушка.
- Видела.
- Ах, доченька! Такое видеть не надо. Плохо за людьми присматривать, - Вздохнула Бабушка.
- Я не присматривала. Наш петух через плетень перескочил. Я за ним. Он - в к ним в сарай шмыгнул и я туда полезла, а потом, когда залезла, слышу, стонет кто-то, а разобрать трудно, свету там нет... Присмотрелась, а он вожжами Варьку бьет,…а она лежит и стонет...
- Ну, доченька, всяко в жизни бывает... Судить-то легко, а вот прожить трудно. Не сложилась у них жизнь. Вот, что я тебе скажу: не суди... Это не наше дело... Лучше уроки делай.
- Я сделала.
- Доченька, ты умнее меня. Вот, тебе начальник грамоту дал, а я-то и читать не умею. Вон книги, там про все прописано...
- Я баб, у учителки нашей спросила, а она мне, подрас¬тёшь, говорит, узнаешь. А я ведь не маленькая, правда, баб?
- Конечно! - Уверенно отвечала бабушка, привлекла внучку к себе, вздохнула, погладила по голове, - Взрослая... Чай, по дому все сама делаешь. И вон у нас в горнице все прибрано, все ладно...
- Я тоже так думаю. Мне взрослеть некогда - я уже большая.
- В старину сказывали, что птица была такая... Имя ее запамятовала... Так вот она давала счастье, да неразумные люди погубили ее….

Девочка подошла к окну соседки, заглянула, но ничего не увидела. Постучала. Тишина. "Может, уехали куда?" - Подумала она.

Стало страшно.

Одиночество парило в воздухе.

Не хотелось возвращаться домой. Еще раз постучала. "Что делать-то, а?" - С тоской подумала она. Застучала сильнее.

Занавеска колыхнулась и появилась испуганное и заспанное лицо соседки. Через мгновение, заскрипел засов, и дверь открылась.
- Таня, что случилось? - Голос соседки дрожал.
-Бабушка холодная...
По лицу соседки скользнула тень. Она вздрогнула, будто ее ударили, несколько отшатнулась и прошептала:
- Заходь...
Девочка вошла и у порога села на табурет. Соседка быстро одевалась, и время от времени Таня слышала, как она тяжело вздыхала и всхлипывала.
- Посиди здесь…
Девочка сидела долго.

Нахлынули воспоминания.

Она с обидой подумала, что Волшебник забыл её.

Дверь заскрипела - вернулась соседка.
- Ты пока поживешь у меня.
- Нет, - ответила Таня, и, наклонившись, заплакала.
- Поплачь, поплачь... Слёзы помогут...

Домой возвращаться не хотелось, и мысль об этом становилась огромной и мрачной, заслонявшей будущее. Труднее всего было представить бабушку мертвый, лежащей в гробу.

Она видела похороны, все дети ходили смотреть, а после рассказы¬вали страшные истории. Неожиданно Тане вспомнилась давняя история: однажды у них в гостях была бабушкина подруга и стала рассказывать всякие истории про покойников. Говорила она об этом без страха и зачастую с улыбкой. Таня испугалась и заплакала. Они тут же прекратили рассказы и стали её успокаивать. Девочка успокоилась и неожиданно спросила:
- Бабушка, а я умру? - Её голос дрожал.
- Ну, что ты, милая, страсти какие говоришь! - Засмеялась Бабушка.
- А ты?
- Да, Бог с тобой, что ты так напужалась - то, а?
- Бабушка, ты умрёшь? - Послышались требовательные нотки.
- Я? Наверное... Вишь, какая старая...
- Бабушка! Не умирай... Мне так плохо будет без тебя!
- Ох, Господи! - Сказала подруга бабушки, перекрестилась и, вставая, сказала, - я пойду, Матрена, надо корову встречать.
- Иди, Агафья, приходь завтра.
- Приду, приду. Ну, прощевайте, пока.

Агафья ушла.

Таня спросила:
- Баб, а ты ночью сопишь?
- Я не соплю, - усмехалась бабушка.
- А что ты делаешь?
- Я-то? Духов отгоняю!
- Духов? Каких? - Девочка оживлялась и смотрела на бабушку, ожидая, что та расскажет сказку.
- Духи, они доченька, как ветерок, который вырывается из - под ставень в стужу. Вырвется и бродит, и бродит. Так и они, касатики, сорвутся, а после бродят по земле. Нет им ни прощения, ни пристанища. А вот к человеку они забредают, чтобы умыкнуть...
- Бабушка, это сказка?
- Сказка, сказка... - Засмеялась Бабушка.
- Бабушка, я боюсь..., - Таня подбирала ноги под себя и сжималась в комочек.
- Не бойся, глупенькая. Они малых ребятишек никогда не трогают.

Девочка ощутила, что жить в воспоминаниях легче, чем в действительности.

Сверстники иногда обижали её, не по злу, а так, по глупости, и эти обиды, всегда растворялись в бабушкиных словах, которая, хотя и говорила, что она ничего не знает, но всегда могла найти нужное слово и сказать его тогда, когда в нём была нужда.

Соседка усадила Таню за стол, та покорно села, но к пище не притрагивалась. Аппетита не было. Хотелось лечь и забыться, а потом, проснувшись, почувствовать, что ничего не изменилось и терпеливо ждать Волшебника.
Соседка посмотрела на неё. Она понимала, что утешить Девочку нечем. Слова только причиняют боль. В жизни больше плохого, а хорошее настолько редко, что его, как крупинку, раз увидев, или испытав, человек проносит через всю свою жизнь, ожидая повторения.
- Вот так, Таня... - произнесла соседка.
- Тетенька, - Таня обернулась, - что же мне делать?
- Ничего... Ничего, милая моя... Все как-нибудь устроится... Соседка захотела взять её к себе, но не представляла, что из этого получиться: она не умела обходиться с детьми.
- У меня будешь жить... как-нибудь... Бог поможет! - Соседка вздохнула и добавила, - проживем...
- А бабушка? - Соседка вздрогнула и с тревогой посмотрела на девочку.
- Что бабушка?
- Она... - тут Таня все вспомнила.
Соседка опустила голову, тяжело вздохнула и глухо сказала:
- Бабушке, милая, уже больше ничего не надо...
- Её взял Волшебник? – Всё хорошее она связывала с Волшебником.

День прошел в тревогах и волнениях. Татьяна сидела на одном месте и часами смотрела в угол. Иногда плакала. Вечером пришла соседка и тихо молвила:
- Давай спать...
Девочка долго не могла заснуть. Стоило закрыть глаза, как тут же представлялось лицо бабушки. Как-то само по себе пришло облегчение, и она заснула. Проснувшись среди ночи, Таня тихо позвала:
- Тетя...
- Что тебе милая? - Соседка смотрела на неё, пытаясь отга¬дать, что происходит в душе девочки.
- Мне страшно... - Таня сказала и испугалась.
- Ну, иди сюда...
Таня бросилась к ней, ища спасение возле человеческого тепла. Утро было пасмурное. По небу кляксами ползли тучи. Дул ветер. Татьяна и соседка оделись, вышли из дома.

Когда Таня вошла в свою комнату, то ощутила себя гостьей. Посредине комнаты стоял стол, на котором возвышался гроб.

Как только девочка его увидела, она закрыла глаза и почувст¬вовала звон в ушах.

Стали приходить люди. Прощались с бабушкой. Рядом с Таней стояла соседка. Таня стала уставать. Тяжело было стоять. Вначале она отмечала про себя знакомых, но потом все лица стали сливаться и слова звучали не как раздельные звуки, а как гул, будто в комнату влетел огромный жук. Потом послышался голос соседки:
- Иди, простись... Таня испуганно на неё посмотрела и не своим голосом прошептала:
- А что я должна сделать?
- Подойди и поцелуй бабушку, - соседка говорила шепотом, но Тане казалось, что шепот, как гром, раздается по всей комнате.
Царил полумрак, и было душно.
Она не обратила внимания, как на неё надели черный платок, на ватных, негнущихся ногах, Таня подошла к бабушке. И чем ближе она приближалась к гробу, тем страшнее было. Таня открыла рот и, как рыба, брошенная на сушу, судорожно схватила воздух. Страх не уходил. У гроба она опомнилась. Бабушка была покрыта одеялом, лицо было белым. Тане стало не по себе от мысли, что она должна будет прикоснуться губами к этому чужому и неживому лицу.

Наклонившись, сухими губами она скользнула почему - то холод¬ному и тут же резко выпрямившись, услышала:
- Ох, Господи, сиротинушка...

Таня закрыла глаза, увидела яркий свет и Волшебника, который, улыбаясь, шёл к ней. Открыв глаза, Таня увидела лицо соседки и ощутила неприят¬но-сладковатый привкус.
- Где я... Что со мной..., - прошептала она.
Помолчала.
- Тетя Нюся, пойдем на улицу, - попросила Таня Соседку.
- Пойдем, милая, пойдем...

Во дворе толпился народ. Стояли кучками, говорили тихо, а дети, смотревшие из-за забора, тоже старались сохранять тишину.

Ванька Крупчанов, который постоянно дразнил Таню и часто доводил до слез, подошел к ней и сказал:
- Ежели тя кто обидит, то ты мне скажи, а я уж быстро..., -и он сделал неопределенное движение рукой, потом потупился и отошел в сторону.
Татьяна с признательностью посмотрела на него, потом обвело глазами весь двор и, заметив бабку Агафью, которая сидела у ворот и смотрела на крышку гроба, подошла к ней.
- Ну, что внученька, пойдешь ко мне жить? - спросила Агафья.
- Я баб, пойду к тете Нюсе...
- И то дело. Ну и, слава Богу. - Татьяне вдруг показалось, что старая подруга бабушки радуется, что она не идет к ней жить, но бабка продолжала, разбивая сомнения:
- Это хорошо, а то я хотела тебя в город к внучке пристроить да ведь город - то... Кто его знает... А мне, внучка, мало осталось ходить по земле... Пойду догонять бабушку... Последняя моя подруж¬ка была. Поспешила она... ой, как поспешила! Ну, ничего, мало еще осталось, к покрову обязательно помру... Татьяна обняла Агафью, и, чувствуя, что рвется последняя нитка, почти неслышно попросила:
- Не делай этого, ведь кроме тебя у меня никого родных-то не осталось...
Что я одна-то?

–>   Отзывы (1)

Красная Москва.
15-Mar-09 11:12
Автор: Галина Ульшина   Раздел: Проза
Я уже и думать забыла о существовании этих духов, носящих название «Красная Москва»,

когда внезапные воспоминания о них перевернули мою жизнь.

Однажды я шла к приятелю, который в тяжелые годы из дипломированного строителя перестроился в фотографа, и думала: «И почему некоторые фотографы сейчас называются «фотохудожник»?

Что это за приставка такая «художник», а без этой приставки что, фотография не получится, что ли?»

В голове проплывали черно-белые изображения артистки Веры Холодной, лица убиенной императорской семьи, черное знамя над Рейхстагом…

Хотя за эти 20 лет перестройки, точнее опыта выживания под обломками последней рухнувшей империи, после армии менеджеров, дистрибьютеров, промоутеров и мерчендрайзеров, русское слово «художник» даже как-то успокаивало.

Это я к тому, что мой приятель, к которому я шла, величал себя не иначе, как фотохудожник.

Мы долго и спокойно беседовали с ним о высохших руслах и свежих течениях

изобразительного искусства, к коим без сомнения, относится и искусство фотографии,

перебирали его цветные и черно-белые снимки, среди которых попадалась сепия, когда я,

совершенно неожиданно, поразилась одной фотке, где на старомодном туалетном столике,

отражаясь в оплывшем зеркале, стояла засохшая роза в фарфоровой вазочке, а рядом –

флакон одеколона «Красная Москва», того самого, с притертой стеклянной пробочкой в виде купола!

Флакон был наполовину полон, и видно было, как в темной пахучей жидкости мерцал свет …

а поодаль, стояла коробочка футляра – высокая, с белыми зигзагами и шелковой кисточкой сверху.

Точно, как в моем детстве.

У меня даже в голове помутилось от странного приступа ностальгии и, показалось, уже

плыл по комнате и подступал к горлу узнаваемый запах «Красной Москвы», когда-то не то,

что модных, а единственных, дорогих и приличных духов, сигнализирующих всему миру о том, что в дом пришел праздник или гости.

В Новый год вся страна пахла елкой, яблоками и – «Красной Москвой»…

Мандарины были, но редко, а апельсины в Ростов приехали еще позже, в семидесятых…

Приятель, оказывается, заглядывал мне в глаза:

Что с тобой?... Ты меня слышишь?... – и, догадавшись, в чем дело, радостно выдохнул –

а-а, «Красная Москва»? Ну, конечно!.. Да у меня еще флакон сохранился – можно понюхать…


С этими словами он ринулся в другую комнату, к тому самому старинному трюмо, вышвыривая

скопившиеся коробочки и баночки.

Я, с надеждой, следила за его руками. Увы…

Это – Ленка!... – искренне сокрушался приятель, обвиняя жену, – это она, пока, понимаешь

ли, я в командировке был, порядки наводит!... – Он в сердцах обхватил голову руками:

Бабулин флакон – ё-моё… говорил же!...


Нашему горю не было предела, и через полчаса я ушла, слабо утешившись подаренной

фотографией с тем самым флаконом, на который я смотрела теперь с периодичностью в

полчаса, боясь потерять предчувствие сладковатого забытого аромата.


… В ближайшие дни пришлось сделать над собой усилие и зайти в неведомые магазины с

пьянящими названиями типа «Будуар», «Буржуа», «Летуаль», «АртПрестиж» и прочие, в ряду

которых слово «Сувенир» звучало исконно русским.

Я догадывалась, что там этих духов не может быть, но быть может…

Молодые «менеджеры по продаже»,а проще говоря, продавщицы слыхом не слыхивали ни о

какой «Красной Москве», более опытные – слыхивали, но глазом не видывали.

Я заметила, что сама возбуждаю их осторожное любопытство – примерно как ископаемый

динозавр, или как Лох-Несское чудовище, нагло вылезшее посреди городских джунглей и

настойчиво ищущее доисторических свидетельств своего существования в свои незапамятные времена…

А в это самое время полные губы ухоженных красоток-продавщиц шелестели не давно

знакомые моему слуху «Мажинуа-ар», «Пуассо-он», «Клема-а», а совершенно неповторимые

звукосочетания, как будто я попала не в магазинчик на соседней улице, а на другую

планету, в другое пространство, измерение…

Туда всегда заходили, шептались, благоухали молодые, красиво одетые девушки, выбирая

флакончики с драгоценными каплями за четырех-пятизначные денежки, а тут стою я,

простая русская, еще почти женщина, и – хочу «Красную Москву» ?!

Что такое есть эта «Красная Москва»?

Почти как скипидар для поясницы с радикулитом…

А дома я безутешно смотрела на фотографию, водя пальцем по тонкому флакончику, трогала

шелковую кисточку, ощущая ее мягкость и – боль где-то на уровне сердца...


…Блошиный рынок Ростова не дал положительного результата: ни пустых флакончиков, ни

коробочек…

Но тетки, когда я заговаривала с ними об этих духах, начинали мечтательно улыбаться,

уходя, каждая, в свои воспоминания – они, эти духи, часто недосягаемые по цене, были

неотъемлемой частью существовавшей и исчезнувшей советской эпохи, и воспоминания о

ней будоражили пласты утишенных в памяти образов, возрождали картинки, казалось,

невозвратной жизни, которые теперь, как живые, вставали перед глазами, в принципе

одинаковые, но разнящиеся лицами участников. Вот – накрытый в складчину стол в квартире

сотрудницы к 7 Ноября, вокруг которого собирались участники парада трудящихся масс

маршрутом от Нахичеванского рынка и соседних улочек до Театральной площади, а потом –

к ней, все к ней, к этой доброй сотруднице, замерзшие, голодные, с натертыми

транспарантами и знаменами руками, с набитыми в общем строю водянками от новых туфель –

и садились за обильно накрытый ею стол.


Или – пустые гулкие коридоры средней школы, где лестничные марши усыпаны конфетти из

хлопушек и отдаленно слышна музыка из актового зала – С Новым 1965 годом! – гласил

плакат во всю стену пролета, нарисованный гуашью по ватману и посыпанный толчеными

стеклянными игрушками, отчего натурально сверкал снег на буквах...

Возле учительской пахло шампанским и «Красной Москвой»...


И ловишь себя на странной мысли, что «Красной Москвы» уже нет. Вот просто – нет.

Была – но уже нет…

И неотвязная эта мысль – о физическом присутствии прошлого – грызет изнутри, как

болезнь невосполнимости утраты, и становится все навязчивей возникшая идея, что если

один раз, один-единственный малюсенький разочек нюхнуть этой самой «Красной Москвы», то

все будет хорошо, как прежде – уверенно, стабильно, защищенно.

Как в детстве…Блажь!…

Ведь и про акулу капитализма знаю, и «Капитал» оказался, в самом деле, интересной, но

большой книгой, и притчу о сборщиках урожая помню, и уверена, что каждый строит свою

жизнь сам и никто ему не….

Хочу. «Красную Москву» хочу.

Паранойя…

«Ищите – и обрящете»...

Стояли последние дни января 2008 года, впереди надвигался очередной праздник, и хотя мои

мужчины никакого отношения к защите Отечества не имеют, я зараннее покупаю им

что-нибудь, чтоб не так стыдно было принимать от них подарки к 8 Марта, в день Вавилонских блудниц.

Попытка безрадостных людей сделать всеобщий праздник, путем коллективного одаривания

друг друга сувенирами, ощущения счастья не создает, а хлопоты вызывает.

Но как же, а вдруг мужчины бросят оружие и уйдут с поста, не получив сувенир?

И, наверное, чем больше подарок, тем яростнее они будут защищать Родину?…

Или, что это за праздник поедания тортиков, когда 8 Марта выпадает на время Великого

поста, а дети в школе накрывают «сладкий стол», хвастаясь, чья мама вкуснее испекла, не

зная о том, что люди ради Бога усмиряют плоть именно в эти дни.


Итак, я оказалась в маленьком магазинчике с парфюмерией, где юная продавщица предлагает

мне подарочные мужские наборы и вдруг… мой взгляд падает на красно-белую коробочку со

знакомым зигзагообразным рисунком, похожим… нет…показалось – это что?

Вот, вот это….Левее! Да! Это – что?

Девушка трогала и откладывала коробочки, нашла – Вот это? Щас посмотрю…

И нетвердо начала читать: Крас… (мак? площадь? поляна?)… ная… Москва… что ли?

Не может быть! – выпалила я, окаменевая. – Дайте мне!

Я почти выхватила коробочку: «Красная Москва». Одеколон.

Ой, да подделка, наверняка подделка.

Отвинтила красную пластмассовую головку, не веря удаче и – вот он, момент истины !– поднесла крышечку к носу… Боже мой!..

Наверное, я менялась в лице, так как продавщица и какой-то елейный ухажер не сводили с

меня глаз, пока я с нескрываемым стоном вдыхала этот незабываемый аромат детства, этот

запах счастья и живых родителей, благоухание вечного праздника и веры в будущее…


Ручаюсь, что они такого идиотского посетителя не видели никогда…

Потрясенная, продавщица пролепетала:

Вы это… вот это – она, не веря глазам, указывала пальчиком на этот бедный флакончик,

– что? – будете брать ?– ей было не понять, как может, вроде с виду приличная тетка

покупать такую дешевку в тонкой картонной упаковочке, отметая предложенные брендовые

одеколоны ценой на порядок выше…

А я не верила своей сбывшейся возможности выйти, вот прямо сейчас, на эту улицу

заснеженного провинциального южного города и – плеснуть этим непобедимым ароматом сюда,

в январь, где трепещут на ледяном ветру продувных дворов многоэтажек никому ненужные,

но еще такие зеленые елки с остатками мишуры...

В радостном запале я что-то лепетала молоденькой несмышленой девушке о «Любимом букете

императрицы», созданном еще в начале прошлого столетия русским подданным французом

толи Генрихом Брокаром, толи Августом Мишелем, в честь императрицы Марии Федоровны; о

золотых медалях на выставке парфюмерии в Париже; о первой мировой войне; революции в

России; о скромных радостях простых советских трудящихся, когда «Империя Брокара»,

известная во всем мире, стала называться просто «Замоскворецкий парфюмерно-мыловаренный

комбинат №5» и лишь потом – в двадцать пятом году – фабрикой «Новая заря» со сменой

названия этого шедевра гениального парфюмера на «Красную Москву».. …


Продавщица и ее кавалер, не мигая, удивленно слушали меня, переглядываясь и качая

головами, а случайные посетители, замерев, не уходили, занимая уголочек…


Как вдруг, смявшись лицом, девушка метнулась куда-то под прилавок, зашуршала, что-то

уронила и, наконец, вылезла, торжествующе сияя и держа над головой кулачок, в котором

был зажат маленький флакончик – А духи вы не хотите ?– почти пропела она. – Коробочка,

вот…, помялась, я и отложила… брак… – И с удовольствием произнесла, перекатывая во рту

звуки: «Красная Москва»!…


Наверное, я продемонстрировала всю гамму чувств, присущую еще живому человеку,

потому как уже продавщица стала мне быстро-быстренько говорить о том, что она

отложит эти духи до завтра, если у меня нет денег…

В подтверждение своих слов, она сама развинтила флакончик, и замахала ладошкой так,

что резкий, а потом до боли знакомый терпковатый запах поплыл по магазинчику, а ее

парень забубнил «да я сам за эту женщину заплачу», так как пожилой посетитель вызвался

немедленно купить эти духи своей жене…


Деньги у меня еще были и я, отупевшая от свалившегося чуда, приложилась пальцем к уже

своим духам и тупо прикасалась ко вновь прибывшим посетителям магазинчика, спрашивая «А

вы знаете, что это за духи?», улыбаясь и вглядываясь в их просветлевшие глаза.


А молоденькая продавщица смеялась в облаке незнакомого ей аромата, глядя на удивленные
лица посетителей…


Без копейки денег, не веря своей «сбыче мечт», я вышла из ларечка, придерживая рукой

коробочки.

Две бабули вытекли из вечернего сумрака мне навстречу – чужие, хмурые, придерживая одна

дугую на снежных январских ухабах. Мы поравнялись, когда одна сказала, растягивая

малорасейские слова: «Чуешь, Маня, шось пахнет, не наче як «Красна Москва»… – «Да ты

шо…»Они замерли, втягивая воздух в старческие носы: «И пра-авда»…


Девчата, – отозвалась я из темноты, – давайте я вас надушу!..

Старушки, причитая (что уже и забыли как они выглядят, эти духи…) и охая (о своей

безденежной «жисти», где и не купить было их вовсе…), подставляли щечки и ладошки, затем

к нам подходили еще, и еще абсолютно незнакомые пожилые мужчины и женщины, они

спрашивали «что дают?», смеялись, протягивали ко мне руки, но сразу, вдохнув

подаренный пряный аромат неповторимой юности, затихали, поднося ладошку к лицу,

подкатив глаза мечтательно к небу, и – так уходили в свои неуловимые старческие жизни, в

свои скудные жилища, в уже неисправимые судьбы…


И плыл по темнеющей провинции неземной дух «Красной Москвы», вместивший мечты Генриха

Брокара, светлые надежды императрицы Марии Федоровны и грёзы множества давно ушедших от

нас русских красавиц, смешиваясь с хвоей отсыревших елок и увозимых с ярмарки

мандаринов, и становясь от этого чуть горьковатым.

По ветру то и дело останавливались прохожие, растерянно ведя носом – неужели им

почудилась сказка?
–>

Фиаско и триумф
11-Mar-09 07:15
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
- Ваше благородие господин Начальник
Что кипишь передо мной, как закопченный чайник?
До смерти надоели наезды твои
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Кабанчик допрыгался со своим Воззванием. Моё выступление на краевой комсомольской конференции – помните? – осталось выступлением: посудачили и забыли. Все забыли – замполит помнил. Речугу, которую для меня написал, переработал в Воззвание и рассылал повсюду – в газеты, журналы – где его могли опубликовать и прославить имя автора. Вряд ли соображал, какую фигню затевает, как она, вернувшись бумерангом, вдарит по его карьере. А она вернулась и вдарила….
Нагрянула к нам комиссия с проверкой – четыре майора-погранца и один каплей из морских частей. Москвичи, как бы не из Генштаба, или кто там курирует погранвойска – КГБ что ли? Шерстили весь округ, а как на Ханку не заглянуть, если она вопила на всю страну – вот я какая! Заглянули. Собрали все катера в базе, и давай гонять экипажи по нормативам БП и ПП. Помните первый пограничный документ, на который ссылался в подготовленной для меня речи Кабанчик?
«…. допустить, чтобы на одну минуту она (граница) не охранялась вооружённой рукой, это значит, совершить преступление».
Так вот, ни на одну минуту осталась граница без присмотра, а на трое суток, двое из которых приезжие выжимали из нас все соки, пытаясь понять, что ещё кроме бахвальства и наглости за упомянутым Воззванием.
В первый день привезли нас в погранотряд и дали старт на гаревой дорожке стадиона. Мы как строем рванули, так и прибежали, уложившись в норматив. Сказалась спортивная зима. Потом Валя Тищенко, боцманюга с 66-го, с третьего маха на турнике вышел в стойку на руках, повертел «солнце» без страховки и эффектно приземлился с кувырком или - как его? - сальто в воздухе. Вот и все наши показатели по физо. Немногие уложились в нормативы с выходом силой и подтягиванием. Сундуки народ порадовали – болтались, как сосиски. Возмущению их не было конца, что принародно погнали на снаряды.
Строевую сдали – ни шатко, ни валко: без блеска, но и особых нареканий.
Во второй день засели в пассажирках для сдачи зачётов по теоретическим дисциплинам – морская, пограничная, уставы и прочая, прочая, прочая…. вплоть до политической. И вот тут мы поплыли. Как из Анапы прибыли, никто книжку в руки не брал, никаких инструкций, кроме вахтенного, дневального да дежурного, не читал. С нами даже политзанятий не проводили. И сказалось…. От глубины наших знаний изумлением полнились глаза приезжих. Отчаявшись получить от Мыняйлы хоть какой-то вразумительный ответ, майор-москвич спрашивает:
- Дети у Ленина были?
- Да, - глазом не моргнув, отвечает хохол. – Двое: Петро и Маняша.
Казалось, прикалывается – но, уж больно обстановка не та, чтобы так шутить с проверяющими. Майор желваками играет, недобро на Толика взирает. Спецвойска – шутки в сторону. Метлой поганой недостойных.
- По специальности, какой класс? Кого обучили работать на РЛС?
Меняйло пошарил вокруг растерянным взглядом:
- Так…. Это…. Командир может.
- Понятно. Из экипажа кого?
Плечи хохловские на уши нацелились – какого, мол, тебе рожна? Но тут его взгляд пал на меня:
- Антон вон может. То есть старшина первой статьи Агапов работает на РЛС самостоятельно.
Глазные яблоки майора, как мельничные жернова, перекатились по орбитам и уставились на меня.
- Моторист? Что ещё можешь?
- Всё! – бесстрастием на его пренебрежение.
Кажется, Первый Пётр писал инструкцию для подчинённых – глуповатый вид и взгляд, опущенный к полу. Лишь тогда гарантирован успех у начальства. А он мне нужен, успех у этого столичного хлыща? Наши взгляды, как стальные клинки, рассекли пространство и со звоном встретились. Наступила гнетущая тишина….
Наверное, зря перед майором выёживался: захоти, он всегда бы нашёл тему, на которой меня можно вздрючить. Быть может, он её уже обдумывал. Каплей вмешался:
- Командир катера убит. Экипажу боевая тревога.
Сказал тихо, без привычного огня, срывающего нас с места на боевые посты. Но вводная прозвучала – её надо выполнять. Мы переглянулись с боцманёнком – кто? Он чуть заметно качнул головой – нет, не он. Впрочем, логично – он в матросском звании, на катере вторую неделю. Нет, не он.
- Боевая тревога! – скомандовал, поднимаясь из-за стола. – Все по местам.
Потом принимал доклады, стоя на мостике.
- Седьмой боевой пост пятой боевой части к бою и походу готов! – одним из первых доложил Петька Старовойтов, запустив оба двигателя и дав питание на катерное оборудование. Неплохого мне помоху определили – пошустрей Самосвальчика будет.
Следуют привычные команды и отточенные действия экипажа.
- Баковые на бак, ютовые на ют – по местам стоять со швартовых сниматься. Отдать кормовой! Отдать носовой! Кранцы по борту!
По моей команде телеграфом катер плавно пятится назад, разворачивается в оголовке и выходит в Ханку. Штурвал тоже в моих руках. Боцманёнок стоит рядом и отмечает сигнальным шаром скорость катера.
Майор ходил за мной по пятам, сверлил затылок тяжёлым взглядом, а каплей не унимался:
- Ставлю оперативную задачу – обнаружить цель и провести досмотр.
Спускаюсь в рубку, сгоняю с кресла Мыняйлу. Щёлкаю переключателем диапазонов. Всё внимание Астраханской бухте: она ближе и там всегда полно рыбацких лодок. Вижу крупную засветку.
- Эта пойдёт? – предлагаю проверяющему.
Через переговорник вывожу боцмана на цель:
- Так держать!
- Обозначьте место нахождения цели на карте, - не унимается каплей.
У майора на лиловом носу обозначилась капля. А может это не пот?
Манипулирую над картой, прикинув по картинке на мониторе РЛС положение цели.
- Рассчитайте курс, поставьте задачу штурвальному.
И это не проблема. Сколько упрашивал Таракана…. Но нашлись добрые люди, обучили. Пришёл на 66-ой командиром бывший боцман с 69-го Витя Ковбасюк. Они с Гацко большие друзья, и тот нас свёл. Свежеиспеченный мичман научил меня штурманским премудростям – прокладывать курс, считать магнитную девиацию. Так что….
Кричу боцманёнку рассчитанный курс, тот огрызается:
- А я как иду…?
Через час цель видим визуально. Это «кавасаки», болтается на якоре. Палуба пуста.
- Оружие? – спрашиваю каплея.
Тот распорядился, и Таракан выдал автоматы осмотровой команде. В ней Мыняйла и боцманенок. Я снова за штурвалом – закладываю вираж, чтобы подойти с подветренной стороны. Тихо-тихо, на самом малом. Волны почти нет, но рисковать не стоит. Стопорю ход и к «рыбаку» подходим по инерции. Подходим правым бортом. Выхлопная труба на левом – нас почти не слышно. По моему сигналу осмотровая команда прыгает на борт «кавасаки». Блокируют дверь в трюмное помещение: рубка пуста. Меняйло с автоматом наизготовку исчезает в чёрной пасти дверного проёма. Возвращается не один – с мужиком в исподнем. Ложит его животом на палубу. Второй появляется сам и безропотно падает ниц. Меняйло ещё раз исчезает в трюмном помещении, и добавляет к арестованным полуодетую женщину. Налицо – нарушение требований погранрежима. Следует составить о факте протокол и, препроводив нарушителей к берегу, сдать погранцам. Я в протоколах не силён, но к берегу отконвоировать смогу. Смотрю на каплея – что прикажите? А их с майором кроме белых ног лежащей на палубе женщины ничего не интересует. С трудом оторвались, со вздохом.
- Уходим, - приказал каплей.
Новая фантазия – вышел из строя ходовой двигатель, передать координаты местоположения. Вводная для меня: каплей поубивал радиста с метристом. Определяюсь по картинке на РЛС, переношу на карту, записываю координаты. В сопровождении проверяющих топаю в радиорубку. По таблице кодов составляю шифрограмму – сплошь цифры. Их на ключе стучать умею. А надо ли? Показываю шифрограмму каплею:
- Передавать?
- Подготовьте радиостанцию к работе.
Подготовил:
- Передавать?
- Отставить. Идём в базу.
Ну, в базу, так в базу.
После швартовки гости покинули борт. Уходя, каплей отогнул большой палец от кулака – здорово! А майор честь флагу не отдал – что с «сапога» взять?
Уехали москвичи в бригаду, прихватив наших офицеров. Наступило гнетущее ожидание. На границу не посылают – торчим всей группой в базе. Ясно и понятно, что проверку провалили. Кто-то слух пустил, что группу расформируют. Помирать что ль? Нет, будем жить и прикалываться. Захар отрезал корку хлеба, откусил, остальное ЦИАТИМом (смазка такая). Пошёл Лёху Шлыкова искать. Нашёл, жуётся. Зё:
- Что у тебя?
- Мёд.
- Дай.
- Не дам.
- Дай.
- Не дам.
- У, жила….
- Лёха, тут кусок тебе на полпасти.
- В твоих руках.
Захар отметил ногтями границу дозволенного, но Шлык так зевнул, что Санька едва успел пальцы убрать. Зё торопится, жуёт, глотает:
- Что-то мёд твой совсем не сладкий.
- Зажрался ты, земеля – мёд не сладкий.
У Захарки в руках остатки. Зё:
- Сам-то что не ешь?
- Что я с голоду пухну - ЦИАТИМом питаться?
И выбросил кусок за борт. Лёха отпорник в руки и вдогонку. Набегался, уморился.
- Лёха, компоту хочешь?
Это Женя Нагаев, боцманюга с 67-го. Ну, флегма конченная. 170 раз подумает, чтобы шаг сделать или слово молвить. Набрал в кружку воды из расходного бака и размышляет – пить или вылить. Вода на вид не питьевая – коричневая от ржавчины: давно, видать, расходником не пользовались. А тут Зё с отпорником.
- Лёха, компоту хочешь?
Как не хотеть. Шлык опрокинул кружку, губы утёр.
- Ещё?
- Что-то, боцман, компот у вас не сладкий. Жилите что ль?
- Да? Надо сказать шефу. Так будешь?
Нагаев повернул кран и нацедил в кружку ржавой воды.
- Ах, ты, сука!
Боцман, забыв о флегматичности, кинулся наудёр. Шлык ещё пару кругов намотал по катерам с отпорником наперевес. Совсем устал. Но нашлись силы, когда поступила команда – сменить постельное бельё. С некоторых пор менять простыни в прачечной отряда стала привилегией старослужащих. Это благодаря молоденькой прачке Любаше. Завидев моряков, она вставляла сигарету в длинный мундштук и ложилась на ворох грязного белья. Короткий служебный халатик вызывающе оголял пышные формы, заставляя созерцателей озадачиваться – а если ли под ним ещё что-нибудь?
Лёха вернулся из отряда, пролетев на обед. Поматерил боцмана, вскрыл, опрокинул в чашку несколько банок концентратов и поставил на примус. Пригласил нас с Захаром, желая поведать о своих впечатлениях Любашиными прелестями. Санька отказался, а я пришёл с ложкой. Лёха ест и рассказывает. А я слушаю и ем. У меня чаще ложкой в рот получается. Шлык терпел-терпел, а потом высказался:
- Зё, ты ведь пообедал, а теперь меня объедаешь.
Я обиделся и ушёл, не стал слушать про Любашу. Часа не прошло, бежит шеф с 66-го – клизму на катерах шукает.
- Что случилось?
- Лёхе плохо.
Ещё бы хорошо – пожевал ЦИАТИМу, запил водичкой ржавой, а на десерт четыре банки концентратов приговорил.
Сундуки тоже томятся неизвестностью – по домам не расходятся. Гераська докопался.
- Как ты там командовал – кранцы по борту?
- А как надо?
- Кранцы за борт!
- Мы мичманских академий не кончали – нам и по борту сойдёт. Хотя по логике вещей: за борт – значит за борт, то бишь, в воду.
Мы заспорили. Сундук кипятится – его зависть гложет и стыд за проверку. А я спокоен, как сторож кладбищенский – все здесь будем: к чему суета. Доказал себе и всем – не боги горшки обжигают. А уж нашим-то сундукам ой как далеко до небожителей. Вот Гераська и кипятится – блох выискивает. Договорился:
- Ты, салабон, с мамкой в баню ходил, когда я штурвал в руки взял.
И тогда я первый раз сказал мичману Герасименко «ты»:
- Я через полгода на гражданке буду, а тебе ещё лет пяток до пенсии лудиться. А когда выйдешь и поступишь на завод, будешь мужикам за водкой бегать по малолетству.
- Я тебе в морду дам, - пообещал Гераська.
- Лямка на штанах не лопнет?
- Как ты разговариваешь…? – встрял Таракан.
- Соответствующе.
Народ напрягся, ожидая весёлой развязки. А у меня так пакостно на душе, что и ругаться противно, но с удовольствием подрался б с сундуками. Да где им – только по пьянке смелые.
Мы тут переругивались, а в бригаде творились дела драматичные. Вывод сделала комиссия – группа по всем показателям не боеспособна. Ханкайцы не знают основ морского дела, плавают в пунктах Положения об охране госграницы. А Мыняйловские Петро с Маняшей стали притчей во языцех. И резюме – Кабанчику полное служебное несоответствие, Атаману – неполное. Ершов смирился с унижением и готовился к предстоящему понижению. Кручинин хлопнул на стол рапорт на увольнение: выслуга у него уже была. Встрепенулось бригадное начальство, оплёванное и зашпигованное. Это что же получается, товарищи проверяющие, - была группа не лучше других, но и не хуже. С поставленной задачей справлялась. А тут приехали, обезглавили…. Может, сами попробуете? Нет желающих?
И пошёл откат с занятых позиций. Да, вроде бы, и не так всё плохо в группе, как может показаться с наскока. Ребята и строем ходят, и на турнике подтягиваются. Не на «ты» с Уставами, так дело поправимое – на то и предусмотрена учёба. Надо только не расслабляться летом и не сачковать зимами. Про детей Ленина – факт, конечно, вопиющий, но за то башку завернуть замполиту и дело с концом. Но какой старшина там есть – как бишь его? – на все руки от скуки. Один может всем катером управлять. Таких людей надо поощрять. Обязательно поощрите. Нерадивых накажите, а заслуживших – к наградам….
Кручинину рапорт вернули, и сам он вернулся под вечер третьего дня. Один, без Кабанчика. Кликнул народ на разбор полётов. Мы собрались, а Валя Тищенко в рубке брюки гладит – краткосрочный отпуск на родину.
- Позор! – плевался Атаман. – Отличная группа! На тридцать балбесов один отличник.
- Валя Тищенко, - буркнул кто-то из толпы.
- Какой Тищенко? – Кручинин ткнул жёлтым от никотина пальцем в мою сторону. – Вон сидит спаситель наш.
Как вас понимать, товарищ капитан третьего ранга? Издеваетесь? Стоп, стоп, стоп…. Если все пятёрки у меня, почему Валёк брюки наглаживает? Этот вопрос задал Таракану, а ответил Гераська:
- Зубатиться надо меньше, салабон.
Эх, зря я его из-за борта вытащил. На ханкайском дне тебе самое место. Но дело было не в Герасименко. До глубины души меня возмутила командирская несправедливость – одни пашут, а в любимчиках другие. Хватит! Хватит Ваньку ломать. Тем же вечером объявил в кубрике:
- Всё, посуду больше не мою.
На других катерах годки не бачковали, а я – комсорг, пример подавал и Мыняйлу угнетал. Усы начал отращивать. С усами та ещё история. Не знаю почему, но Атаман люто ненавидел наколки на теле и за усы прессовал. Чуть что – спишу в бербазу. И боялись. Один на всю группу Таракан с усами – но ему прозвище надо оправдывать.
Короче, идём с границы – я бородку смахнул, а усы оставил. Атаман на построении взглядом царапнул, но промолчал. Может, Беспалову что сказал. Тот наехал:
- Что за грязь под носом?
- В зеркало глядишься?
Пришёл на катера обеспечивать, подсел ко мне.
- Слушай, ты что залупился? Мы о твоих усах с женой ночью говорим….
- Командир, если тебе не о чем с женой ночью поговорить – при чём здесь я?
Явился как-то нежданным на спуск флага. Мне показалось, поддатым. Приказал построить народ и меня, дежурившего, в шеренгу загнал. А потом:
- Выйти из строя…. За отличную сдачу проверки объявляю благодарность в виде ношения усов.
И смех, и грех! Я ладонь к берету:
- Служу Советскому Союзу.
Потом был День Пограничника, и посыпался звёздный дождь. «Отличников погранвойск» полный иконостас. Комбриг подписал Почётную Грамоту, в которой гласилось, что главный старшина Агапов занесён в Книгу Почёта части. Вот так, я теперь главный старшина.
А Валя Тищенко по семейным домой ездил – отца хоронить. Зря я завидовал и обижался.


А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Светит солнце!
06-Mar-09 01:13
Автор: Баррракуда   Раздел: Проза
Солнечный летний день. Нескончаемо длинный. Мне пять лет. Вначале мы с отцом в компании его друзей сидим на берегу реки. Я играю, а взрослые пьют. Примерно раз в полчаса дядя Коля, веселый и молодой, бегает в магазин. Недалеко, через дорогу. Каждый раз он приносит две-три бутылки красного вина. А пара круглых, в разноцветной фольге, шоколадок в виде медалей – это для меня.
А день всё не кончается. Всё так же ярко светит солнце, всё также беззаботно смеются мужики. Хорошо!
Кому приходит в голову поехать в лес, а главное зачем – неизвестно. Но вся компания, вместе со мной, отправляется в посёлок, где выкатывается из гаража мотодрезина и дружно устанавливается на рельсы узкоколейки.
Светит солнце, гремит дрезина. Хорошо!
Через два километра мы замечаем людей по обеим сторонам железной дороги. Это студенты лесотехнического техникума – «короеды». Они почтительно расступаются перед нами и внимательно смотрят на нас, быстро приближающихся.
Помню полёт. Так как был легче всех, то и улетел дальше. И немного в сторону от железной дороги, то есть не на рельсы. Повезло. Отец бежал достаточно долго, чтобы поднять меня и убедиться, что я, в принципе, жив и здоров.
Вернувшись вместе с протрезвевшим отцом к перевернутой дрезине, я увидел, что два рельса, вынутые из общей колеи, аккуратно лежат в стороне, студенты вяло обороняются и повторяют: «Так мы думали, что вы проскочите».
Светит солнце. Дрезина водружается на рельсы, и мы едем обратно. С меня берется слово не рассказывать о произошедшем маме.
И снова: берег реки, веселый дядя Коля, и уже не по две, а по четыре круглых шоколадки-медали в разноцветной фольге через каждые полчаса. И все эти медали для меня, чтобы хранил тайну, не рассказывал маме.
Светит солнце. Не кончается день. Хорошо!


–>   Отзывы (3)

Траффик
02-Mar-09 02:07
Автор: Виктория Скари   Раздел: Проза
Она ждала уже пятнадцать минут. Посмотрела на часы. Шестнадцать. По сути , ей не так важно знакомство с этим мужчиной. Важно было выйти из дома (собраться с силами и выйти из дома), зайти в публичное место (бар), заставить себя улыбнуться бармену и произнести пару слов (виски, пожалуйста). Из десятка алкогольных напитков она выбрала виски, так как на слуху.

"Какой?"-спросил бармен, вторгшись в ее аутичность. И,заметив замешательство, уточнил:"Джек Даниелс? Бушмиллс? Джеймесон? Джонни Уокер? " Она сказала :"Джек"(на слуху; американский виски-бурбон, кукуруза). Без соды".

Устроилась в отдалении, в углу у бархатной синей стены. Пригубила. Мазнула лимоном по губам. В жизни все могло быть иначе. Мог быть ирландский виски. Могла быть граппа. Или кальвадос. Или перно. Она никогда не пробовала перно,- подумала.- это абсент? Но она никогда не пила абсент.

Двадцать пять минут.

Конечно, это не лучший способ выйти из депрессии. Хотя выход из депрессии всегда насильственный. Чем дальше,тем глубже. Тем ближе тунель. Тем меньше хочется сопротивляться. Вообще не хочется сопротивляться. И люди вокруг. Зачем эти люди? Раздражают. Раздражает день, раздражает свет. Она посмотрела на бархатную стену. Провела ладонью по обивке.

Тридцать минут.

Как пьют виски? Залпом? ( температура 18-20 градусов. Желательно разбавить водой. Прочувствовать запах. Погреть виски в руках, подержать во рту. Прочувствовать вкус.). Она цедила горечь, ослабляя ее лимоном.

Вообще-то, она неодинока. У нее муж, ребенок. Друзья, которых она в последнее время избегает- и надо сказать, весьма успешно- уже не ищут с ней встреч. Она как бы существует в этом мире-невесомая и аморфная-фантом ранее живущего, жизнерадостного и деятельного человека, исчезнувшего семь лет назад? пять? тринадцать?.

Относительно интернета.

Это не было развлечением. Скорее, это была последняя попытка зацепиться за внешний мир, который ее уже не интересовал. Его анкета выплыла случайно; выплыла из ниоткуда, вдруг- перекрыв сайт с видеоанонсом, который она отстраненно просматривала. Она знала, что так не должно быть, что раньше ничего подобного на этом сайте не случалось, и из последних сил сопротивляясь мысли о помощи чего-то более мощного и разумного, нежели воля случая, она отправляет ему свой номер телефона.

Он перезвонил в тот же вечер. Муж вопросительно посмотрел на нее, она совершенно спокойно и легко определила этот звонок, как звонок психотерапевта.
Следующим вечером она пошла на "психотерапевтический сеанс" в бар
"Траффик" (19 ноль-ноль, шатенка, среднего роста, худощавого телосложения, джинсы, зеленый свитер).

Сорок минут.

Ей все-равно. Он не пришел и, вероятно, уже не придет. Виски слегка приглушили непонятную животную тоску, идущую откуда-то из межреберья или из этого пространства, в котором болтается ее сердце, словно космонавт в открытом космосе-одинокий и беспомощный, без надежды на гравитационные законы, ибо неоткуда и некуда. Она так и видит свое сердце-кулачок – систола-диастола – без аорты и артерий, несвязанный ни с чем маленький комок переживаний.

Он уже получил несколько предложений встретиться. Для него это еще не стало развлечением, хотя он понимал, что все неизбежно идет к тому. Несколько анкет в ответ на его анкету, с прилагающимися фотографиями, он сразу отверг, усмотрев в них вульгарность и почти явное желание использовать его- чистого и неискушенного в виртуальных знакомствах- мужчину.

Он долго сомневался-стоит ли? Каков процент вероятности найти женщину, способную жить с ним здесь, сейчас, в реальном мире?

"Я-мужчина".-написал он. Стер. "Мне-35 лет. Я –мужчина "-написал. "Вот черт. Обязательно эта гендерная идентификация? А так не будет понятно? Ищу женщину для совместной жизни. Женщин сейчас ищут все."-подумал. Заметил опциональное окно "мужчина-женщина". Отметил "мужчина". Отметил "ищу"- женщину.

Ваши интересы.- "Глупости. Сколько времени уходит на эту ерунду". Выбрал: "туризм, музыка". Самопрезентация-обедненная, ограниченная рамками сайта- тем не менее не раздражала его. Бездумно заполнив последний пункт анкеты, он нажал на "отправить". Вышло сообщение, радостно извещающее, что в результате какого-то невероятно-виртуального розыгрыша анкет, его анкета сегодня (только сегодня) появится на всех сайтах спонсоров. "ну что ж..."-подумал он.

Ее телефон он получил последним. Точнее, после ее сообщения он перестал следить за почтой. Закрыл сайт, записав ее номер телефона. В этом сообщении был только номер телефона. Больше ничего. Возможно, это его и привлекло. Весь день, находясь среди жизнеописаний женщин (25-35 лет-его возрастная группа), их фотографий, проблем, чаяний и пожеланий, он был удивлен лаконичностью сообщения.

Он позвонил ближе к вечеру. "Да".- устало сказала она. Он даже не знает ее имени. "Вы мне оставляли свой номер"- запнувшись, сказал . "Да".-повторила она.- Минуту". Возникла пауза , во время которой он услышал невнятное "психотерапевт".

Через несколько секунд она вновь вернулась к нему, представившись (Елена), и назначив встречу в баре ("Траффик", 19 ноль-ноль, лысеющий блондин, высокий, худощавый, джинсы, темный свитер).

В принципе, ему это было ненужно. Некоторое любопытство влекло его на встречу, но чего-то судьбоносного от нее, от этой встречи, он не ждал.

После того, как жена, собрав вещи, ушла к его другу, он перестал видеть необходимость в общении с людьми. На работе- пожалуйста – ни к чему необязывающие коллегиальные столкновения с сотрудниками в столовой или же, непосредственно, по вопросам текущих проектов. Никто не навязывается. Знакомые осудили его после того, как он устроил акт возмездия ( акт вандализма: бутылка водки 1:1, выломанная дверь в квартире бывшего друга, и апофеозом всему этому явилась постель молодоженов, куда он злорадно помочился, будучи уже совершенно невменяемым). Все это заняло полтора часа. За эти полтора часа никто за ним не приехал, никто из соседей не вышел. Приехали позже, на следующее утро, когда он, мучаясь головной болью и мерзким, гнусным ощущением чего-то совершённого и непоправимого(чего-он не мог точно вспомнить), открыл дверь участковому.

Материально он покрыл все расходы, делу не дали ход, отношения безнадежно испортились со всеми приятелями.
В конце концов, он решил для себя, что отношения просто временно иссякли, испугались его эти отношения, отстранились-опять же,на время- до тех пор , пока он вновь ни станет благополучным человеком, не перестанет ссать на постели в пароксизме пьяных эмоций, не будет бить окна и грозиться убить на хрен всех паскуд, разрушивших его семью (семейная жизнь никогда не была идеальной) . И тогда можно будет душевно с ним и выпить, и поговорить - как раньше.

Вот, собственно, причины поиска женщины (хотя ему это ненужно, да-да):

Одиночество- оно уже начинает истязать. Особенно, по вечерам, после работы и в выходные (ну, это понятно).

Выбраться,наконец, из этого вакуума, заставить себя заинтересоваться , позволить себя вовлечь в какую-то новую, приятную игру.

"Мужчине это легко"-подумала она. Она переборола себя и, смело подняв руку, щелкнула пальцами. Вторая порция шла намного легче. Она могла бы и залпом, но ей хотелось оттянуть момент, когда придется пересечь темное пространство бара в направлении выхода.

Она обвела потяжелевшим взглядом помещение. Две девицы и пятеро мужчин у стойки бара. И все мужчины- в темных свитерах и джинсах.

Он несколько раз оборачивался на ту шатенку, у дальнего стола. Свитер болотного цвета и стакан для виски на столе перед ней. Мрачное, даже угрюмое выражение лица. "С таким выражением не ходят на свидания"-заметил он. Она подняла руку. С вызовом посмотрела на него. Может, это все же она? Не хотел бы я такую спутницу. Не сейчас. Мне бы кого-нибудь пожизнерадостнее.- подумал.

Официант принес ей виски. Она опять посмотрела на него. Он сидел в полоборота к ней и чувствовал её взгляд. Узнавать ее не хотелось. Краем глаза наблюдал, как она потягивает виски и что-то наподобие стыда за себя ощутил вдруг. Решительно направился к ее столику.

"Садитесь"-сказала она, не дав ему представиться. Он сел." Закажите себе виски. Или кальвадос".

"Я считаю, что кальвадос-женский напиток"-сказал он.

"Правда? А что в нем женского?"

"Яблоки. И Ремарк".

"Но у Ремарка, по-моему, все герои: и женщины, и мужчины- употребляли кальвадос..."

" Мне кажется, Ремарк более близок женщинам утонченным психологизмом своих героев".

"А Хемингуей?!-вскинулась она.- Хемингуей обожал этот напиток, но женским автором его никак не назовешь!"

"Вы сами пробовали кальвадос? Он имеет очень мягкий, яблочный вкус, немотря на крепость. И очень, поверьте, очень нравится женщинам..."

"Я думала, Вы не подойдете..."-вдруг призналась она.

"Я не хотел подходить."- честно ответил он.

"Интересно, почему?"

"Тоска. Вокруг Вас такая тоска... Я сейчас сам такой и мне противопоказано дополнительное вливание хандры."

"Что, действительно это так чувствуется? Хотя, да- конечно."- вдруг улыбнулась она.-"Меня даже не оскорбляет, что Вы об этом говорите". Она улыбалась, и он решил, что правильно сделал, подойдя к ней.

" Вы знаете, я сейчас не в лучшей психологической форме".-так же с улыбкой добавила она, отметив про себя, что алкоголь-это чудо, это лекарство, которое ей помогает.

"Алкоголь - это прелесть."- тут же заявила она , пристально глядя ему в глаза.

"Что Вы пьете, виски?"

"Ага".

"Пожалуй, я себе закажу тоже".



Он опаздывал. Потоптался у входа в бар, пытаясь разглядеть сквозь стекла какой-то намек на зеленый свитер и уже нервничая от неизбежного столкновения с этим свитером там, внутри, в замкнутом пространстве (вдруг не понравится, сразу неудобно сказать, что вообще говорить, если?)

Он опоздал на тринадцать минут. Сел у входа, за стойку, заказал пиво. Незаметно наблюдал за печальной женщиной в болотного цвета свитере и смутно надеялся, что это-не она. Прошло довольно много времени. Женщина не уходила, и никто к ней не подходил. Не было похоже, что она ждет кого-то- таким отстраненным был ее облик. Иногда она поднимала глаза и невидяще смотрела перед собой.

Вдруг женщина вскинула руку и дерзко взглянула на него. Он отвернулся , успев увидеть, как официант поторопился к ней с заказом.


От стойки отделился худой, высокий мужчина и подошел к ее столику. Сел . "Ну, вот, скорее всего, все уладилось. Может, она уже и не придет". От этой мысли ему стало спокойнее, словно он честно пытался справиться с каким-то непосильным делом, и признав свое поражение, отошел в сторону.

Дверь открылась, на мгновение забив тихую музыку городским шумом. Вошла девушка. Зеленый свитер, джинсы. Он вопросительно посмотрел на нее. Она улыбнулась. Шатенка. Тонкая. Миловидная. "Она, пусть будет она".- заволновался он. Заметил, как худой мужчина встал из-за стола (печальная женщина разрумянилась и разулыбалась), пошел в направлении барной стойки. Проходя мимо них, мужчина замедлил шаг и взглянул на девушку; сделал странное движение рукой, словно хотел обратить внимание на себя, но, спохватившись, продолжил- несколько задумчиво- свой путь.

"Вы-Стефан?"- улыбаясь, спросила девушка. "Я".- зачем-то солгал он и повел ее к столику в другой конец зала.

–>   Отзывы (1)

Развенчание кумиров
16-Feb-09 07:06
Автор: Махаон   Раздел: Проза
— Слепи мне собаку, — попросил мальчик.
Я растерялась. И честно призналась:
— Ну... я не умею, в общем.
Он удивился. Немного подумав, сказал:
— А Таня умеет.
Я вспомнила восхитительную глиняную собачку, подаренную мне Таней на 8-е Марта. Действительно...
Он попросил:
— Слепи.
Я долго разминала пластилин, смутно надеясь – вдруг ему надоест ждать и он убежит по своим неотложным мальчишеским делам на улицу. Но он терпеливо ждал и тихо сопел рядом, прижавшись к моему боку. Пришлось лепить.
Минут через десять перед нами стояло скособоченное нечто, сильно напоминавшее свинку. Я устало вытерла липкие пальцы:
— Ну все. Вот тебе и собака.
Мальчик внимательно смотрел на свинку:
— Это собака?
Я уверенным тоном сказала:
— Да. Это — собака.
Он еще раз внимательно осмотрел шедевр и заключил:
— А Таня умеет.
И вприпрыжку умчался на улицу.

90-е гг.
–>   Отзывы (1)

Русская душа
13-Feb-09 04:39
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
- Ваше благородие Русская Душа
Поэтами воспетая, щедра и хороша
Но нет врага коварнее, чем ты сама себе
Маешься по жизни – не везёт и мне.
Из бригады пришли – катер как игрушка, сияет свежей краской от ватерлинии до клотика. С наваркой стальных листов на днище стал остойчивее – все шторма нипочём. Двигатель после ремонта урчит как новенький, работы требует. Нам бы служить да радоваться – чего ещё? Ан нет, не таков русский характер – да и хохлы не далеко убежали – чтобы жить без неприятностей. Нет – так найдём.
На второй день по возвращению в Камень-Рыболов сломал Стёпке-бербазе нос. Как говорится, пусть не лезет. Заступил дежурным, проинструктировал вахтенного у трапа и потопал к флотским фильм смотреть. Возвращаюсь – катера на месте, вахтенный у трапа, одеяло с моего гамака пропало. Трясу матросика с повязкой, он уши плечами зажимает – не знаю, мол, не ведаю. Подумал, всё равно найдётся, и лёг, укрывшись простынёй.
В иллюминаторах рассвет забрезжил, по трапу – топ-топ-топ – и без «добра». Кто не спал, напряглись. Я вскочил – дежурный на час раньше поднимается. Стёпка вваливается – сам возбуждённо-радостный, а в руках комок моего одеяла. Боцман:
- Ты Бербаза, когда моряком станешь? Без «добра» только сундуки шныряют.
Ваня Оленчук голос подал:
- Зачем ему «добро», и так видно – нос-нос-нос, а потом Степанов.
У Стёпки был длинный нос, которым он не очень гордился. Тут же схитрил, засипел простужено:
- Так это, я кричал - голос вот пропал.
Оленчук:
- У нас в колхозе аналогичный случай был: сосед козе вдул, у неё и голос пропал.
Дружный хохот в кубрике обозначил отсутствие спящих. Стёпка совсем расстроился, а ведь чем-то похвастаться хотел. Кинул одеяло на мой гамак и взялся за дверь. Я развернул:
– Кто и где на нём валялся?
Стёпка:
- Не смотри, пятен нет – не целка была.
И для всех пояснил:
- Со Светкой Рожковой кувыркался.
Скажите, если б о Вашей сестре какой-то прыщ вот так…. Стерпели б? Вот и я…. Двинул Бербазе в нюхало, он к Оленчуку на рундук улетел. Из сломанного носа кровь брызнула. Стёпка закрыл лицо ладонью и на палубу.
Боцман:
- Твиндец тебе, Антоха – сгноит Атаман на Русском острове.
Но обошлось. Толи Стёпка стерпел, не настучал, то ли авторитет мой у Кручинина был в те дни высок, и он простил.
В дисбат на Русский остров мог и боцман загреметь – сцепился с Тараканом, да чуть не до драки.
В тот день в машинном ковырялся. В робе, конечно - я ведь не Сосненко. Самосвальчик на вахте стоял. Вдруг заглядывает в люк спардека:
- Антон, баба на корабле, симпотная….
Бабы, да к тому ж симпотные на катере не частые гости. Стоило взглянуть. Только робу скинул, стою в трусах, руки ветошью обтираю, по трапу из тамбура каблучки – цок, цок, цок…. Ножки.… платьице клёш…. Потом их обладательница – милое скуластое личико, смоль подвижных глаз. Увидела меня в неглиже – поворот на 180 градусов. Юбка-клёш зонтом и мне на голову. Я ведь у самого трапа стоял и увидел прямо перед лицом то, что девушки так тщательно прячут от нас. Блин! И стыдно, и…. Ей, наверное, тоже. Переоделся, поднялся на палубу, сел на спардек, закурил. Гостья наша юрк туда, юрк сюда – всё ей любопытно. За ней не поспевал начальник особого отдела пограничного отряда капитан Тимошенко. Ко мне подсел Антошка, прокомментировал:
- Это мой шеф. Девица – его сестра. И я - холостой.
- Понятно.
Девушка обрыскала весь катер, в ахтерпик только не заглянула. А из кубрика выскочила, как ошпаренная, и на берег, никого не дожидаясь. С трапа чуть не упала. Особисты за ней. На берегу сгрудились, жестикулируют – видно, что девушку успокаивают. Таракан к ним, потом обратно. Боцман из кубрика поднимается. Беспалов:
- Ты, онанист долбанный, другого места не нашёл?
Лицо Теслика пятнами пошло:
- Слова подбирай, сундучара!
Таракан:
- Что ты сказал?
И к боцману с кулачишками. С берега особисты смотрят. А Теслику по фигу:
- На границу выйдем, я тебя, как таракана, за борт выкину.
Мичман задохнулся яростью:
- Ты меня?…. Ты меня?…. Дежурный, вызвать караул из отряда….
Я Тарасенко машу – иди, мол, иди звонить, но не звони. Вдвоём с Оленчуком толкаем боцмана в пассажирку. Затолкали….
- Да успокойся ты…. На Русском острове хохлов мочат….
Гости ушли. Потом Антошка с Саней Тарасенко вернулись на пирс. Лейтенант приказал собрать личный состав катера в пассажирку. За Тараканом в каюту я спускался. Мичман Беспалов топорщил усы и не находил слов возмущению. Он возмужал за прошедший год. Не скакал больше по мостику, возвращаясь в базу. Смотрел в ТЗК на берег и ворчал на супругу, встречающую на пирсе:
- Пришла, дура…. С цветами, дура…. Не знает, что надо настоящему моряку.
В бригаде стал случайным свидетелем такого диалога. К Таракану Тараканиха приехала. Утром Беспалов жалуется Герасименко:
- Слушай, всю ночь провозился – ничего не могу. Не встаёт, хоть убей. Жена в слёзы и на вокзал. Кричит: «Ты мне изменяешь». А, Коля, что случилось? Может, это от локации?
Герасименко не преминул посмеяться, а потом спрашивает:
- Где питаешься? Ах, с моряками. Думаешь, зачем на пробу пищи фельдшер приходит? Льёт им какую-то гадость от стоячки, чтоб с маляршами шуры-муры не завели. Вот тебе и вся локация.
Это я к чему? Весь сыр-бор разгорелся по той же теме. Ну, откуда было боцману знать про симпатичных и незваных гостей? Принял душ, залез в гамак и придремал немножко в одеянии Адама. А какие мысли у сытого здорового двадцатилетнего парня? Конечно же, о них, прекрасных и желанных. И реакция организма совершенно понятна – ни при чём тут онанизм. И тут – цок, цок, цок – по трапу без «добра». Зырк-зырк-зырк красавица взглядом по пустому кубрику, дёрг шторку…. А за ней – мама дорогая! – Апполон во всём своём величии с мачтой до подволока. С девицей чуть не истерика – одному свои прелести обнажила, у другого сама подсмотрела….
Антоха собрал всех в пассажирке и даже ногой притопнул:
- Раздоры прекратить. А вообще, моя вина - простите – приплелись незваными, вторглись в вашу личную жизнь. Моя вина….
Ну, разве не человек? Думаю, настоящего мужика никакие чины-регалии гавнюком не сделают. Вот Таракан не таков. Душонка мелкая, а бед натворить мог не мало.
И Гацко ему подстать. Зауросил после бригады. Боцман его начал прижимать: да и правильно – на всех катерах с избытком крупы, макароны, запасы тушенки, которую они меняли на зелень и овощи у гражданского населения. Сухари всегда. А у нас: на десять суток продукты выдали – через десять дней в провизионке шаром покати. Зато мисками борщ выливаем, супы, каши, хлеб заплесневелый выкидываем. Боцман требует, чтоб Гацко пример взял с остальных коков, а тот:
- Тебя ещё в Анапе дрючили, когда я на границу ходил. Тебе ли указывать?
Боцман ко мне:
- Побеседуй – ты же замполит.
Я к Гацко:
- Давай поговорим, шеф, что-то не ясна мне твоя позиция – боцман же прав.
Ответ:
- А с тобой, салабон, вообще разговаривать не собираюсь.
Тут я сглупил:
- Вообще-то ты со старшиной говоришь – фильтруй слова.
- Да какой ты старшина! Задолиз Кабанчиков. Коля вон старшим матросом дембельнулся, а ты…. За какие заслуги?
Я вспылил:
- А в нюхало давно не получал?
Боцману говорю:
- Бесполезно. Шеф удила закусил. Но не страдать же всем из-за одного полуумка. Вешай на провизионку замок и отпускай продукты по норме.
Гацко посчитал это оскорблением. Да, по сути, так оно и было – потому что не было на других катерах. Только прибыли с границы, он к чёрным брюкам надел водолазный свитер и в самоволку. К таким вещам в группе относились с терпимостью. Даже командиры. Официальных увольнений в город у нас не было. Но, если у моряка была девушка, на его отлучки, не во вред служебным обязанностям, смотрели сквозь пальцы. У Гацко не было подружки. Уверен, что и в городе он не был: слишком трусоват, ходить в одиночку по ночным улицам Камень-Рыболова. Сидел где-нибудь в кустах за забором флотской части и тешил душонку подлой радостью мести. За его выкрутасы любой из нас, заступающих дежурными по рейду, легко мог нарваться на неприятности по службе.
Раньше Гацко никого не допускал на камбуз, хотя после границы ему положен был пятидневный отдых. Заменять его должен Терехов. Мишка встал к плите, когда шеф зауросил. Но поварёшка из комендора был ещё тот. А Гацко в базе к плите не загонишь. Говорит, хватит, наварился за два года. Конфликт назревал и однажды должен был разразиться.
Но пришло понимание истоков проблемы. Шеф по натуре очень подвержен давлению авторитетов. Он никогда не прекословил годкам, боготворил дембелей. Пахал на камбузе как папа Карло с единою надеждой вернуть всё сторицей задедовав. Одно лишь не учёл Вован – не было у нас годовщины на катере, и по его желанию не могла возникнуть. Молодое пополнение – Меняйло и Самохвальчик – относились к нему с уважением, но без подобострастия. Это Гацко задевало. Он побывал в роте обеспечения, видел, как шакалы изгаляются над молодыми, и сказал сам себе: хватит, пришло его время кататься на других, как, ему казалось, катались на нём. Кок наш поставил задачу любыми путями списаться на берег и попасть в бригаду. Оттого и зачастил в самоволки, стал груб, забросил камбуз.
Надо было что-то делать. И я решился поговорить с Антошкой. Мы с ним сошлись в последнее время. Это он поведал, что Цилиндрик стучал на всех и вся.
- Ничего не вижу в том предосудительного, - комментировал особист и уговаривал. – Ты пойми, чудак человек, моя задача не сбор компроматов. Группа успешно выполняет поставленные задачи - и меня начальство голубит. Если кто-нибудь из вас пырнёт товарища и рванёт за кардон – твиндец, как говорят моряки, моей карьере. Так что….
И знаете, я ему поверил. Он приезжал на пирс, поднимался на борт, спускался в кубрик, угощал семечками, сигаретами – сам не курил. Мне нравилось с ним пикироваться – он был остёр на слова. Я ему:
- За нравственный климат нашего экипажа ответственность возложи на меня и будь спокоен – я знаю ребят.
Сколько ни ломал меня в сексоты, каких благ не обещал – не сговорились. Но подружились. И я рассказал о проблемах с шефом. Подчеркнул, что опасно с таким кадром на границу выходить.
Антошка:
- Ты-то чего хочешь?
- Чтоб в бербазу списали, в бригаду отправили. Того же, что и он, только без самоволок и залётов. Придурок он, мог бы на здоровье сослаться.
- Попробую что-нибудь сделать.
Через неделю Гацко списали на берег. Вместо него из бригады приехал кок Алексей Зюба.
А потом мы с Самосвальчиком сцепились. Как не спущусь в машинное – кровью сердце обливается. Всё не так как надо – инструмент повсюду разбросан: где попользовался, там и бросил. Ключи в руки брать противно – все промаслены. Под пайолами лужи поблёскивают. Мой ухоженный остров Робинзона стал приходить в запустение. Пробовал я Мишку усовещать, грозился наказать – всё впустую: такая у человека культура. Мамка так воспитала, прибирая за ним разбросанные вещи. Однажды лопнуло терпение, говорю:
- Может, в рог дать – понятливее будешь….
- Попробуй, - говорит.
Я поднимаюсь с аккумуляторного ящика – он спиной стоял у верстака. Поворачивается – в руке молоток.
- Попробуй, дай.
Я остановился. Если смутился, то не от страха. Мишка, он крупнее меня, но вряд ли имел такой опыт рукоприкладства. Ну и моральное давление моего авторитета…. Нет, его дело швах. Но я понял, если сейчас ударю – потеряю навсегда хорошего друга. И я пасовал. Говорю:
- Пятница выжил Робинзона с острова.
Он не понял. Поясняю:
- Год назад подобный конфликт был у меня с моим начальником Сосненко, только без молотка и причина другая. Тогда он уступил, теперь, видимо, мне время пришло. Хорошо, машинное твоё – твори в нём всё, что пожелаешь, лишь бы техника была исправна.
Снял с себя промасленную робу и забросил в ящик для обтирочной ветоши. С того дня ходил по катеру в парадной форме второго срока, не удосуживая себя ремонтными работами.
Но беды ещё не кончились. Приходили с тех сторон, откуда и не ждали.
Обнаружили сундуки нашего звена, что у начальника ПТН жена красавица, и зачастили на Белоглинянный. По идее, нам сюда только заправляться ходить, дневать на швартовых мало удовольствия – мыс всем ветрам открыт. Гераська с того фланга бегал под любым предлогом, лишь бы взглянуть на даму. Мы Таракана зовём в баню – раньше в Платоновку ходили: там и парилка приличная и народ гражданский отирается. Теперь Беспалов:
- На ПТН отличная баня – туда пойдём.
Пост Технического Наблюдения – это мощная РЛС и при ней девятнадцать бойцов, один старлей (начальник) и один прапор (старшина). Эти двое женаты. Прапорщица молодая, дебёлая, со скуки умирающая бабина лет двадцати. Офицерша лет на десять постарше, ухоженная, образованная, с манерами школьного педагога.
- Мне не скучно, - говорила. – Летом я гербарии собираю, а зимой кружева плету. И круглый год книжки читаю.
В неё-то и втюрились сундуки.
Подошли, ошвартовались. Таракан на ПТН посеменил. Боцман повёл народ дикий виноград собирать для компота. На катере Самосвальчик с Плюшевым остались. Плюшевый – это Зюба, наш новый кок. У него от шерсти на груди тельник топорщится. Мы с Мыняйлой пошли баню топить. Командир ПТН ещё в самый первый наш визит сказал:
- Вам нужна, вы и топите.
Натаскали в баки воды, набили дров в чумазую печную пасть, лежим на травке подле, покуриваем. За одно и охраняем: банька маленькая – пяток солдат помоются, и нам воды не хватит.
Начальник ПТН гостя принимает (Таракана), а прапор с карабином на плече на охоту наладился. Следом супруга бежит в задрипанном халате, сквозь щели которого видно мощное тело и никаких следов белья.
- Юр, я с тобой пойду.
- Куда со мной? - прапор негодует. – На тигра? Парни вчера амбу с вышки видели.
- Ты же сказал – на кабана.
- На кабана и иду, а может тигр повстречаться.
Прапорщица остановилась озадаченная:
- Не берёшь меня, не берёшь…. Тогда я с моряками в баню пойду.
- Больно ты им нужна.
- Это тебе, видать, совсем не нужна, а им, может быть, даже очень. Верно, ребята?
Мы промолчали. Прапор ушёл в тайгу. Супруга вернулась домой.
Мыняйла:
- Товарищ старшина, пойдёте с ней в баню?
- А ты пойдёшь?
- Я бы пошёл.
Это он с горя – подруга бросила. Была у него девушка в родном селе. Фотографию показывал – прелестное создание в короткой школьной форме с белым фартучком. Ножки – само совершенство и оголены чуть не до самого основания. Когда прислала хохлу отказ, он фотографию на стол бросил и ножницам, как ножом вооружился. Мишка Терехов:
- Эй, хохол, ты что замысли?
- Казнить неверную.
- Постой, постой….
Курносый завладел фотографией и ножницы отнял. Ополовинил фотку чуть выше кромки платья, подал ту, на которой личико изменницы:
- Казни.
Перед сном Мишка взглянул на прелестные ножки, поцеловал и положил под подушку. Щёлкнул тумблером плафона и в наступивших темноте и тишине прочёл молитву:
- Спи, годок, спокойной ночи
Дембель стал на день короче.
Пусть приснится тебе сон,
Как садишься ты в вагон,
Дом родной, п…да на печке
И приказ Антона Гречки.
Утром рассказал, какой видел сон восхитительный. А простынь пришлось стирать. С того дня Мыняйловская крошка (вернее, её ножки) пошла по рукам. Каждому хотелось окунуться в эротические грёзы.
С горя, должно быть, хохол собрался попариться с толстушкой.
Но женщины пришли вдвоём. Был, правда, момент, когда разомлевшая от пара прапорщица распахнула дверь и присела в полумраке предбанника на лавку отдышаться. Но большие, отвисшие до пупа груди скорее отпугивали, чем притягивали взгляд.
Потом прискакал Таракан и рявкнул:
- Боевая тревога! Бегом на катер.
Прибежали на катер – нет виноградарей. Беспалов нажал кнопку сирена и не отпускал минут двадцать, пока на берег не выбежали Теслик с компанией.
Снялись со швартовых, курс на границу. Таракан погставил задачу, а я расскажу, что произошла, от чего вся эта суматоха.
У китайцев были длинные лодки (мы их джонками звали) с подвесными западногерманскими моторами. Они по скорости делали наши «Аисты», как заяц черепаху. И это очень сильно задевало командование. В противовес привезли на Новокачалинскую заставу две амфибии. Это лягушки с авиационным двигателем и большим пропеллером. Догнать китайскую джонку им удавалось, а дальше что? Сидят там два бойца под фонарём, как в самолёте, а откроют – даже незначительная волна захлёстывает. И не дай Бог двигатель заглохнет. Запускали его рывком за пропеллер – и как это сделать на воде?
В тот день сунулась одна в Ханку – чёрт её понёс. В миле от берега пропеллер встал. Открыли ребята фонарь – может запустить хотели? – и волной кабину захлестнуло. Пошла ко дну амфибия. Ханка мелкая, даже в двух километрах от берега. Погранцы встали на утопшую лягушку. Волна нахлынет – с головой скроет, схлынет – ребята по пояс из воды торчат. С берега за ними наблюдали – послали в помощь вторую амфибию. Та подошла, фонарь открыла, воды черпнула и ко дну. Вот уже четыре бестолковки поплавками болтаются. На заставе всполошились, начали нас по рации искать. А мы что – мы баню топим, лясы точим да виноград собираем. Откликнулся 68-ой и с правого фланга через всю Ханку ринулся на помощь. А время идёт. Наконец догадался кто-то из недогадливых на ПТН брякнуть, чтоб прощупали локатором – куда это ПСКа-69 запропастился. Начальник отвечает:
- Так они здесь.
Дальше события развивались так. Выскочили мы из-за мыса, сразу ребят на экране РЛС засекли, но и ещё две цели. Одна – ПСКа-68, мы с ним по рации связались. Вторая быстро двигалась из глубин китайской территории. Вскоре мы её в ТЗК смогли распознать – джонка с немецким мотором. Летит, только бурун сзади дыбится. Почуяли что-то жёлтомордые. Цель их понятна – выскочить в наши воды, захватить ребят под видом спасения и утащить в Поднебесную. Потом доказывай, кто чью нарушил границу.
Мичман Беспалов очень разумную повёл тактику в сложившейся ситуации. Ясно и понятно, что на прямой китайцы нас сделают, и он начал менять галсы, подбираясь к месту крушения амфибий. Узкоглазые видят наш курс и туда, распушив белый хвост. Как только унесутся достаточно далеко от невидимых им погранцов, Беспалов руль на борт и меняет курс почти на 90 градусов. Китаёзы разворачиваются и обратно. Пятнашки на воде. Только мы уже с боцманом стояли у борта до зубов вооруженные (автоматами), а Курносый расчехлил свою рогатку и загнал патроны в оба патронника. Мы переиграли соперника – вышли на расстояние визуального контакта с погранцами утонувших амфибий. Они уже махали нам руками. Но головы торчали три. Куда делась четвёртая? Ситуация резко изменилась, и стал понятен манёвр джонки. Она вдруг устремилась вглубь наших вод. Один бесстрашный боец рискнул пуститься вплавь до берега, и за ним сейчас рванули китайцы. Нам в этой гонке ловить было нечего, и командир взял курс на перехват. Мы пошли вдоль границы, забирая всё ближе к чужим водам. И наблюдали за джонкой. Вот белый бурун пропал среди волн, через минуту вспучился вновь – нарушители рванули на север. Беспалов схватил мегафон:
- На лодке – заглушить мотор, лечь в дрейф для досмотра. В случае отказа открываю огонь на поражение.
Вряд ли его услышали на джонке. Мичман включил сирену. Китаёзы чуть изменили курс, огибая нас по широкой дуге. Минут через десять-пятнадцать они станут недосягаемы. Беспалов:
- Терехов, заградительный, огонь!
Пулемётная очередь треском разорвалась в ушах, по палубе зазвенели пустые гильзы. Строй фонтанчиков обозначил линию, на которой кердык придёт нарушителям. Джонка не остановилась, но шире заложила дугу.
- Терехов, огонь!
Второй строй фонтанчиков пробежал значительно левее первого, то есть ближе к нарушителям и дальше от границы. Лодка развернулась к нам кормой и бросилась во все лопатки прочь в недосягаемость пулемётного огня. Третью очередь Мишка дал без всякой команды – должно быть нервы сдали – и накрыл джонку очередью. Она вздыбилась узким носом. Показалось, бурун накрыл её и тут же пропал – лодка встала. Над бортом замелькали спины нарушителей. Мы подумали, они молятся, а китаезы вычерпывали воду. За кабельтов до них с лодки спустился человек и поплыл в нашу сторону – маоисты отпустили захваченного погранца. Он поднялся по штормтрапу, и мы легли на обратный курс. Нарушители были в наших руках. Лестно взять их на буксир и притащить на заставу. Беспалов за такой подвиг мог даже медаль получить, да и нам что-нибудь подфартило. Но важнее – спасти наших ребят. И мы ринулись к затонувшим амфибиям.
- Страшно было, - спрашиваю погранца, - в плену побывать?
- А ты как думаешь?
- А когда вас очередью накрыло?
- Не успел испугаться – вдруг удар в лодку и дырка в борту. Мотор заглох - водой залило.
- Никого не зацепило?
- Нет.
Самосвальчик в воду прыгнул. Обвязывал бойцов страховочным фалом и помогал взбираться на борт по штормтрапу. У ребят руки и ноги в кровь изрезаны стеклом разбитого фонаря. Поднимаются на раскалённую палубу, вода с них стекает и парит. А они зубом на зуб не попадают. Оленчук тулупы на спардек спроворил:
- Раздевайтесь и ложитесь.
Шеф чайник тащит. А у ребят в руках ничего не держится – колотун. Спиртику бы им. У Таракана был запас, но зажилил сундучара.
Подошёл 68-ой. Они как зацепили амфибию на трос, так поволокли к берегу без помех. А у нас что-то не заладилось. Мишка зацепил трос за что-то там на фонаре, мы с первого движения это что-то вырвали.
Китайцы подошли. Дыру в борту зашпаклевали, двигатель завели. Теперь сидели вшестером, голые по пояс, напряжённо наблюдая за нами. Рубашки сложены на дне джонки.
Оружие там, - пояснил спасённый из плена.
Мы с боцманом взяли автоматы на изготовку.
- Самохвалов, за винт цепляй, за винт…, - кричит Беспалов.
Мишка нырнул к амфибии да как-то неудачно – рванулся из воды ошалело и стукнулся головой о китайскую лодку. Погрузился в воду и, мне показалось, пустил пузыри. Я бросил автомат на спардек, потянул с себя осмотровую амуницию. Но Мишка вынырнул и схватился за борт джонки. Изрядно он хлебнул воды, которую тут же выблевал в китайскую лодку. Второй его уход под воду был более удачным – зацепил трос за двигатель амфибии и по штормтрапу поднялся на борт.
Мы волокли лягуху по дну, а китайцы брели параллельным курсом – сначала с нашей стороны, потом с другой, а у берега развернулись и, подняв бурун, умчались вглубь своих вод.
- Слышь, Мишка, - говорю Курносому. – Слух о твоей меткости прокатится от Харбина до Пекина, и много-много раз почешут маоисты затылок прежде, чем соваться к нам с пистолетами.
Отбуксировав амфибии к берегу, двумя катерами вернулись на Белоглинянный. Командиры утопали на ПТН. Мы, убедившись, что в бане уже нет воды и жары, искупавшись, легли на песочек. Стали травить коллегам байки о скоротечном бое с прорвавшимися в наши воды маоистами.
Вернулись командиры не одни – пригласили в гости хозяев ПТН. С супругами, конечно. Побродили вслед за женщинами экскурсоводами и спустились в нашу каюту. Через час Тараканья голова высунулась из люка, поймал меня взглядом, завертел рукой круги:
- Заводи, Агапов – прогуляемся.
Ну, уж хрен тебе – нашёл круизное судно.
- Заводи, Мишок! – крикнул Самосвальчику и пошёл спать.
Заурчал двигатель, за иллюминаторами заплескались волны. Боцман заглянул в кубрик:
- Ты что, Агапиков, сачкуешь?
- Иди, иди служи, - отмахнулся.
Проснулся – за иллюминаторами темно. Двигатель ревел зло и истошно на пределе своих сил. Волны хлестали в борт, но качки не было. Сунулся на трап, слышу на камбузе за закрытой дверью сладострастные женские стоны:
- Ой, Саша, ой, ой, ой, плита горячая.
Похоже толстушка. А кто у нас Саша? Ну, ясно – Тараканов Александр Васильевич.
Поднялся на мостик к боцману на мостик:
- Что происходит? Гонимся или бежим?
- Таракан телеграфом брякнул – «Полный вперёд». Ты бы глянул, куда нас чёрт несёт.
- А Мыняйло?
- Молчит проклятый.
Спустился в каюту, согнал метриста с баночки:
- Ну-ка, Толик.
Развернул картинку РЛС на больший диапазон – обозначились берега Ханки. Время надо, чтобы определить, где мы: у себя или уже у врат Пекина. Зацепился взглядом за мыс сопки Лузанова, крикнул в говорильник:
- Боцман, право руля, ещё. Так держать. Поймал румб на компасе? Так и держи.
Спустился в машинное. Самосвальчик лежал спиной на пайолах, сунув руку под брюхо двигателя.
- Что творим?
- Клапан масляного насоса поджимаем.
- Зачем?
- Давление падает.
- От чего?
Мишка плечами пожал.
- Уровень проверить ума дефицит?
Глянул на расходомерное стекло и ничего там не увидел.
- Смотри сюда, Пятница.
- Прости, начальник.
Взял канистру, воронку, ключ от пробки и поднялся на палубу. Сунул воронку в горловину, опрокинул канистру – всё наощупь: ни черта не видно. Бежит, не бежит, мимо или в горловину? Поднялся на мостик к боцману:
- Включи палубное.
- Не положено на границе.
- Тогда я тебе всю палубу маслом залью – хрен отмоешь.
Боцман включает освещение по катеру, и мы с ним видим сексуальный поединок мичмана Герасименко с женой начальника ПТН. Сундук привалил даму к бронещиту пулемёта, взгромоздил её согнутую в колене ногу на своё предплечье и…. Мне показалось всё это не интересным. Спустился к маслоналивной горловине. Гераська летит, взбешённый ужасно:
- Ты что творишь, гибала ушастая? – и хвать меня за шиворот.
Я толкнул его в грудь:
- Да пошёл ты!
Гераська побежал спиной вперёд и, кажется, сел на задницу. Но мне было не до него – я чуть было не уронил открытую канистру на палубу. Вот было бы делов. Склонился над воронкой и чувствую - кто-то ширк по моей спине. Вижу мичмана Герасименко в красивом акробатическом прыжке летящим за борт. Бросил канистру – чёрт с ней, палубой – и едва успел схватить сундука за ботинки. Голова его болталась ниже привального бруса, и руками он махал нелепо – не за что ухватиться. А я прижимал его лодыжки к груди и чувствовал – не вытащу, тут бы удержать. Ору:
- Боцман! Боцман!
Теслик стопорнул штурвал и ко мне. Вдвоём вытащили сундука из-за борта, оцарапав брюховину о леера. Гераська и спасибо не сказал, весьма мрачный поплёлся в каюту. Спускаясь, крикнул из люка:
- Боцман, возвращаемся.
Теслик поскользнулся на пролитом масле и разразился отборнейшим матом. Сунул кулак мне под нос:
- Завтра с Самосвальчиком языками вылижите.
Со второй попытки из второй канистры мы с Мишкой масло всё же залили. Снизили ход до «среднего», отыскали на картинке РЛС Белоглинянный и побрели обратно, каждый час корректируя курс. На рассвете пришвартовались рядом с 68-м. Легли отдыхать, а гости потихоньку разошлись.
Утром, поднявшись на палубу, Таракан, как ни в чём не бывало:
- Оленчук, приберись в каюте.
Вано сунулся, было, и выскочил, зажимая нос:
- Всё облёвано – и пайолы, и рундуки, и стол.
Сели завтракать. Таракан:
- Оленчук, накажу.
Я подумал, пришло время: пан или пропал.
- Командир, я уберу – я не брезгливый. Но и ты будь готов к диалогу с капитаном Тимошенко.
Таракан ложку уронил.
С того дня обращался к нему на «ты» и звал командиром, без всяких там товарищей. А в каюте он прибирался сам.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Иман-1
08-Feb-09 07:28
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие Катер Пограничный
Вот уже не первый год знаком с тобою лично
От киля до клотика стал ты как родной
Не везёт в любви мне – повезло с тобой
Уезжали из отряда в один день – дембеля на вокзал и далее в бригаду для расчёта, а мы на катера. Я и не думал, что прощание будет таким слезным. Жили будто бы не очень дружно, в начале зимы даже подрались немножко. А тут…. Обнимались в казарме, вышли, перед машиной просто потоп – слёзы ручьями. Солдаты смотрят, удивляются – должно быть заголубели моряки от волн своих. Им не понять. Вон и Атаман стоит в сторонке, смолит сигарету за сигаретой. Никаких торжественных прохождений, никаких маршей «Прощание славянки» (а не помешал бы!).
- Сынки…. – Атаман сбивается и машет рукой, отгоняя подступающие слёзы. Он стар, ему чувственность годами положена. А наши-то,… дембеля-то…. Окружили командира группы, сначала руку жали, потом обниматься полезли.
- Батя….
Господи, неужто и я Атамана батей буду звать? А потом вдруг понял, откуда вся эта мокрота. Отдирают моряки с кровью то, что в душах проросло – службу, дружбу, дни минувшие. И как они сейчас нам завидуют! Нам – остающимся. Мы им, а они нам.
Вслед за Колей Сосненко Цилиндрик подошёл лобызаться.
- Антоха, - ткнулся в моё плечо. А потом кулак под нос. – У-у-у, сука.
Смешком затрясся:
- Ну и насоветовал ты мне. Прикололся?
- Да нет, Серый, что ты – бес попутал.
А история такая. Нет, даже предыстория. Хохлы – они же хитрые. Вот и боцман наш умудрился второй раз домой смотаться (первый – ещё в Анапе). Делают родственники справку - кто там при смерти. Военком письмо строчит: прошу срочно отпустить попрощаться. Приехал боцман в село родное. Только с автобуса – парнишка знакомый:
- Идём, идём – чё покажу.
Прошли садами, заглянули в гараж. А там, в машине сидит боцманова подруга, совершенно нагая, и не одна. Настучал Теслик по голове нечаянному своему заместителю, а подруге сказал:
- Сволочь ты. Знать больше не желаю.
Вернулся на катер, следом посылка летит. Подруга его неверная в Сухумском универмаге работала – спроворила трико импортное, элластиковое. Таких мы ещё не видели. Боцман трикушку взял, а письмо сопроводительное выкинул не читая.
Зимой Цилиндрику подруга отписала – прости, мол, Серёжа, встретила человека, замуж выхожу. Три года ждала, за месяц до приказа ждалка сломалась. Цындраков ко мне:
- Что делать?
Послал бы его подальше, но нельзя – комсорг и старшина ответственен за личный состав.
- Пиши, - говорю. – Высылай джинсы, и я тебя прощу.
Цилиндрик написал, две недели сумрачный ходил, а потом допетрил и ко мне:
- Ну, ты насоветовал: с какой это стати должна она мне джинсы высылать?
Я и тогда на беса свалил.
Эта зима была сурова к дембелям. Столько измен подруг, любимых, даже жён. Они будто с ума разом сошли. Старшину мотористов ПСКа-66 бросила жена с ребёнком. Из далёкого Питера потребовала развод и просила забыть дочку – новый папа свою фамилию дарил. Затосковал Колянов, с лица сошёл. Хотели ему командиры отпуск оформить, но потом рассудили – как бы чего не напорол в горячке – и не отпустили. Мишарина подруга бросила. Потом друзья написали – замуж вышла. А у неё уже был ребёнок от Толика - хотели расписаться после дембеля. Старшина группы психованным стал – чуть что, приложиться норовит. Но ведь у нас, где размахнёшься, там и получишь – не терпеливы моряки к насилию. Командиры решили – пусть съездит. Вернулся Толик с побывки развесёлый. Рассказывал:
- Выпил – дома не сидится. Пошёл подругу бывшую искать. Ютится она с дочкой и мужем в студенческом общежитии. Завалился, говорю: сначала выпью, а потом решу, что с вами, гадами, делать. Очкарик её за фунфырём погнал. Я любимой – ну-ка, поворачивайся. Поставил рачком-с – она люльку качает, а я её накачиваю глубинным насосом. Только кончил, очкарик прибегает. Выпили. Сурово спрашиваю – как жить мыслишь, студент? чем дочку мою кормить станешь? Он – пык-мык – заикается. Водка кончилась. Беги, говорю, за второй, а то я ещё не решил, как наказывать вас, гадов, буду. Он умчался. Сучка просит – может, ещё раз меня накажешь, а его не трогай. Нет, говорю, сами вы себя наказывайте, а я пошёл. Не поминай лихом. Она в слёзы.
Лёхе Карпинскому, командиру БЧ-5 ПСКа-67, в день приказа письмо пришло. Подруга бывшая пишет: любим, ждём, целуем. Хохол в присядку с конвертом. Дембеля разобрались в сути и ну мутузить придурка. Сказали, чтоб клёш не шил – не достоин. А суть в том, что подруга бросила Карпинского ещё в Анапе, вышла замуж, родила. Развелась и теперь только Лёшу любит и ждёт. Вот такие колбасы-выкрутасы.
Да-а…. письма, письма. Появился у меня адресат до востребования во Владивостоке, и послания шли оттуда нежные, полные смысла и толка. Чувствую, тянется ко мне Елена, о встрече мечтает. Планы выведывает – не хочу ли на сверхсрочную остаться. Я понимаю – любовник ей нужен, муж уже есть, и живёт она с ним не плохо, но чего-то не хватает. Этим чем-то мог стать я. Но чем-то не хотелось, а кем-то тем более. Наверное, это чувствовалось в тоне моих посланий, и Елена припёрла к стенке:
«…. не забывай, мой юный Грэй (это который с Асолью что ль?) – мы в ответе за тех, кого приручили».
Действительно, Елена исполнила в поезде то, о чём просил – время платить долги. Хотя чего она добивается? Того же самого, что и я от неё. Не будь трусом, Антоха, пользуйся. А как мужская солидарность? Сейчас я сундука рогачу, потом меня кто-нибудь – Бога ведь не обойдёшь, не обманешь. За всё придётся заплатить. Вот так вагонная интрижка стала терзать мою душу, заставляла быстрей взрослеть и пересматривать жизненные убеждения. Однако, ответы писал регулярно, хитроумно избегая тёмных углов: старался не врать и не брать не реальных обязательств.
По дембелям долго горевать не позволила обстановка на катерах – работы выше крыши. Первая задача – отопление: холодно ночами. После зимы все дюриты на трубах бегут. Мы с Мишкой поползли в разные стороны – один по подаче, другой по обратке. В неудобном месте стык бежит – никак к хомуту не подладишься. По чуть-чуть винтик кручу, а кипяток руки шпарит. Изматерился весь. Меняйло рядом крутится:
- Товарищ старшина, давайте помогу.
- Иди ты…. на 68-ой, попроси боковую отвёртку на обмен – этой не подлезу.
Действительно лишь уголком плоской отвёртки вращал злосчастный винт, а он вращаться не хотел. Меняйло ушёл. Думаю, вот соседи поприкалываются – боковых отвёрток в жизни не бывает. Ан нет, бывает – приносит хохол обратно мою же отвёртку, загнутую у плоскости под 90 градусов. И знаете – побежал винт шустрее затягивать хомут.
Мишка Самохвалов над Мыняйлой оттянулся. Даёт ведро:
- Сходи на 67-ой, попроси компрессии – она дюже густая у них.
Хохол всегда готов – ведро под мышку и вперёд с оптимизмом. Приносит мусор, ветошь промасленную.
- Что это? – боцман брови свёл на переносице.
- Так, это, мотыли за компрессией посылали – вот….
- Прикалываются над тобой, дураком. Топай на берег, там у флотских есть мусорный бак….
- За одно, - Курносый из-за своей рогатки.- За одно загляни к ним на камбуз, попроси скока дадут менструации – борщ приправить.
- Ага! – ликует хохол. – Прикалываешься. Я-то знаю – менструация у баб бывает.
Зимой в бригаду на проверку отвезли аккумуляторы и топливные насосы высокого давления. Привезли. Механ:
- Аккумуляторы ставьте, подключайте, а ТНВД я сам – их регулировать надо.
Начал с 66-го, да там и пропал. Мы аккумуляторы установили, свет подключили.
- Будем? – спрашиваю Мишку.
- Будем, - отвечает.
Установили ТНВД на ходовой двигатель. Я пошёл к механу мениску просить.
- Сможешь? – Белов выглядел измученным.
- А то.
Установили мениску на первый штуцер насоса. Мишка в форсуночную дырку сунул отвёртку, нащупал поршень.
- Давай.
Я через вскрытый лючок реверс-редуктора вращаю монтировкой двигатель.
- Стоп! Вот и вся недолга….
Мишка ослабил муфту крепления насоса к приводу, повернул немножко.
- Давай.
Моя работа нынче монтировочная – головой Самосвальчик думает.
- Стоп!
С третьей или четвёртой попытки ловим, наконец, необходимый угол опережения впрыска топлива. Ставим форсунки, весим трубки высокого давления.
- С Богом?
- Помолясь.
Мишка – его заслуга по установке ТНВД – мослает двигатель стартером. Движок крутится бодро, но вспышки не даёт.
- Покури, - говорю, - а то аккумуляторы вскипят.
Перекурили. Встаю сам за пульт. Прокачал масло, замыкаю цепь стартера. После двух-трёх оборотов коленвала, двигатель утробно всхлипывает и заполняет машинное отделение густым и ровным гулом. Я развожу ладони – а? Мишка:
- Лёгкая рука.
Это конечно подхалимаж, но чертовски приятно.
С дизель-генератором возни было меньше. К вечеру катер в строю – по крайней мере, его ходовая и энергетическая установки. А время не терпело задержки. Ханка вскрылась ото льда. Его скопления ещё бродили по водным просторам, а волны и солнце вершили над ними свою разрушительную работу. В оголовке лёд держал нас у берега крепче швартовых, но таял и крошился на глазах. Надо было спешить, и мы с Мишкой на следующий день отправились на «калым». Помогли Валерке Коваленко установить ТНВД, отрегулировать этот самый угол опережения. Аккумуляторы у него были похуже, но с факелом двигатель запустился. Факел – это промасленная ветошь на проволоке. Зажгли и сунули во всасывающий коллектор. У Сани Тарасенко дела были ещё хуже. Он сам установил ТНВД, отрегулировал, но двигатель не хотел запускаться. Аккумуляторные батареи сели. Когда мы с Мишкой – мотыли-выручалки – пришли на 68-ой, Саня бился над дизель-генератором, на последнем вздохе электричества пытаясь его запустить. Предложили помощь и, получив согласие, отрегулировали впрыск топлива по своему опыту. Местные аккумуляторы уже не тянули. Пришлось тащить с 69-го экипажу 68-го. Вот они засучили рукава, по двое на 70-килограммовый ящик. И таких восемь. Из машинного поднять, по трапу спуститься. По трапу подняться, в машинное спуститься. И вот почти в кромешной темноте берусь за флажок на панели управления, отвожу в сторону. Недовольно поворчав, поворачиваясь, 3Д6 дал вспышку одним цилиндром, потом другим, потом…. Вот уже, выплюнув зубчатку стартера из венца маховика, ходовой двигатель ПСКа-68 огласил округу радостным рокотом. А прибрежные скалы, отражая, кидали его на просторы Ханки – жди, родная, уже скоро.
Совсем плохо было на 66-м. Туда старшиной мотористов с 68-го пришёл Сергуха Леонтьев – ему осенью на дембель – задвинув Лёху Шлыкова ещё на одну навигацию в мотористы. Конечно, не сам пришёл – Атамановым приказом, а разрулил всё Гераська: ему Шурик Тарасенко больше по душе пришёлся.
Когда на третий день мы с Мишкой заявились на ПСКа-66, картина предстала баснописанная: когда лебедь раком щуку. Белов ползал по пайолам вокруг двигателя, отупело посматривая на его брюховину. Леонтьев сидел на балясине полувертикального трапа в тамбур, стучал ключом по поручню и ворчал на Зё:
- Лёха, ты же всю навигации на нём отходил. Сам консервацию делал….
- А ты специалист первого класса, - огрызался Шлыков.
- Может, Колянов где прикололся? – неуверенно предположил механ.
ТНВД был на месте и с мениской на первом штуцере. Не вращался сам двигатель. Не вращался от монтировки, а стартером вообще было страшно трогать – треск стоял, как от битвы бизонов с мамонтами. Это было что-то ново. Мишка подёргал монтировку в реверс-редукторе и присел в сторонке, сохранив толстогубую ухмылку, а лупоглазые глаза загрустили. Бесполезно расспрашивать спорщиков, донельзя измотанных нервотрёпкой последних дней. Оседлал я генератор вспомогача и задумался над темой. Ничего не бывает само по себе. Нормально работающий двигатель готовят на зиму, а после расконсервации находят не вращающийся коленвал. С чего бы это? По порядку. Что делаем при консервации? Снимаем аккумуляторы. Да они-то тут при чём? ТНВД? Тоже не по адресу. Ладно. С двигателем что делаем? Сливаем масло, сливаем пресную и забортную воду. Нет, забортная ни причём. Она бежит только к холодильнику и на выхлоп. А вот пресная…. Каким-нибудь путём сбежала в картер, прихватила льдом коленвал. Вот механ и ползает, лопнувшие щели высматривает. Нет, не так надо действовать, мичман Белов. Я взял ключ на 19, лёг спиной на пайолы, дотянулся до маслосливного штуцера, повернул. Почувствовал масло на пальцах, но не стал доверяться чувствам – открутил болт совсем. Струя тугой и вязкой жидкости обозначилась под картером. Быстро-быстро закрутил болт на место.
- Да залил я масло, - ноет Зё.
Думаю: масло ты залил, а я убедился, что ни льда, ни воды в картере нет. Тогда где есть? Насосы? Пожарник ремнями вращается – ему стопорить двигатель нечем. Пресной воды? Зё третий день бьётся с запуском – каждое утро заливает горячую воду в расширитель и каждый вечер спускает из системы. Спускник на холодильнике. Подлез к нему. Отвернул гайку – бежит водичка. Порядок. Остался под подозрением насос забортной воды. Сунул под него ладонь, ищу штуцер – нет его. Какая-то бобышка – хрен поймёшь. Поцарапал ногтём. Да это лёд! Ну, Зё, ну, артист. Забыл забортную воду слить. Лёд, расширяясь, выдавил болт из штуцера, а корпус выстоял – бронзовый. Не спеша отсоединил насос от привода, подмигнул Мишке – прикалывайся. Тот сунул нос в реверс-редуктор, покачал головой, являя публике какой-то ржавый гнутый шплинт:
- Ай-ай-ай, Лёха, как у вас тут всё запущено. Из-за такой финдюлины чуть двигатель не запорол.
Сунул монтировку и легко провернул коленвал. Что тут началось! Сергуха на Лёху, Лёха на жизнь постылую. А механ на меня смотрит и головой качает – не хорошо так-то.
Уезжая вечером с катеров, Белов вызвал меня на берег покурить.
- Ты меня пойми правильно: я в учебке на штурмана учился, думал, командиром катера стать, а механом назначили. Я эти двигатели только здесь начал изучать. В электрооборудовании вообще не секу – спасибо Мазурин выручает. Хочу командиру группы предложить тебя инструктором БЧ-5. Или на моё место. Это будет справедливо. Будешь получать больше, а может на сверхсрочную останешься….
- Нет. Спасибо. Мне на катере шибко нравится и домой хочется.
- Буду хлопотать о присвоении тебе первого класса по специальности, до дембеля, глядишь, в мастера выбьешься.
- От наград не откажусь.
Это навигация обещала быть непростой. Оба катера второго звена уходят в бригаду на ремонт. Первое звено, меняясь, будет тянуть лямку на границе. Месяца полтора, а то и два. Вот такие дела.
Однажды утром Стёпка-бербаза привёз офицеров на пирс. Кручинин поднялся к нам на борт, и боцман поднял на мачте флагманский вымпел. Катера отдали швартовые и взяли курс на Сунгачу. На Новомихайловской заставе оставили балласт – с ним по Сунгаче не пройти, да и в Иман не забраться. Только начали таскать чугунные чушки из-под пайол пассажирки и артпогреба, тут как тут китайцы. Плывут на своей дурацкой лодке, в которой гребут стоя лицом в направлении движения. Подошли вплотную, разглядывают – чем это мы занимаемся? Чтобы течением не сносило, один маоист махровый зацепился веслом за леерную стойку. Наглёж натуральный! А нам говорят – не обращайте внимания, не поддавайтесь на провокации. Это Таракан сказал. Не таков Кабанчик. Вышел на корму 68-го, достал из штанов своё «самое идеологическое оружие» и помочился в иностранную лодку. Возможно, и гребцам досталось. Юркнули они на стремнину и оттуда кулаками то грозились замполиту, то грозились…. Старший лейтенант Ершов – человек без комплексов. Утром китайцы едва прибыли на лодках границу охранять, он с кормы, держась за леера, справил большую нужду, нахально целясь в узкоглазых голой задницей. На мой взгляд, это через чур. Всему есть предел, даже беспределу. Я тоже зол на жителей Поднебесной за кровь наших парней павших в марте 69-го на Даманском и Киркинском, отбиваясь от своры тупорылых маоистов. Но как об этом сказать? Не какайте, мол, товарищ старший лейтенант, в водицу, вдруг нахлебаться придётся – в походе всякое случается.
Весь день шли вниз по Сунгаче, шли на предельной скорости, царапая кормой заросли узких берегов. Шурик Беспалов лихо закладывал штурвал из стороны в сторону – когда научился? Атаман стоял рядом, прикуривая сигарету от сигареты. А я в машинном у пульта, не смея даже мечтать о перекуре – мало ли что. Выполз на палубу на закате, когда вышли в Уссури и поднялись немного против течения – подальше от границы. Так спокойнее.
Утром Мишка встал за пульт. Вернее, лёг на противопожарный мат, постеленный на аккумуляторную коробку, наблюдая за показаниями приборов на пульте управления и телеграфом. Я в танкистском шлеме торчал из люка спардека и общался с помощником жестами. Указывал пальцем на китайский берег, рисовал ладонями округлости на груди, выдвигал от кулака большой палец – во, мол, какие узкоглазочки на том берегу. И махал рукой – айда, посмотрим. Вообщем, мефестофелил. Мишка качал головой – нечего там смотреть. И показывал – кукиши на груди – это титички китайских девушек. А рожицы…. Мишка такие рожи корчил, изображая узкоглазых фрейлин, что…. Ну, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать…. Так и дошли до Имана. И вот он, знакомый причал, баржа Гранинская, строй отдыхающих «Шмелей». Сюда и встали, завели швартовы. Здравствуй, славный Дальнереченск!
Командиры с борта – парни врассыпную. По кораблям разбежались, корешей анапских обнять. Зё в роту малых катеров потопал, меня звал, а я отказался. Дела, говорю, в другом месте ждут. И направился - как Вы уже догадались – в роту шакалов. Не один пошёл. Вернее, сначала один, а потом смотрю – Гацко параллельным курсом шлёпает.
- Куда, Вовчик?
- В роту берегового обеспечение, - так и сказал. Ну и ну. Это про шакалов-то? Но от таких комментариев я, понятно, воздержался. Пришли. Гацко с друзьями обнимается, да шумно так – они теперь годки, роту давят.
Я к дневальному:
- Где Афоничкин?
- Так, это, - хлопает молодец ресничками, - демобилизовался.
- Ему, - говорю, - повезло, а мне нет. Но ничего, будет и на нашей улице праздник. Верно, говорю?
И ушёл. А боцман с повязкой дежурного уже ждёт у трапа.
- Да ты, Лёха, с ума спятил, которого кот наплакал! Я два дня от реверсов не отходил.
- Вот и хорошо, Агапиков, вот и чудненько! Я тебя специально…. Отстоишь первую смену и всю ночь – дрых, дрых…. Ты это любишь, я знаю.
Боцман прикалывался. Теслик знает, что я никогда не меняюсь в положенное время. А зачем ребят булгачить, если спать не хочется? Знаете, на Ханке такие чудные ночи бывают, что думаешь – вот она, красота и суть природы - пей её лёгкими, зри очами: такое в жизни не повторится.
Ребята на боковую, а я постирался, помылся – сам себе начальник: обе повязки на рукаве. Синяя - дежурного по катерам, красная - вахтенного у трапа. Сел на оружейный рундук и закурил. Ну-ка, ну-ка, ночь иманская, яви чуда свои.
Дощатый забор ограждения части, подходя к водной грани, ног мочить не пожелал. Вместо него преградой для гражданских лиц и самовольщиков лёг металлический столб. Тот самый, который ставят под высоковольтную ЛЭП. Три фигурки обозначились на нём в грачей темноте.
- Эй, моряк, угости-ка сигаретой.
Почему бы не угостить страждущую девушку? Может, и она угостит, чем не жалко. Спустился по трапу, подхожу. Девушек двое и паренёк с ними.
- Это ваш…. стоит?
- Это «Ярославец».
- Ой, никогда не была на «Ярославце». Пригласи, старшиночка.
- Идём.
- Идёмте? – это она, самая любопытная, своим друзьям. – Не хотите? Ну, как хотите. А я пойду. Пошли?
По дороге:
- У вас гитаристы есть?
- Есть один. Вульгарный шибко. Тебе не понравится.
- Ой, наоборот!
Помог юному созданию подняться по трапу, придерживая ладонями за талию. Тонкие они у девушек и гибкие. И ещё какие-то…. Рук отрывать не хочется. Ступив на палубу, она резко обернулась с каким-то вопросом и ткнулась в меня грудями. Упругие они и совсем без лифчика под рубашкой. Дрожь прошлась по телу. Я хочу эту девушку. Сил нет, как хочу. Я не отпущу её с катера. Не уговорю, так изнасилую. Один раз живём. Господи, что со мной творится? Откуда такие мысли? Как разом вспыхнули…?
Катюха (мы уже познакомились) сунулась в тамбур:
- Здесь кубрик? Нет, иди первый, а то я брякнусь. И руку дай.
Пока менялись местами, чмокнул её в щеку и ощутил неприятный запах перегара. Страсть пошла на убыль. По крайней мере – насиловать, точно не буду. Если уговорит…. Не подлил масла в огонь и её прыжок с трапа в мои руки. Ладонь скользнула по бедру, задирая платье до трусиков. Поставил её на ноги и толкнул дверь в кубрик.
Моряки не любят спать в тельниках. А тут ещё поход и вся суматоха с ним связанная - не удосужился слить воду с системы отопления, и, колдуя над ужином, шеф нагнал в кубрик тепла в избытке. Парни спали под простынями в одеянии Адама.
- Вот гитарист, - включив освещение, кивнул на гамак Курносого. А потом потрепал его за голую коленку. – К вам, маэстро.
- Иди к чёрту! – Мишка бросил невидящий взгляд на гостью и дёрнул простынь на голову. Дёрнуть-то он дёрнул, голову прикрыл, а срамное место своё оголил. Катюха даже руками всплеснула:
- Вот здорово!
Она принялась бегать по кубрику вокруг стола и срывать со спящих простыни. Парни, понятно, быстро проснулись, мне кричат:
- Это что за напасть?
- Подарок героям-ханкайцам от прекрасной половины Дальнереченска. В порядке шефской помощи.
- Убери ты эту помощь, ради Бога! – кричит боцман.
- Уходим, Катюха! – дёрнул девушку за руку в тамбур, толкнул вверх по трапу. – Хочешь, чтоб тебя на столе разложили?
- Ой, хочу! Ой, хочу!
Выскочили на палубу. Катюху бьет неудержимый хохот.
- Ну, угодил! Ну, рассмешил! Чего-нибудь хочешь? Точно, нет? Ах, от меня нет. Ну, давай сигарету и будь здоров, товарищ старшина.
Ребята высыпали на палубу.
- Где? Что? Кто это был?
- Маленькая пьяная ведьмочка. Улетела на метле, - я кивнул на звёздный свод.
Расходиться не спешили – в кубрике духота, на палубе прохлада. Чай ещё не остыл. Накрыли стол в пассажирке, разговорились. Рассказали мне новость, которой ещё не знал.
Дембеля наши прославились в бригаде. Поместили их к шакалам, а те, известно, своими понятиями живут - обокрали ребят в первую же ночь. Дембеля взъерепенились – намотали ремни на кулак и ну гонять бербазу. Вдесятером целую роту раскидали – кого под кровать, кого на свежий воздух. Начальник штаба прилетел - кавторанга Кардаш - орёт:
- Всех пересажаю, на губе сгною.
Но комбриг по-своему рассудил:
- Езжайте с миром.
На расчёт строит начальник базы каплей Вальсон.
- А где белые чехлы на бескозырках? С нарушением объявленной формы одежды за территорию никого не выпущу. Час до поезда, полчаса до нового построения.
Ханкайцы пробежались по «Шмелям». Строятся в чехлах. Последний раз Вальсон поставил их в шеренгу на перроне, поблагодарил за службу, дал команду:
- По вагонам!
Парни погрузились и в открытые окна чехлами от бескозырок в начбазы:
- Держи, шакал, морда жидовская, и подавись!
Вальсон бровью не повёл, собрал чехлы с перрона и на склад сдал. Недостача у него там что ли?
На следующий день начались хождения по мукам. Задача – поставить катер на стапеля. Своим ходом подошли к слипу. Начальник тамошний спустил по рельсам кильблоки, но нам на них не взобраться – заднюю тележку, корме предназначенную, форштевнем бодаем – и ни в какую. Всё ясно – весенний паводок нагнал ил на рельсы, да и Иман уже мелеть начал. Начальник слипа принял решение – отмыть рельсы. Вызвал пожарную машину. Смотрю – Захар за рулём. Я к нему.
- Здорово, Саня! Как живёшь? Как здоровье? С кем переписываешься? От Постовальчика есть новости? Адрес? Как он там на Амуре?
Есть о чём перекинутся с земляком и старым анапским другом. Захар говорит и дело делает. Ребята рукава раскатали, Теслик разделся и с пожарным шлангом в воду.
- Давай! – кричит.
Захар и дал. Дал напор воды на полную мощь. Рукав из рук Теслика вырвался и взметнулся вверх, потом по дуге вниз – жертву выбирая.
- Полундра! Бе-ре-гись!
Ребята врассыпную. Но бесполезно бежать, если Судьба уже выбрала свою жертву и обрушилась на него бронзовым перстом. Удар пришёлся в голову. Саня Тарасенко упал лицом в землю и не подавал признаков жизни. Вокруг змеиной шкурой свернулся плоский рукав, лишённый объёма и реактивной силы Захаровой рукой. Начальник слипа вызвал неотложку, но моряки не стали её ждать, подхватили Саню на руки и сыпанули к КПП. В госпиталь с ним поехал мичман Герасименко. До вечера мы судачили и скорбели, а к отбою пришло известие – Тарасенко жив. Череп не пробит, только кожа на голове лопнула. Сотрясение есть.
- На месячишко врачам работы, не более, - резюмировал Герасименко.
На следующий день боцман Теслик уехал в краткосрочный – прощаться с очередным плохим родственником. А начальник слипа принял другое решение – силою лебёдки затащить кильблоки сквозь ил на глубину. Через Иман был протянут трос, один конец которого тащил кильблок по рельсам, второй, мотнувшись вокруг дубового ствола на противоположном берегу, вернулся на слип. На стремнине застыла шлюпка – Мишка Терехов подгребал вёслами. Ваня Кобелев стоял на её корме и, шестом упёршись в кильблок, фиксировал его движение по рельсам. Вот трос, влекомый лебёдкой, натянулся, загудел и – дэнь! – лопнул. Пятидесятиметровая струна толщиной в руку неслась над водой секирой – берегись! Ударила боцмана по ногам чуть ниже колен. На излёте своей смертоносной силы, иначе – прощай Кобелева ноженьки. Ваня опрокинулся за борт, но лодка устояла – Мишка вёслами удержал её от оверкиля. А потом прыгнул в воду за пускавшим пузыри боцманом. Поднял Кобелева со дна и держал голову на борту шлюпки, покуда мы не подоспели. Снова неотложка, снова тело моряка через всю часть на руках товарищей. Потом Герасименко сообщил:
- Кости целы, но порваны мышцы – лечение затянется. Боцман без сознания от болевого шока.
А утром явился на слип и заявил:
- Хватит баловаться: дело не продвинулось ни на шаг, а уж потеряны два моряка. Больше ни одного не дам. Таскайте свои кильблоки сами.
Следующие два дня мы наблюдали с борта «Ярославца», как два профессиональных водолаза промывали рельсы от ила струёй воды из пожарного рукава. А потом подошли и встали на кильблоки так, как того хотел начальник слипа.
На подъём катера прибыл Атаман и руководил действиями экипажа. А действия просты. Встали на кильблоки? Встали. Отключить энергоносители! Заглушить двигатель! Всем на верхнюю палубу. Отключили, заглушили, выскочили. Катер медленно ползёт из речных пучин на земную твердь. Вот носовая тележка вышла с наклонной поверхности на горизонтальную. Катер лез - лез форштевнем вверх, а потом ухнул всей громадой, принимая горизонтальное положение.
- Стоп! – орёт Кручинин лебёдчику, и нам. – Экипаж, покинуть катер!
Таракан первым кинулся к штормтрапу и засучил ногами по балясинам.
- Куда?! – кричит Атаман и рупором его по заднице, по заднице. – Командир последним покидает борт.
Беспалов, было, дёрнулся наверх, но уже на руки, на голову его целятся Меняйловы гады. И мичман спрыгнул на землю, прижав уши плечами – а что, мол, я?
На палубе «Ярославца» другая картина – Мишка Терехов пытается уступить мне место на штормтрапе. Очень лестно ему последним покинуть катер. И я бы уступил, будь матросом, но старшинские лыки обязывают. Говорю ему самым зловещим и нетерпящим возражений тоном:
- Матрос, на штормтрап, или ваши останки будут отдирать от бетона слипа.
Курносый играет желваками, ненавидит меня взглядом, всеми фибрами своей души и…. уступает. Я спускаюсь последним и принимаю рукопожатие Атамана. Начальник слипа смотрит на Таракана, не скрывая злорадства.
Одну задачу решили. Вторая ещё сложней – слить топливо и промыть баки с мылом или порошком, чтоб ни запаха даже…. Не дай Бог при наварке днища рванёт. Бригадный механ приказал. Капитан третьего ранга, между прочим. Приказал – полезли исполнять. Мы с Самосвальчиком. Топливо перекачали, баки досуха протёрли. Но ведь ещё промыть надо, с порошком, чтоб ни запаха даже…. Вот здесь мы с помохой поняли, что смерть наша где-то рядом. В бак залезть – уже подвиг. Но там надо шевелиться – намылить щётку, потереть стенку…. А чем дышать? Попробовали в противогазах, собрав все гофрированные трубки, но в них в бак залезть можно, а работать никак…. Без них…. Два-три вздоха в замкнутом пространстве и …. шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмною была…. Синие нездоровые круги обозначились у нас под глазами, аппетит пропал.
- Всё, начальник, кранты нам.
- Возможности человеческого организма беспредельны, Мишель. Верь в это и выживешь, - без всякого оптимизма напутствовал помоху.
На третий день пришёл гражданский сварщик, посмотрел на наши подвиги, покачал головой:
- Сами докумекали или приказал кто? Ясно. Кончайте фигнёй заниматься – вызвали пожарку и залили баки водой.
Всё. Просто и эффектно! Мы с Мишкой переглянулись и дружно скрипнули зубами. Не кап ты три раза (это о бригадном механе), а идиот один раз, зато конченный.
На 68-м дела шли не лучше. Пока мы на стапелях, им следовало перебрать ходовой двигатель – поменять коленвал с поршнями, гильзы цилиндров. Как это сделать без Сани Тарасенко? Герасименко спрашивает молодого моториста Сухина:
- Знаешь как?
Тот головой мотает отрицательно.
- Хорошо, - командир катера берёт инициативу в свои руки. – Снимай крышку головки блока цилиндров. Полчаса на работу. Приду и дальше озадачу.
Через полчаса ходовой двигатель ПСКа-268 лишился всех шпилек крепления крышки головки блока цилиндров. Сухин – руки крепкие – ключ на гайку и по часовой стрелке круть. Много ли надо шпильке диаметром 4 мм? Где парнишку обучали и чему? А может, с головой раздружился? Или швейка врубил? Но здесь-то перед кем?
Герасименко, как увидел, за голову схватился и взревел:
- Вон из машинного, не то убью. Агапова ко мне.
Привели, как говорится, Агапова.
- Ты вот что, - командир 68-го хмуро смотрел в сторону. – На слипе тебе делать нечего – берись за наш БЧ-5. Иль тебе приказ Кручинина нужен?
- Не нужен. Будем разбирать ваш ходовой.
И началась у меня жизнь – не позавидуешь. Единственный старшина на два катера. Щётки стальные днище под сварку готовить – иди на склад выписывай. Металл с другого конца города - вези. Листы с кузова свисают, по земле шкрябают, ну, и сползают, конечно. Раз пять сгружали и снова загружали. Однажды попытались весь пакет толкнуть. Разом подняли, а он ни с места. Все в стороны, а меня прижало прогнувшимися листами. Ладони к коленям - кожа лопнула. Ну, я и выдал во всю мощь голосовых связок всё, что думаю об этих головастиках ханкайских. А рядом магазин, а на крылечке женщины. Они от моей нецензурщины в двери наперегонки. Во, как бывает!
Валолинию носили на центровку – вся бригада со смеху помирала. Да что рассказывать! Досталось нам на слипе. Чуть перерыв в работе, парни сигаретки в зубы и на травку загорать, а я известное место в горсть и на 68-ой. Там Самосвальчик с Сухиным двигатель разбирают. До основания. Старые гильзы из блока выпрессовали, новые установили. Головку на огромном наждачном кругу отшлифовали, подшипники мотылёвые поменяли, поршни. Я с ними суечусь – где словом, где делом. Потом опять на слип. Прихожу – нет толпы в привычном месте. Поднялся, по катеру пробежался – пусто. Побрёл по периметру – нашёл. За колючку выбрались, на бережку загорают.
- Часом не сбрендили? – спрашиваю. – Работу бросили, в самоволку дёрнули.
- Брось, Антоха, - говорят. – Лезь сюда, расслабься. Завтра праздник. Сундук со слипа, избушку на клюшку, гражданские убрели. Айда отдыхать.
- Айда, айда, - зовёт Курносый. – Я тебе песню спою, на «Шмелях» парни сочинили….
Ну, уж нет. Только из-за твоего пения за колючку не полезу, на солнышке греться не буду. А пойду-ка я на 68-ой. Но Мишка запел, и я остался.
- Иман-1, Иман-1
И на перроне мы стоим
Сегодня едут дембеля
А через год поеду я.
Мишка не Мишка – Кобзон в тельнике: голос прорезался, и дребезжалка не дребезжит.
- Сюда весной нас привезли
Мы чуть не сдохли от тоски
Но старшина нам дал понять
Границу надо охранять.
Песня самодельная, на мотив популярной: «Аэропорт, аэропорт – ночное зарево огней….»
- Пускай девчонки подождут
Пока снега и льды сойдут
И вот однажды, друг, весной
Вернёмся мы с тобой домой.
Я и не заметил, как оказался за колючкой, на песочке, у Мишкиных ног.
- Иман-1, Иман-1
И на перроне мы стоим
Нас провожает молодёжь
А жизнь назад не повернёшь.
- Действительно, - Оленчук глубоко с надсадою вздохнул, - не повернёшь. Казалось в Анапе – конца края не будет службе, а теперь через какой-то год однажды я пожму тебе, Мишка, руку и никогда больше не увижу твоей мерзопакостной рожи.
- Да-а, - согласился Курносый. – И мне, может быть, никогда больше не едать хохляцкого сала с чесночком. Вот трагедия. Будешь высылать, а, Ваня?
- Эй, моряки, - крикнули с того берега. – Айдате в гости.
Девчонки крикнули. Две симпатичные, в купальниках. Парни встрепенулись. Но Курносый удивил:
- Лучше вы к нам – у нас гитара.
Очаровашки не заставили долго упрашивать. Два-три десятка взмахов рук, и вот они перед нами – во всей своей красе и наготе.
- Что поём?
Моё внимание привлёк другой объект на реке. Лодку крутило и несло по течению – верный признак отсутствия вёсел. В ней две пары в неглиже – у женщин было за что взглядом зацепиться, мужики – брюхатые, лысые. Но их надо было спасать – лодку без вёсел Иман вынесет в Уссури, а там Китай. Разделся и по пояс вошёл в воду:
- Конец есть? Кидайте.
Женщины прыснули, кокетливо изгибаясь объятными телами. Один мужик встрепенулся:
- Я щас кину. Я тебе такой щас конец кину.
Тем не менее, хватаясь за борта, неуклюже, раскачивая лодку, пробрался с кормы на нос и кинул мне фал, привязанный к огону лодки. Я потащил их к берегу:
- Помогай, мужики.
Парни кинулись ко мне, и общими усилиями вытащили лодку на сушу. Первым прыгнул из неё тот самый суетливый мужик со своим дурацким:
- Я щас кину, так кину…. Кто старший? Ты? Фамилия? Построил народ и в часть, к дежурному, за наказанием. Скажите: приказал начальник штаба Кардаш….
Эге, вон какую акулу вытащили себе на горе. Знать бы, с места не сдвинулись – катитесь, товарищ кавторанга, в Китай, там вам самое место.
Нырнули за колючку, побрели со слипа, девчонок, понятно, с собой не позвали.
В бригаде три дежурных – оперативный по границе, по части и по базе. Оперативному не до нас. По части…? А пойдём-ка к тому, который по базе – начштаба ведь не сказал к какому именно. Там сундук какой-нибудь, Гераська с ним мигом договорится – чтоб без наказаний, устным внушением….
Пришли в автопарк. Я народ построил, в дежурку заглянул – там два сундука что-то пьют из чайника, на красных носах капли пота. Так, мол, и так, доложил, прибыли по приказу начштаба Кардаша…. на ваше усмотрение. Сундук с повязкой фуражку натягивает и за мной. И началось адажио в исполнении подвыпившего мичмана бербазы….
Мол, вы, ханкайцы, о себе много мните, на всех свысока глядите, а сами-то…. Тьфу! Нет, два раза тьфу! Не было его в тот день в роте, а то бы он одной рукой всю эту ханкайскую шайку дембелей….
Достал своей пьяной блевотиной словесной до самого не могу. Решил мужиков не подставлять, а сам развернулся и пошёл прочь.
- Стой! Стоять, старшина, - слышу за спиной. – Стой, сука!
И топ-топ-топ следом. А ведь догонит и ударит. Нет, этого я ему не позволю. Развернулся и даже шаг на встречу сделал – иди сюда, сундучара! Он тормозить – его в сторону качнуло. Смотрю – подмога летит. Подумал, ему - оказалось мне. Мичман Пушкарёв, наш ханкайский, бывший дембель, теперь инструктор по комсомольской работе бригады. Схватил пьяного за руки:
- Коля, что ты, что ты, уймись….
У того голос в визг сорвался:
- Урррою сучонка…!
Я развернулся и ушёл на пирс. Ребята наши следом. Но инцидент был не исчерпан.
Я - единственный в звене старшина, каждый день ходил с нарядом на развод караула. Наряд менялся, а мне не с кем. И вот стоим под вечер на плацу – я и в затылок мне три моряка-ханкайца. Развод идёт привычным порядком. Является Кардаш, машет заступающему по части дежурному рукой – продолжайте, и идёт вдоль строя. Останавливается напротив.
- Старшина второй статьи Агапов, - представляюсь.
- Выйти из строя.
Выхожу, разворачиваюсь. Начштаба ладонь к виску:
- За нарушение объявленной формы одежды, самовольный выход за пределы части, пререкания со старшим по званию объявляю десять суток ареста.
- Есть, - говорю, - десять суток ареста.
После развода подхожу к дежурному по части:
- И?
Тот, пожав плечами:
- Завтра в десять на КПП с туалетными принадлежностями – губа в отряде. Дежурство сдашь завтра.
Герасименко, услышав новость, помчался к Атаману, тот к комбригу Крылову. Ещё раньше Пушкарёв побывал у начальника политотдела кавторанга Крохалёва. И вот три высших офицера части собрались в кабинете комбрига решать мою судьбу.
Наутро отдал синюю повязку Терехову, собираю туалетные принадлежности. Герасименко:
- Пойдёшь на торжественное построение.
- Так это….
- Не торопись, я сказал.
Переоделся в парадную форму первого срока и в строй встал. Коробку ханкайцев вывел на плац Кручини. Торжественное построение по случаю Дня Пограничника. Профессиональный праздник. И полетели награды заслужившим – медали, знаки отличников ВМФ, погранвойск, классности. Потом звания - …. и вдруг слышу: … Агапову очередное звание старшины первой статьи. За отличные показатели в БП и ПП, и высокие профессиональные навыки. Вот так! Про губу и вспоминать никто не хочет. Пустозвон выходит Кардаш, начальник штаба. Ребята поздравляют. Атаман руку пожал. Впрочем, он всем старослужащим пятерню подал – все были чем-нибудь награждены. А моя чешется, так чешется – просто зуд какой-то – хочется с сундуком пьяным с бербазы закончить диалог. Парни отговаривают, а я на своём…. Как там он вчера верещал? Ханкайцы – это тьфу два раза. Вот я пойду, тьфукалку ему прочищу. Как ни отговаривали, пошёл в дежурку базы. Сундучару, конечно, не нашёл – дрых, должно быть, дома после наряда. Приплёлся в клуб, там концерт праздничный силами местной гражданской самодеятельности. Так себе – ни что и ни о чём. Но вот одна солистка привлекла внимание. У неё какой-то дефект в произношении, ей бы в разговоре помолчать, а она на сцену петь. Моряки прикалываются – на бис её. Да ещё раз, да ещё…. Тётка рада стараться. Вдруг запела:
- Остров Даманский, родная земля….
В зале вмиг гробовая тишина. Минуту, не меньше. Потом взрыв – свист и улюлюканье, ботинки на сцену, крики многоголосые:
- Пошла, сука, прочь….
Тётка бегом со сцены. Не поняла, дурёха, что по живому резала…. Я расскажу, чтоб Вы поняли.
У нас в бригаде своя версия тех памятных событий марта 69-го. Моряки не участвовали в драчке на Даманском 2-го числа, а спустя день трупы погранцов выносили с острова. Мазурин – он тогда ещё срочную тянул – хвастал: медаль получил, усердно таская изуродованные и заледеневшие тела ребят. Потом бой 15-го марта. Погранцы Нижнее-Михайловской заставы прижали к земле прорвавшихся маоистов, а полковник Леонов повёл мангруппу отряда по льду, чтобы отрезать желтомордым путь к отступлению. Растянувшуюся колонну БМП и БТРов расстреляли в упор орудия китайского укрепрайона Бхутоу. Ни одна машина не дошла до острова. Всё, погранотряд обескровлен. Подтянули части советской армии. Но красноармейцам нельзя участвовать в пограничных конфликтах – им срочно вешали зелёные погоны. И в этот момент одуревшим от кровавого успеха китаёзам предстал во всей красе поезд №2 Владивосток – Москва. В том месте «железка» проходит ввиду укрепрайона Бхутоу. Ну и начали дурашлёпы желтомордые палить из своих допотопных пушек по вагонам. Поезд-то умчался, усеяв насыпь осколками разбитых окон, а вот терпение тогдашнего комбрига Школьникова лопнуло. «Огонь!» - приказал каперанга на свой страх и риск. «Шмели» стояли на стапелях, кормой к Китаю, и ахнули из двух реактивных установок по Бхутоу. Нет, не городу, а укрепрайону. Если б по городу – это была бы китайская Херасима. Меньше минуты выли дуэтом БМ-17, потом время подлёта и меньше минуты рвались реактивные снаряды. И мёртвая тишина на берегах Уссури. Ужаснулись обе стороны – что натворили. Ну, ладно – окровавленные трупы погранцов у горящих машин – дело житейское: похоронили, всплакнули, помянули. А от сопки Бхутоу остался оплавленный базальт – ни снега, ни обломков строений, никаких останков тех, кто там сидел. Хоронить некого. Отбили «Шмели» у соседей охотку соваться к нам с пистолетами. Дай Бог навсегда. А каперанга Школьникова за самовольство со службы выперли. Рад, что ни посадили. Вот такие дела.
Китайцы томагавки зарыли, но от острова не отказались. Лето напролёт валят грунт самосвалами на свой берег – дамбу строят к острову – материком хотят сделать. Погранцам запретили бывать на Даманском. Морякам обходить только со стороны своего берега велят. Слили остров маоистам. А эта гундосит:
- Остров Даманский – родная земля….
Как тут сдержатся?
Праздник ещё не кончился. Вечером едем в город. Там в ДК культуры КВН, потом танцы. Приглянулась мне одна девушка – решил на вальс пригласить. Прошлым летом учил всех желающих мичман Мазурин. Он чемпион погранотряда по бальным танцам. Показал как, и мы ну палубу шкрябать гадами. Боцман за голову:
- Танцуйте босиком!
А что, можем и босиком. И вот парами вальсируем на юте, а Тюлькин флот прикалывается. Пусть себе. Вальс – дело полезное, и культурному человеку без него никак. Стал считать себя приличным вальсёром, вот только партнёрши в руках никогда не было. Есть возможность испытать, так почему бы и нет…?
Подхожу, приглашаю – мне не отказывают. Народу полно, а круг пустой – единственная пара. Партнёрша попалась замечательная – не зря приглянулась с первого взгляда. Да и я лицом мимо грязи – туфель её не тревожу, в такт попадаю. Ну, думаю, будет у меня новая дама сердца, и капец Елене. Только глянул на подружек партнёрши, и тревога в сердце моё ворвалась. С чего это они смехом заходятся – чуть-чуть с лавочки не падают. Пальчиками в нашу сторону тычут. Может с клёшами моими что? Или гюйс помялся. Бескозырку Самосвальчик в руках держит. А путь себе…. Нам хорошо вдвоём – и это главное. Вот только руки в пляс пустились от волнения. Сейчас танец закончится, перекурю, успокоюсь и вернусь знакомиться. Девушка улыбается ободряюще. Я не представляюсь и имени не спрашиваю – интригую, думая, что это не повредит. Провожать до места не пошёл – да ну их, этих хохотушек. Вышел на крыльцо – пальцами в пачку попасть не могу, спички ломаются. Сигарету размял – она чёрная. Бог мой, что такое? Смотрю на ладонь, а с пальцев чёрный пот каплями. Это многодневный въевшийся мазут и прочих ГСМ последствия. Представляю, какие следы оставил такими паклями на белоснежной спине партнёрши. То-то её подружки закатывались. Чёрт, как не везёт-то мне в любви! Бегом в машину, забился в уголок, и там сидел, покуда танцы не закончились.
Теслик вернулся из краткосрочного по семейным – мне стало легче. Потом Сантё с Вантёй из госпиталя притопали – совсем курорт! Спустили катер со стапелей, за неделю перебрали двигатель, подняли Атаманов стяг и - вперёд, на Ханку. А 68-ой наваривал днище.
В базе кроме прочих ждало письмо от Елены. Штемпель украинский – уехали с мужем в отпуск на родину. По дороге, писала, заезжали в Камень-Рыболов меня повидать. Наплела мужу, что в поезде её пытались изнасиловать солдаты, а доблестный моряк-пограничник Антоха спас её. Благодарный супруг купил пакет яблок и оставил его на 67-м – меня, понятно, в базе не было.
Однако, Елена, какова. Как она представляла встречу двух неравнодушных к ней мужчин? И яблоки – как символично. Впрочем, яблоки это, кажется, у Париса. Надо что-то делать. Но что? Ведь мы ответственны за прирученных людей. И я написал – очень жалко, что не встретились.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>   Отзывы (2)

Не только для мужчин!
04-Feb-09 04:17
Автор: вдруг напишу   Раздел: Проза
Начинаю разбор завалов... Породистая блондинка, с длинными ногами от природы и, соответственно, мозгами, хотя, я вечно в них путаюсь.
В них же путаются и доверчивые мужчинки и от этого путы, как паутина, затягиваются поучительнее, перехватывая кислород. А что такое кислород для мужчин, знают только природные блондинки.
Эти мужики такие умные, думают, что я пустышка и пусть! Встану на каблуки, чтобы они совсем не дотягивались до моего интеллекта…
Кстати, что за дурацкое слово, дотягивались, как будто чулочки или презики?
А впрочем, когда они скользят глазами вверх по бёдрам и за их пределы, по самое для них, самое не могу, то сильно смахивают на лосины! Смахивали бы лучше, мерси, из притормаживающих на поворотах крутых меринов… С ума можно сойти внутри штанов…
И вот я уже за рулём! Я искушённый водитель за нос. Кто-то же должен быть поводырём их непроходимости…
А впрочем, на моём шоссе встречаются и среди мужчин настоящие блондины… Механизмы их меня не сильно интересуют, главное, красиво ехать, по главной дороге, чтобы все вокруг обращали внимание, но было уже поздно, под колёсами истории лежат их отутюженные галстуки, висят их печальные отпечатки по всем направлениям в виде дорожных знаков, запрещающих обгон!
Они стопками и в развалах лежат во многих уголках моей памяти, отбракованный материал, засохшие в путах или сумевшие вырваться для своего последнего вздоха, чтоб заблудиться без меня и задохнуться без меня и…
Хочется их всех пожалеть, но вечно надо готовить место под новый материал.
Ведь их кислород во мне, я их гарантия и иллюзия, их реклама и дивиденды.
Полцарства - за коня!
Все царства - за меня!
Я маяк и оазис, отель девять звёзд и путеводная звезда, зачаток и омега пути, белая разделительная полоса, за которой движение только вспять, пересёк, и уже не встретимся никогда…
Поверил, что я и есть сама жизнь - натуральная блондинка и с тобою поступаю, так как и ты думаешь обо мне.
Не обижайся, а догоняй…

–>   Отзывы (2)

Кабанчик
22-Jan-09 07:41
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие госпожа карьера
Для кого ты мать родна, а кому – Мегера
Полетели звёзды на плечи мои
Повезло мне в службе – не везёт в любви.
Служили в Анапе в одиннадцатой роте три товарища – Ершов, Ежов да Мазурин. Нравилась им служба, полюбили море. Решили друзья – станем моряками. Чтоб с голубой волной на всю жизнь. Ну а раз так – пишут парни рапорты: хотим, мол, выучиться и служить в морских частях по политической линии. Желание курсантов приняли во внимание, справили документы, выдали деньги на дорогу, и поехали они в Москву учиться замполитскому делу. Только схитрил Мазурин, и дорогой к дому повернул. Отдохнул, деньги казённые промотал, вернулся в Анапу на морского специалиста доучиваться. Но тяга к морю и службе пограничной не отпустила парня домой после окончания срочной службы. Остался Мазурин на сверхсрочную. В мичманы выбился на Ханке и должность звучную получил – флагманский специалист службы «Р», над радистами с метристами надзирать, да им же помогать.
Ежов к тому времени вернулся в Анапу замполитом одиннадцатой роты. А старшего лейтенанта Ершова забросила судьба на остров Сахалин инструктором по комсомольской работе Корсаковской бригады сторожевых кораблей. Жил в шикарнейшей квартире, предназначенной для приюта высокопоставленных гостей. А что, рассудил комбриг, парень холостой, на язык спор – будет адмиралам с генералами на вечер развлечением. Тут как раз является в бригаду сам начальник морского отдела Тихоокеанского пограничного округа контр-адмирал Ушаков. Старикашка вредный и въедливый ужасно. Весь день бригаду на уши ставил, вечером его Ершов к себе. Стол накрыл – конъячишко, фрукты, сладости.
- Пить вредно, - заявляет Ушаков. – А спать полезно – утром рано вставать.
И завалился. Обиделся Ершов – думал, упоит гостя, в душу влезет, тайны выведает. А не тут-то было. Контр-адмирал спать ложится на трезвую голову, а встаёт чуть свет. Натянет трико, бегает по части, моряков, которые от физзарядки отлынивают, вылавливает и к дежурному по части за наказанием отправляет. Ершов дежурным заступил – одна группа приходит, вторая – все Ушаковым посланы. Ну, погоди! Звонит старший лейтенант в санчасть:
- На территорию бригады прорвался псих, именует себя толи Истоминым, толи Нахимовым. К морякам пристаёт. Срочно примите меры.
Выскочили санитары, глядь-поглядь, туда-сюда – а из-за угла выруливает старикашка в трикушке.
- Ты кто, дед?
- Я вам такого деда покажу…. Я контр-адмирал Ушаков.
- Вот-вот, ты-то нам и нужен, - обрадовались санитары.
Заломили начальнику моротдела ласты за спину и уволокли в санчасть. Потом разобрались. Контр-адмирал шуток не любил, не оценил и эту. Полетел старший лейтенант, кувыркаясь, из Корсаково на Ханку. Замполитом вместо Кукина, которого забрали в Дальнереченск на повышение.
Начал Ершов с выборов комсоргов катеров. Это актив, на который я буду опираться – так и сказал. Дал два дня сроку, по истечении которых протоколы отчётно-перевыборных должны быть у него.
Оленчук ко мне подошёл:
- Готовься, Антоха, нынче мы тебя будем избирать.
И кулак под нос сунул, как Никишка любил:
- У-у-у, сука!
Избрали меня единогласно. Цилиндрик отбубнил что-то о проделанной работе, раза два Терехова помянул, как активного комсомольца. И сел. Работу его признали удовлетворительной. Потом выборы начались. Оленчук соскакивает:
- Хочу Антоху и никого больше.
Вот так кумир рождает кумира. Нет, это я не правильно. До кумира мне ещё далеко. Скорее, кумовство меж нас с Иваном возникло. Известно – хохлы это любят.
Почему я без колебаний согласился, а Курносый надулся? Раньше, гласят наскальные надписи, комсорги были при почёте. То есть, при лыках, знаках и домой в отпуск хоть разок да умудрялись съездить. Кукин все эти привелегии похерил, комсомольскую работу не поощрял, политзанятия не проводил. Каким его ветром в замполиты надуло?
Теперь, судя по темпераменту Ершова, всё должно перемениться. И переменилось. Старший лейтенант съездил в бригаду, привёз приказ о присвоении нам, вновь избранным комсоргам, внеочередных воинских званий. По две лычки на погоны получили кок ПСКа-66 Нурик Сулейманов, моторист ПСКа-67 Валера Коваленко, моторист ПСКа-68 Саша Тарасенко и Ваш покорный слуга. Это был нонсенс. Мой прямой начальник Сосненко имел звание старшего матроса, и никаких перспектив. Таракан вряд ли его поощрит второй лыкой даже к дембелю – слишком напряжёнными были их отношения в навигацию.
Коля подошёл поздравлять.
- Гнёшься, собака. У-у-у…. – и кулак под нос.
Ершов отобрал у Мишарина ключи от канцелярии, и она из дембельского притона преобразилась в политический клуб. Мы тут под руководством замполита не мало проблем обсудили – от задач экипажей катеров в свете решений 24-го съезда КПСС, до животрепещущего вопроса – почему у Васьки Мазурина жена на голову его выше.
Старший лейтенант Ершов замечательной был личностью. Оптимист и говорун. Вот как он женился. Была у него девушка – в Анапу его провожала. Ждала и музыкой занималась. Как любимого встречать – у неё концерт. Подругу просит – неудобно, встреть. В кино на танцы сходить – у неё репетиция. Опять к подруге – выручай. Ершов шутит – с любимой распишусь, а спать с тобой буду. Нет, говорит подруга, если спать со мной, то и расписывайся со мной. Пошли и расписались. В Камень-Рыболов приехал женатый замполит. А музыкантше он до сих пор пишет, что любит, и жена не ревнует – подруга ведь.
Кроме этих двух женщин Ершов любил колбасу. Раздаст нам, комсоргам, деньги и в военторг посылает. Каждый ему по палке прёт. А больше и не давали – дефицит.
Большая карта Ханки весела на стене канцелярии.
- Это что? – тычет пальцем Ершов в остров Сосновый. – Необитаемый? Вот что, мужики, летом методом субботников построим там свинарник, и сало будем трескать. Ел кто-нибудь копчёных поросят? Эта вещь, скажу. Берёшь его за задние лапки и в рот.
Он сделал жест…. Ну, пожалуй, так кильку в рот опускают – за хвост и…. В тот день родилась и утвердилась за ним кличка Кабанчик. Да и соответствовал он ей – круглолицый, упитанный, с необъятной брюховиной.
Приколист был. За то и пострадал. О контр-адмирале я уже рассказывал. А вот свеженькое. Раздобыл столешницу, нас подучил, и стали мы прапоров от морской болезни лечить. На меньших по званию Кабанчик не разменивался, на старших побаивался. Целение происходило принародно в коридоре нашей казармы. Увидел Ершов начальника военного оркестра, потребовал:
- Иди сюда. Морской болезнью страдаешь? Сейчас излечим. Что значит не надо? Смирно! Встать на столешницу! Завяжите герою глаза. Ничего не бойся. Положи руки на плечи моряку. Поехали.
Когда Валера Коваленко завязал прапору глаза, я встал перед ним и пристроил его ладони себе на плечи. Саня Тарасенко с Нуриком приподняли столешницу сантиметров на пять, и стали её трясти и покачивать. А я в это время начал приседать.
- Эй, эй, - волновался прапор, - зачем вы меня поднимаете?
Я опустился до самого не могу, и сбросил ладони с погончиков.
- Э, куда задрали? - делал замечание Ершов. – Он ведь так потолок проткнёт.
Прапор немедленно втягивал бестолковку в плечи и опускался на четвереньки.
- Не солидно, не солидно, - ёрничал Кабанчик. – Не годятся такие во флот. Бросай его, ребята.
Парни начинали переворачивать столешницу. С диким воплем с пятисантиметровой высоты падал на пол самый главный дудило отряда. Публике это развлечение ужасно нравилось. Солдаты бегали по всему отряду, заманивая к нам знакомых прапоров. Да и те, однажды испытав красоту полёта в бездну, не хотели оставаться в одиночестве – тащили к нам своих друзей лечиться от морской болезни.
Через пару недель поток пациентов иссяк. Но Кабанчик был неистощим на выдумки. В чипке (отрядный киоск) продавали очень вкусные пирожки с повидлом. Ершов сидит на табурете в аппендиксе меж спортивных снарядов, ловит моряков:
- Иди сюда. Ты знаешь, что я окончил школу индийских йогов? Не знаешь? Не беда. Сейчас покажу самый простой фокус. Раздену тебя, в одном тельнике оставлю – и пальцем не коснусь. Не веришь? Тогда давай спорим на пирожки. Учитывая разницу доходов, ты два ставишь, а я десять. Нет, двадцать. Десять копеек против рубля, что я скажу индийское заклинание, и ты останешься в одном тельнике. По рукам? Йок-макарёк! Сколько на тебе тельников? Один? А я что говорил? Шуруй за пирожками.
Один пирожок Кабанчик съедал, другой возвращал проигравшему пари. Оба оставались довольными. Я решил подыграть индийскому факиру. В конце февраля подъехала молодёжь из Анапы – смена дембелям. Самой одиозной личностью первогодков был наш метрист, замена Цындракову. Он обошёл всю группу, каждому пожал руку и представился:
- Толя Мыняйло с пид Львива.
- Придурок какой-то, - посетовал Цилиндрик, но ошибся.
Хохол был хитрющей бестией. Его невозможно было заставить что-то сделать. Он понимал приказ с полуслова, кидался на исполнение, как кость на собаку, и болтал, болтал без умолку – о том, как он рад безмерно, что это дело поручили именно ему. Суетился, что-то делал, а результата не было. Вот Цилиндрик и решил – придурок. На самом деле то была уловка сачка. И действовала – его вскорости перестали посылать за сигаретами в чипок, да и вообще что-то поручать, о чём-то просить. Даже гнали подальше от работы – иди, иди, без тебя управимся. Чтоб только не надоедал своей невозмутимой болтовней. Вот этого Мыняйлу я и отправил на глаза замполиту, предварительно приказав надеть под галанку второй тельник. В результате – кулёк с двадцатью пирожками на замполитовы деньги хохол сам принёс. Ну и посмеялись, конечно.
- Не зря в народе говорят: евреи плакали, когда хохлы на свет родились, - сокрушался Ершов.
Кстати, о молодом пополнении. Мотористом на наш корвет, взамен уходящему на дембель Сосненко, определили Мишку Самохвалова. Родом он был из Куйбышева, с улицы имени Очистных Сооружений. Поначалу думал – прикалывается. Потом увидел обратный адрес на конверте, понял – бывает. Парень был хоть куда – и приколоться-посмеяться, и поработать от души. После школы на гражданке автослесарем трудился. Собрал Белов, наш флагманский механ, всех мотылей, - кроме дембелей, конечно - усадил в ГАЗ-66, повёз на мыс Белоглиненный. Задача – установить запорный кран на новой топливной цистерне. Чтоб мы могли здесь заправляться, рядом с границей, а не бегать каждый раз в базу. Но для установки крана, надо было нарезать резьбу на патрубке 157-ой трубы. Представляете? Ничего Вы не представляете. Цистерна установлена с наклоном к берегу, чтоб соляра самотёком…. И патрубок под углом. Лерка – железяка такая с резцами – полметра в диаметре, тяжелющая. Никак не хочет резать резьбу – срывается. Измочалили входной торец патрубка и плюнули – не по силам задача. Стёпка к погранцам на ПТН (пост технического наблюдения) уехал. Механ за ним пошёл. Ребята костерок развели. Я Мишку мучаю, от цистерны не отпускаю.
- Ты же автослесарь – придумай что-нибудь.
- Здесь сила нужна, начальник, а голова без толку.
- Ну, не скажи. Давай от обратного – если гора не идёт к Магомету, что делает последний…? Ты главное скажи – трубу окончательно не загубим?
- Да что с ней сотворится? Давай попробуем.
Мишка меня с полуслова понял. Поднимаем мы эту лерку, вешаем на трубу задом наперёд, толкаем в противоположный конец, затягиваем резцы.
- Ну, помолясь!
Я маслом трубу поливаю. Мишка монтировку в гнездо вставил, лерку вращает – резьбу нарезает. И знаете – получилось. Эффектно так получилось. Механ машину подогнал.
- Собирайтесь, мужики.
Я:
- Кран не будем устанавливать?
Механ:
- Ну, устанавливай.
Мишка принял кран из машины, я – каболку. Пошли вдвоём устанавливать. Намотали, закрутили, закрепили. Возвращаемся.
- Готово.
Парни в кузове сидят, механ в кабине.
- Не надоело прикалываться?
- Да идите, посмотрите.
Парни поленились, механ нет. Вернулся, руку жмёт:
- Сочтёмся.
Вот такого дали мне помощника.
Но вернёмся к Кабанчику. Присмотревшись, пообтершись, решил Ершов сделать себе громкое имя в тихой Ханкайской заводи. Предпосылки имелись – компактная группа моряков, воспитанная капитаном третьего ранга Кручининым на сознательном отношении к службе. Поясню, что имею ввиду простым примером, не вдаваясь в экстремальные ситуации. Нам надо ехать на пирс – менять суточный наряд. Приходим на КПП – машины нет. Ничего страшного – идём пешком – пусть догоняет. Идём по посёлку с автоматами, но без разрешения и сопровождения. Могли бы в магазин заглянуть, водки набрать, к девицам пристать, гражданским накостылять. Максимум, что позволяли – миниатюры пред юной и прекрасной половиной населения. Идём по улицам – двое в шинелях с автоматами, один налегке - в тулупе и валенках. Этот посерёдке, как конвоируемый. Девчонок завидит, руки за голову, лицо в землю. А потом как побежит, под ноги бросится девчатам. Те визжат, а мы кричим:
- Стой! Стрелять буду!
Но автомат за спиной – с ним шутки плохи: он заряжен. Мишка Терехов попытался однажды заложницу захватить, но гордая ханкаечка с китайским профилем увернулась и лягнула его в пах. Мы с Сосненко подбегаем, а нарушитель уже обезврежен – лежит в снегу, ртом воздух ловит, и низ живота зажимает. Один смех вместо греха….
Тут как раз бумаги пришли из бригады – в Дальнереченском погранотряде состоится краевая комсомольская конференция – приглашается актив пограничных войск. Стали мы готовиться. Сел Кабанчик за речугу. Сочинил Воззвание личного состава Ханкайской группы катеров ко всем пограничникам страны. Мол, так и так, ребята, вызываем всех на соцсоревнование, сами же обязуемся служить и знать матчасть, политику только на отлично. Суёт мне:
- Прочти. Ну, как? Выучи наизусть – на конференции выступишь без бумажки.
Блин. Не любитель фарсов, тем более, всесоюзного масштаба. Мишку Терехова сюда – он бы дал, он профессионал в таких делах. Едем в поезде – я учу. Расквартировались в бригаде в роте малых катеров, мне некогда с друзьями обняться – я учу.
И вот актовый зал отряда. На трибуне ораторы – солдаты меняют офицеров, моряки солдат. Озвучили мою фамилию. Иду. Думаю, нет, не буду Ершовские вирши декламировать. О том же самом, но своими словами – суть-то мне ясна. И погнал:
- В одном из первых пограничных документов было записано, что граница – это наша святыня, это наших пограничных войск знамя, и допустить, чтобы, хотя одну минуту она не охранялась вооружённой рукой – это значит совершить преступление….
Так начиналось Кабанчиково Воззвание. Так я и начал, а потом понёс отсебятину, хотя от сути не далеко уклонился. На соревнование погранвойска всей страны таки вызвал, а о Ханкайской группе сказал – постараемся. Не грозился нос утереть, как Ершов писал, а пояснил, что, соревнуясь, жить веселей. А мы постараемся….
Ребята поздравляют – нормально сказал. Кабанчик кулак мне к носу, а потом руку пожал. Промолчал.
После моего выступления потерялась тема конференции: все ораторы, так или иначе, обращались к Воззванию – кто поддерживал, кто критиковал. Те, кто «за», обращались – старшина, а кто запомнил – товарищ Агапов. Кто был против – уважаемый оратор. А какой-то летёха назвал меня речником-пограничником – ладно, не озераком. Словом, дебаты. Даже скучно стало. Потом смотрю, на трибуне морда знакомая. Бог мой! Эти голубые брызги не забыть до гробовой доски. Значит, в активисты записался, ворюга, шакал бербазовский. И говорит-то складно. Сегодня мы с тобой посчитаемся. Зло должно быть наказано. Верно говорю?
Выследил я его и на перерыве беру в курилке за локоток.
- Помнишь меня, козлина? Не помнишь? А я так на всю жизнь. Впрочем, готов всё забыть и простить, если ты сейчас со мной на мороз выйдешь. Не пойдёшь, говоришь, так я тебя здесь грохну. Эка невидаль – дерьмо на палубе.
- Не брал я твоего тельника! – визжит голубоглазый старшина теперь уже первой статьи.
Моя ладонь на его плече. Он пытается сбросить её, освободиться. Я сжимаю в кулак вторую. Он жмурится. На нас начинают обращать внимание офицеры.
- Эй, эй, эй! Что там происходит? Моряки!
Сейчас нас начнут растаскивать – всё превратится в фарс – а потом обоих накажут по службе. Этого я не хочу. Отпускаю воришку и заявляю громкогласно:
- Товарищи! Вот этого говнюка я обвиняю в воровстве, в оскорблении достоинства военного моряка и требую сатисфакции. Будешь со мной драться, трус?
Дело приняло оборот, который сам не ожидал. Нас окружили плотным кольцом, заспорили. Кто-то говорил, что сатисфакция – это привилегия офицерства. Другие утверждали, что кулаками можно и матросам разрешать конфликтные ситуации – главное, соблюсти формальности. Погонами старше требовали прекратить безобразие. Мол, что за дикость – есть комсомольские собрания для всяких таких случаев. Одним словом – прекратить! И разойтись! Пожал плечами:
- Я ведь тебя всё равно кончу. Поймаю рано или поздно. А ты пока ссысь в постель от страха, ибо возмездие не минуемо.
После перерыва майор какой-то вполз на трибуну, стал нудно и многословно говорить о войсковом товариществе. Суть которого, по его словам, не только поддержать огнём в бою, но и умение простить недостатки товарищу. Он явно имел ввиду нашу стычку с шакалом бербазы, хотя вслух не говорил. Ну, уж дудки! Зло должно быть наказано. Не отметелю здесь – поймаю на гражданке. Благо – всё про него знаю. Призывался из Челябинска и фамилия – Афоничкин. Это мне Женька Талипов настучал – делегат от роты малых катеров.
После конференции Кабанчик наехал:
- Ты что, мать твою, чудишь? Только попробуй!
Сунул кулак под нос. Сам не поверил этому аргументу и побежал в штаб выправлять проездные документы. Отсылал на Ханку, а сам оставался. Отсылал от греха подальше. Афоничкин мог ответить на сатисфакцию самым подлым способом. Целая рота шакалов за ним.
Кабанчик наши вещи и документы привёз в погранотряд – в бригаду так и не пустил. На вокзал сопроводил – езжайте с Богом! Только что не перекрестил. А как отъехал, мы через площадь и в магазин – купили водки по пузырю на брата, палку колбасы и хлеба булку. Пожалуйста, не удивляйтесь. Я Вам раньше про сознательность плёл, а тут такие выкрутасы. Попробую объяснить. Всякий русский, собираясь в дорогу, берёт с собою водку – это раз. Мы ехали с конференции, на которой кинули вызов всей стране: стоило отметить – это два. В поезде ехать всю ночь. Вагоны набиты людьми, в том числе и представительницами прекрасного пола, с которыми мы настолько отвыкли общаться, что без водки и язык от нёба не оторвать. Убедил? Нет? Ну, хорошо. Скажу: если б нас Кручинин в дорогу напутствовал – чтоб мне не было стыдно за вас, моряки - то мы даже и не помыслили брать спиртное. А Кабанчик не тот человек, из-за которого стоило отказывать себе в мимолётном удовольствии. Хотя, какое это удовольствие – залить интеллект алкоголем и зреть на мир перевёрнутым сознанием?
Короче, взяли, заходим на вокзал. Я портфель поставил на баночку, а там – дзинь! – бутылки. С соседней скамьи мужик встрепенулся и ко мне:
- Пойдем, выйдем.
Вышли на перрон.
- Ты косо посмотрел на мою жену. Какая меж вами связь? Откуда её знаешь?
- А что на вокзале были женщины?
- Вот ты как! Оскорблять?
- Слушай, мужик, ты ведь чего-то хочешь, верно? Говори, не томи. Если в лоб, то начинай – я первым не бью.
- Вот вы какие, тихоокеанцы….
Дальше мы заспорили о моей принадлежности роду войск. В конце концов, до меня дошло, что мужик напрашивается на халявную выпивку. Он даже попытался всунуть в карман моей шинели погончики штурмана гражданского флота. Но эту попытку я пресек и твёрдо сказал, что ему ничего не светит. Он вернулся в зал ожидания, а я задержался в гальюне. Вышел – парни рыскают по перрону в моих поисках. Решили, что этот кадыкастый мужик замочил меня. В зале ожидания мой недавний знакомый хрипел, лёжа на баночке, а Нурик сидел верхом, завернув ему руку за спину. Рядом молча стояла худенькая женщина с огромными полными ужаса глазами. Моё явление примирило стороны и развело по разным углам зала ожидания.
В вагоне оккупировали боковой столик последнего кубрика.
- Заметил, какая красавица проводница? – суетился Нурик Сулейманов. – Я бы к ней подкатился под бочёк.
- Вместе подкатимся, - благословил Валера Коваленко. – У неё же два бочка.
Мы выпили по стакану водки, и ребята утопали в начало вагона. Долго не было. Саша Тарасенко забеспокоился:
- Где застряли? Сходил бы на разведку. Да, смотри, третий бочёк не обнаружь.
И я пошёл. Весь вагон насквозь – нет парней. В тамбуре пожилая толстая проводница кидала уголь в вагонную топку.
- Мамаш, не видели морских пограничников?
- Да лучше б не видела. Катьке спать надо: она уж каку ночь глаз не смыкает – бухает. А эти привязались. Два солдата здесь курили, я послала – образумьте, уведите. А один ваш вышел и обоих набил. Вот беда! Вы бы их забрали. Только послушают ли?
- Послушают.
Толкнулся в купе проводников. В полумраке картина предстала тяжкая. А может, затуманенная алкоголем фантазия обрисовала всё в чёрных тонах. Но мне показалось…. Мне просто по психике ударило то, что показалось. Нурик и Валера сидели на нижней полке, запустив четыре лапы под одеяло, под которым пряталась худенькая девица лет двадцати и отчаянно боролась двумя руками, одну из которых то и дело выдёргивала, чтобы прикрыть рот при глухом, надсадном кашле. Я чуть было не бросился в драку на своих друзей в защиту совершенно незнакомой мне девушки. Но сдержался. Решил действовать дипломатично.
- Не пора ли выпить, моряки?
И девушке:
- Хотите, я вам грамм сто принесу – помогает от кашля?
Наши бравые комсорги на перегонки кинулись к застолью – наверное, каждый мечтал осчастливить юную проводницу целебным пойлом. Прикрывая дверь, сказал:
- Закройтесь, они не отстанут.
Открылась дверь в тамбур, из неё строем затопали солдаты. Я шёл и оглядывался – они не отставали и не догоняли, но и дверь не закрывалась, впуская всё новых и новых. Это что за явление Красной армии народу? Достигнув своих, освободил проход, но и строй остановился. Оказывается, дивизия притопала предъявить претензию одному Нурику Сулейманову – зачем избил двух солдат?
- Как зачем? – удивился кок 66-го. – Чтоб не лезли.
- Это вопрос: кто к кому лез.
Ну и так далее…. Не люблю я эти пьяные диалоги. Короче, красноармейцы обиделись и предложили: либо толпа на толпу, либо Нурик идёт в тамбур с их лучшим бойцом. Без драки они не уйдут. Да, пожалуйста. Они даже не представляют, в какую каку лезут. Их многочисленность ничто перед умением. Один из нас станет в проходе, и полчаса как минимум будет косить всю свору. Кроме как на кулак им некуда лезть – не обойти, не обползти. Потом он сядет к столу отдохнуть и перекусить, другой его заменит. В Манзовке всех оставшихся в живых сдадим в комендатуру. Не следует забывать, ребята, что мы из войск госбезопасности, и нам веры будет больше. Пришьют вам политическое выступление, и оставшиеся в живых будут завидовать павшим….
Мои доводы стушевали красноармейцев – они зачесали затылки. Так-то оно так, да как-то некрасиво….
- Никаких побоищ, - заявил Нурик. – Один на один. Кто хочет?
Пока я шёл вагоном с хвостом солдат, Сулейманчик присовокупил второй стакан, теперь изнывал от храбрости. А зря он это сделал. Я имею ввиду водку. В состоянии алкогольного опьянения боеспособность падает.
Такой расклад Красную армию устраивал – не зря же топали. Повеселели, заговорили меж собой. Вызвался поединщик – крепенький, кругленький, но Нурика поменьше. Вышли они в тамбур, а я с шестью красноармейцами в предтуалетнике теснюсь. За дверью – бац! бац! бум! бум! А я думаю: дурак ты, Нурик, я почти сделал эту дивизию - одними словами опрокинул наскок. А сейчас что? Тебя в тамбуре боксёр метелит. Меня? Мне и руки не дадут поднять, в стенку вплющат – и будь здоров, Иван Петров!
Кажется, затихло.
- Ну-ка, - отодвигаю солдат от двери. – Гляну.
Приоткрыл, сунул голову в щель. Бойцы стояли, упёршись лбами, держа друг друга за уши. С разбитых лиц стекала кровь.
- Я – Нурик Сулейманов из Казани.
- Я – Талгат Бегашев из Удмуртии.
- Будем знакомы.
- Будем.
Нурик обратил свой взор на меня:
- Всё, Антоха, мы кончаем. Ничья.
Я закрыл дверь и объявил:
- Ничья, мужики. Топайте до хаты – все условности исполнены.
Сначала строем прокатилась новость - в поединке ничья, с моряками мир - потом дивизия начала рассасываться из нашего вагона. Когда появились умытые Нурик с обретённым другом ни у нас в кубрике, ни в проходе вагона солдат уже не было. Талгат представился, пожал всем пятерню, выпил стакан водки и ушёл.
- Шайтан! Боксёр попался, - сетовал Нурик. – Если б где посвободней дрались – кранты мне. Дерётся только руками, но смотри как.
Нурик в последний раз продемонстрировал распухшую иссеченную физию и прикрыл её полотенцем. Залез на среднюю полку, успокоился.
Валера налил в стакан, выпил, закусил, толкнул его в бок:
- К Катьке пойдём?
- Нет.
- Ну, как хочешь. Я пойду – не отдавать же её сапогам.
И ушёл. Тарасенко печально смотрел на последнюю почти полную бутылку.
- Допить надо – выливать жалко.
- Жалко, - согласился я. – Но этим, пожалуй, хватит.
С этим согласился Тарасенко. Морщась и покрякивая, занюхивая хлебом и закусывая колбасой, мы допили последнюю бутылку. Саня залез на среднюю полку, и я остался один. Хотя нет, были ещё соседи – старушка и женщина лет тридцати с небольшим – на которых мы раньше внимания не обратили. Когда нахлынули солдаты, старушка на нижней полке поджала ноги к подбородку. Да так и застыла в этой позе. Саня Тарасенко уже успокоился над ней, поскрипев своей полкой, а она всё таращила подслеповатые глаза из полумрака. Надо было что-то делать.
- Вы извините эту солдатню – наползли, натоптали. Они больше не придут – обещаю. Женщина дремала, уперев локти в стол, а голову в ладони, встрепенулась.
- Мамо, да успокойтесь вы.
У неё был приятный хохлацкий акцент, и личико выразительное с большими волнующими глазами. Я пересел от своего бокового столика к ней поближе. Старуха, распрямляясь под одеялом, проворчала:
- Ленка, смотри….
- Свекровь, - прошелестели губы женщины. А я воспринял это, как знак согласия – можно, но осторожно. Положил руку ей на бедро. Ощутил под ладонью волнующую полноту.
- Куда едите? – спросил Елена, переведя дыхание.
- Домой, на Ханку, - моя рука обвила её талию, ладонь пустилась в путешествие от ягодиц к животу.
Она склонила губы к моему уху:
- Не надо.
- Надо, - я попытался её поцеловать, но попал в мочку уха.
- Ленка, отпусти парня ночевать, - ворчала старуха со своего места.
- Да спите, мамо, ничего не будет, - отмахнулась Елена.
Её свекровь, поскрипев то ли полкой, то ли старыми костями, ткнулась носом в переборку и затихла.
- Пойдем, покурим, - предложила Елена, отстраняя мою руку от своих грудей.
Вышли в тамбур. Я уткнулся носом в вырез её платья, обнял, притиснул к себе за ягодицы. Елена курила, поглаживая мою макушку:
- Не трави себя, успокойся. Ничего не будет – ты мне в сыновья годишься.
- В правнуки, - ворчал я, носом и губами пытаясь одолеть пуговицы её платья.
- У меня сын в суворовском училище.
- А муж?
- Во флоте. Мичман.
- Сундук.
- Сундук, - согласилась она с тихой печалью. – Хочешь выпить?
Мы вернулись в кубрик. Елена покопалась в баулах, нашла, плеснула мне на дно чайного стакана коньяку. Потом себе.
- За знакомство!
- Антон, - представился я.
- Елена Яковлевна, - шепнула она, протиснув руку для брудершафта.
Мы выпили и чуть коснулись губами. В кубрике под перестук колёс кто-то посапывал – может Нурик, может Саша, а может бдительная свекровь.
- Лен….
- Не надо.
- Тогда скажи мне откровенно, как на исповеди. Скажи, Это – стыдно, больно или противно женщине? Может, унижает? Может, вы только за деньги?
- Дурачок, - она взъерошила мою короткую шевелюру. – Ах, какой ты ещё наивный дурачок! Это не стыдно, не больно и не противно - когда в постели с любимым человеком.
- Ты очень любишь своего мужа?
- Давай не будем об отсутствующих.
- Значит, нет. По-другому вопрос поставлю. У меня не было женщины, но опыт нужен. Не могла бы ты в порядке шефства над морчастями погранвойск поделиться им?
- Глупенький, не стыдись своей девственности. И поверь мне, то, что ты просишь, тебе сейчас не надо. Ты ещё встретишь девушку своей мечты….
- Отговорки. Скажи, не нашлось мужчины, способного совратить тебя.
- Тоже верно. Не обижайся. Лучше давай ещё выпьем. Что за удовольствие – овладеть женщиной в толчке над унитазом. Ты завтра мне в лицо плюнешь, да и себе противным будешь.
- Зачем же в толчке – можно здесь, потихоньку. Никто не помешает.
Выпитый коньяк действовал на нас не одинаково – я всё больше трезвел, а Елену развозило. Она стала хихикать по поводу и без. Всё чаще в разговоре касалась меня жаркими ладонями, и однажды попала в пах.
- Ой, да ты во всеоружии. Мучаешься бедненький. Давай помогу.
Она освободила мою плоть из плена брюк и удовлетворила бушующую страсть самым неожиданным образом.
Потом мы уснули, обнявшись, на её полке.
На исходе ночи нас разбудила пожилая проводница.
- Манзовка, моряки, выходи строиться.
Валера Коваленко уже натягивал шинель. Шурик поднялся. На Нурика лучше было не смотреть – Батый после неудачного штурма Козельска. Лена пошла меня провожать. Свесилась с подножки, держась рукой за поручень, обняла другой за шею, жарко поцеловала в губы и шепнула:
- В карман твоей шинели я положила почтовый адрес – пиши до востребования. Пиши, я буду ждать. Прощай!
Поезд унёс её в сиреневый туман.


А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Беда полосатая
15-Jan-09 07:39
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие, госпожа тельняшка
Душу согревала ты, когда ей было тяжко
Смертью полосатой звали нас враги
Не везёт мне в службе - повезёт в любви
Бедой полосатой прозвали нас офицеры 69-го погранотряда. Признаться, было за что. Противостояние это началось до моего появления на Ханке. Но не будем копаться во вчерашнем окаменевшем дерьме. Приведу лишь несколько примеров, очевидцем коих был, и Вам всё станет ясно.
С катеров мы переехали в казарму – правое крыло первого этажа четырёхэтажного здания. В одном с нами помещении квартировались комендантский взвод и военный оркестр. Коменданты – через день на ремень – вечно не выспавшиеся, до нельзя усталые ребята. Настолько зачумленные, что трудно было отличить «деда» от «черпака».
Музыканты – совершенно иная статья. Солдатская интеллигенция. За всей мишурой - сиянием медных труб и барабанным боем – скрывалась самая чудовищная в отряде дедовщина. Хотя об этом ещё будет время рассказать.
Возвращаясь с ужина в казарму, мы первым делом ставили теннисный стол – начиналось личное время. Играли в порядке очереди – никаких дембельских или старшинских привилегий. Вдруг заходит в роту незнакомый капитан, не снимая шинели, требует себе ракетку. Дали. Толик Мишарин, боцман 66-го и старшина группы, выиграл предыдущую партию – ему и воспитывать гостя. Обыграл главный старшина капитана. Тот:
- Давай ещё!
Я уже говорил, у нас привилегий не принято: проиграл - вылазь, посмотри, как другие смогают.
- Рука болит, - кладёт на стол ракетку боцман.
- У кого не болит? – вертит головой капитан.
У всех разболелись. Потянулись моряки от стола – кто в курилку, кто в ленкомнату к телеку. Бросил капитан ракетку и дверью хлопнул. Это был Тимошенко – новый начальник особого отдела отряда. Антошкин, между прочим, начальник. Не знали мы этого. Не знал он нашего гонора и обычаев. Но любил теннис и играл неплохо. Когда после приходил в мундире, то пускали без очереди - человек на службе. Он бился до первого проигрыша и уходил. Частенько вечерами Тимошенко приходил в спортивном костюме, и тогда сиживал на стуле в очереди, проигравший.
Другой случай. И опять с новичком. То был вновь назначенный начальник строевой подготовки отряда капитан Адлер. Выходит этот зверь о двух ногах из штаба, а тут мы в спортзал шлёпаем. Заниматься спортом идём строем, но форма у большинства не строевая. Кто в кедах, кто в трико. Выпятил Адлер брюхо вместо груди, руки за спину заложил. Очень весело капитану – как это моряки в тапочках ему сейчас честь строем отдадут? Но никто и команды не подал. Мы прошли, Мишарин козырнул. Начальник строевой аж задохнулся от возмущения:
- Сержант, к мине!
Толику бы и внимания не обращать – какой он сержант? Но главный старшина приставил ногу и обернулся:
- Что, гауптман?
Не в бровь, а в глаз. Адлер опрометью кинулся в штаб, звонить в караулку, чтоб забрали моряка-наглеца и на губу упекли. Немножко с оперативностью не вышло. Пришли арестовывать старшину группы в наше личное время. Сам начальник губы Боря Кремнёв.
- Извини, Толик, приказано тебе ласты завернуть. Как говорится, пройдёмте.
Тимошенко случился в роте:
- Иди сюда, старший сержант. Кто приказал? Скажи капитану Адлеру, что начальник особого отдела Тимошенко отменил его приказ. Всё ясно? Кру-гом…!
Адлер не унялся и решил отомстить по-другому. Раз в неделю общеполковой развод на занятия принимал сам полковник Коннов, а в остальные дни – начальник строевой. Только в остальные дни на развод ходили учебные заставы, и нас какой-то раздумбай приколол. Вот тут Адлер и тешил свою прусацкую душонку. Торжественным маршем мимо него с трибуной по десять-пятнадцать раз проходили. В конце плаца стоял какой-то прапоришка и по знаку гауптмана разворачивал колонны. Попытался нас развернуть, а мичман Герасименко, возглавлявший моряков, ему:
- Брысь, салага!
Потом был скандал и разборки. На развод с командиром полка пришёл Кручинин. Мы прошлись – земля гудела. Да ещё под «Варяга». Коннов ладно, что не прослезился. А соседи по казарме утверждали, что это ботинки нам помогают, а им сапоги мешают красиво ходить. Нет, братцы, дело не в обувке. Нас строевому делу учили настоящие специалисты, а вас - горлопаны.
Третьему инциденту я был виной. Объявили первенство отряда по самбо. Мишарин мне:
- Слышь, молодой, говорят, больно шустрый ты. Пойдёшь и всех поборешь.
- Легко, товарищ главный старшина.
Оптимизм мой от безысходности. Умеешь, не умеешь – второстепенно, приказали – иди и борись. Впрочем, признаюсь, с самбо знаком не по телеку. В девятом классе наш новый физик Петр Трофимович организовал от безделья секцию борьбы самбо. Сам-то борец ещё тот, но у него брат был мастер и чемпион чего-то там. Приходил к нам пару раз, приёмы показывал. Вообщем, так себе – сельская кустарщина. Но я увлёкся. Как в институт поступил, записался в секцию. Здесь всё было гораздо профессиональнее. Всех желающих ждал отбор. Я его прошел, и целый год занимался под руководством настоящего тренера.
Короче, в воскресный день иду в спортзал, и вся группа следом – за меня болеть. Прохожу взвешивание, жеребьевку. Из первого круга вышел без поединка – партнёра не досталось. Во втором мой противник – начальник физической подготовки отряда, мастер спорта по самбо, лейтенант Воробьёв. Мама дорогая! Целый мастер! Одно утешает – я его здоровше на два кило.
Надеваю борцовскую куртку на тельник, выхожу на ковёр. Воробей, как увидел полосатую майку – кровью глаза налил, копытами искры высекает, свистка дождаться не может. Потом как кинется на меня – только борцовками взбрыкнул.
Да знал я этот приём. Сам не проводил, но видел как. И знал контрприём. Надо просто в нужный момент очень сильно дёрнуть руку. Воробей поймал мой кулак на своём поясе, дёрнулся на спину в прыжке и в воздухе вниз лицом перевернулся. Падаем – он подо мной, я на нём – только кулак мой в его стальных тисках, рука пойдёт сейчас на излом и хрустнет – куда ей деваться. Но я разжал кулак и дёрнул ладонь, что было сил. Дёрнул, как только его борцовки мелькнули перед моими глазами. Упали. Он на ковёр. Я на него. Судья мне в лицо заглядывает – жив, милок? чего ж по ковру не сучишь? Не видно и не ведомо ему, что ладонь моя не на изломе, а на лейтенантских гениталиях. Как сдавил ему мужские причиндалы, затрясся он, матушка, - должно быть, больно. Так сдавайся. Я б не стал терпеть. А ему, видать, мастерское звание не позволяет. Рванулся из-под меня – хотел в партер перейти. А его за эти самые штуки попридержал на ковре. Мыслю: ты, лейтенант, можешь даже на ноги встать, только яица твои на ковре останутся. Тут судья – старший лейтенант, между прочим – понял, что меж нас происходит, и схватил меня за плечи. Свистит в свою свистульку и в сторону меня тащит. Да, ладно, отпустил я мастеровы гениталии – другой раз не подставляй. А этот балбес о трёх звездах меня всё не отпускает – куда-то тащит. С ковра, должно быть. Точно. Я уж задницей на паркете. Да, блин, прикопался. Изловчился – бац! – ему ногой под коленку. Судья с копыт – грохнулся спиной на паркет, а головой особенно гулко. Я к своим, на ходу куртку снимаю – да пошли вы с самбой своей. Разворачиваюсь и куртку в морду подбегающему Воробью. Пока он с ней справился, я уж от моряков поздравления принимаю. А летёхе недокастрированному всё неймётся – ко мне рвётся, да ребята не пускают. И меня уж держат, потому как заявляю Воробью:
- А пойдем-ка, выйдем, покажу, как бывает – хвост налево, нос направо.
Вот за такие выкрутасы нас не любило офицерство отряда – голубая кровь. В этих стычках, понятно, инициатива была за ними. А вот на кого мы сами наезжали, так это на сержантов учебных застав. Все мы, кроме коков и Стёпки-бербазы, прошли учебный отряд в Анапе. Там была дисциплина. Но дисциплина разумная. Боже тебя упаси, попасть на глаза офицеру бегущим по лестнице. Старшину вздрючат, ну, а он сторицей тебя. Здесь с точностью наоборот. Подходит колонна к столовой, сержант орёт:
- Справа по одному бегом марш!
И бедные солдатики, толкаясь и спотыкаясь, бегут, падают, травмируются. Сержант орёт:
- Что, мать вашу, ноги двигать разучились? Как таким уродам границу доверять?
Или другой пример. Подходит колонна к казарме, сержант сигаретку прикурил и орёт:
- Справа по одному бегом…. Отставить! Бегом…. Отставить!
Сержант курит, а бойцы стоят в строю и …. руки согнут в локтях, опустят…. согнут, опустят….
Скажите, какие такие качества прививает сержант новобранцам? На мой взгляд, никаких, кроме ненависти к нему самому. Офицеры видели эти безобразия и молча одобряли. Не такими были мы. Первый же сержант, устроивший бойцам «бег на месте» у нас на виду, получил такого пинка под зад от Мишарина, что с него шапка слетела. Попала под ноги и футбольным мячом закатилась в нашу казарму. Когда сержант пришёл за ней, Мишарин взял его за грудки:
- Ещё раз увижу – пинать будем твою голову.
Ещё одним камнем преткновения было питание. Понятно, что у моряков и расклад по продуктам другой, и нормы другие. И качество, конечно же, ни в какое сравнение не шло с тем, что мы имели на катерах. Бодяга эта длилась из года в год, длилась и, наконец, в этом разрешилась. Начальник отряда подписал приказ: выдать морякам плиту в столовой и холодильник – пусть сами готовят. Жить стало сытней. Ещё б теплей в казарме было – не служба, а курорт. Выше плюс одиннадцати температура никогда не поднималась, а в студёные ветреные ночи до семи опускалась. Вода в колодце, если мне не изменяет память – четыре градуса. И где-то близко – в нашей казарме. Каково? С развода придём, батареи облепим – обеда ждём. Потом ужина. Вечерами возле теннисного стола грелись, и в аппендиксе (закуток со спортснарядами). Спать ложились не только в тельниках (позор флоту!), но и в спортивной форме, свитерах, особо мерзливые робу надевали. На одеяле сверху шинель. Разбирались на утепляющие составляющие постели уезжавших на пирс.
Охранять катера, стоявшие во льду, отправлялся наряд из трёх человек, попеременно с каждого катера. Обязательно в него входили мотыли. Они должны не только охранять, но и проверять, как ведёт себя корпус катера, сжатый метровыми льдами. В целях безопасности вдоль ватерлинии долбились приямки. И, конечно, кроме мотылей никто эту работу не делал. Меня, после переезда в отряд, Мишарин определил во внутренний наряд – дневальным. И это было дурным предзнаменованием. Теслик так и сказал:
- Дембеля над тобой расправу готовят.
Сказал и всё. И никакой поддержки – мол, пусть только тронут, я за тебя любому горло порву. И что мне теперь делать? В бега удариться, шкуру спасая?
- Да пусть бьют, - говорю. – Глядишь, и я пару тройку челюстей сломаю. Я упёртый. А кому не сломаю, того на Русский остров отправлю, полоски тельника вдоль тела повернув.
Назначив боцмана ПСКа-68 Мишарина старшиной группы, Кручинин доверил ему ключи от канцелярии. Когда последний сундук покидал казарму, там собирались дембеля. Курили, резались в карты, изредка пили и постоянно строили планы террора над молодёжью. Оказывается, в этом вопросе не было у дембелей единодушия. Оказывается, иные – Сосненко, например – не желали ломать, спаявшуюся за время навигации катерную дружбу ради призрачного удовольствия видеть страх в глазах вчерашнего товарища, а потом ненависть. Мишарин и сам не был сторонником репрессий - понимал, что без боя, молодёжь заслуженные привилегии не отдаст, а катаклизмов в группе не хотел. В то же время годкам желал угодить и избрал меня в жертвы. Рассуждал – одного прессанём, другим - устрашение.
Второгодники логики мыслей Мишарина не знали, но нарастающее напряжение в группе чувствовали и готовились. Самый авторитетный сундук в группе Герасименко умудрился протолкнуть баталерщиком своего боцмана Ивана Кобелева. Раньше эту должность занимали исключительно дембеля. Двери канцелярии и баталерки супротив, как только в одном помещении начинали кучковаться дембеля, в другую стекалась молодёжь. И это было вызывающе и показушно. Будто два штаба двух враждующих армий.
Как только стало ясно, с кого начнут прессинг дембеля, боцман Кобелев стал необычно дружелюбен ко мне. Подойдёт, лапу на плечи:
- Антоха, сала хочешь?
Антоха сала хотел.
- Дуй на камбуз за хлебом.
Я сбегаю в солдатскую столовую, выпрошу булку хлеба, пару-тройку луковиц. Сидим втроём-четвером, уплетаем сало, Кобелев поучает:
- Ты, Антоха, сам не нарывайся, но и не дрейфь никого: один согнётся – всех подомнут. Главное – сдержи первым удар, а потом мы им предъявим.
А мы им могли предъявить, и очень даже. Из двадцати девяти моряков группы дембелей было десять человек. Почти двойное превосходство! Да орлы-то какие! Ваня Кобелев – чемпион группы в одиночном перетягивании каната. Саша Тарасенко, моторист с 68-го, руками рвёт японские синтетические фалы в палец толщиной. Теслик – велосипедист, Лёха Шлыков – штангист. Альгимантас Прано Пакутинскас, кок с 67-го, назвался бывшим «лесным братом» из Литвы. Убью, говорит, глазом не моргну.
А у них? Самый задиристый - рогаль Сивков – попа шире плеч. Он, кстати, как и обещал, на второй день после переезда в отряд, наехал на меня. Я гюйс в бытовке гладил, он мне свои брюки второго срока кидает:
- Погладь, салага.
Я гюйс надел, утюг отключил и в двери. Он путь преграждает:
- Туго со слухом?
Смотрю на его рожу – губы толстые, глаза круглые, волосы курчавые – ну, вылитый Сличенко. Дать бы по этой цыганской харе, но первому нельзя.
- Не буду, - говорю. Отодвинул его и вышел вон. Шибко я его в те минуты ненавидел – всё нутро кипело, сдерживался из последних сил, потому ни сказать, ни сделать ничего умного не смог. А вот Жорик Шаров смог. Жорик – это метрист с 68-го. Ещё метристов меж собой «быками» называем, за их антенну во лбу катера. Потерпев неудачу со мной, Сивков не успокоился и подловил Шарова. Тема та же – погладь. Жора кочевряжиться не стал – взял да и погладил. Только не по стрелкам, а по швам. И брюки в баталерку на Сивковскую вешалку повесил, и доложил честь по чести – погладил, мол. Рогаль полдня именинником ходил – победа, гнётся молодёжь, завтра мне шнурки во рту поласкать будут. А как взял брюки в руки, зубьями скрипнул и – за Жориком. Нашёл его в курилке.
- Сейчас башку отверну – ты что, сучонок, натворил? – орёт.
Кобелев встаёт меж ними:
- Сначала мне.
- Будет и тебе, - пообещал Сивков и побежал к Мишарину.
День за днём напряжение нарастало. Быть сече великой – это понимали все. Не желали её и готовились к ней. И грянула она. Неожиданно – как снег на голову. Вопреки любым законам сценария. Мне пришлось принять в ней самоё активное участие, потому как я - её зачинщик. А произошло это так.
У соседей по казарме, военных оркестрантов, творились жуткие дела. Вечером после ужина пара гоблинского вида сольери раздвигали стальные прутья кровати и совали туда голову моцарта.
- Пой, паскуда, пока не удавили.
И парень пел – куда деваться – порой до самого отбоя. Я не понимал ситуации – почему Мишарин даёт под зад сержантам, вступаясь за совершенно незнакомых ему ребят, и позволяет унижать человека, с которым каждое утро здоровается? Благоразумно не вмешивался – раз остальные молчат. Но вот однажды с этим бедолагой попали во внутренний наряд. Джон у него была кликуха, а имени и фамилии я не запомнил. Ну, Джон, так Джон. Ночь была – его время стоять у тумбочки. Теслик был дежурным и через час после общего отбоя лёг, разбудив меня и передав повязку дежурного. Прошёлся помещениями и зову Джона от тумбочки:
- Засохнешь там, пойдём в курилку.
Сели у батареи, в окно зрим, чтоб проверяющего не прозевать, разговорились. Он, оказывается, из Москвы, в МГИМО у него документы, и после службы продолжит там обучение.
- Не за это ли тебя недоумки прессуют?
- Может быть.
- Так что ж ты не дерёшься?
- А ты?
А? Чувствуете логику будущего дипломата? Действительно, Джон – хлипенький еврейчик – ему ли с гоблинами пластаться? А я, ладно сбитый парень, крутой Ханкайский волк, чего ж в сторонке прохлаждаюсь? Дело ведь не в том, что ему больно, а не мне. Серость, быдло безграмотное унижает человеческое достоинство в общем своём значении. Ни Джона, как личность, а достоинство, как само понятие. И мы обходим стороной, стараясь не замечать, стоящего на коленях у кровати музыканта, поющего какие-то средневековые баллады. Распалённому словами дневального, а ещё больше собственными мыслями, мне хотелось сорваться с места и немедленно настучать по физии оркестровому старшине. Но судьба хранила его до вечера следующего дня.
Мы готовились сдать роту вновь заступающему наряду. Теслик Джону:
- Протяни проход.
Тут всего-то делов – намочил тряпку, растянул по полу, пробежался туда кормой вперёд, обратно. А Джон – притащил обрез воды, вылил его в проход, сел на четвереньки и стал чего-то там натирать тряпкой. То ли у него крыша поехала с постоянных издевательств, то ли швейка врубил – да не во время, брат, и не к месту. Сейчас новый наряд с развода придёт, нам придётся всем пахать, твою грязь убирая, а Теслику выслушивать насмешки коллеги. Боцман психанул – толкнулся в каптёрку к музыкантам:
- Пойди, глянь, старшина, что твой боец учудил.
Главный дудило срочной службы был пьян, он выскочил и выпучил на Джона глаза.
- К бою! – орёт. По этой команде должен был незадачливый дневальный брякнутся ниц в лужу под ногами.
- К бою!
Не торопится Джон, не хочется ему брюхом в сырость. Смотрит старшине в глаза, не знает, что сказать.
- Ах, ты…. – схватил дудило своего бойца за шиворот и стал гнуть к полу.
Тот согнулся, а потом выпрямился, да так, что старшина сам чуть в лужу не упал.
- Ах ты…. – старшина рванул в свою коптёрку и выскакивает оттуда с молотком в руке.
Летит по коридору, как Чапаев без бурки, молоток вместо шашки. Прощай МГИМО, прощай жизнь молодая! Я шагнул вперёд и врезал дуделкину в подбородок. Он – брык на спину и вперёд ногами по луже лихо прокатился.
- Что делаешь?! – орёт Теслик и ко мне.
- Что делаешь, гад?! – орёт Сивков и тоже ко мне.
- Ну, иди сюда, мурло, я и тебя сделаю, - в раж вошёл, теперь меня уже не удержать.
Теслик на мне повис, держит. А Сивков передумал меня, гада, бить, схватил за волосы Джона. Да ты и драться-то не умеешь, рогаль долбанный. Пусти, боцман, пусти, сейчас я его сделаю. Но кто-то из моряков уже лягнул Сивкова в пах – вон он крутится, причиндалы зажимая. Из каких-то закутков дембеля сыпанули, а на них из проходов межкоечных молодёжь. И завертелась катавасия. Ремни свистят, бляшками сверкая. Дужки кроватные звенят палашами. Обрели массу, потеряв вес, летают над кроватями тумбочки, табуреты. И крик, и стон со всех сторон. Солдатики ныряли под кровати, но и кровати падали от рук и тел противоборствующих сторон. Только вот сторон-то и не было. Дрались все, а кто с кем и за что – не понятно.
Боцман, как повис в коридоре, так до кубрика на мне и доехал.
- Пусти, пусти, - хриплю, а он мне голову заворачивает. – Врежу, гад, мало не покажется.
Сбросил я боцмана в кубрике. Полетел Теслик головой в пол, рукой на табурет хотел опереться – рука соскользнула, табурет перевернулся, боцман челюстью в него – бац! Когда-то летом рассёк я ему это место кулаком, теперь от деревяшки досталось. Избавился от боцмана, верчу головой – с кем бы сцепиться. Эх, раззудись плечо, размахнись рука! Сильнейший удар опрокинул меня на спинку кроватную. Кувыркнулся на пружины, чувствую, капец спине пришёл – сломалась. Боль такая, что и подняться не могу, даже челюсть не так саднит. Кто же это меня? Ну, вот он, урод – бык с 67-го, Гринька. Он же – второгодник! За кого воюешь, брат? Кого бьёшь, скотина. Эх, подняться бы мне. Спина не даёт. Всё, Антоха, допрыгался – инвалидом стал. До дней последних донца. Хорошо, если врачи на костыли поднимут, а то буду лёжкой лежать, а мама с ложечки станет кормить.
А бой идёт святой и правый, и не факт, что случись рядом враждебная личность, не добьёт он меня беспомощного. Это кто беспомощный? Я ж дневальный - у меня штык-нож у пояса. Вооружился. Лежу, подняться не могу, да, признаться, и не хочу. Вижу, как из канцелярии и каптёрки выскакивают два боцмана и начинают раскидывать дерущихся.
- Прекратить! – кричит Мишарин.
- Отставить – вторит Кобелев.
Прошлись кубриком из конца в конец – утихла драка. Да пора уж: слишком яростно началась – приморились драчуны. А дел-то натворили – тумбочки с табуретками разбросаны, дужки сорваны, кровати перевёрнуты. Пошёл разбор полётов.
- Вы что, очумели? – рычит Мишарин.
Хором как-то не учились отвечать.
Мишарин:
- Кто начал?
На меня указывают.
- Ага. Ну-ка, покажись, чего в кровать зарылся?
Подняли меня, на ноги поставили. Спина болит, но стоять могу и ходить тоже – пусть попылится где-нибудь на складе инвалидная коляска.
- Я, боцман, старшину музыкантов положил – он на парня с молотком. А больше никого не успел.
- Ладно, а ты зачем дрался?
- Я думал, хохлы на уральцев попёрли.
- А ты?
- Катер на катер – думал
- А ты? А ты? А ты?
Дошла очередь до Гриньки. Ну-ка, ну-ка, и за что ты меня, родной?
- Так, это, руки чесались, боцман.
Потихоньку, потихоньку родился смешок, от него хохот. И вот уже громовые раскаты его сотрясают стёкла окон. Из своих углов улыбаются солдаты – им не понятно: из-за чего мы начали бузу, и почему так весело кончаем. Только смеяться, конечно, лучше, чем драться. Ну, а нам-то всё ясно – пары спускали. Как летом на границе снимали стресс малоподвижной жизни мордобоем. А здесь и народу больше, да и копилось долго. Ну, ж был денёк….
Вскоре после этих событий Мишарин освободил меня от внутренних нарядов и отправил в команду, охраняющую катера. Здесь, отдыхая после караула, мы хоть отогревались во флотской казарме. И обстановка была своя – понятная и приятная. И приколы. Мой друг Игорь Серов, заступая дежурным по команде, ворчит:
- Товарищ мичман, что же я с этими чурками делать стану – они по-русски не «бе», ни «ме».
- Учи, ты же боцман.
- Как?
- Читай приказы с Доски приказов, пусть повторяют.
Игорь Серов читает:
- Команде руки мыть, строиться на обед.
Два чебурека хором:
- Камандэ руки мыт, строится на абэт.
Боцман вполголоса:
- Сундук долбанный, пошёл на хрен.
Чебуреки:
- Сундук долбанный, пашёл на хрэн.
Мичман:
- Где, где это написано? Ну, боцман….
Серов:
- Так я ж говорю – чурки.
У катеров встретил давнего знакомца – моториста с АК. Как живёшь, дружище? А я тебе поломку тогда устранил – на пакетнике контргайка свинтилась. Что? Опять твоя мою не понимает? Ну, Тюлькин флот на Табачной фабрике! Ты что это на вахту в шинели и ботиночках припёрся? Закалённый? Да ты морж таджикский? Ну-ну. Но надоело смотреть, как он пляшет на морозе. Пошел, сковырнул печать пластилиновую, не трогая нитки (этому приёму меня Сосненко первым делом научил, как на катера приехали), и вскрыл пассажирку. Достал тулуп, валенки – одевайся, брат. Тулуп одел жаркий сын Памира на шинель, а валенки прям на ботинки – вот сморчок. И чудное дело – разговорился. К концу вахты я и акцент перестал замечать – чешет языком, как филолог. Но нет, он – строитель дорог. Техникум закончил, диплом есть. Жена, двое детей. Вот тут ты врёшь, говорю. С двумя детьми на службу не берут. Скажи: две жены, ну и по одному ребёнку от каждой – так вернее будет. Не спорит, улыбается – пригрелся, чебурек.
Чуть было медаль не получил, а может отпуск на родину, охраняя катера. Дело было так. Пластаемся с флотским в хоккей – у нас и клюшка вместе с автоматом со смены на смену передавались. Звонит телефон. Он к столбу гвоздём прибит. Флотский:
- Тебя.
Оперативный дежурный по границе из отряда звонит – приказывает проявить бдительность и понаблюдать за льдом и побережьем в районе стрельбища танковой дивизии. Возможен выход на лёд двух дезертиров советской армии. Только трубку положил, смотрю – спускаются голубчики прямо на лёд и правят прямо в Китай. Стрельбище вот оно, рядом, рукой подать. Автомат с плеча дёрг и вдогонку. Только в валенках и тулупе как-то не разбежишься. Ну, тулуп скинул – вернусь, подберу, а вот валенки не решился. Да и как бы я выглядел браво в носках перед дезертирами. Померли от смеха, а моя задача их живьём взять. Бегу. А они идут спиной ко мне и меня не замечают. Только мало они похожи на нарушителей. Будто парочка влюблённых. Один другого, кажется, обнимает. Может, голубые? Слышу слабый крик. Оглядываюсь. Флотский за мной чешет. Ну, этому проще бегать – в шинели и ботиночках. Чего несётся? Должно быть, неспроста. Ждать его? Назад повернуть? Этих преследовать? Ничего не решил, перешёл на шаг, преследую дезертиров и на флотского озираюсь. Он меня догнал, вокруг вираж заложил и кричит запыхавшийся:
- Опять из отряда позвонили, сказали: у них РПК.
И назад почесал флот. И у меня желание биться автоматом против пулемёта пропало. Развернулся и за флотским. Прибегаю и к телефону – мол, так и так, сошли на лёд, вижу, идут берегом в Китай, сейчас за мысом скроются.
Скрылись дезертиры за мысом. Минут через десять следом вертолёт по-над берегом. Сколько потом не пытал командиров и знакомых погранцов, так и не узнал продолжения и конца этой истории. Дезертиры то были? Задержали ли их?
Незаметно Новый Год подкрался. Последние дни декабря весь отряд лихорадило, ну и нас заодно. Жил-был такой китаец сорока с лишним лет от роду, нарушитель-рецедивист. Имел за кордоном жену и кучу ребятишек, а повадился к нам бегать. Перебежит и просится – оставьте в Союзе, голодно в Китае жить. Дважды перебегал, его дважды возвращали. Видимо не один такой в Поднебесной, и Мао надоело с ними валандаться. Пишет приказ китайский лидер: всех возвращенцев к стенке. А этот дуримар снова к нам. Да не один – улестил девчушку девятнадцати лет от роду. Пошли по льду через Ханку. Решил беглец – зайду в тылы и сдамся советским властям: уж больно строги пограничники. Три дня шли и две ночи. В торосах ночевали. В виду стоянки катеров прошли, но вахта их не засекла. Отпуска себе ребята проворонили. Может, даже я.
Словили китаёзов в Гнилом углу. В отряд привезли, на губу посадили. Сначала в одну камеру определили с записывающей аппаратурой, и все движения с разговорами фиксировали. Разговоры разговорами, а вот за движениями обнаружилось, что китаец к молодке каждые два часа приставал с интимными намерениями. Просидели они вместе трое суток. Ну-ка, посчитайте, сколько это будет раз. В сорок-то лет. А?
- Может, девчонка красавица? – пытали мы начальника губы Борю Кремнёва.
- Писанка, - чмокал толстыми губами старший сержант.
Сели за праздничный стол в ленкомнате. Лимонад, фрукты из магазина. На горячее и холодное шефы расстарались – классно приготовили. Музыканты с нами, и коменданты здесь – а чего делиться: вместе живём, вместе гуляем. Только Боре не дают – курсанты-стажёры пришлёпали (их всех в новогодний наряд вместо офицеров запёрли), говорят: китаец на губе бузит. Кремнёв:
- Скажите: приду – убью.
Ушли, пришли:
- Не помогает.
Боря потопал, долго не было, вернулся после боя курантов.
- Вот, паскуда узкоглазая, добился своего.
- А что, Боря?
- Подругу к себе в камеру требовал. У вас, говорит, русских, праздник, почему же бедный Чень должен страдать в такую ночь.
- Ну и ты?
- А что я – приказ начальника разведки. Пришлось ему на квартиру звонить. Дозвонились – разрешил. Привели её к нему. Ну, скажу, Антон, красавица китаянка. Теперь ночь не усну, блин.
За столом всё было чинно. Но наливали в двух местах. У нас в канцелярии, и в каптёрке музыкантов. Не всем, конечно, но наливали.
Меня подловил в туалете крепко выпивший Сивков. Обниматься полез:
- Вот ты, Антоха, думаешь, я козёл. А и представить себе не можешь, как у меня сердце за вас, молодых, болит.
- Ну да, конечно, - отвечаю. – Как у Сидора Лютого за чесёнка.
- И ты мне хочешь в рыло квасом? Нет, ну каков! Слушай, Антоха, пойдем, подерёмся.
- Я тебя трезвого уложу на счёт «три», а ты пьяный суетишься.
- Правильно. Согласен. Ты сильнее. Мне вообще на руку нельзя больше семи килограммов….
Ну и так далее. Он нёс пьяную околесицу, а я слушал, потому что спешить было некуда. Смотреть, как Лёха Шлыков на потеху толпе ест яблоки на ниточке? Да с такой пастью и арбузы легко. Меня вдруг озадачили слова Бори Кремнёва – китаянки, оказывается, бывают очень красивы. Вот бы привести домой такую. Супер жена – красива, ласкова, безотказна, послушна. Из полуголодной страны – да она ж на меня молиться будет. Нет, это стоит обдумать – до дембеля есть ещё время.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Холодная осень 74-го
13-Jan-09 01:45
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие госпожа кончина
Для кого-то ты – земля, а кому – пучина
В холодные объятия постой, не зови
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Перед нами кусок мяса. Целый шмат настоящего филе – без единой косточки. Смотрим на него заворожённые, смотрим с вожделением, смотрим, как на…. ну, наверное, как на женскую ягодицу. Чёрт! Бесподобное зрелище!
- Надо провертеть на мясорубке и налепить пельменей, - предлагает Терехов.
- Беляши быстрей, да и вкусней, наверное, - замечает Оленчук.
- Котлет пожарить, с картофельным пюре, - глотает слюну боцман.
- Насмотрелись? – Гацко решительно забирает со стола мясо. – Будет борщ со свежим мясом, свежей капустой и картошкой.
Всю навигацию питались консервами – супы из них, проклятых, каши из концентратов. Колбасный фарш в банках прозвали тошнотиками. А всё из-за того, что нет на катере холодильника, негде свежие продукты хранить.
В середине октября ударили морозы. По Ханке пошло сало. Ночью водная поверхность схватывается ледком, утром от ветра и солнца он ломается, шуршит на волнах, искрится лучами. У нас эту колючую массу называют шугой, а здесь – сало. Конец навигации. Наше звено стоит в базе. Первое ещё на границе. Но смены уже не будет – мы знаем – они вернутся, а мы не пойдём. Богданчик на «Аисте» умчался в бригаду, ему и на дембель пора – приказ вышел. Теперь наши годки стали зваться дембелями.
Готовимся к зимней спячке в погранотряде, но держим порох сухим - способны в любой момент отдать швартовые и выйти в Ханку, рискуя замёрзнуть в нежданном ледоставе. Поговаривают о консервации на флотских катерах, но выжидают – середина октября это ещё очень рано, это почти месяц до официального закрытия навигации.
Холодно на палубе, в кубрике спасает паровое отопление. Котёл на камбузе. За ночь приходится вставать два-три раза – запускать для прогрева ходовой двигатель. В отличие от дизель-генератора он охлаждается пресной водой, а уж та – забортной. И вот в один из таких промозглых дней боцман решился на подарок экипажу – привёз из отряда вместе с другими положенными продуктами кусок свежего мяса.
Борщ, так борщ. Как говорит Таракан – какая разница! Главное, что из свежего мяса, вкус которого, признаться, уже подзабыли. В урочный час сели за стол в пассажирке, хлеба нарезали, специи поставили – перец, лук, соль, горчицу. Ждём.
Цилиндрик вызвался:
- Принесу.
Умчался на камбуз. Время шло – ни борща, ни Гацко, ни Цилиндрика. Боцман ложку бросил, и на палубу. Я следом – тоже надоело давиться слюной. Видим: Цилиндрик поставил кастрюлю на спардек, скинул крышку, обжигаясь, ловит пальцами кусочки мяса и в рот пихает.
- Что ж ты, сука, делаешь?! – взревел боцман. – Кто после твоих поганых рук будет есть эту бурду?
- Ты что, хохол, орёшь? – застигнутый в воровстве Цилиндрик и глазом не моргнул. – Не знаешь, что на добрых кораблях сначала дембеля едят, а потом прочая всякая шушера?
- Я сейчас тебя, дембеля, за борт выкину, - надвигается боцман всей своей массой.
- Что?! – Цилиндрик попытался ударить Теслика, но ручонки коротки.
Боцман сжал в ладонях его шею и свалил воришку на спардек. Цилиндрик сучил ногами, махал руками, тщетно пытаясь отбиться.
- Эй, ты что творишь, поганец! – драку на нашем увидел с соседнего катера рогаль Сивков. Он тоже был дембелем и помчался Цындракову на выручку. Пора было мне вмешаться, ну и понятно, на чьей стороне. На юте в одном месте между леерными стойками провисала цепочка, облегчая проход с катера на катер. Прежде, чем Сивков добежал до неё, я зацепил крючок за огон леера.
- Проход закрыт! – объявил запыхавшемуся дембелю. – Или посторонним вход воспрещён.
- Ты, сынок, - вращал Сивков цыганскими очами. – Кровью в отряде умоешься.
- Предпочитаю водой, папашка - не согласился я.
Слух о моём строптивом характере уже прошёлся по группе. Если в нашем звене было только три дембеля, и они погоды не делали, то в первом – целых семь штук. И там они задавали тон. Держали в страхе свою молодёжь и обещали в отряде поприжать нашу. Особенно меня – молодого да, видать, раннего. Об этом мне с удовольствием вещал Лёха Шлыков при нечаянных встречах.
Сивков не решился на штурм. Правда, решись он, не стал бы препятствовать. Ввязался в драку, если б он напал на меня, или боцмана. Но биться со мной Сивков не стал. А за спиной на спардеке всё решилось не в пользу представителя команды дембелей. Цындраков хрипел:
- Пусти, боцман, пусти.
И это звучало, как просьба о помиловании – никаких угроз. Теслик ещё поартачился, изгоняя из души злобу, и швырнул Цилиндрика на палубу.
- Жри, сука, сам.
Он потянулся за кастрюлей, а Цындраков ударился в бега, справедливо полагая, что борщ придётся слизывать с себя.
- Э-э, кончай, - подскочил я. - Мужики-то ничего не знают – съедят за милую душу.
- А ты будешь это жрать?
- Я не буду – я видел, а остальные нет.
Спустился в пассажирку с кастрюлей борща под приветственные крики поредевшего экипажа, водрузил на стол. Но следом заглянул боцман и не дал мне подло, но сытно накормить ребят - всё рассказал.
- Так! – Сосненко бросил ложку и покинул пассажирку.
- Есть люди, есть сволочи, - прокомментировал ситуацию Оленчук и ушёл голодать вслед за Николаем.
Мишка Терехов, в одиночестве оставшись за столом, поёрзал задом по баночке, заглянул в кастрюлю, взял ложку и стал вылавливать кусочки мяса.
Голодными мы, конечно, не остались: к вечернему чаю, шеф приготовил второй ужин, правда, из проклятой тушёнки. Угнетало другое – экипаж раскололся. Цилиндрик, прихватив подушку и одеяло, перебрался на ПСКа-68. Боцман поднял руку на дембеля, я огрызнулся другому - это было чревато.
После чая, без «добра» спустился в кубрик Сивков, сел к Сосненко на рундук:
- Коля, выйдем, разговор есть.
- Не в чем, носки постирал.
Это был ответ. Понятно - Сивков звал моего старшину на совет дембелей, и по какому вопросу ясно. Ясен ответ Николая – не вижу ничего дурного в том, что вору дали по рукам, надо было – по зубам. Сивков ушёл один, а мы принялись обсуждать варианты притеснений, которые нал нами могут учинить дембеля в отряде. Обсуждали, ничуть не стесняясь присутствия дембеля Сосненко.
- Ты, Антоха, вот что, на палубу в ночную пору один не выходи, - сказал Теслик.
- Так меня же вахта будит двигатель прогревать.
- Я скажу, чтоб меня будили, - вмешался Сосненко.
- Да нет, Коля, спасибо. Признаться, ни Цилиндрик, ни Сивка-Бурка меня не смущают. Первый гномом зачат, у второго – попа шире плеч.
- Ты у нас крутой, Антоха, - похлопал моё плечо Ваня рогаль.
Крутой не крутой, но как оно будет в отряде? Признаться, смущало. Год уже прослужил, но с явным проявлением дедовщины пока не сталкивался. В Анапе не было молодых – курсанты и старшины. На катере со старшиной мне шибко повезло – мировой парень Коля Сосненко. Остальные ребята тоже ничего – каждый чего-то стоит. Даже Цилиндрик. Надо только приглядеться, а не клеймить с плеча и навсегда.
Для зимних разборок за мной уже немало грехов поднакопилось. Взять только инцидент с Ваней Богдановым. Наверняка в первом звене он меня ссученным представил – мол, стучит Агапов особисту. А теперь с дембелем Сивковым стычка. Не помереть мне своей смертью.
Приснился сон. В Увелке иду по главной улице вниз с Бугра к центру. Безлюдно и сумрачно. Только вижу, возле здания райисполкома – ну, там, где остановка городского автобуса – мужики гроб на машину грузят. Начинают правильно – заносят один край на кузов и толкают. Потом сами вскарабкиваются и тогда уже ерундят – ставят гроб на попа. А как же поставишь – торцевые доски у него под углом. И падают, конечно – причём, гроб в кузов, а его обитатель лицом в асфальт. Погребальщики, матюгнувшись с досады, спускаются, стаскивают гроб, стыкуют с покойником – и процедура повторяется.
- Эй, - говорю, - мужики, чего ерундой маетесь?
Отвечает один:
- Сказали гроб с покойником в кузов поставить – вот и ставим.
- Ну-ну, а кого хороним? – наклонился над брякнувшимся телом, повернул за плечо, в лицо глянул. А это – мама дорогая! – Цилиндрик. Когда умереть-то успел? Цындраков глаза вдруг открывает, хвать меня за горло. А зубами так страшно скрежещет, так страшно. Они у него большие, клыкастые – того и гляди, в лицо вцепится. Этот скрежет да ещё страх парализовали меня – ни бежать, ни отбиться не могу….
Проснулся в холодном поту. В кубрике тьма-тьмущая, но скрежет, страшный скрежет из сна продолжает преследовать. Он где-то здесь, совсем рядом, над самым ухом. Ущипнул за бедро – не сплю ли? А скрежет продолжает нарастать, разрывать что-то на части. Знакомый звук, но никак не могу вспомнить, при каких обстоятельствах являлся наяву. Вдруг сверху, с палубы, а может причала, раздался истошный крик:
- Катера валит! Палундра!
И я понял природу скрежета – нам отрывает привальный брус соседний катер, или мы ему. Включил свет, спрыгнул на пайолы:
- Мужики, палундра!
Отвлекусь немного и расскажу о технике швартовки к причалу, чтобы Вам стало понятным, что произошло, и как такое могло случиться. Причальная стенка – ещё мы называли её оголовок – выполнен в виде буквы «Г» и защищает катера от ветра практически со всех направлений. Когда оно менялось, катера бегали вокруг оголовка, спасаясь от волн. Тон, конечно, задавали флотские – их акватория. Первый катер, поменяв место стоянки, заводил два швартовых на стенку – с бака и кормы. Второй на стенку бросал лишь носовой трос, а корму цеплял к первому. И так далее – выстраивался строй из артиллерийских катеров. Потом к ним пристраивались наши сторожевики. И чаще всего забывали протянуть с кормы на стенку швартовый, чтобы завершить растяжку катеров на обе стороны. Ну, а к чему нам лишняя возня, мы ж – чекисты, лихие волки Ханкайские. У нас, между прочим, ходовых часов за месяц набегало до двухсот. А Тюлькину флоту предусмотрено четырнадцать на всю навигацию. Понятно, с какого высока, поглядывали мы на братьев по оружию.
Лишь одно направление было уязвимо – зюйд-ост, или по-другому - юго-восточный ветер, единственный, беспрепятственно гонял волны вокруг оголовка. Когда синоптики грозились усилением с этого направления, весь Тюлькин флот, корму в горсть, удирал в Тихую бухту. Трём пограничным катерам (один – «Аист») хватало места в самом углу причальной стенки.
В ту кошмарную ночь один к другому сложились все факторы, чтобы случилось то, что случилось. ПСКа-68, швартовавшийся последним, не завёл с кормы растяжку. Синоптики не предупредили о скорой смене ветра, причём, на самый неблагоприятный. Вахта зевнула. Пограничный матросик вообще где-то грелся. Флотский поднял тревогу, когда увидел, что катера разом стали поворачивать корму к берегу. Тогда я и услышал над ухом ужасный скрежет нашего привальника о соседний.
Мичман Герасименко был обеспечивающим на пограничных катерах. Он уже стоял на мостике с рупором в руках и отдавал приказания. Наружное освещение позволяло видеть, как чётко и слаженно действовала команда. Ими можно было гордиться. Их можно было снимать в кино. Если не брать во внимание некоторые незначительные детали. Ведь это ПСКа-68, крайний в строю, не завёл для страховки кормовой швартовый. Это он сейчас, отдав все концы, спешно отходил и бросал на произвол стихии остающиеся у стенки катера.
Теслик взлетел на мостик. Выстрелив залпом дыма, запустился наш ходовой. Сосненко в машинном – мне там делать нечего. На палубе сейчас ни одна пара рук не будет лишней. Полуоторванный привальный брус флотского АК опасной занозой торчал между бортами. На палубе соседнего катера единственный моряк - в бушлате, бескозырке и с карабином. Это вахтенный. Он подал сигнал тревоги. Он кричит нашему боцману:
- Не отдавайте концы! Держите нас!
По берегу на причал в одиночку и группами бегут тихоокеанцы. Бегут на катера. Бегут поднятые по тревоге в казармах. Пока доберутся, запустят двигатели – ветер свалит строй АКашек на камни оголовка. Это видно боцману. Он валит руль до упора влево и требует телеграфом «Полный вперёд». Из-под кормы вырывается пенный бурун и поворачивается в сторону флотских катеров. Из люка машинного отделения на спардеке высовывается голова Сосненко:
- Ты что, боцманюга, ухи объелся? Какой тебе «полный» - двигатель холодный.
- Коля! – рвёт горло Теслик. – Не удержим. Завалимся вместе с флотскими.
- Уходить надо за Гераськой! – кричит Гацко и бросается к кнехту, от которого через огон тянется швартовый на АК. Пытается распутать затяжку троса.
- Назад! – орёт флотский вахтенный. – Не подходить к швартовым – всех перестреляю!
И для пущей убедительности – ба-бах! – в воздух. Шеф наш сел на попу – не мудрено, когда над ухом ствол разряжают. Коля Сосненко нырнул в машинное. Двигатель добавил оборотов. Пенный бурун за кормой заметно подрос. Только он сейчас держал семь катеров против с каждой минутой усиливающегося зюйд-оста. И ещё капроновый трос, который гудел, скрипел, извивался, то ослабляясь, то натягиваясь до предела его синтетических сил.
Один за другим, начиная с дальнего, Артиллерийские катера стали кормой вперёд отходить от стенки. Только наш сосед не подавал признаков жизни. Экипаж уже был на борту, готов был бороться со стихией за свою живучесть, но двигатель молчал. Что-то там не ладилось. Флотский боцман с мостика крикнул нашему:
- Есть мотыли? Помощь нужна.
Теслик мне:
- Антоха, давай.
«Давать» было не просто. Высокие волны забегали за оголовок и играли катерами, как игрушками в корыте. Когда наш борт летел вверх – соседний обязательно вниз. Да ещё оторванный брус болтался на одном болте, угрожая укокошить кого-нибудь. Но не мог же сказать: «Боцман, я боюсь». Перебрался через леера, встал на привальный брус, улучшил момент и прыгнул на флотский борт. Слава Богу, не сорвался. Спустился в машинное. Что тут у вас? Нацмен в матросской робе ковырялся в распределительном щитке. Что у тебя? Почему не запускается? Ага, моя твою не понимает? А я, прости брат, таджикский не разумею. Наберут же, Табачную фабрику в Тюлькин флот!
Моторист, закончив возню у РЩ, скакнул к пульту. Ну, давай, родной! Паренёк, как учит инструкция, накачал давление масляным насосом, повернул флажок стартера. Полыхнула дуга - выбило предохранитель на РЩ. Так, ясно – где-то коротит у вас электрооборудование.
Топ-топ-топ – чьи-то гады по полувертикальному трапу из тамбура. Потом истошный рёв боцмана:
- За-пус-кай!
Вот он сам.
Бац! Бац! - матросу в зубы. – Запускай, сука, убью!
Топ-топ-топ – нет боцмана.
Ничего, брат, утрись, терпи. Будем запускать – запускать-то надо. Открыл ящик стола с инструментом. Выкинул сгоревший предохранитель, воткнул в клеммы две отвёртки, свёл их вместе.
- Иди, - говорю, - сюда. Держи и ничего не бойся. Дуга будет, но тебя не убъёт. Ток большой, а напряжение 24 вольта. Всего каких-то 24 вольта. Ты понял? Ни черта ты, чурка, не понял. Держи.
Я встал за пульт, прокачал масляный насос, повернул флажок стартера. В щите полыхнуло так, что тихоокеанец оказался под инструментальным столом с огарками отвёрток. Остатки одной - в клеммовом разъёме. Да мать твою! Чего ты боишься – скорее сам убьёшься, чем тебя током….
По трапу – топ-топ-топ. Истошный крик:
- За-пус-кай!
Сейчас спустится боцман и даст мне два раза по зубам. Понравилось? Ну, уж дудки – бить мотылей, чекистов…. Я сделал два шага навстречу, и как только рожа, чьи ботинки уже готовы были ступить на пайолы, показалась из-под подволока спардека, врезал по ней от души. В соответствии с напряжённостью момента.
Это не боцман. Это был комендор, и, кажется, дембель. Он съехал по трапу, бренча на балясинах всеми выпуклостями – пятками, ягодицами, головой. Бесконечно удивлёнными были его глаза.
- Убери копыта, - пнул лежащего на пайолах незваного гостя и позвал моториста. – Иди сюда, дорогой.
Флотский комендор поднялся по трапу на четвереньках. Сын Памира встал за пульт. Я замкнул пассатижами клеммы на РЩ:
- За-пус-кай!
Две дуги полыхнули в машинном отделении, но стартер пришёл в движение. Только на миг он дёрнулся и отключился. Но этого мгновения хватило, чтобы его зубчатка вошла в зацепление с венцом маховика, и тот дёрнулся, возбудив к жизни весь дизель. Он завёлся. Завёлся! С пол-оборота. Не смотря на чертовский холод.
Звонит телеграф – боцман требует нагрузки ходовому. Эй-эй-эй, что за дела? Управляйся, брат-таджик, мне на свой корвет пора. Выскочил на спардек. Мама дорогая! Камень-Рыболовская бухта в лучах прожекторов. Катера уже вышли за оголовок. Возле него теперь куда опаснее, чем на просторе. Родной ПСКа-69 показал корму. Не успел! Ну, не успел – значит, опоздал. Значит, придёт ещё время свиданий. Для начала надо выяснить обстановку. Лезу на мостик к боцману. Тот повеселел – катер стал управляем, опасные валуны оголовка остались позади.
- Спасибо! – хлопает меня по плечу и кричит в ухо.
За что спасибо – за то, что челюсть свернул комендору, а не ему? Впрочем, он может и не знать о моём новом святотатстве. У Тюлькина флота с годовщиной построже.
- Как бы мне домой-то, а?
- Да ты что? Кто будет швартоваться при такой волне? Гостюй, брат чекист.
- А куда мы сейчас?
- Отойдём подальше да якорь бросим. Вон там и там уже стояночные огни зажгли.
Боцман сделал, как сказал, - отвёл АК на пару кабельтовых от берега и бросил якорь. Волны, как горы, шли одна за другой. Катер бросало из стороны в сторону, сверху вниз. Но якорь держал. Да так крепко, что каждый раз, когда цепь натягивалась, происходил рывок – будто кто-то огромный и злой дёргал нас за цепочку, как непослушную шавку. На ногах устоять было трудно от таких рывков.
С палубы все пропали. Я не думал, что в кубрике мне очень будут рады – особенно обиженный комендор. Спустился в машинное отделение, скоротать остаток ночи. Благо здесь никого не было, а было тепло от работающего на холостых оборотах двигателя.
Рассвет побелил стёкла иллюминаторов. Поднялся на палубу – ни души. За бортом по-прежнему крутые волны, и катера, как колоши, меж них бултыхаются. Но ветра вроде нет, а это значит, что скоро и Ханка успокоится. Мелка она слишком и широка – вот беда. Налетит шквал, пронесётся, а вода сутки, а то и двое успокоиться не может. Да, ладно, не привыкать.
Обошёл по периметру приютивший меня АК. Каюта под замком. В ходовой рубке боцман бдит, уронив голову на стол.
- Чай будем пить? – спрашиваю.
Он поднял мутный взор, пошевелил пальцами – ничего не понять.
- Ты нализался что ль?
Спускаюсь вниз. На камбузе пусто, плита холодная. Кубрик. Толкнул дверь. Мама дорогая! Ну и вонизм. На рундуках, в гамаках лежат моряки. Обрыгали всё, что могли, и друг друга тоже. Я зажимаю нос:
- Есть кто живой?
На ближайшем рундуке шевеление. Включаю свет. Вчерашний комендор – лицо, как у призрака. Прости, брат, я как-то нечаянно вчера. Но ему не до извинений моих: весь вид его и взгляд молят – добей, больше не могу. Э, как вас, моряки, укачало – столько лишней пищи разом обнаружилось. А мне б нежеваный кусочек хлебца с маслом.
В пассажирке на баночках умирали два моряка, но и они успели очистить на пайолы желудки. Спускаться туда не хотелось. Вернулся к боцману. Тот, бедняга, видимо не ужинал: желудок выворачивался, но ничем, кроме длинной слюны, свисавшей теперь со стола, порадовать белый свет не смог. Тьфу, непруха! Помирай, Антон Агапов, голодной смертью.
Вернулся в машинное отделение. Нашёл причину короткого замыкания. Повертел в руках оплавленную контргайку. Вот из-за этой финдюлины теперь голодаю. Размахнулся и забросил под пайолы. У себя такого не позволил бы – а тут, как месть за гостеприимство. Заглушил двигатель. Снова запустил – работает, как часики. Ай да, Антоха, молодец! Лёг на аккумуляторную коробку и загрустил.
Шторм, внезапно налетевший в полночь, к рассвету потерял силу, но всё ещё держал катера на якорях: волны не обещали спокойной стоянки у стенки. Из Ханкайских просторов явился новый персонаж – Артиллерийский катер. Помнится, в начале лета в паре с другим ушли они в Хабаровск на капремонт. Вот вернулись, к самому концу навигации. Да в такой шторм! А где ж второй? Плохо без связи болтаться на якоре.
Через пару часиков вновь объект на горизонте. Это наш – ПСКа-67 возвращался с границы. Что, приспичило, мичман Тихомиров? Потрепала вас нынче Ханка на правом фланге?
Эка невидаль – катер в базу возвращается. Но мостики и баки наших и некоторых флотских АК вдруг заполнились народом. Что такое, что случилось? У ПСКа-67 приспущен ходовой флаг. Тревога холодной ладонью сдавила сердце – кого-то этой ночью угробила разгневанная Ханка.
История флота пишется кровью его моряков. А кровь эта зачастую на совести дураков. Ну, какому дурню взбрело в голову оставить балласт с АКашек в Камень-Рыболове, отправляя их на ремонт в Хабаровск? Что, погранцы на Новомихайловской заставе растащили бы их, полупудовые чугунные чушки, на сувениры? Какой чёрт заставил командиров выйти в ночную Ханку из тихой Сунгачи, не имея на борту радиосвязи? По дому соскучились, товарищи сундуки? Четыре месяца не были? А как же мы служим по три года?
Стечением обстоятельств или волею дураков случилось так, что в ночную пору два Артиллерийских катера Тихоокеанского флота вышли из устья Сунгачи в Ханку. Ещё ввиду огней берега их настиг, известный уже, юго-восточный шквал. Катера бросили якоря, так как идти бортом к волне без балласта – проще по проводам высокого напряжения прогуляться: не убъёт так разобьёшься. Один нормально зацепился, а второму не удалось. Изнемог экипаж на шпиле, и решился командир: иду в базу. О том и отсемафорил прожектором партнёру. Ушёл, бортом к волне, и пропал. Пропал с экранов РЛС первого звена ПСКа. Только на 67-м осталась маленькая пульсирующая засветка. С рассветом буря стала стихать. Флотский АК выбрал якорь и пошлёпал в базу. ПСКа-67 отвалил от берега, где по-над ветром пережидал непогоду, и пошёл лицезреть загадочную цель. То была голова флотского боцмана. Спасжилет не дал ему утонуть, а нога зацепилась за снасти затонувшего катера. Боцман замёрз.
Парни 67-го подняли на борт тело тихоокеанца, место гибели АК обозначили буйком. В базу пришли с приспущенным флагом.
Зима задержалась. Льда на Ханке не было и седьмого ноября. До Дня революции мы в два эшелона обеими звеньями барражировали границу, разыскивая утонувших моряков. Их было одиннадцать на борту. В кубрике и каюте, поднятого со дна АК, нашли шесть тел. Ещё четыре (считая боцмана) подняли из воды. Бесследно исчез секретчик. Должно, в Китай унесло.
За каждый обнаруженный труп тихоокеанца был обещан краткосрочный отпуск на родину. И мы, вооружившись всей оптической техникой, дырявили взорами водную гладь. Ни на час не выключалась РЛС. Цилиндрик буквально спал на боевом посту, уткнувшись в манжету экрана. В базу мы вернулись вместе с поднятым со дна АК. Впрочем, и на подъёме затонувшего катера Тюлькин флот остался верен себе – ни дня без происшествий. Из Хабаровска пришёл спасатель. Завёл надувные понтоны под затонувшее судно, начал качать воздух. Но тут какой-то сундук так лихо заложил вираж на обеспечивающем подъём АК, что продырявил якорем борт спасателю. Подъём на неделю отложили – пока чинили борт.
Эти дни были самыми тяжёлыми в недолгой моей двадцатилетней жизни. Тело терзал животный страх. Воочию видел себя замёрзшим в волнах Ханки – бескровное лицо и синюшные губы с глазницами. Душу сушила мистическая паника. Кто-то там, на небесах, решал за нас – тебе, брат, жить, а тебе, милок, пора в иной мир. Тебе утоплому быть, а тебе замёрзнуть в ледяной воде. По ночам дембеля из гроба душили – сон взял моду повторяться. Некому было открыть терзавшие меня страхи. Да и остальные, очень может быть, переживали нечто подобное. Все были угрюмы и молчаливы.
Убеждал себя: как же отец служил здесь восемь лет? И на войну пошёл. И ранен был. Всё пережил. Вернулся и живёт, очень даже нормальным человеком – трудится, не унывает, и грудь не выпячивает – я, мол, воевал. Где мне почерпнуть его сил? От каких истоков?
Был случай такой. На заводе, где работал отец, собрали бригаду бывших механизаторов в помощь селянам. Убирали кукурузу на силос. На грузовиках, отвозивших зелёную массу, мне куда было интересней кататься, чем с отцом на комбайне. Водители и рассказали, как из последнего клочка кукурузного поля выскакивают зайцы. Им ума не хватает сбежать сразу, вот, и тянут до последнего, и натыкаются на ружейный выстрел в упор, или жатку комбайна, окрашивая алой кровью зелень сочных кормов. Зайчиков мне было жалко. Когда переехали на новое поле, пошёл уговаривать этих дуралеев смыться сразу, не ждать, пока всё выкосят. Бродил, бродил по кукурузе – зайцев не нашёл, на ёжика наткнулся. Тот в колючий комок свернулся, в руки не даётся. Говорил ему, убеждал, что плохо будет – уморился. Прилёг отдохнуть и уснул. Время обеда пришло. Повариха постучала стальной колотушкой по подвешенной железяке, и потёк народ на табор. Отец остановил комбайн, заглушил двигатель. Спрыгнул вниз и увидел меня у самой жатки. Поднял на руки, принёс на табор, уложил на телогрейку, другой прикрыл. И весь обед проплакал. Не вкусны стали борщ и гуляш с компотом.
Я потом пытал: ты чего так расстроился – ведь ничего же не случилось. А случись – я бы не почувствовал. Лёгкая смерть – мечта поэта.
- Дурак ты, Антон, - сердился отец.
А я не видел причин негодования. Не случилось, значит повезло. Может, я - везунчик, и не скоро мне дорога на тот свет. Таким был в восемь лет. Что ж теперь со мной случилось? С какого шоколада труса праздновать начал? Иль вечно, думал, будут солнечные блики на лёгкой волне? Не будет зим, не будет холодов. Погоди-ка, вот дембеля в отряде собьют остатки спеси.
Но это лирика, простите. Продолжу прозой.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Граница
11-Jan-09 05:34
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие, госпожа граница
Знать, до гробовой доски будешь ты мне сниться
Погони, перестрелки, палуба в крови
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Ледоход, атаковавший баржу мичмана Гранина на траверзе Новомихайловской заставы, наделал-таки бед. Ниже по течению Сунгачи начисто снёс причал и ошвартованный к нему вельбот Короткова. Вырвался ледяной поток в Уссури, растворился, растёкся, растаял на просторе, а вельбота при нём не оказалось. То ли в подарок китаёзам выкинула щедрая река, то ли, торпедировав льдиной, уложила где-то на дне Сунгачи, укутала илом.
- Без плавсредства вы мне без надобности, - сказал морякам начальник заставы и отправил их восвояси, то есть в бригаду.
Там экипаж расформировали, хотели отправить Короткова в бербазу, да передумали. Выдали новый «Аист». Проект 1398 «Б». Мы о таком и не слышали в Анапе. Принципиальное отличие его от известного нам – насадка у сопла. На «Б» можно было разворачиваться, не трогая штурвала – заслонки перекрывали поток воды от турбины и разворачивали его в раструбы в борту катера. Манипулируя рычагами, можно было разворачиваться на месте. Это плюс. А вот минус – это то, что турбинный движитель становился ещё более уязвимым перед всякой плавающей дрянью – тиной, водорослями, камышом.
Готовя «ласточку» к походу, Коротков переусердствовал – себя измотал до предела человеческих сил и помощника своего нового изъездил вконец. Мотористом направили на катер Сашку Захарова. Набросились они вдвоём на «Аиста», перебрали его сверху донизу, с бака до транцевой доски. Спали вполглаза, ели от случая к случаю. Хотелось быть Витьку уверенным в каждом узле - что не подведёт в критическую минуту. Желание достойно похвалы, но, как известно, путь в ад устлан благими намерениями. Захар на параде посвящённом Дню Победы 9 мая потерял сознание и ткнулся челом в асфальт. Две недели понадобились врачам, чтобы вернуть истощённому матросу силы. Коротков скрежетал зубами и грозил вернувшемуся в строй Захару ещё более страшными репрессиями.
Наконец все подготовительные заботы позади, получен приказ – отбыть в распоряжение начальника Новомихайловской заставы старшего лейтенанта Селиверстова. Захар отдал швартовые концы, Коротков развернул катер и добавил оборотов. «Аист» 1398 «Б», вспенив за кормой белый бурун, помчался вниз по Иману, вверх по Уссури и Сунгаче к месту назначения.
Сердце Короткова ликовало и пело. Ещё бы – пересесть с допотопного корыта на суперсовременный катер, это ли не удача? Не знал старшина, что ждёт его за следующим поворотом коварной реки. На какой-то только миг отвлёкся он, а может, всё-таки слишком велика была скорость в таких-то близких берегах. Только вдруг увидел Коротков стремительно набегающую на катер стену камыша, и следом – характерный визг турбины, захватившей в свою пасть что-то неперевариваемое. Возник он и тут же пропал – встала турбина, двигатель заглох. Протаранив камыши, катер ткнулся в китайский берег. Тишина. Сидит Коротков за штурвалом, медленно воспринимая осознание беды, на него свалившейся, смотрит на Захара и пытается найти тему, за которую можно было бы отыграться на матросе. Не нашёл. Прежде услышал приближающиеся шаги, и ненавистное до самого донышка души воробьиное чирикание китайских солдат.
- Саня, оружие, - сказал Захару. – Уходим.
Захар метнулся в каюту, выдернул из пирамиды автоматы – свой и Короткова – выскочил на кокпит вслед за старшиной. Где вплавь, где пёхом добрались моряки до заставы.
- Что?! Угробил технику? Маоистам подарил? - Селиверстов был слишком спокоен для сложившейся ситуации. – Слушай сюда, старшина. Знать ничего не знаю, и ведать не желаю. Как влез в ситуацию, так из неё и выбирайся. Я опергруппой атаковать китайский берег не намерен. Иди к браткам, проси у них помощи.
Вчетвером на одном катере моряки подошли к месту аварии. Идти по следу застрявшего старшина не рискнул. Направил «Аист» на чистый от камышей берег. На баке Захар – фал в руке, как лассо у ковбоя. Остальные попрятались. Даже у старшины за штурвалом видны только лоб и глаза. Оно и понятно – два бойца Поднебесной, выставив автоматы, блокировали подход к береговой черте. Катер, плавно наползая из водной стихии на земную твердь, оттеснил их. Китайские пограничники застрочили, но не автоматными очередями, а воробьиными своими языками, изливая всё своё негодование против визита непрошенных гостей. Матрос не слушал их, он смотрел на чёрные дырочки автоматов, откуда должны были вырваться маленькие такие пули, несущие ему, Сашке Захарову, полной расчёт с непродолжительной его жизнью.
- Захар, прыгай, задрючу, - на миг в штурманском люке показалась Коротковская голова. Показалась и пропала. Жить старшина, видимо, хотел больше своего подчиненного. Ведь где-то под Магниткой не писала писем и не ждала его любимая девушка.
Сашка прыгнул на берег. Втянул голову в плечи и представил, как разрывая плоть, прошьют его сейчас автоматные пули. Китайцы не спешили стрелять. Они тыкали стволами моряку в бок, верещали на своём противном языке и всё махали куда-то руками. Со стороны, должно быть, картина выглядела так. Бестолковый и пьяный русский моряк припёрся незваный за водкой, а местные ему объясняют – здесь нет, мол, магазина, ступай назад. Ступая вперёд, Захар добрался до своего раненного катера, накинул фал на утку и вдруг…. И вдруг…. Он вдруг почувствовал себя Орфеем, вернувшимся из царства мёртвых. Впрочем, Захар мог и не знать про великого певца Древней Греции. Он просто вдруг почувствовал, что может остаться живым в этой смертельной переделке. Он упал плашмя на кокпит и заплакал. Он рыдал и повторял:
- Мама…. мама… мама…( как Боже,.. Боже… Боже…) я жив.
Тонкий шёлковый японский фал, тем временем, натянулся, загудел, радуясь работе, и выдернул на стремнину разнесчастный 1398 «Б» с умирающим от счастья моряком на кокпите.
Днём раньше.
- Ты хоть знаешь, что у нас пожарник не работает? Лежишь, - ворчал Сосненко, лёжа на рундуке. – Ни черта ты не знаешь.
- Пойдём, починим? – свесился я к нему с гамака.
- Иди и почини.
Я ещё чуток поворочался для приличия – вдруг какая другая команда прилетит – и поплёлся чинить пожарный насос. Следом пришлёпал Николай, как всегда, в белой парадной галанке. Впрочем, он и ключей в руке не брал, стоял за моей спиной – то ворчал, то советовал. Я скинул кожух, снял шкив с приводными ремнями, разобрал турбинный насос, ничего не нашёл предосудительного, снова собрал.
- Спытаем?
- Давай.
Запустил двигатель, подключил насос, поднялся на палубу, открыл пожарный кран – ударил напор воды. Для хвастовства, наверное, раскатал пожарный рукав, присоединил к гидранту и ну поливать палубу с надстройками. Моё занятие понравилось боцману. Он тут же сыграл сигнал – свистать всех наверх! Достал из форпика щётки, мыло, порошок стиральный, развёл в ведре пенный раствор – и начался аврал. Моё участие самое замечательное – тугой струёй смываю всё то, что ребята нарисуют мыльными щётками. Впрочем, боцман вскоре позавидовал - отнял у меня пожарный рукав, вручив щётку. Такой расклад Сосненко не привёл в восторг – он выключил пожарный насос. Боцман орёт:
- Воды!
Мой старшина:
- Насос сломался.
- Так чините.
Я бросил щётку и полез в машинное. Вознамерился снять кожух пожарника, но Николай остановил меня:
- Всё работает, кроме твоей головы – где это видано, чтобы мотыли палубу мыли.
- Но ведь аврал.
- Сходи-ка лучше за тушёнкой – что-то хавать захотелось.
Катерные продукты не были под замком – каждый имел к ним доступ. В любой момент заходи, мажь хлеб на масло, завари чай, бери тушёнку. Был бы аппетит. И то, что из машинного отделения я крался на камбуз, не означало воровство. Просто мне не хотелось попадаться на глаза экипажу, и особенно боцману, во время аврала. Открыл провизионку, нащупал банку с говядиной, а вот хлеб никак не удавалось. Знаю, где-то на верхней полке, шарю, шарю – пустота. Да, блин! Дотянулся второй рукой до выключателя, щёлкнул. Мама дорогая! Вот он хлеб в хлебнице. Вот моя рука, а между ними…. А между ними здоровенная крыса – стоит на задних лапах, да ещё хвостом себя подпирает. Передними перед собой сучит – как боксёр. Да ещё зубы скалит. Нет, братцы, на бокс сиё не похоже. Сейчас вцепится – а, известно, что крысы разносчики заразы – и помру я жуткой смертью.
Отдёрнул руку. Тут и подпайольный житель, узрев меня всего, куда-то юркнул. Я осмотрел булку – вроде не подточена – и закрыл провизионку.
Мелькнула голова боцмана в люке спардека:
- Ну что у вас?
Я стучу разводным ключом по кожуху насоса:
- Сейчас, сейчас….
Коля вскрывает тушёнку.
- Эй, ты что принёс? Смотри.
Под жестью крышки – зелёная плесень.
- Ты когда берёшь банку, давани ей крышку – если хлопает, значит, испортилась, выбрасывай, - поучал старшина. Но банку не выбросил, а только плесень из неё. И полез на палубу, объяснять боцману, что пожарник, видимо, надо менять, а чинить бесполезно.
Логика моих мыслей была такова. Ну и что, что плесень. Сколько у нас дома переделали этой самой тушёнки – и из свинины-говядины, и из дичи. Сварят, в стеклянную банку зальют, крышку закрутят и в погреб. Достают, а там обязательно есть плесень. Ну, и что – выкинул, а содержимое в суп или картошку поджарить. Не пропадать же добру. Утвердившись в этой мысли, с хлебом, банкой и торчавшей в ней ложкой выбрался на палубу. Толпа, отдраив ют, перебралась на бак. За рубкой слышны голоса, стук щёток и плеск поднимаемой ведром на шкерту воды из-за борта. Э-э, мне туда не надо. Оставил продукты на обеденном столе и нырнул в машинное. Лукавый тогда владел моими мыслями и поступками. Подошёл Мишка Терехов и соорудил два бутерброда из несвежей тушёнки – себе и боцману. Оленчук увидел, подавился слюной и устремился на ют. Остатки выковырял из банки Цилиндрик и ложку облизал. Он первым почувствовал знакомые потуги в животе – среди ночи примчался в кубрик, растолкал шефа:
- Есть что-нибудь закрепляющее?
Утром у гальюна возникла очередь из четырёх нетерпеливых. Приехал Кручинин на пирс. Узнал о беде, постигшей моряков, отправил в медсанчасть пограничного отряда. Там их положили с подозрением на дизентерию. Мы остались втроём. А Стёпка-бербаза (матрос Степанов, водитель ГАЗ-66) сообщил какой фильм в клубе отряда. Сегодня среда – сеанс только для жён офицеров и моряков. Смотрю - на 68-м парни брюки гладят. Мне тоже захотелось. Туда есть из-за чего стремиться: даже если на экране нечего смотреть, так, в зале – конкурс красоты. На любой стихийный случай на катере должно быть не менее двух человек. Коля, вроде, никуда не собирается. Значит, соперничаем с Гацко. Тот уже гладится: уверен – он шеф, он больше прослужил. С головой надо дружить, поварешка! Я к Герасименко.
- Товарищ, командир, что-то неважно себя чувствую, в смысле живота.
- Да что это вас сегодня пронесло? Собирайся. Гацко, останься.
Вот так-то. В отряде я ни в какую санчасть не пошёл. Сбегал в роту, в которой предстоит жить зимой, и в клуб. Боцман 68-го Ваня Кобелев смотрит подозрительно:
- Не положили?
- Таблеток дали. Сказали – не поможет, завтра приходи.
Фильм какой-то американский, о бескомпромиссной и жестокой борьбе за выживание в капиталистическом обществе. Меня захватило. В разгар мордобоя гаснет экран, загорается в зале свет. Помощник дежурного по части:
- Моряки, подъём – боевая тревога.
Вскакиваем, выскакиваем:
- Что, в чём дело?
Никто толком ничего не объясняет. Да и не знает, наверное. На слуху только слова «Новомихайловская» и «вторжение». А дальше воображение рисует кровавые сцены нападения китайцев из тигровой дивизии на заставу. Бойня, как в 69-м на Даманском. А может, это полномасштабная война? Запудрил Мао своими цитатниками мозги некогда дружественному народу, и теперь они готовы нас с лица Земли стереть своею численностью.
На КПП машины нет. Ни нашей, ни для нас. Нет и командиров. Боцман Кобелев принимает решение.
- Бегом на пирс.
Вообще-то это нарушение. Но до того ль сейчас?
Потемну примчались на катера. Там Герасименко командует. А уж выпивший изрядно. Сыграл экипажу боевую тревогу. Вот они забегали, запустили двигатели, задраили броняшки, отвалили от стенки и пропали в ночи.
Однако, угораздило же танкистов в это время проводить стрельбы. Их полигон в кабельтовых двух от нашего рейда и выходит на берег. Снаряды где-то глухо рвутся, а пулемётные трассы освещают воду, далеко залетая с земли.
Кстати, в этой танковой дивизии перед войной служил мой отец. Все окрестности Камень-Рыболова исходил с карабинов в руках, добывая дичь для голодающих бойцов. Отсюда в 45-м в составе ударной бригады пошёл в Китай крошить самураев.
- Танкисты, прекратите стрельбу! – вырвался из темноты усиленный мегафоном голос Герасименко.
Мастера бронированных машин на его слова внимания не обратили, уничтожая условного противника. Заодно могли кокнуть и неосторожного союзника.
- Если не дадите пройти, открываю огонь на поражение! – слал Николай Николаевич бессильные угрозы.
Мы втроём сидели на спардеке, любовались фейерверком, устроенным танкистами, и гадали – рискнёт ли Герасименко сразится с целой дивизией. С него станется. На полигоне, будто в ответ на угрозы пьяного сундука, пальба усилилась. Грохот стоял неимоверный, и мы не услышали, как за нашими спинами тихо ошвартовался ПСКа-68.
Ещё до захода солнца ввиду Новомихайловской заставы на стремнине показалась китайская лодка – соседи требовали начальника на переговоры. Селивёрстов подошёл на «Аисте». Ноту протеста выдали ему коллеги из-за реки. Вторжение, мол, вторжение. И в знак доказательства предъявляют вахтенный журнал и ходовой флажок 1398 «Б».
- Знать ничего не знаю, - пожимает плечами старший лейтенант. – Ведать не ведаю. А скажу вам, как офицер офицеру, ох и угрёбся я с этими моряками. Они, как выпьют, всю заставу гоняют. Очень даже может, что и у вас побывали с тою же целью.
Переговорщики допетрили, что над ними издеваются, и пошли восвояси.
Селивёрстов им вслед:
- Вы, товарищи, в бригаду обратитесь – может там на них управу найдут.
Китайцы так и сделали. И управу незадачливым морякам нашли. Катер на буксире вернули в базу. Короткова с Захаровым списали на берег. Старшину, разжаловав, в роту охраны. А матроса в автовзвод, чему Саня был ужасно рад.
В то лето граница гудела, как натянутая струна. Случай за случаем, происшествие за происшествием. Не успели утихнуть дебаты о Захаровском подвиге по спасению катера – мы все считали, что он достоин был поощрения, а не наказания – как новый инцидент.
Припёрся в бригаду кореспондентишка из столицы – лысый и с брюшком. Говорит – хочу побывать на Нижнемихайловской заставе, той самой, где остров Даманский. После кровавых событий 69-го года остался он как бы ничей. Раньше там местные китайцы сено косили, а наши моряки их за это гоняли. Теперь погранцам туда запрещено соваться, а моряки должны обходить его только со стороны нашего берега. Китаёзы возят самосвалами грунт на свой берег, дамбу возводят – так и хотят остров с материком соединить и себе присовокупить.
Ладно, дали щелкопёру «Аист» - на нём матросом служил Чистяков, который в Златоусте отца зарубил. Вышли с базы, пошли вниз по Уссури. Не дошли – двигатель сдох. Старшина вскрыл кокпит – что ж тебе, твою мать, надо. Видит корреспондент – не знают моряки, как поломку исправить – и заявляет:
- Пешком пойду.
Был бы помоложе, прицыкнули – сиди, не рыпайся, здесь тебе граница, а не Тверской бульвар. А этого уговаривать пришлось. Да где там – на своём стоит. Махнул старшина рукой – чёрт с тобой! Чистякову:
- Сопроводи.
Пошли вдвоём вдоль берега. Ночь настигла. Заблудится вроде негде – вот Уссури, впереди должна быть застава.
Смотрит корреспондент – мама дорогая! – волк на них летит из темноты ночной.
- Волк! – кричит.
А у Чистякова автомат наготове. Дал очередь, и умер волк в последнем прыжке. Да только он не один оказался. Его дружки окаянные давай из темноты автоматоми палить. Пали Чистяков с московским гостем на земь и ну отстреливаться. Нет, конечно, Чистяков поливал огнём ближайшие кусты, а корреспондент за его ботинками хоронился. Отстреляв по три магазина, решили поговорить.
- Что, волки позорные, съели моряка-пограничника! – ликует Чистяков.
А позорные волки на чистом русском ему отвечают:
- Что ж ты, козлина, мать твою так, пограничную собаку загубил?
- За «козла» могу и по сопатке дать. А собаку надо на привязи держать, а не травить мирных путешественников.
- Ты Петьку, урод, подранил.
Тут Чистяков бросил всю дипломатию и помчался взглянуть на дело рук своих. У бойца пробито плечо, но он был в памяти. Чистяков взвалил его на загривок и попёр на заставу. Следом второй погранец несёт убитую собаку. Во всей этой трагичной истории один очень маленький, но бодрящий душу эпизод – корреспондент в штаны облегчился. Кукин, правда, не уточнил, доводя до нас подробности инцидента, по большому сходил москвич иль по малому. Да и резюме он сделал более, чем странноё.
- Дураки сошлись на пограничной тропе, дураки и неучи. Запомните, моряки, начал стрельбу, так убивай – нечего небо впустую дырявить.
Будто мало ему раненного погранца.
Был и курьёзный случай. На участке Первомайской заставы граница проходила по мелководной речушке Знаменке. В одном месте она такую петлю загибала, что обойти полдня потребуется. А через перешеек – минут пятнадцать не более. И стоят там друг против друга две китайские деревушки. Погранцы, чтобы у соседей не было соблазна перебегать границу, направляясь в гости к знакомым и родственникам, поставили на перешейке вышку. Ходите, мол, товарищи китайцы, в окружную – тренируйте ноги. Однако те всё-таки сократить пытались, а наши их ловили.
Вот однажды сидит на вышке старослужащий боец, дни до дембеля на пальцах считает – приказ-то уж вышел. Глядь – нарушитель. Перебежками, перебежками от деревни. Речку перешёл – и уже на нашей территории.
- Стой! – кричит дозорный – Рылом в землю!
И затвор передёрнул. Известно, когда советский солдат затвор передёргивает – даже негры бледнеют. Упал нарушитель на землю и лежит, не жив, не мёртв. Солдат с вышки спустился, подходит, за шкварник хвать. Мама дорогая! В нарушителях девушка, да пригоженькая. Пожалел её дембель и стал на пальцах объяснять: если делаешь так – идёшь дальше, нет – возвращаешься. Прикинула китаянка: лучше полчаса потерпеть, чем полдня обходить, и согласилась. Однако, процесс взятки настолько увлёк обоих, что не захотелось им расставаться насовсем. Дембель объяснил: когда в следующий раз в наряд на эту вышку попадёт, на её угол бушлат повесит. Усвоила. Стали они встречаться и вместе нести службу по охране государственной границы Союза ССР. Подошёл срок и умотал дембель в родные веси. Влюблённая девушка ждёт-пождёт – нет от милого условного сигнала. А потом вдруг появился. Она стремглав в нарушители. А тут:
- Стой! Стрелять буду!
Опять за рыбу деньги! Легла, ждёт. Подходит незнакомый погранец, юный, как сама весна. Красивый, да не тот. Он, подлец, промок под дождём, и бушлат повесил сушиться на условный гвоздь. Препроводил девицу на заставу. А она в слёзы – жду, мол, ребёнка от вашего солдата. Нашли голубчика на гражданке, вернули в часть. Значит так, говорят бывшему дембелю, выбор невелик – либо ты к ней в Китай, либо она к нам в Союз, но жить вы будете вместе. В Китае голодно, рассудил женишок негаданный – уж лучше мы здесь. Брак скрепили по советским законам. Квартиру дали в Уссурийске под боком у краевого управления КГБ. Чтобы комитетчики за ними приглядывали, а может, в шпионы вербовали. С них станется.
Потом произошло ЧП, которое вместе с погранцами и нашу группу до конца навигации держало в напряжении. На участке Новокачалинской заставы два погранца лежали в секрете. Ночь была. Тихо было. Вдруг шаги, говор, чьи-то тени.
- Стой! Рылом в землю!
Первая команда соответствует требованиям Устава гарнизонной и караульной служб, а также Положению об охране госграницы. А вторая была ошибкой. Тени упали на землю, и пропали из виду. Нарушители шли с нашей стороны, это и ввело в заблуждение погранцов. Думали, придётся бегать, догонять, так уж лучше – рылом в землю!
Один пошёл проверить, кого там нечистая занесла на границу в полночный час. Его и расстреляли в упор. Второй поливал темноту свинцом, поджидая подкрепления, думал – головы им не дам поднять. Какой там! Прибывшая по тревоге опергруппа обнаружила убитого погранца, стреляные гильзы автоматического оружия и ещё следы, по которым не удалось определить даже число нарушителей. Ясно было одно – вооружённая преступная группировка пыталась пересечь границу в сторону Китая. Кто это были – сбежавшие зэки, возвращающиеся китайские диверсанты? Кому приспичило бежать из благодатного Союза в полуголодный Китай? Пойди, догадайся. Но пограничникам некогда гадать. По тревоге поднята была мангруппа отряда – разбившись на поисковые группы, погранцы прочёсывали леса от границы вглубь нашей территории. На усиленный режим охраны были переведены все заставы отряда, предупреждены соседи. На автомобильных дорогах, вокзалах, поездах проявляли бдительность милицейские патрули.
Мы получили продукты и ждали приказа на охрану границы. Обычно церемония протекала так. Два экипажа выстраивались на пирсе. Подъезжала машина с командиром группы или замполитом. Герасименко командовал: «Смирно» и «Равнение», шёл, печатая шаг, на доклад. Командир (замполит) здоровался с нами. Мы: «Здравия желаем, товарищ….» Потом он вызывал к себе сначала Герасименко, потом нашего Таракана и каждому объявлял: «Приказываю выступить на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. Службу нести согласно письменного приказа», и вручал каждому сундуку пакет. Звучала команда: «Боевая тревога!» Мы бросались на катера, разбегались по боевым постам. Беспалов взбирался на мостик, а командиры БЧ докладывали ему о готовности к бою и походу. Уж как Сосненко не любо было козырять Таракану, но и он, пересилив себя, взбирался на мостик и, приложив ладонь к виску: «Седьмой боевой пост пятой боевой части к бою и походу готов». За соблюдением этого ритуала с пирса наблюдал командир. Это было требованием корабельного Устава, это было традицией, не подлежащей изменению. Когда катер отдавал швартовы и отваливал от причала, на мачту взвивался ходовой флажок пограничного флота. Командир на пирсе отдавал честь. На одном из артиллерийских катеров Тюлькина флота поднимались флажки расцвечивания – «Счастливого плавания». Это мой новый друг, боцман тихоокеанец Игорь Серов. Он - капитан футбольной команды. Без Валеры Коваленко мне стало скучно на правом краю защиты, и он предложил сыграть «чистильщика». Роль последнего защитника мне удалась. Наш боцман поднимал пару флажков, что означало «Счастливо оставаться». И мы брали курс на привычный левый фланг.
На этот раз покатилось не по сценарию. Прибыли оба офицера, но не спешили на пирс. Прикатили на «Жигулях» оба флагманских сундука – Белов и Мазурин. Наши утопали к ним на берег. Потом вернулись, приказали запускаться – идём на проверку погранрежима. Вот тогда мы и узнали о ночном инциденте на участке Новокачалинской. Командование приняло решение первое звено задержать на границе, а нас отправить - скажем так - во внутренние воды. Не было построения, не было приказа, и Игорь Серов не пожелал нам «Счастливого плавания». Пристроившись в кильватерный строй к ПСКа-68, мы пошлёпали на юг, кормой к границе.
Деревня Астраханка не имела ни фабрик, ни мастерских, ни вокзала, ни автобусной станции. Быть может, поэтому все жители её были рыбаками. Здесь даже была своя рыболовецкая бригада. На трофейных японских сейнерах «кавасаки», организованные в коллектив ловцы рыб, бороздили необъятные просторы Ханки, ставили сети, как капканы для наших винтов. Неорганизованные натягивали запрещённые перемёты вдоль берега, сторожили их в лодках с удочками в руках. По ним-то и пришёлся наш суровый пограничный удар. Был штиль. Мы бросили якоря на расстоянии вытянутого отпорника друг от друга. Николай Николаевич Герасименко поставил на юте перед собой обеденный стол, взгромоздил седалище на люк пассажирки, и судилище священной инквизиции началось. «Аист» Ивана Богданова вихрил пенные буруны по Астраханской бухте, пленял моторные лодки с их экипажем и под дулом Волошинского автомата подгонял к борту ПСКа-268. Нарушители поднимались на борт.
- Есть восемь документов, совокупность которых разрешает выход в Ханку? – вопрошал Герасименко и тыкал пальцем в инструкцию – Вот здесь русскими буквами написан этот самый список. Если их не восемь, и разговаривать не буду.
Мичман решительным жестом сметал со стола паспорта и удостоверения, представленные незадачливыми нарушителями погранрежима.
- Товарищей на берег, лодку на борт! – объявлял Великий инквизитор Герасименко. – Следующий.
Мы сидели на спардеке и томились бездельем – к нам Богданов никого не подтаскивал. А в бухте отнюдь не было паники. Отдельные непонятливые сами шли к ловцу – нет к флибустьеру, напавшему на ловцов жемчуга – чтобы выяснить, в чём дело. В противоположный наш борт ткнулся пластиковый ялик.
- Эй, в чём дело, погранцы? Кого ловим?
С одного взгляда ясно было, что у этого парня в плавках и девушки в купальнике, не только нет с собой никаких документов, но и даже верхней одежды, в которой они могли бы храниться.
- Прошу на борт, - щерясь петровскими усами, предложил Таракан.
Парень вскарабкался сам и руку девушке подал.
- Лодку поднять! – командует наш сундук.
- Эй, эй, что за дела? – обеспокоился парень.
- Вы арестованы за нарушение погранрежима, - объявляет Беспалов.
- За что, за что? – удивился гость в плавках.
А Таракан уже откинул люк и дверцы пассажирки:
- Спускайтесь.
Парень пожал плечами и спустился вниз. На руки принял подругу.
Мы срубили леерные стойки борта, завели фалы под лёгкую лодчонку и втащили на борт. Уложили брюхом вверх на спардек. Таракан руки потирает. Потом цапнул мегафон:
- Главный старшина Богданов, подойдите к борту.
Но Ване было не до нас – он весь охвачен азартом погони, захвата, абордажа. Таракан:
- Поднять якорь, запустить ходовой двигатель.
Мы пошли к астраханскому берегу высаживать пассажиров. Здесь уже толпились рыбаки, лишённые своих плавсредств.
- Эй, козлы, вы что вытворяете? – не очень дружелюбно приветствовали нас.
Наш пленник, посидев в полумраке пассажирки, стал понятливым. Пропустив девушку вперёд на сходню, обернулся к нашему сундуку:
- И что теперь?
Беспалов пожал плечами:
- В пограничном отряде получите свою лодку, когда докажите на неё права и уплатите штраф за нарушение погранрежима.
Огружённый пятью трофейными лодками на спардеке и тремя за кормой на буксире ПСКа-68 повернул в базу. Таракан напутствовал его словами:
- Теперь у офицеров штаба отряда будут свои лодки.
Посмотрел на пластиковый ялик, потёр ладошки, весьма довольный.
- Боцман, - он объявил курс по компасу. – Идём в Гнилой Угол.
Гнилой Угол – это начало Великой Ханкайской Долины, той самой, где выращивают рис. Берега здесь очень мелководные, подойти близко не было никакой возможности, но мы таки попытались. Побережье – осматривали в ТЗК – было пустынным. Безлюдно и на понтонах насосной станции, качавшей воду на рисовые поля. Это показалось подозрительным. Мичман Беспалов решил подойти и осмотреть это плавающее стальное сооружение. Здесь могли укрыться диверсанты, убившие солдата Новокачалинской заставы.
Боцман с отпорником встал у топовой стойки, замеряя глубину, командир на мостике за штурвалом. Самым малым ходом «Ярославец» подкрадывался к насосной станции. Приткнулись бортом. Летит приказ: «Осмотровой группе приготовиться. Высадиться». В осмотровую группу входят боцман, радист и моторист, то есть я. Получили автоматы из пирамиды в каюте командира, натянули на береты каски. На левом боку – подсумок с магазинами, на правом – противогаз (этот-то к чему? но положено). Вступили на понтоны. Огромные стальные цилиндры держатся на плаву и держат на себе надстройки. Наша цель – их осмотреть. Гуськом – боцман впереди, потом Ваня, замыкаю я – идём узкими трапами. Теслик останавливается:
- Мужики, если здесь кто-нибудь прячется – нас уложит одной очередью. Давайте разойдёмся. Ты, - он толкает Оленчука в плечо – дуй на правый край. Ты – мне приказывает – шуруй на левый. Я прямо пойду.
Мы разошлись. Боцман прав. Разделившись, мы быстрее всё осмотрим. Ну а уж если кому суждено напороться на смертельную засаду – то только одному. А почему собственно смертельную? В руках у меня автомат, патрон в патроннике и предохранитель снят. Тут уж, брат бандит, кому больше повезёт – кто раньше на курок нажмёт, чья пуля полетит точнее. Весь в напряжении, но не в тоске смертельной, понтон за понтоном осматривал свой край, сетуя, что на ногах гады, а не спортивные тапочки – гремят как подковы по булыжнику. Внимание – помещение! Мельком глянул в иллюминатор, чтобы не служить мишенью. Открыл дверь. Выждал. Сунул в проход дуло автомата. Хотел спросить: «Есть кто?», но почувствовал, что голос не слушается и наверняка сорвётся. Заглянул. Моторное отделение, чем-то напоминающее наше, машинное. Родной дизель 3Д6 в центре. Вместо реверс-редуктора стоит насос. От него трубы. По трапу в шесть балясин спустился вниз. Не торопясь осмотрел все углы, пытаясь обнаружить следы присутствия человека.
По понтону топот над головой. Боцман в дверях:
- Что у тебя?
- Всё в порядке. Насосная – хочу узнать, давно ли здесь люди были.
Боцман ушёл, а я ещё некоторое время бродил по моторному отделению, пытаясь понять его устройство и назначение оборудования.
Снова топот по понтону. Коля Сосненко с гаечными ключами.
- Что смотришь, собака, давай снимай.
- Что снимать?
- Ну, хотя бы трубки высокого давления.
Сам принялся скручивать форсунки.
- Пойду, оружие сдам, - буркнул я, так как не был горячим поклонником воровства.
Коля принёс форсунки и трубки, и пошёл ещё что-то скручивать. А я добровольно сел за чистку бывшего Никишкиного автомата и соврал старшине:
- Командир приколол.
Посчитал, что враньё меньший грех, чем воровство. Откуда это в людях – тащить всё, что плохо лежит? Они ведь ему и даром не нужны. Нет, конечно, подходят – эти запчасти – к нашему ходовому. Но ведь обходились без них, так зачем же грех на душу брать? А ещё годок – месяцы до приказа считает. Украл, должно быть, для того, чтоб сноровку не потерять – скоро на гражданку.
На ночь мы отошли – писатель-маринист сказал бы: мористее – подальше от берега на безопасную глубину. Встали на якорь, включили РЛС. Поскольку мы были не на границе, и от командира не было указаний, Сосненко завалился спать. Значит, мне предстояло бдеть всю ночь. Цилиндрик, глядя на старшину команды мотористов, зевнул и попросил:
- Побдишь?
Он знал, что с «Донцом» его я управляться умею – сам учил. Только в последнее время он ко мне не обращался и не звал подменить. А виной тому был инцидент. Отвечая на моё горячее желание освоить его специальность, Цындраков охотно объяснял все особенности и нюансы локационной техники. И однажды, как бы между прочим, попросил:
- Антоха, я вот тут с тобой вожусь – а не поможешь ли ты мне?
- Конечно, - отвечаю.
- Тогда сходи, помой гальюн.
Я бы пошёл и помыл – человек-то действительно мне не отказывает. Но боцман присутствовал при разговоре. Он поднялся во весь свой богатырский рост перед коротышкой Цындраковым:
- Пока я боцман на катере, каждый будет заниматься уборкой в предписанном ему боевым номером месте. Ясно?
Теслика видно очень задевало, что я не участвую в авральных работах на верхней палубе. Да, действительно по боевому расписанию я занимаюсь уборкой в машинном отделении и ещё в ахтерпике, где рулевые рычаги и блоки, и где кроме меня никто не бывает. Как радист наводит чистоту в крошечной своей рубке и большой каюте командира. Гацко на камбузе. Метрист - в рубке и гальюне. На всю огромную палубу остаются только боцман и комендор. Но бывают моменты – когда палубу и надстройки следует освежить перед визитом гражданских лиц или больших командиров. Тогда боцман пользовался своим правом, объявлял аврал и выгонял всех на верхнюю палубу. Сосненко считал это прогибом перед начальством и всеми силами противодействовал - сам не выходил и меня удерживал под любым предлогом. Впрочем, когда его не было, я всегда с удовольствием участвовал в авралах. Ведь это предчувствие праздника, и оно бывает порой интересней самого праздника.
Так вот, боцман однажды не позволил Цилиндрику переложить на мои плечи заботу о чистоте в санитарном узле катера, а тот перестал мне давать уроки по освоению РЛС. Впрочем, включать станцию и настраивать картинку я уже умел. И многие цели распознавать научился по характеру поведения на водной глади.
- Побдишь, - попросил Цындраков и удалился в пассажирку, свой персональный кубрик.
На боевом посту у меня крутился дизель-генератор, делать там было нечего, кроме уборки. Но я ещё утром в базе её спроворил. Сел в кресло метриста, включил РЛС, развернул картинку. Сразу обнаружил цель – в четырёх милях севернее. Хорошая засветка – как ПСКа.
- Смотри, боцман, - говорю – Гераська неподалёку шляется.
Теслик глянул на экран:
- Похоже, но не должен. Он сейчас в базе лодками торгует.
- Прям-таки торгует?
- Ну, может, уже обмывает. Что ему здесь делать? А ты понаблюдай.
- Я наблюдаю. Цель неподвижна.
- Ну, пусть себе – утром подойдём. А если дёрнется куда – буди Таракана.
Из камбуза поднялся Курносый со сковородой жареной картошки.
- Хохла будил – ни чистить, ни жарить, ни есть.
Хохлом у него был Ваня Оленчук. Который тут же и притопал.
- Слышь, Вано, - говорю. – Свяжись с 68-м – это они напротив сопки Лузанова болтаются?
Рогаль сходил в радиорубку, просунул в окошечко трубку от радиостанции «Сокол –МЗ» и вернулся в ходовую. В одной руке ложка, во рту картошка, а другой жмёт тангенту:
- Шестьдесят восьмой, шестьдесят восьмой, я шестьдесят девятый, прошу на связь.
68-ой не отвечал, откликнулся 67-й:
- Шестьдесят седьмой на связи, – какие проблемы?
- Видишь цель на траверзе Лузановой?
- Вижу цель, вижу тебя, 68-ой из базы не выходил. Цель неподвижна, от линейки далеко, утром досмотришь. До связи.
Это был рыбацкий «Кавасаки». Ночёвка в Ханке на якоре им не разрешалась, и Беспалов скомандовал:
- Досмотреть судно.
Мы, в известном уже составе, спрыгнули на палубу сейнера.
- Да, брось, командир, - разводил руками капитан судёнышка. – Что у нас искать? Рыбки хочешь?
Таракан рыбки хотел. Рыбаловы кинули ему пять внушительных своих трофеев и куски льда. Мы уже вернулись после тщетного осмотра сейнера, разоблачились от амуниции, и боцман, присев перед пленёнными обитателями ханкайских глубин, вопрошал:
- Помнится, Антон, хвастал, что был чемпионом Урала по чистке рыбы.
Таракан открыл дощатый ящик на юте:
- Картошку убрать, а в чемпионах не нуждаюсь.
Мы с шефом выгребли картошку из ящика и спустили её в двух мешках под пайолы на камбузе. Таракан сам любовно поместил рыбу в ящик и переложил её льдом.
- Зажилил, сука, - опечалился боцман.
Кавасаки утопал в Астраханку. Мы остались на якоре, осматривая в ТЗК берег и горизонт. На ночь включили РЛС. Сосненко вызвался отдежурить первую смену – то ли простил моё неучастие в воровстве, то ли не желал поблажки Цилиндрику. В два часа, как обычно на границе, поднял на вахту. Ну и я, в привычном режиме, скок в машинное и за уборку. Набрал обрез воды, масла, просочившихся под дюриты, грязной ветоши и вылез через спардек на палубу. Чтобы Вы не говорили о загрязнении окружающей среды, а другого места, как за борт, для этих отходов не было. Только вынес обрез за леера, чья-то рука из темноты – цап.
- Погодь, - говорит Мишка Терехов. – Иди сюда.
Прошли на ют. Там уже боцман открыл ящик с командирской рыбой.
- Давай сюда, - тянут мой обрез.
Набирают клизмой (должно у шефа спёрли) содержимое и рыбам под жабры.
- Кавказская кухня для тараканов, - ликует Курносый. – Верхогляд под дизельным маслом.
Утром пришёл приказ - обследовать Верхний Сунгач. Таракан чертыхнулся и велел запускать двигатель.
Как вошли осторожно, так и двигались, прощупывая каждый метр отпорником. В обед боцман забеспокоился:
- Может, повернём, командир?
Ночевать в теснине безлюдных берегов никому не хотелось. Но Беспалов отмолчался. А когда я сел на юте мыть посуду, приказал запустить двигатель, и мы пошли дальше кормой к Ханке. Что искал меж этих, заросших девственным лесом, берегов наш тупорылый сундук? Нарушителей? Себе славы, а нам приключений?
Наконец, за следующим поворотом берега разошлись, уступив место заводям в камышовом обрамлении. Боцман решил: пора, и крикнул критическую отметку на отпорнике. Командир тут же телеграфировал на БП-7 «Стоп» и положил руль направо. «Ярославец» плавно ткнулся в осколок земной тверди. Сейчас корму катера силой инерции занесёт немного вперёд, будет дана команда «Малый назад», и мы произведём поворот оверштаг – то есть ляжем на обратный курс. Манёвр вобщем-то не сложный и понятный. И долгожданный. Но в этот момент из-за камышей показалась моторная лодка «казанка». В ней сидел человек, телогрейка которого была подпоясана патронташем. Ружьё торчало, опираясь прикладом о днище, цевьём на баночку. Это был смотритель заказника «Сопка Лузанова». Есть сама сопка, она даже на карте обозначена. Только стоит на берегу реки Сантахеза. А, каково название! Будто её открыватели – испанские конкистадоры. В её заводях растут лотосы и тьма-тьмущая дичи. Место это присмотрел наш бывший генсек Никита Хрущёв – страстный охотник – и учредил заказник «Сопка Лузанова» для самого себя. После того, как коллеги нагнали незадачливого государя, заказник этот национализировали и стали свозить сюда для развлечений известных людей, маршалов и генералов, прочих разных космонавтов. Отсюда Ваня Богданов примчался голодный и навсегда поссорился со мной.
Кроме смотрителя в охотничьих домиках никого не было, и Митрич (так он представился) умирал со скуки, рад был любому гостю, даже такому незавидному, как мичман с ПСКа. Возвращался он из Спасск-Дальнего с рюкзаком набитым водкой и ящиком помидор. Причалил к нам, и отваливать не спешил. Перетащил рюкзак в каюту Таракана. Вскоре они выходили в гальюн в обнимку и пошатываясь. Впрочем, Митрич не гнушался и нашим обществом. Рассказал, между прочим, что всю войну прошёл в штрафниках, а великих людей государства советского насмотрелся, «как грязи».
Захмелевший Таракан расщедрился:
- Гацко, возьми в ящике на юте рыбу и свари на ужин ухи.
Я поймал боцманов взгляд и усмехнулся злорадно – что, отрыл кому-то яму? Теслику без ужина оставаться не хотелось.
- Митрич, а уток пострелять можно?
- Отчего ж – если умеешь. Здесь их, как грачей на погосте.
Шеф занялся рыбой, а мы вчетвером сошли на берег. Первым завладел ружьем Курносый – как комендор, он имел на это право. Его дуплет был неудачным, хотя подлетевшие утки только что не нагадили ему на чело. Вторым промазал боцман, третьим Оленчук. Я выстрелил и сбил одну. Боцман кинулся в воду и выловил мой трофей. Когда вернулся весь мокрый и в тине, ружъё снова было в руках Терехова.
- Отдай, - приказал Теслик. – Мне нужна дичь – дрючиться будешь со своей пушкой. Вторым в воду за сбитой птицей полез Ваня рогаль. Потом боцман заставил искупаться разобиженного Мишку. Спугнутая выстрелами водоплавающая дичь из окрестных заводей поднялась на крыло и стаями носилась над нами, надеясь, видимо, запугать непрошенных гостей кряканьем и свистом крыльев. Мы расстреляли весь патронташ и притащили на борт четырнадцать уток. Темнело. Включили на юте наружное освещение и сели щипать, палить, потрошить дичь всем экипажем. Даже годки присоединились – Коле я успел шепнуть: «Не ешь уху», а Цилиндрику она не понравилась. Честно отужинал Гацко. Не разобрал вкуса пищи – сам ведь готовил – лёг спать, а точнее, переживать за своё профессиональное мастерство. Командиру с гостем достался почти весь ужин. Привкус испорченной рыбы и масляные разводья ухи щедро компенсировались водкой. А мы развели на берегу костёр, сварили шесть тушек и все пупки, заправили луком, лапшой и наелись до отвала. Спать ложились, боцман растолкал Гацко:
- Светает, иди бдеть – твоя вахта.
Шеф промычал, что у него болит живот.
- Чёрт с тобой, - махнул Теслик и с трудом подтянул на гамак свою до крайности перегруженную брюховину.
Командир с гостем упившись, мы уевшись, бросили без охраны на произвол судьбы катер и её самую – нашу судьбу.
Похмелье было тяжёлым. Водка кончилась. Командир мучался животом (Гацко, кстати, тоже). Митрич оказался покрепче, но у него испортился характер. Был выпит его недельный запас спиртного, расстрелян весь патронташ. Боцман предлагал ему обработанную уже дичь, но старик отмахивался обеими руками. Требовал, чтобы пошли в Спасск за опохмелом. На «Ярославце», так как в «казанке» у него туговато с бензином. К обеду отпившись крепким чаем, Таракан принял решение идти в Спасск за опохмелом. Снова боцман с отпорником на баке, командир на мостике, и наш ПСКа самым малым ходом двигался через заводи Верхнего Сунгача. Движение замедлялось не только мелководьем, но и беспокойным Таракановым желудком. Он то и дело давал команду «Стоп», бросал штурвал и, прыгая через дуги и поручни спардека, мчался в гальюн. В начале очередного движения мы сели на мель.
- Кранты, - объявил Таракан гостю. – Дальше дороги нет.
На горизонте за камышами и труб города не было видно. Митрич круто выругался, отвязал моторку и умчался вперёд.
- Всё, - сказал Таракан. – Больше не могу. Сниматься с мели будем, как отдохну.
И пропал в каюте.
Боцман решил не ждать. Уговорил Колю Сосненко попытать счастья без Таракана. Мой старшина запустил двигатель, дал малый, потом средний, потом полный назад. Винт засасывал под днище, гнал вдоль бортов волны грязи и ила – катер стоял, как вкопанный.
Сосненко выключил двигатель, вылез наверх:
- Всё, боцман, сели и, похоже, капитально.
- Колёк, давай ещё разок, ещё раз на самом малом – есть идея.
Сосненко не спеша выкурил сигарету, стрельнул бычок за борт и полез в машинное:
- Ну, смотри….
Боцман встал на мостик за штурвал, остальные, взявшись за руки, строем на юте. Как только заработал винт, мы начали бегать от борта к борту, раскачивая катер. И он пошёл кормой вперёд, стал послушен рулю настолько, что в одной из заводей боцман сумел развернуть его носом вперёд. Никто не стоял с отпорником на баке, боцман вёл ПСКа по прежнему следу в ряске. Причалил его к месту ночной стоянки. Дальше не рискнул – слишком много было проявлено самостоятельности.
Командиру нашему не дали отоспаться вышестоящие начальники. Ваня Оленчук принял радиограмму. Расшифровав её, помчался будить Таракана. Нам предписывалось где-то в районе Астраханки принять на борт поисковую группу погранцов и доставить на Новомихайловскую заставу. Беспалов поднялся в ходовую в том виде, про который говорят – краше в гроб кладут. Он даже не заметил, что ПСКа ошвартован и не на мели – видимо напрочь забыл первую половину дня. И никак не мог поймать азимут рандеву. Горячился на рогаля:
- Хохол, ты верно расшифровал радиограмму? Нет ошибки?
Как Таракан не крутил карту на столе, как сам не елозил вокруг последнего – выходило, что встречать нам погранцов следовало на суше, в пару километрах от береговой черты.
- Да, пошли вы…. – послал кого-то далёкого вышестоящего.
Прочертил прямую линию от устья Верхнего Сунгача до точки на карте далеко за Астраханкой, вычислил курс, сообщил боцману и пропал в каюте. Боцман сам вывел ПСКа из мелководной реки и встал на курс.
Мы достигли берега потемну. Моросил дождь. Пришвартовались, бросили сходню, включили топовый фонарь. Стали ждать. Астраханка огнями изб опоясывала берег. Поужинав, моряки отдыхали в кубрике. Таракан так и не показывался. Мы с боцманом бдели в полумраке ходовой рубки, лениво переговариваясь.
- Плохо верится, что поисковый отряд пойдёт через деревню. Ты ничего не напутал?
- Если кто напутал, то Таракан. А у тебя какие-то предложения?
- Может, в эфире их поискать – радиостанция с ними должна быть.
- Иди, тащи рогаля – ищите в эфире.
Я уж поднялся с баночки, как некто на берегу у трапа, очерчивая круги зажженной зажигалкой, стал подавать сигналы на катер.
- Кто это? – удивился боцман.
- Должно пришли.
- Сходи, проверь.
Я спустился по сходне на берег. Моряки по трапам, сходням и проч., вверх ли вниз всегда ходят вперёд лицом. Культура такая. Порой, чтоб не упасть на крутопоставленной и, как теперь, сырой, приходится разгоняться и сбегать. Что я и сделал, ткнувшись незнакомцу в грудь. Ударился грудью, а он меня толкнул руками. И я влетел по щиколотки в воду. Такой приём не воодушевил. Незнакомцев было четверо. Столкнув меня в воду, они блокировали подступы к сходне.
- Командир?
- Командира надо?
Я отступил так, чтобы видна была рубка.
- Боцман, тут командира требуют.
Таракан выскочил в мундире без плаща, сделал шаг на сходню, второй мимо и полетел носом в песок. Вскочил на ноги, поднял пилотку, чертыхнулся:
- Кокарду погнул.
Видя у трапа незнакомые чёрные фигуры, крикнул:
- Боцман, прожектор вруби.
Луч света царапнул берег, и в его свете я увидел…. Мама дорогая! За чертой прибоя, там, где кончается песок и начинается трава, стояла целая стена мужиков с кольями в руках. Четверо самых отчаянных окружили у сходни Беспалова.
- Да каких пор ты, собака, будешь кровь людскую пить? Куда лодки упёр?
- В чём дело, товарищи?
- В чём дело?! - Бац! – самый горячий из квартета съездил сундуку по скуле. Пилотка вновь на песке. Я присел, готовясь к прыжку – только чувствую, он мне не удастся. Эти пять-шесть шагов, разделяющих меня и квартет застрельщиков, по песку мне не преодолеть одним махом. Да и обстановка явно не подгоняла решительные действия – можно было спровоцировать остальных, которые с палками в руках. Взвесив всё, попятился прочь, к тому месту, где за вбитый ломик ошвартован «Ярославец». Рассудил: лом – оружие, а если придётся удирать, то схватившись за швартовый конец, быстрее буду на катере, чем по блокированной сходне.
- Терехов! – визжит Таракан. – Оружие к бою! Предупредительный по крышам! Сейчас я к чёртовой матери разнесу вашу деревушку.
- Да ты не уймёшься, кусок! – Бац! – с другой стороны прилетел Беспалову кулак.
Я попробовал расшатать лом – ветра нет, канат не натянут – греха не будет, если выдерну. Подняв его двумя руками, как самурайский меч, пошёл командиру на выручку. Только – мама дорогая! – сзади из темноты догоняет меня собака. Правда, не злая и на поводке. Оборачиваюсь. Вот они – поисковая группа – все девять человек, с автоматами.
- В чём дело, товарищи?
Квартет нападавших шарахнулся к своим. Погранцы, не торопясь, поднялись по сходне на борт. Кстати, лучше всех это проделал пёс. За ними командир, последним я.
- Антоха, швартовый! – кричит боцман.
Трясу ломом:
- Я отдал.
На юте Цилиндрик уже сучит ручонками, его выбирая. Катер дал малый назад, Терехов кинулся спасать сходню, натянувшую тонкий шкерт. Мы практически бежали с поля боя, боя с мирными гражданами, настроенными в этот раз не очень уж и мирно.
Поисковую группу разместили в пассажирке – не зря ведь её называют десантный отсек. Ребята извлекли откуда-то ящик с помидорами, забытый Митричем и припрятанный Цындраковым, попросили соли и хлеба. Гацко свалил всех уток в бак для мытья посуды и залил водой. И в мыслях не было унизить солдат, просто это самая большая ёмкость на катере. Когда лапша сварилась, мы с шефом притащили её в пассажирку. Здесь - тишина. На обеденном столе – пустой ящик Митрича и соль в чеплашке. Погранцы спали сидя, уронив голову на плечо товарищу, спустив автоматы между колен. Мы никого будить не стали. Поставили бак на стол. Я сбегал на БП, насухо вытер обрез и принёс в пассажирку. Шеф раскрошил в него булку хлеба, налил лапши и выловил утиную тушку. Пограничный пёс предпочёл еду сну.
К причалу Новомихайловской заставы мы швартовались с первыми лучами солнца. Попрощались с погранцами – неплохие, кстати, ребята. И взяли на борт подполковника – какую-то шишку в погранвойсках округа. Этого надо было доставить в Камень-Рыболов. Ну, слава Богу, наша одиссея заканчивается. Всё бы ничего – но как поётся – с нашим Тараканом не приходится тужить. Вот он опять вместо прямой дороги начал кружить вокруг старшего офицера.
- Может, рыбки спроворим, товарищ подполковник. Я вот жене обещал, а вы друзей угостите.
Беспалов приказал запустить РЛС, обшарил всю Ханку, на всех диапазонах – нет «Кавасаки». Опечалился. Подполковник о своём:
- Мичман, а ты лотосы видел? Они где-то здесь произрастают. Заглянем, если не сильно не по пути?
Таракан тоже рад задержке – может «кавасаки» объявятся. Зашли в Сантахезу, прошли лесистые берега. Вот они – заводи, как на Верхнем Сунгаче. Спустили трофейный ялик на воду, и мы с Тереховым отправились на святотатство. Лотосы – очень редкие цветы на Земле. Растут только на Ниле в Египте и где-то под Астраханью в дельте Волги.
Я на вёслах, Мишка срезает стебли экзотических цветов ножницами в воде, на глубине вытянутой руки, и опускает их в ведро с водой. Всё делает по инструкции подполковника. Лотосы – это наши болотные лилии, только цветки гораздо крупнее и лепестки твёрже. Листья огромные. Всё это плавает на воде, радует глаз. А тут мы, с ножницами. Спецвойска называется. Расчехлил бы вчера Курносый по приказу командира свою рогатку и посшибал крыши Астраханки.
- Мишка, - спрашиваю, - ты мог вчера пальнуть, если б погранцы не подоспели?
- Легко, - говорит комендор и поясняет. – Приказ, Антоха, это такая штука, за него либо орден дадут, либо в штрафбат.
- Ордена и посмертно вручают.
- Не дрейфь, Агапыч, посмотри, какая красота!
- И не жалко, что завянет?
- А приказ?
- Служба, ведь она не вечна.
- Изменятся обстоятельства – изменимся и мы.
Выйдя из Сантахезы, Таракан ещё раз прошарил Ханку РЛС и, не найдя рыбаков, объявил курс на базу. Темнело. Поскольку мы были не на границе под приказом, вздумалось Беспалову пройтись в сиянии своих огней. Включили все положенные – габаритные, ходовые, а из пограничных один заартачился и зелёный свет не выдал.
- Ты проверял? – ощерил тараканьи свои усы командир.
- Проверял, - лепечу, хотя когда это было.
- А я думаю, что нет. Вот теперь лезь и проверяй!
Качка казалась обычной, но это из рубки. А когда карабкаешься по мачте, мокрой от брызг, она кажется – о-ё-ёй! Добрался обезьяной, хотя руки немеют от усталости, а ноги судорога сводит. Уже откручивал зелёный колпак фонаря, когда на палубе показался подполковник.
- Ты что там делаешь?
Что за дурацкий вопрос? Кокосы собираю. Что я ещё могу делать на мачте, в сумерках, в четырёхбальную болтанку?
Заменил лампочку, и она загорелась. Прикрутил колпак. Спустился.
Подполковник:
- Кто послал?
И этот вопрос дурацкий, хотя он мог подумать и на старшину.
Через пять минут сунулся в рубку, а он там Таракану разнос учинил. Я, понятно, обратно, но услышал, что наш командир «дубина стоеросовая, и плесень подзаборная, и физику надо в школе учить, за партой, а не жизнями подчинённых – ведь лампочки чаще всего и перегорают в момент включения». За это почти простил подполковнику лотосы.
От ужина наш гость отказался и от вечернего чая тоже. Не пожелал в каюту спуститься. Сидел в ходовой рубке близко от двери и никому не позволял её закрыть. Постоянно глотал слюну или сплёвывал за борт – вид его был неважнецкий. Спросил меня – сколько баллов волна? Я ответил, что четыре, и пошёл выяснять к боцману, почему четыре. Теслик:
- Не учили в одиннадцатой роте? Штиль – это понятно, это ровная гладь. Появляется рябь и начинает образовываться волна = это один балл. Два балла – когда волна сформирована и начинается качка, бортовая или килевая. Три балла – когда на гребне волны образуются белые барашки пены. Когда пенные барашки ветер отрывает от волны и забрасывать через борт – это четыре балла. Когда волны перекатываются по юту – пять баллов. Когда по баку – шесть. Брызги на мостике – семь баллов.
- А восемь, боцман?
- Восемь наш корвет не выдержит – буль-буль сделает.
За своё унижение Таракан отомстил окружному офицеру подло.
Прокувыркавшись ночь в неспокойной Ханке, рассвет встретили на траверзе Камень-Рыболова. Из отряда за высоким начальством прислали «УАЗик». Он подъехал к самой черте прибоя. К нему и направил катер Беспалов. Ему ничего не стоило, зная состояние подполковника, пришвартоваться к стенке – шагнул через борт, и на бетонной тверди. Но месть уязвлённого сундука была изощрённой. Он причалил ПСКа напротив прибывшей машины. Бросили сходню, завели швартовые. Пожалуйте, товарищ подполковник. Измученный морской болезнью и бессонной ночью, наш гость выбрался из ходовой. Широко ставя ноги, раскинув руки, поплёлся к сходне. Взглянул и остановился. Понял, что при всём желании не сможет сойти по сходне – рухнет в прибой на первом же шаге. Обернулся, держась за топовую стойку. Кинул мутный взгляд в ехидную мичманскую морду, козырнул флагу и пополз по сходне на четвереньках ногами вперёд. Таракан только что пальцем на него не указывал, всё вертел головой, ища на наших лицах сочувствия подлой радости.
Подполковник уехал и про лотосы забыл. Герасименко притопал, тут же экспроприировал один. Сказал - жене, а Таракана успокоил:
- Твой подпалкан рад до слёз, что добрался живой.
Позавтракали, а сундук всё места себе не находит: не знает, можно ли домой отлучиться или ещё какой приказ последует. Ушёл к флотским позвонить Кручинину на дом. Дозвонился, получил добро и на попутке укатил в посёлок. Мы об этом не знали.
Вдруг увидели толпу женщин, прорвавшихся через флотский КПП, пересёкших плац и направляющихся к береговой черте с явным намерением взять наш «Ярославец» на абордаж.
- Поднять сходню, - приказал боцман.
Женщины начали с оскорблений, и это нас озадачило – с чего бы это. Потом начали уговаривать, как это умеют только женщины. И мы поняли, что это экзотичные лотосы ввели их в такую экзальтацию. Подобно мадам Герасименко, они хотели стать обладательницами одного из диковин Света. Курносый удумал поупражняться в искусстве дипломатии и сделал женщинам нескромное предложение: цветы в обмен на любовь. В него вслед за насмешками и угрозами полетели камни. Когда на баке показались хохлы-красавцы Теслик с Оленчуком, нападавшие сбили пыл. Оказалось, они не прочь обсудить последнюю тему, и просили показать товар лицом. Только не совсем было ясно, о чём речь – цветах или моряках. Курносый подвёл итог дискуссии:
- Тогда, до вечера.
Днём приехал Кукин и забрал ведро с цветами, обещав вернуть катерное имущество. Товар ушёл, но мы на что-то ещё надеялись. После вечернего чая и спуска флага, расстелили тулупы на спардеке и легли, прислушиваясь к каждому шороху и плеску. Безлунная звёздная ночь раскинула свой усыпанный бриллиантами шатёр. Ханка замерла, любуясь.
Мне надоело ждать призрачных нимф, и я попросил:
- Спой, Ваня.
Хохол запел своим удивительным голосом одну из задушевных украинских песен. Не надо много слов, чтобы передать состояние, скажу просто – я был счастлив в те мгновения. Чувство это было полным, так как Терехов не лез с музыкальными испражнениями. Он вострил уши и вглядывался в темноту берега. Наконец, и ему ночь принесла долгожданное – в месте нашей утренней швартовки раздались женские голоса и плеск воды.
- Пошли, - звал Курносый подельщиков.
- Торговать нечем, - заметил Оленчук.
- Сами приплывут, - отмахнулся Теслик.
Не таков был Курносый. Он разделся, спустился за борт и поплыл к берегу. Вернулся через час.
- Ну, как? – спрашиваем.
- Две женщины детородного возраста, - отвечает.
- Это как?
- Да так, покупались, поболтали, потом говорят: «Отвернись – пойдём одеваться, мы, как бы, не совсем одеты».
- А ты и не знал.
- Не знал, - согласился Мишка и загрустил. Грустил он недели две. Думали – заболел.
Стёпка-бербаза выпросил у Кукина один лотос и преподнес Светке Рожковой. У моей названой сестры появился новый ухажёр. А мы продолжали искать новокачалинских нарушителей на границе и во внутренних водах.

А. Агарков. 8-922-709-15-82
п. Увельский 2009г.
–>

Очень Дальний Восток
23-Dec-08 07:41
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Ваше благородие госпожа удача
Для кого-то ты лицом, а кому иначе
На Даманский остров плохишей свезли
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Действительность опрокинула все ничковские посулы. Нас, круглых отличников, в роте получилось десятка полтора. Инструктором оставили Уфимцева: ещё бы – такая выправка! Просто манекен – не человек. Вовчик, кстати, на спортроту тоже пролетел. Был в нашей смене направляющий Шура Аполовников – не блистал, как Постовал, одноразовым успехом, но постоянно где-то участвовал. Участвовал и молчал. Под малый дембель оказалось – готовый многоборец, очень необходимый спортроте человек. Постовальчику кроме восточной границы ничего не светило. А у меня, я надеялся, ещё был выбор – Балаклава, Очамчири, Киликия. На худой конец, Высоцк, что под Ленинградом. Но приехал «покупатель» - лейтенант молоденький - с какого-то Дальнереченска, что на реке Уссури. Да-да, той самой, где остров Даманский, куда, по утверждению главного старшины, плохишей ссылают. И забрал с собой семерых самых смелых, самых первых – Женьку Талипова, Сашку Захарова, Лёшку Шлыкова, Славика Тюрина, Мишку Вахромеева, Чистякова (которого с большим трудом, но всё же убедил инструктор, что отца он не рубил), ну, и Вашего покорного слугу. Не знаю, по какому принципу отбирал. Единственное, что нас объединяло, это малая Родина – Челябинская область. А может, он и не отбирал – взял, что подсунули.
Вывели нас на плац перед ротой, построили. Седов вещмешки проверил – чтобы в наличии были две тельник-майки, два плотных тельника (мы называли их осенними) и один с начёсом. Этот толстый и тёплый, как свитер, должен служить хозяину три года. Ещё выдали белые галанки и спортивные тапочки (в футбол играть?). Шинели лежали в скатках, а мы красовались в суконных тёмно-синих галанках и бескозырках – форма «три» называется.
Седов проверил всё и отошёл. Не было торжественных речей командования, не было марша «Прощание славянки». Обидно. Будто шарашку какую закончили, а не Отдельный Учебный Отряд Морских Специалистов. Дальневосточный лейтенант окинул нас орлиным взором и сказал просто, тихим голосом:
- Прощайтесь.
Я обнял Постовальчика:
- Прощай, брат. Может, свидимся.
- Прощай.
Вовка морду воротит – по-моему, он плакал и стеснялся слёз. У меня они тоже сами собой бежали, а я не стеснялся. Сели в автобус. Тут всю роту прорвало – свистят, бескозырками машут:
- Прощайте, ребята! Удачи вам! Отличной службы!
А мы смотрим в окна и молчим. Потому что они прощаются с нами, а мы – ещё и с учебкой, со всей прекрасной Анапой, с самым синем в мире Чёрным морем.
Мы были первыми. А потом, каждый день, команда за командой покидали Анапу бывшие курсанты одиннадцатой роты. Гулко стало в кубриках и тоскливо. Горстка последних решила устроить «прощальный вечер» старшине Петрыкину. Тот сразу после экзаменов и с начала малого дембеля перебрался ночевать в баталерку. Ребята пасли его, но Тундра хитёр был и не попадался. Терпение лопнуло - пошли дверь ломать. На шум Ничков притопал. Этот мог уговорить, этого уважали. Но спасал наш инструктор не Петрыкина. Он так и сказал:
- Моряки, причём здесь дверь?
Знали ли об этом отцы-командиры? Думаю, Седов знал, но не вмешивался. Старший мичман, по моему разумению, полагал: раз присутствует прямой процесс воспитания курсантов инструктором, то имеет право быть и обратный. Это полезно. Ведь другие старшины не запираются на ночь в баталерку – так и спят на своих местах вместе с личным составом. Да-а, Петрыкину и я бы непротив пару раз в хавальник сунуть. Но наша команда далеко уже была от мест благословенных. Галопом проскочили до Волгограда, а здесь тормознулись на пару-тройку часиков. Не без пользы. Лейтенант – фамилия у него Берсенёв – говорит:
- Вы, парни, дайте домой телеграммы: в Челябинске на весь день тормознёмся, попутный состав дожидаючись.
Тюрин, Шлыков и я, поколебавшись, пошли и дали – мол, буду в Челябинске такого-то, поезд такой-то, стоянка десять часов. Про стоянку это мы чтобы много не платить.
Почему колебался, спросите. Рассуждал: что родным делать больше нечего – меня встречать да провожать. Вон парни из провинции и не почесались даже. Тюрин со Шлыковым – городские, с ними всё ясно - на трамвайчик сел и на вокзале. Но очень мне хотелось маму увидеть, с отцом примирится. Я ему на день рождения «синявку» послал – это рубашка форменная для мичманов и офицеров – а он и спасибо не сказал. Да-а, дуется старый. Приедет ли?
Вот он Челябинск. На перроне полно народу. Высунулся в окно. Смотрю. Лица, лица….
Мама! Господи, приехали! Сестра вон. Поезд ещё тормозит. Я толкаюсь к выходу. Бесцеремонно. Кто-то хватает меня за плечо:
- Эй, моряк, куда прёшь?
Я поворачиваюсь, и мужик-верзила прячет руку. Я ещё не знаю, что моё лицо перепачкано сажей, и по щекам бегут слёзы. Тут, наверное, любой опешит.
Прыгаю с подножки вагона и попадаю в объятия отца. Потом мама, потом зять, потом…. Потом…. Сестра не хочет целовать:
- Какой ты грязный!
Вытирает своим платочком моё лицо.
Пошли в ресторан, выпили, разговорились.
- Чего не пишешь-то? – это я отцу.
- А ты?
Действительно. Послал телеграмму и ждал писем. Как пацан. Нет, как капризный ребёнок. Привык, чтоб родители за мной носились – ах, сыночка, ах, сыночка. Не холодно ль тебе, не сыро? Блин, стыдно.
Сестра рассказала:
- Мы и забыли про папкин день рождения. Приходим, а он лежит в синей рубахе, что ты прислал. Вот, говорит, сын на службе помнит, а вы….
Спустился в туалет. Смотрю – знакомый затылок. Подхожу.
- Закрыть и прекратить!
Он чуть было не закрыл, не прекратив. Колька! Здорово, братан!
На нём моя рубашка. Вещи я в общаге оставил, ребятам – носите, если подойдут. Значит, искал меня. Зачем?
- Пойдём, у нас столик накрыт.
Поднимаемся.
- Ты как тогда отбился?
- Да, блин, думал, кранты – засунут пику под ребро. Но повезло. Выскочил на улицу – навстречу свадьба. Васька Прокоп младшего брата женит. Я в толпу вписался, они следом. Меня угостили, их уложили: Прокопы – парни крутые. А ты чего в армию смотался?
- В армию я бы не пошёл. А тут вакансия подвернулась – как не воспользоваться.
- Ну-ну….
Потом уже, прощаясь на перроне, как бы между делом, спросил:
- С Надюхой что?
Он плечами дёрнул – не знаю, мол, и не собираюсь знать.
Понятно.
Девчонка Славика Тюрина вдруг запричитала, закричала в голос, прощаясь. Плакала, конечно. А мне её истерика – как удар под дых. Смотрю, отец заморгал часто-часто. Мама тянет платочек к носу. Как же – сынуля на Даманский остров едет.
Колька обнял несчастную:
- Что ж ты так убиваешься? Я-то остаюсь. С тобой.
Она доверчиво склонила голову к его груди. Колька всегда девушкам нравился. Тюрин высунулся из окошка:
- Это что за дела? Люда!... Людка!...
Но состав загрохотал, набирая скорость, и перрон, и все, кто был там, остались позади.
Несколько минутная остановка была в Златоусте. Закатный час. Солнце скрылось где-то, и со всех сторон подкрадывались сумерки. Перрон был пуст и тих. И в этой тишине отчётливо и напряжённо, нарастая, зазвенели девичьи каблучки. А вы, наверное, и не знали, как это может быть душещипательно – перестук женских каблучков. Как будто в сердце твоё стучатся – ближе, ближе…. Высунулся в окошко, головой верчу – да где же они, эти ножки звонкоголосые. Вон Чиятяков стоит – костыли расставил, как на палубе.
Вихрем промелькнуло что-то, и вслед за глухим ударом тел оборвался перестук. Далеко не дюймовочка повисла на чистяковской шее. Меня б таким ураганом смело к чёртовой матери. Грех смотреть на чужие поцелуи, и нет сил взор оторвать. Где же ты, моё счастье каблучковое? Спишь ли, ешь ли? Сидишь за партой, иль спешишь на танцы? Ты хоть намекни, как выглядишь. И где, когда найдёшь меня – истосковалась вся душа.
Подошли чистяковские родители. Ну, мамашка-то точно родная – богатырша. А мужичонка плюгавенький – отчим, должно быть. Мать терпеливо дождалась, когда Чистяков опустил девушку на ноги, и прижала его голову к необъятной своей груди. Мужичонку допустили последним – и только к рукопожатию. Всё, Чистяков, прыгай на подножку – поезд тронулся.
До Читы доползли без приключений. Разве что настроение у всех без исключения было подавленное. Встреча одним мгновением пролетела, а расстройств – на всю оставшуюся жизнь. Одно меня радовало – с батяней примирился. Приеду в часть – сразу отпишу.
Тюрин всё докапывается – что за человек мой сват. И по какому праву он обнимает его девушку?
Чем моряка успокоить? Врать не хочется. Стращать не хочется. Ева-младший, конечно, своего не упустит. Всё будет так, как захочет девушка – ждать ли Славика одной, иль на Колькином плече.
Злоключения начались с Читы. Здесь у нас опять пересадка. Какой-то хмырь – весь в наколках и майке-тельнике - привязался. Братки, мол, братки. Говорит, дальше едем вместе, и нам надо за него держаться. Летёху, говорит, надо тряхнуть, а, тряхнувши, выкинуть. Берестов ему:
- Слышь, убогий, тельник - нижнее бельё, ему более кальсоны соответствуют.
У хмыря в руке початая бутылка пива. Две девицы непонятного возраста, как собачки, бегают за ним и всё норовят к горлышку прильнуть. Мужик их отталкивает, сам отхлёбывает. На ноги девкам глянешь – вроде ничего. На лица – бр-р-р! – хуже атомной войны. Хмырь нам подмигивает:
- Сосок хотите? За фунфырь уступлю.
Поезд объявили, на перрон все потянулись. Тут он одной ка-ак даст кулачищем. Дама упала, а он носом в стенку – кто-то из наших приложился. Окружили, а у него нож:
- Попишу, моряки, …ля буду, попишу.
Чистяков:
- Отойдите.
Ремень из тренчиков вытянул, на руку мотает. А хмырь нож перед собой и на прорыв пошёл. Вырвался на перрон и стрекача задал. Девушки плачут, с нами просятся. Мне показалось, лейтенант заколебался. А нам-то на что их везти? Я в смысле денег. Однако в поезд они забрались. Может, дело не в билетах? Наши нас раскидали по всему составу. Я в общем вагоне один оказался. Хожу туда-сюда – нет свободных мест. К проводнице.
- Нет, - говорю, - свободных мест.
Она:
- Ложись, где найдёшь.
Я:
- Не найду – с вами лягу.
- Приходи.
Снова бреду битком забитым вагоном. Солдат на нижней боковой спит. Бужу.
- Вставай, пехота, приехали.
Полку раскидали на столик и два сиденья. Два дня так ехали, одну ночь сидя проспали. На вторую солдат говорит:
- Давай валетом ляжем.
Ног твоих я не нюхал, думаю. А мои чем лучше? Едем, как цыгане – не моемся, не бреемся. Только спим, едим да чешемся.
Легли. Он мои голени обнял, я его. Спим, не спим – пытаемся. Среди ночи он пропал. Я раскинулся на полке и заснул с удовольствием. Вернулся солдат и будит:
- Слышь, моряк, у тебя на бутылку есть?
- Не пью и пьяниц презираю.
- Ну, тельняшку продай.
- Тебе что приспичило?
- Вон там двух тёлок дерут – за бутылку всем дают. Я был, отметился. Сходи ты, а я всхрапну.
- Слушай, мне как бы немножко не хочется.
- Да брось?
- Нет, правда, потерплю чуток.
- Ага, совсем чуток – три года.
- Теперь уже меньше.
- Нет, я ради этого дела последнюю рубаху отдам.
Солдат скинул ботинки и обнял мои голени. Лежал, лежал, ворочался, ворочался. Потом встал и пропал куда-то. Наверное, пошёл последнюю рубаху про…. Как бы это выразиться цензурно, и чтоб все поняли?
В Хабаровске снова пересадка с ночёвкой на вокзале. Во вполне приличном гальюне привели себя в порядок – умылись, побрились, почистились. Вот погладиться не удалось – а так был бы полный ажур. Пристроились ночевать – строем на баночке (лавка вокзальная), головой на плечо соседу. Напротив – ожидающие. Дама – яркая блондинка, при ней двое военных. Старлей, должно быть, муж, а прапорщик – брат. Её короткая юбка на баночке совсем потерялась. Всё, что выше колен, бросается в глаза, просто лезет нахально, не даёт окончательно сомкнуть веки и уснуть. Чуть дальше, женщина в строгом платье, уложив на колени головку ребёнка, просидела всю ночь, чутко реагируя на все движения чада. Лицо типично еврейское, не лишённое впрочем, привлекательности. Утром от блондинки остались одни ноги – на лицо нельзя было смотреть без содроганья. А юная мамаша, будто не спала, и не было для неё томительной ночи ожидания.
Хочу жениться на еврейке.
Иман-1 – так раньше называлась эта узловая станция, а нынче – город Дальнереченск. Две створки ворот с якорями на обоих распахнулись, впуская нас, и закрылись. Как символично! Если бы мы прошли через КПП, такого эффекта не было. Берестов построил нас в шеренгу перед штабом и вошёл. Дождик накрапывал. С козырька перед штабной дверью лил ручьём. Кавторанга сунулся было к нам поближе (мне показалось, даже руку для рукопожатий нацелил), но попал под поток, втянул голову в плечи и назад. Из-под козырька представился:
- Начальник политотдела пятнадцатой отдельной бригады сторожевых кораблей и катеров капитан второго ранга Крохалёв Павел Евгеньевич.
Поздравил нас, новобранцев, с прибытием к месту службы. Сейчас посмотрят наши личные дела и быстренько оформят назначение. А он пойдёт и ускорит. И ушёл. Мы стоим под дождём – не сильным, но нудным, достаточным, чтобы считать себя промокшим до нитки. Мичман какой-то остановился и стал разглядывать нас, как мальчонка зверей в зоопарке – только что палец в рот не сунул. Проходящий мимо матрос так лихо козырнул, что локтем сбил с него фуражку. В три движения он поймал её у самой земли, водрузил на голову и сказал:
- А вы чего стоите под дождём? Идёмте в роту.
И привёл нас в зелёный барак – жилое помещение роты берегового обеспечения. Бербаза! Ещё их называют шакалы. И справедливо. В этом я скоро убедился. Примчался офицерик в защитном плаще, всех забрал, оставил нас с Лёхой Шлыковым – мы, оказывается, ещё не доехали до основного места службы. Нам надо сидеть и ждать команды. Я не расстроился – дело привычное. Лёха засуетился:
- Зё, я пойду на разведку.
Иные сокращают известное «земляк» до «зёма», Шлык пошёл дальше. Он ещё в пути пытал Берестова – что да как. Лёха хочет выдвинуться в лидеры, старшины, командиры. Да пусть себе. Мне надо переодеться. В роте дневальный у тумбочки, какой-то старшина с двумя соплями на плече полулежал на кровати, лениво пощипывая гитару. Должно быть, дежурный.
Достал из вещмешка тельник с начёсом, раскинул на кровати перед собой и начал стягивать сырую форму. Зацепил галанку с тельником, тяну через голову – не тянется. В исходное положение тоже не хотят возвращаться. Разделил их кое-как наощупь и выбрался из галанки. Думаю, не больше полминуты была моя голова в потёмках одежд, гляжу – нет моего чёсанного тельника. Лежал, а теперь нет. Дневальный у тумбочки, дежурный в том же положении. Кто ноги приделал? До дневального далеко – явно не он. Тогда этот сопленосец. Смотрю на старшину в упор. А он пронзительно голубыми глазками хлоп-хлоп. Положение наидурацкое – не знаю, что предпринять. И тельника жалко. И обидно – как пацана раздели. Не ожидал совсем, чтобы моряки такими делами занимались. Что же делать? Идти кровати потрошить – куда-то же он его сунул. Самого за шкварник взять?
- Слышь, - говорю, - я тебя запомню.
Он – сама невинность. Потом спохватился – как с ним молодой вякает.
- Ты кому это сказал?
Встаёт. Не очень торопливо направляется ко мне. Иди, иди сюда, мурло. Ну, иди же. Мне к нему нельзя – нападение при исполнении, на старшину, старослужащего. Простят командиры – старики задрючат. Вот если б он начал.
Шлыков входит:
- Зё, одевайся. Нас баржа ждёт, а ещё надо паёк получить.
Вор-дежурный застрял на полдороге. Натягиваю на сухой тельник мокрую галанку, и мы покидаем роту шакалов. Клянусь, посчитаюсь. Эти голубые брызги ещё вышибу из орбит. Когда-нибудь, но обязательно.
Суетливость Шлыкова обернулась для нас не лучшим образом. На продовольственном складе надули откровенно. Двоим на двое суток выдали булку хлеба, по щепотке чая с сахаром и банку тушенки. Я вот это съем за один присест – а чай выкину.
Следом за Лёхой притопал на пирс, по трапу поднялся на самоходную баржу. Сходню тут же подняли, и посудина, пришвартованная к берегу, отвалила. Идём вниз по Иману, курс на Уссури. Пару-тройку поворотов – и вот она, легендарная река. Навстречу, вздымая белые буруны, несётся «Шмель». Все броняшки опущены, очень задиристо смотрит отнятая у танка башня. На палубе ни души. Из недр речного чудища несётся рык:
- Эй, на барже, принять к берегу.
Мы стопорнули дизель и ткнулись в кустарниковые заросли. На стремнине замер красавец «Шмель», чуть подрабатывая винтами. Весь, как ёжик иголками, утыканный стволами.
По нашему следу несётся «Аист». Привалил к борту. Ошалелый штабной офицерик, высунувшись в подволочный люк рубки, орёт в мегафон:
- Куда вас черти понесли без документов?!
Ах, Лёха, Лёха – как с тобою плохо. Суета, в народе говорят, до добра не доводит. Я вот тельника лишился. Хотя, при чём здесь Шлык? Сам виноват – с шакалами надо ухо держать востро. Но как обидно. В Анапе меня курсантом звали, а здесь – молодой.
Лёха принял документы и командование надо мной.
- Так, зе, давай перекусим.
Баржа вышла в Уссури и взяла курс к её истоку. Она плавно скользила в спокойной воде, раскручивая спираль берегов, а мы на баке разложили наши припасы и размышляли - чем же вскрыть тушенку. Я признал Лёхина лидерство:
- Ты начальник – сходи, попроси нож.
Шлык отломил корку у булки:
- Попробуй пряжкой.
Я снял ремень, взял банку, крутил, крутил, скоблил, скоблил пряжкой – не умею. Лёха хлеб пощипывает и меня поучает:
- Вот так поверни, вот эдак попробуй.
Подошёл командир баржи мичман Гранин с охотничьим ружьём:
- Это все ваши припасы? Не густо. Хлеб дожуйте, а остальное сдайте на камбуз. Ужин будет на берегу.
Лёха сгрёб все припасы и поплёлся в рубку. А во мне загорелся охотничий азарт. Гранин сидел на кнехтах, а я на палубе за его спиной. Первым же выстрелом мичман сбил взлетающую с воды утку. Баржа легла в дрейф.
- Прыгнешь? – Гранин повернулся ко мне.
- За своей бы – да.
- Логично.
Мичман быстро разделся и прыгнул за борт. Вынырнул с тигриным рыком. Я думаю, вода в апреле, что в Уссури, что у нас на Урале не намного теплее льда. В несколько взмахов настиг сносимую течением утку. Потряс над головой. И увидел подлетающую стаю.
- Стреляй, чего же ты!
Я схватил ружьё, нажал оба курка – один ствол бабахнул. Сбитая мною утка падала не камнем, и, упав, ещё продолжала движение – правда уже по кругу, не поднимая головы.
- В Китай ушла, - огорчился мичман.
Однако поплыл за ней.
- Осторожнее, командир, - крикнул рулевой из рубки.
- Давай за мной, - махнул Гранин рукой.
Когда он вскарабкался на борт, до береговой черты оставалось пару метров. А за ними – Китай. Безлюдный, заросший камышом и кустарником – где же они своё миллиардное население прячут?
Про камбуз это Гранин лихо сказал. К закатному времени подошли к пограничной заставе и ткнулись в берег. Моряки с баржи вытащили примус, поставили закопченное ведро и начали заправлять будущую кашу или суп. Короче, варево. Нам со Шлыковым досталась ещё более ответственная работа – разобраться с трофеями. Ну, мне-то это дело привычное – отец охотник. А Лёха поиздевался всласть над бедной тушкой. Я уже палил паяльной лампой ощипанную, а Шлыков:
- Может, с неё шкуру спустить – и палить не надо?
- Учись, салага, - посоветовал мичман.
Подошли моряки с вельбота, который стоял неподалёку у мостика.
- Пригласите, братцы, пищи нормальной поесть.
Вытрясли в ведро пару банок тушенки и каких-то круп из мешочков.
Нормальная пища пахла дымом, была пересолёна и переперчёна, но удивительно вкусна.
- Молодые? – спросил старшина вельбота Коротков. – Земляки есть?
- Из Челябинска призывались, - ответил за двоих, так как Лёха, поужинав, продолжил издевательства над несчастной птицей.
- Опа-на! – взликовал Коротков. – Земляки. Я из-под Магнитки.
- Витёк, спой, - попросили баржисты.
Старшине вельбота принесли гитару, он тронул струны и запел тихо-тихо, грустно-грустно. Эту песню он сам сочинил, и Вы, наверняка её не слышали. Мотив я передать не смогу, но слова вот они:
Грустит моряк, не спит моряк, и сны ему не снятся
Письмо давно ушло в село – ответа не дождаться
Из-за тебя покой, и сон моряк теряет – слышишь
Он сел тебе письмо писать, а ты ему не пишешь.
Приедет он в родной район под осень на попутке
Пройдёт твой дом и не зайдёт, друзей услышав шутки.
И снова ты по вечерам гитару его слышишь
Он снова сел тебе писать, а ты ему не пишешь.
Хорошо грустить у костра. Это мероприятие с детства обожаю. Куда-то улетают все беды и невзгоды, остаётся одна светлая и святая грусть, которая так роднит русские души.
- Пойдём, земляк, ко мне ночевать, - обнял меня за плечи Коротков. – На этой барракуде всё пропахло маслом.
Мы справили все дела и улеглись втроём на двух матрасах на дне вельбота. На берегу Лёха пыхтел над паяльной лампой, наконец-то лишив утку перьев.
Вельбот – это деревянное создание с небольшим двухцилиндровым дизелем, реверсом – для смены направления вращения винта. Вал от дизеля к редуктору ещё чем-то прикрыт, а после него валолиния, открыто вращаясь, через резиновый подшипник в днище уходит к винту. Зазеваешься, и ногу намотает за штанину. Носовая часть накрыта пологом из парусины. Здесь мы и спали беспечно. Техника прошлого века. Обидно, должно быть, Короткову с анапского «Аиста» пересесть на этот катафалк.
Почему беспечно? Так ведь, до полувраждебного Китая едва ли полсотни метров, а у нас не часовых, не вахтенных. И на барже тоже. Пограничная застава, правда, рядом. Там, наверное, бойцы на наблюдательной вышке. А на берегу в секретах замерли – чего нам бояться?
Проснулись с восходом солнца. Оно прижало туман к воде, позолотив верхушки дубов. А потом, выпрыгнув из-за кромки леса, набросилось на дрожащее марево и порвало в клочья. Обессиленный, туман лёг на воду.
Что ни говори, а ночи в апреле ещё достаточно зябкие. Меня ребята в серёдку положили – мне хорошо, тепло, а они поворочались – то один бок об меня согревая, то другой. Выскочили на берег к чуть тлевшему костру. Тут я и увидел китайцев. Они сидели с удочками на противоположном (конечно же) берегу – старик, бородка клинышком и такая же шляпа, мужчина средних лет (мордоворот китайского масштаба) и юнец тощеногий, лет этак пятнадцати.
- Смотри, земляк фокус-покус, - Коротков свистнул разбойничьи, воздел к небу кулаки и потряс ими. Действия, прямо скажем, двусмысленные. При большом желании это можно было растолковать и так – привет, камрады! По крайней мере, старик так и понял – он закивал головой часто-часто, макая бородёнку между колен. В избытке братских чувств помахал нам ладошкой. Тот, чья морда была шире узких плеч, только головой дёрнул – будто комара с шеи прогнал. А малец подпрыгнул, заплясал, заверещал – то зад к нам повернёт и хлопнет по нему, то ещё что-нибудь отчебучит. Мог бы и не напрягаться, выкидыш культурной революции.
Мы когда отходили, Гранин такой вираж барже заложил, что побежавшая волна сдула китаёзов с насиженного места.
Идём дальше, идём вверх по Сунгаче. Берега стали ещё ближе, повороты круче. Гранин сам встал за штурвал и разогнал посудину до предела возможностей. Видимо, только так, на скорости и можно вписаться в повороты, минуя берега. То носом, то кормой баржа цепляла прибрежные ивы.
По нашему берегу, то скрываясь в кустах, то вновь появляясь, бежал оленёнок с пятнами на крупе. Долго бежал, будто соревнуясь. Я к Гранину зашёл в ходовую рубку.
- Это кабарга, - пояснил мичман. – Ох, и любознательные же создания.
Об охоте и не помышляет командир баржи, знай себе, накручивает – то влево вираж, то вправо. От усердия испарина на лбу, сбился в локон промокший чуб.
Ввиду Номомихайловской заставы баржу атаковал ледоход. Каким-то чудом успел Гранин узреть, что на нас надвигается за следующим поворотом реки – успел и ход сбросить, и приткнуть баржу к берегу. Моряки завели концы на берег и ошвартовали посудину. И вот, шипя и пенясь, показалось ледяное месиво. Оно заполнило реку от берега к берегу. Примерно на полметра эта масса была выше воды. Крупные льдины, наползая на другие, вздымались над поверхностью на метр или более. Если такая саданёт в борт – мало не покажется.
Вот ледоход поравнялся с нами, навалился на корму. Зазвенел канат струной, но выдержал. Баржа загудела утробно от удара под ватерлинию.
- Только бы винт не сорвало, только бы руль не погнуло, - как молитву бормотал Гранин.
Ледяное месиво, обогнув корму, закружилось в воронке у противоположного борта. Натяжение швартового троса ослабло. Передний край ледохода понёсся вниз по течению и скрылся за поворотом Сунгачи. Опасность быть сорванными со швартовых и захваченными в плен миновала. Отдельные удары по корпусу ещё сотрясали судно, но стали привычны настолько, что мы попили чаю из термоса, намазав на хлеб масло.
- Вот, моряки, - сказал Гранин, обращаясь к нам с Лёхой, - какие сюрпризы преподносит ваша Ханка. Ветром нагнало льдины в этот угол, и в Сунгачу.
Ледоход длился часа два, может три. Когда вода очистилась, мы причалили к Новомихайловской заставе. Гранин спешил – не хотел здесь ночевать. Его ребята подняли из трюма бочки с дизельным маслом и оставили на берегу вместе с нами. Моряки с прикомандированного «Аиста» занялись бочками, а нам сказали – топайте на заставу. Лёха спросил у дежурного сержанта, можно ли лечь. Тот указал свободные кровати. Шлык тут же завалился – сказывалось ночное единоборство с покойной птицей. Я послонялся немного по заставе – все заняты своими пограничными делами, и никто не загорелся желанием покормить двух несчастных путешественников – и прилёг покемарить.
Проснулся от чьего-то внимательного и недоброжелательного взгляда. Какой-то ефрейтор пялился на моё лицо. Не найдя в нём ничего для себя позитивного, он уже потянулся лапой к одеялу с явным намерением сорвать его с меня, но зацепился взглядом за табурет. На нём аккуратно, как учили в Анапе, была сложена моя верхняя одежда. Вид тельника и бескозырки смутили его. Он почесал затылок, потом сделал разворот оверштаг (на 180 градусов) и пнул панцирь кровати по соседству через проход.
- Подъём, черпак, картошку чистить.
Ефрейтор ушёл, а черпак начал одеваться. Явно разобиженный. Увидев, что я не сплю и наблюдаю за ним, спросил:
- У вас такие же порядки?
- Не знаю, - пожал плечами. – Мы ведь с учебки едем.
Солдат ушёл. Я огляделся. За окнами ночь. В казарме горел дежурный огонь, спали пограничники, но многие кровати были заправлены – должно быть, хозяева в наряде. Встал, оделся и вышел из спального помещения. Соседа-черпака нашёл на кухне. В гордом одиночестве чистил картошку.
- Есть ещё нож? - вызвался помочь, так как спать совсем не хотелось, а вот есть – ещё как.
- Есть. А закурить?
Я прикурил сигарету и сунул черпаку в рот – руки того, понятно, были сырыми. Сам покурил и взялся за нож. Два ведра картошки, лишившись кожуры, перебрались в аллюминевый бак.
- О-па-на! – в дверях вырос давешний ефрейтор. Он хотел что-то сказать, но, вид моего тельника и ножа в руке, сбил его с мысли. Поскрёб пятернёй затылок, отыскивая нужные мысли, и изрёк:
- А не пожарить ли нам картофанчика, мужики?
Жарил он сам. Жарил умело и ладно заправил. Запах с ума сводил. Хотелось с рычанием наброситься на сковороду, когда она с плиты перекочевала на стол, но умял свои страсти и пошёл за Лёхой. Того будить было бесполезно. Он ворочался и мычал. Причём я уговаривал его шёпотом, а он отбрыкивался в полный голос. Наконец из дальнего угла прилетела подушка:
- Идите к чёрту!
И я пошёл, но на кухню к ароматной, с луком и свиной тушенкой, картошке.
Ефрейтор что-то знал о нашей судьбе:
- Вы не торопитесь. За вами придёт малый катер из Камень-Рыболова. В ночь он не рискнёт, значит, пришлёпает не раньше обеда. Отоспитесь.
Меня раззадорили вчерашние китайцы.
- А вы здесь рыбачите?
- Только на удочку, когда есть время свободное. У китайцев – морды, сети, перемёты. Каждый день проверяют. У них вообще странная служба какая-то. Застава за рекой напротив нашей. Только они там не живут. Приезжают каждый день: четверо на лодки – сети проверять, остальные в волейбол режутся. Рыбу сварят, ухи напорятся – и спать. К вечеру опять снасти проверят и домой. Только, скажу я вам, всё это демонстрация. Лежат у них солдаты в секретах – чуть только сунешься, тут как тут. Против нашего отряда стоит особая тигровая дивизия – тысяч около двухсот. Все мордовороты – я те дам.
- Видел я вчера тигра саблезубого – щёки шире плеч.
- Вам, морякам, вообще с ними дружить надо – не ровен час, залетишь на тот берег. Убить, конечно, не убьют. Да и бить, пытая, тоже не будут. Там волком взвоешь и Лазаря запоёшь от пищи скудной. Бедно живут, что говорить. Щепотка риса – дневная норма. Рассказывали, на Ханке занесло каким-то ветром посудину с гидрографами на китайскую сторону, к берегу прибило. Вернули их через неделю – не то чтобы формальности какие блюли – погода не позволяли. С виду вроде довольные, говорят - не обижали. На довольствие поставили по рангу старшего офицера, то есть майора или полковника. Но у гидрографов с такой пищи животы повело. На нашу заставу их передали. Здесь ещё три дня ждали оказии, отъедались. Девчонка среди них была из Владика. Остановишься с ней поболтать – она ничего, разговорчивая, улыбчивая. А потом вдруг схватится за живот и бегом в известное место. Хорошо, если открыто, а если занято...? И смех, и грех.
- Так как насчёт рыбалки?
- Да будет тебе рыбалка, и удочки будут – ты только червей подкопай.
После завтрака, вооружившись лопатой, пошёл копать червей. Здесь копну, там копну – пусто в земле. Китайцы что ли съели? Лёха бежит:
- Бросай лопату, зё, отчаливаем.
- Катер пришёл?
- Нет, навстречу пойдём.
Мы загрузили пожитки и на «Аисте» вышли в Ханку. На малых катерах нет никаких средств ориентации – ни компасов, ни РЛС (радиолокационная станция). Поэтому идём ввиду берега и знаем, что не разминемся. В полдень и произошла эта историческая встреча – нас с одного «Аиста» передали на другой. Старшиной на нём ходил Иван Богданов, а мотористом – Володя Волошин. Володя – весенник, ему ещё два года служить. А Ивану до приказа – полгода. Он – главный старшина, мастер по специальности, отличник погранвойск и флота. А из себя – усатый Геркулес, только роста небольшого. Три года с утра до вечера гирьки поднимал – и накачался.
- Качку переносите? – спросил он нас. – Тогда шилом в каюту, и чтоб я вас до швартовки не видел.
Как сказал, так и исполнили – спустились в каюту и завалились спать, справедливо полагая, что экзотика Ханки от нас никуда не денется.
Лишь только привальный брус стукнулся о что-то, Лёха раздвинул дверцы-шторки каюты. Мимо швартующегося за штурвалом Богданова выбрались на кокпит. Вот он Камень-Рыболов. Скалистый тёмный утёс. А за ним зелёные бараки флотской части. А перед нами бетонная стенка дамбы и строй сторожевых катеров. Нет, сторожевиков только два, остальные – артиллерийские катера Краснознамённого Тихоокеанского флота. Разница – в одну пушку на корме. Впрочем, два спаренных ствола – это скорее зенитный пулемёт на турели. Такой и на «Шмеле» есть.
Кому-то мы должны доложиться, отдать предписание. Впрочем, им Лёха сразу завладел – пусть теперь и суетится. Шлык взобрался на палубу ПСКа и пошёл искать, кому бы доложиться. Я же присел на баночку на кокпите и стал ждать развития событий. Однако, появился старшина Богданов и заявил, что совершенно не намерен терпеть более моё присутствие на своей ласточке. Я перекидал вещи на палубу ПСКа, и сам перебрался. Сел на какой-то ящик на юте с прежним желанием – ждать развития событий. Шли они достаточно непредсказуемо.
Какой-то матрос в синей робе остановил на мне свой взор:
- Молодой?
- Пополнение, - говорю: очень не хотелось отзываться на «молодого».
- В футбол играешь?
- Более-менее.
- Ну, играл?
- Играл.
- Собирайся.
- А вещи куда?
- В пассажирку, - он открыл люк на спардеке.
Помог занести рюкзаки и шинели в пассажирку. Я переоделся в белую анапскую робу, на ноги – ещё непользованные спортивные тапочки. Оставляя бесприглядными свой и Лёхин рюкзаки, подумал – будет здорово, если нас оберут здесь до нитки.
С новым знакомцем, который был москвичом и прозывался Валерием Коваленко, мы сошли на берег и притопали к флотским в часть. Валеру тихоокеанцы приветствовали довольно радостно, на меня:
- Молодой? Играет? Сейчас посмотрим.
Мы были в спортивном городке, на футбольном поле. Желающий посмотреть поставил мяч на одиннадцатиметровую отметку и встал в рамку.
- Бей!
Я разбежался и врезал по мячу. Удар получился классный – вслед за мячом полетел тапок. Мяч влетел в один угол, моя обувка – в другой. Флотский только руками развёл, ничего не поймав.
- Парень годится, а обувь нет.
Мне нашли потрёпанные бутсы. На КПП забрались в автофургон и поехали на стадион. Увидел гражданских лиц и почувствовал себя самольщиком. Игра была календарной, на первенство посёлка. Против нас бились офицеры вертолётного полка. Бегать они мастера – не смотри, что по небу летают. А вот с мячом не на «ты» - техники никакой. Освоившись в первом тайме, мы с Валерой создали тандем по правому краю и сделали всю игру. Как только мяч у меня, Коваленко делает рывок, и я выдаю ему пас на ход. Играл он здорово – что наш Сашка Ломовцев, только ещё более нацеленный на ворота. Бил из любых положений. И часто забивал. Вертолётчикам три плюхи закатил – отдыхай, ребята.
Флотские:
- Всё, теперь всегда за нас играть будешь – с Валерой вместе.
Коваленко:
- Если на 66-ой попадёт. Одного моториста ждут во втором звене – они сейчас на границе.
Моего отсутствия на ПСКа никто не заметил. И вещи никто не тронул. Лёха свои забрал. Он уже получил назначение мотористом на ПСКа-66, побывал в машинном отделении и даже что-то там успел починить. Его старшина Калянов из Питера, а в Ленинграде ни разу не был. Лёхе показали кровать в кубрике и шкафчик для личных вещей. А мне предстоит ночлег на баночке в пассажирке. За ужином боцман ПСКа-67 напомнил морской закон:
- Посуду моет самый молодой.
Я хотел было высказаться насчёт другого закона – гостеприимства, например – да промолчал. Хорошо, что покормили. Принёс с камбуза бак горячей воды и принялся за мытьё. Делал это не торопясь, тщательно, всем своим видом показывая – ах, как мне нравится это занятие. Притопал Лёха. Он тоже порубал, а посуду моет очередник.
- Ты, зё, старайся, старайся, - прикалывался он. – Глядишь, погранца заработаешь.
Услышал его боцман Мишарин:
- Нет, за посуду погранца не дадут, а вот за стоящее дело – легко. Ну-ка, подь сюды.
Боцман открыл форпик, извлёк на белый свет кувалду.
- Будем кнехты осаживать. Бей!
Лёха, что было мочи, ахнул по кнехту. В люке командирской каюты показалась голова мичмана Тихомирова.
- Что происходит?
- Кнехты осаживаем, - сказал Мишарин, лёжа на палубе и заглядывая в форпик. – Вытянулись от швартовок. Давай ещё.
Гром ударов далеко разносился по стальному телу сторожевика. Вскоре собралась толпа зевак и, пряча улыбки, стали давать Лёхе советы и делать замечания.
- Тьфу, чёрт! – выругался Мишарин. – Лишка. Лишка, говорю, осадили. Придётся вытягивать.
Лёха схватился за приваренный к палубе кнехт и стал тянуть его вверх изо всех сил, хотя и до его тупой башки дошло, наконец, понимание, что над ним прикалываются. Во флоте это любят.
А я мыл кружки после вечернего чая. И на следующий день после завтрака, после ….
Нет, сразу после обеда погрузился я на ГАЗ-66 и поехал на границу, туда, где ждал своей смены дембель Никишка.
Деревня называлась Платоновка. Два сторожевых катера ошвартовались у берега. С одного по сходне буквально слетел старшина первой статьи Никифоров.
- Где твои вещи?
Он подхватил мой рюкзак и шинель, скачками помчался обратно. Я едва успевал за ним по песку, а на сходне безнадёжно отстал. Спустился в кубрик в гордом одиночестве. И совершил первую ошибку – надо было крикнуть с палубы: «Прошу добро». Подумал, что это сделал Никишка, а мы идём вместе. Но я отстал, промолчал, и экипаж напрягся – что за корешка им подсунули?
Никифоров уже засунул мою шинель в шкафчик.
- Твой. И кровать твоя, - постучал ладонью по панцирю гамака.
- У-у, сука, - поднёс кулак к носу старшего матроса Сосненко. – Гляди у меня.
Получилось не грозно, а совсем даже смешно, когда тот задёргал своим клювом. Никифоров подхватил дембельский портфельчик с якорем на язычке и стал обниматься с ребятами, прощаясь.
- Прошу добро! – и топ-топ-топ по трапу. В кубрик спустился дембель с ПСКа-68 Генка Рожков.
- Что, готов, Никишка? Замену получил? Ты что ль? С одиннадцатой роты? В шахматы играешь? Сейчас обую – сиди здесь.
Рожков умчался за шахматами. Ребята ушли провожать Никишку, притащили хлеб. Сбились в кубрик меня послушать. Но заявился дембель Рожков, и мы расставили фигуры.
- Куришь?
- Курю.
- Боцман, где попельница?
Старшина первой статьи Леонид Петрович Теслик подал обрез снарядной гильзы с якорьком на боку. И я совершил вторую грубейшую ошибку – закурил в кубрике, что категорически запрещалось. Боцман на мою наглость беззвучно скрипнул зубами и удалился. Следом потянулся весь экипаж. Остался только Мишка Терехов, комендор. Остался, и сверлил меня взглядом, и пожирал.
У меня были сигареты, но Рожков, проигрывая на клетчатой доске, разволновался, и страсть как захотел выкурить папиросу. Достал из рундука Коли Сосненко нераспечатанную пачку «Беломорканала», ловко спичкой извлёк пару штук – мне и себе.
- Хохол и не узнает, - сказал, водворяя пачку на место. - А узнает – не возбухнет.
Тут и Терехова справедливый гнев на мою беспредельную (беспечную?) наглость сорвал с места и погнал на палубу. Должно быть, искры выбивали из стальных балясин трапа его гады (флотская обувь). Он, конечно же, доложил о проделке Рожкова и моей сверх наглости.
- Прости, Коля, - сказал боцман моему непосредственному начальнику. – Но я твоего молодого задрючу.

А. Агарков. 8-922-633-74-86
п. Увельский 2008г.
–>

В краю магнолий
15-Dec-08 07:30
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Анапа – город курортный. Всесоюзная детская здравница. Город магнолий и кипарисов. А ещё винограда. Ребята весеннего призыва рассказывали – руки им мыли. Ох, и досталось же бедолагам на уборке. Впрочем, это их рассказы. Нам достались персиковые аллеи. Хотя, конечно, не только без плодов, но даже и листьев. Это понятно – глухая осень.
В Анапе следы трёх культур. Любая сердцу моему Древней Греции – в виде алтарей на кладбище. Спорил и доказывал всем и всяк, что это именно подставки для жертвоприношений, а не надгробья. Греки, помнится мне, не хоронили своих жмуриков – сжигали, и все дела.
От османов осталась арка каменная. На самом видном месте набережной. Местные говорили: под ней пройдёшь – то ли хорошо будет, то ли хреново. В культпоходе мы были, отличники наши БП и ПП наперегонки. А я кричу: куда, придурки! Ну, когда мы от турок что-нибудь хорошее видели?
По песчаному берегу под парапетом и мостиками бегают лысухи за хлебными крошками. Узнали меня, обрадовались. Я им – привет передавайте уральским озёрам: сам-то не скоро.
Зимы здесь совсем нет. Один раз в Новогоднюю ночь снег выпал. Мы на зарядку выскочили – какой там! Давай снежками кидаться. И старшины с нами. Служба службой, чины чинами, но ведь все мы с Урала – а тут, будто домом пахнуло.
Когда температура ниже нуля, замерзают брызги - под мостиками, причалами вырастают ледяные сталактиты. День-другой, глядишь – растаяли.
Ну, вот, наверное, и вся лирика. Служили мы здесь, учились. Не санаторно-курортной - повесткой военкомата призваны. И как поётся….
Ваше благородие госпожа учебка
Мне б тебя забыть давно - запомнилась ты крепко
Здесь порядок флотский – чёрт меня возьми
Не везёт мне в службе – повезёт в любви.
Первым делом нас конечно переодели. А гражданку в почтовые ящики и домой. В телеграмме прилагаемой пару строк можно черкнуть родным. Что писать? Простите мама с папой вашего сына олуха. Вот не слушался и попал. Написал: «Попал в морчасти погранвойск. Ждите через три года». За спиной почтари смеются:
- Попался на три года.
Неделю подшивались. Сидели в кубриках, пришивали боевые номера, погончики и погоны на робы, парадку, шинели. Потом пошла муштра. Ну а как же, на присягу - строевым. С первого смотра стало ясно – лучше нашей смены никто не ходит. Смена – это два отделения, полвзвода, одна восьмая роты. В каждой свой инструктор – старшина срочник. Нашего звали Олег Вылегжанин, а в миру – Глобус, за круглый, лысый и большой череп. Парень он нормальный. Мечтал выпустить нас - первую свою смену - отличной. А тут такой подарок. Мы лучшие на всех смотрах – в роте, школе, отряде. Только мне не повезло. Передо мной в строю свердловчанин Сергей Терёшкин. Помните портрет капитана Флинта – широкие плечи говорили о силе удара, и узкие бёдра – о способности от таковых уворачиваться. Это о Терёшкине. Ещё добавлю, голова и шея – одно целое. Атлет, короче. Его земляк стоял за моей спиной – Сашка Чурцев. Роста мы одного, но у него сломаны и неправильно срослись обе ключицы. По этой причине богатырской была спина. Вызовут из строя – вот он изобразит букву «с», шлёпает ногами, а в подживотии ручонками сучит, будто тесто месит. Со стороны смотреть – смешно и жалко. В строю преображался. Прижимался чреслами к моим ягодицам, а руками за спиной своей сучил – должно быть, седалище охлопывал. Я говорю, слушай, друган, твой папа не хачик случаем – ты что к моей попе прижимаешься? А он белёсыми ресницами хлоп-хлоп, и на Терёшкина смотрит. Тот вопросительно на меня. А за Чуркиной спиной Постовальчик провоцирует улыбкой – давай, мол, начни, а я закончу.
Глобус на него орал:
- Чурцев, держи равнение!
Его не пронимало. Более того, стал мне ногу подсекать. Моя вверх, согласно общему движению, а Чуркина следом, догоняет, и – бац! – подсёк. Я чуть не падаю.
Глобус:
- Агапов, ноги повыдёргиваю – будешь спотыкаться.
Я Чурке:
- В рыло дам.
Он на Терёшкина – хлоп-хлоп.
Постовальчик сзади – ну-ну.
Лопнуло терпение – разворачиваюсь и в хайло ему – бац! Он на меня. На мне Терёшкин повис, на нём Постовальчик. Глобус бежит:
- Отс-ставить!
Разобрался в чём дело и говорит:
- Поменяйтесь местами.
Я же говорю, нормальный у нас старшина. Перестановка в строю повлекла перемену места отдыха. То мы с Постовальчиком на нижних кроватях через проход обитались, а теперь с Терёшкиным на верхних рядом.
Этот будет среди ночи:
- Пойдем, покурим.
- Кончились.
- Угощаю.
Сидим в туалете на подоконнике, дымим. Письмо достаёт:
- На, почитай.
Только и осталось.
- Что там?
- Мама пишет: бьёт её падлюга-отчим. И дочку свою бьёт, сестру мою сводную. Что делать? Приду – убью гада. Я ж его шиздил на гражданке. А сейчас-то некому….
- Не знаю. Сходи к замполиту – может отпуск даст. Поедешь и отшиздишь.
- Думаешь? – обрадовался Терёшкин.
Отпуск ему не дали. Но пришло письмо от матери. Сообщает: участковый приходил, приструнил дебошира. В зубы двинул. Это, говорит, по-дружески. А не уймёшься – посажу.
- В зубы – это хорошо, - ликует Терёшкин. – Этот козёл по-другому не понимает.
Присягу приняли – сели за парты. Хотя про парты это я образно.
Как и предупреждал старший лейтенант Ежов, готовили нас крепко. В меру строевой, в меру физо, даже политзанятия – не основная дисциплина. Изучали дизеля – в принципе, и в частности. В специальном корпусе их запускали и глушили, разбирали и собирали. Потом робы стирали. Один придурок доумился содой, чтоб быстрее побелела, и стал бы он похож на старослужащего. Роба-то побелела, а с рук кожа сползла. Потом водили его перед всей ротой, по обоим кубрикам, демонстрируя – как пьяного илота спартанцам.
Катера, я Вам скажу, это что-то! Мы только на плакатах увидели – глаза разгорелись. Красиво, комфортно – закачаешься. «Аисты» называются, проект 1398. Дважды в неделю ездили на пирс. Там в эллингах стояли они, родимые. На стапелях. Упрёмся, выкатим, кран-балкой на воду опустим и вперёд – ходим по створам, привыкаем к морской качке. Набиваем руку в искусстве кораблевождения (правильнее, катеровождения, но ведь Вы позволите….). Выяснилось, что я совершенно не подвержен морской болезни. Во время качки никаких ощущений и после тоже. А братва – кто в каюте пластом лежит (если желудки крепкие), кто на кокпите фалами к поручням примотался и медуз пугает – б-э-э-э. Они страдают, а я штурвал накручиваю – за всех сразу.
На пирс едем – штормовое платье надеваем: куртку, брюки – мех под болоньей. На море брызги не только солёные, но и дюже холодные.
Морское дело осваивали в учебном корпусе. Кабинетик – ещё тот. Паркет. Вдоль стен под стеклом и без саркофагов макеты кораблей. Парусники, броненосцы, современные. Хозяин кабинета – мичман Угрюмов. Выдающаяся личность! Историю флота российского знает…. Ну, не с кем сравнить. Во! Как сама энциклопедия. Про любое сражение расскажет будто участник. Он нас паркет заставлял драить, а мы шли на Морское дело, как на праздник. Часами …. Да что там…. Сутками готовы были слушать Угрюмого – всегда нам времени не хватало. А он:
- Учитесь, парни, морскому языку.
Все эти фок, нок, бизань мачты, стеньги и брам-стеньги…. Скажите – ну для чего они нам на современном флоте? А знаете, какие бывают канаты? Кроме синтетических есть ещё пеньковые, манильские. Манильские названы в честь столицы Филлипин и вяжутся из копры – продукта кокосовых орехов. Знали? И я не знал.
Что такое выброска? Берётся булыжник (кругляк), оплетается фалом (верёвкой – если так понятнее), оставляется длинный конец – и готово. Выброска готова. Для чего? Представьте картину: океанские волны, надо пришвартоваться двум кораблям. Трос, самый маленький – толщиной с мою руку. Попробуй, добрось. А выброску метров на сто (плюс-минус туда-сюда), наверное, любой закинет. Если ещё размотать над головой как пращу…. Как-то с Угрюмым вышли из класса в спортивный городок, встали парами друг против друга и давай выбросками перебрасываться. Сами понимаете, старались не только докинуть, но еще, чтобы напарнику по голове попасть. Или по ноге. Потом Постовал говорил:
- Ну, и выдержка у тебя. Я пару раз думал – сейчас башку снесёт. А ты и не дёрнулся.
Мог похвастаться, как был чемпионом среди всех команчей по этой самой фигне, но не стал. К чему лишние фразы? С некоторых пор решил быть невозмутимым, как старшина Пестов. Только плечами пожал:
- Лучше целиться надо.
Лоцию изучали по реальным картам Дуная, Амура и Уссури.
Вот в чём уж я очень сильно преуспел, так это в ППСС (правила предупреждения столкновения судов). Точнее, в части световой сигнализации, обеспечивающей безопасное плавание в ночную пору. У нас был стенд, на котором загорались различные конфигурации цветных огоньков – белых, красных, зелёных. И по ним следовало определить, что за судно перед тобой. Например: три зелёных вертикально, три белых треугольником вершиной вверх. Слабо? А я запросто – пограничный корабль левым бортом. Или – два белых вертикально, два красных с наклонов вправо и зелёный слева. А? Элементарно – сухогруз с бочками ГСМ. Идёт на Вас, между прочим – уносите ноги. Ничего сложного, уверяю. В две минуты обучу. Три белых огня – габаритные. Топовый, баковый, ютовый. Топовый – это на мачте, на самом верху. Баковый и ютовый – на носу и корме, соответственно, корабля. Если видишь все три огня сразу, кораблик в профиль. В анфас – обязательно топовый и какой-нибудь из крайних. На ходу зажигаются бортовые – красный и зелёный. Два зелёных – пограничник на ходу. Один красный на мачте – взрывоопасный груз в трюме. Два – танкер, соответственно. Всё. Не надо больше ничего знать и выдумывать. Включай пространственное воображение и выдавай ответы на стендовы вопросы. Сколько я бился с бестолковыми из смены – всю нервную систему расшатал – бесполезно. А потом соревнования прошли – стал я чемпионом роты по этому самому делу и очень возгордился. Ответствовал на все просьбы о помощи: раз природой не дано – надо ли напрягаться?
Ну, что ещё рассказать? О БЖ? БЖ – борьба за живучесть корабля. Живучесть – способность корабля оставаться на плаву и выполнять боевую задачу, получив кучу пробоин. Тренажёр – точная копия трюма корабля. Только не повезло ему – оба борта в дырках от пуль, снарядов. Одна такая – мама дорогая! – голова пролезет. Её чопиком не забьёшь – пластырь напрягаешь. Переборки тоже надо струбциной подпереть – могут схлопнуться. Короче, спустили, объяснили, показали и приказали. Сначала насухо всё сделали. Водой даванули – потекла наша работа. Потом под давлением воды все пробоины заделывали. Потом к всеобщей суматохе сирену добавили. Потом мигающий красный цвет. Потом кромешная темнота. Тренировки, тренировки, тренировки…. Расскажу, забегая вперёд, об экзамене. Построили наш расчёт (8 курсантов) в этом самом трюме. Каплей (капитан-лейтенант) из экзаменационной комиссии прошёлся, всем по сигарете в зубы дал. Кто-то шутит:
- Курить разрешите?
- Разрешаю.
Да как покуришь – стоим в робах без тельников и гюйсов: через минуту будем мокрые, как черти. И спички, и сигареты и сменная амуниция – наверху. А я думаю, зачем он сигареты нам в рот сунул – нет, неспроста. Говорю:
- Сигареты, парни, не выплёвывайте.
- А куда их?
- Под язык засунь.
Я так и сделал. Да пусть себе горько – жуют же табак аборигены.
Только скрылись в подволоке (потолке) каплеевы штиблеты, брякнул люк – началось. Свет погас. Аварийный замигал. Погас, проклятый! По ушам сирена дербалызнула, в грудь - вода.
Сорвались, бросились борта латать. Напор с ног валит. Избыточное давление – одна атмосфера. Утопли, значит, на 10 метров. За минуту не управимся – сила напора удвоится. На двадцати метрах погружения (условного, конечно) выключаются сирена, аварийка, включается нормальный свет. В заштопанные дыры сочится вода, давление за бортом - три атмосферы.
Открывается люк, в наше чумное пространство просовывается каплеева голова. Осторожненько. Чтобы формочку, значит, не замочить. Видит – всё нормально – спускается. Мы строимся. Он проходит с экзаменационной ведомостью.
- Фамилия? Сигарета где ваша?
Я выплюнул коричневое месиво на ладонь.
- Молодец. Отлично. Ваша? А фамилия? Хорошо.
Не правда ли, интересный подход к оценке индивидуальных действий расчёта.
Ну, это я много вперёд забежал – аж на выпускные экзамены. До них нас ещё лудили и лудили.
Да-а, служили. Но мы были живыми людьми, и с нами случались различные истории. Расскажу.
День к отбою катился. У нас личное время. Захар из своего (второго) кубрика прибегает.
- Хотите на «шурупа» взглянуть?
Эка невидаль! Но идём. Сидит паренёк в морской робе и к солдатской шинели погоны пришивает. По щекам слёзы бегут. Никто не смеётся – посмотрели и прочь. Рассказали потом старшины. Пацан из института в морчасти призвался, из свердловского. А папахен – генерал в Генеральном штабе. Как узнал, ногами затопал – а подать сюда сукина сына! Учиться отправлял – а он вон куда устроился. Короче, от службы отмылить не удалось, а вот от трёх лет – да. В Москву, в советскую армию служить отправили. Был бы парень на гражданке, упал на спинку, ножками посучил, мамахен поплакался, и отстал бы грозный папашка. А тут – на-ка, выкуси. Тут, брат, дисциплина. Приказали – и шей погоны на солдатскую шинель. А потом – шагом марш в Москву. Эх, жизнь наша! Даже не знаешь – завидовать или сочувствовать сыночку. Я – сочувствовал.
Другого, по фамилии Моторин, на гражданку жениться отправили - залёт. Беременная девушка папе, тот военкому. В Анапу депеша. Командир навстречу – всегда за советскую семью! Отрядили домой голубчика, мичман – в сопровождающих. Без дороги десять дней на всё про всё – сочетание, свадьба и медовый месяц. Вернулся, злой, как чёрт. Оно и понятно – от молодой, любимой жены. В курилке, что на улице, своим друзьям рассказывает:
- …. она обиделась, отвернулась. Я говорю, чё пердильник-то отклячила – воняешь, лежишь. Она поворачивается. Говорю, спереди ты не лучше пахнешь. Плачет. У, сука!
Парни другого рассказа ждали, про интим, наверное – хохотнули скромно. Перерыв закончился, потянулись в учебный корпус. Я в наряде был, по роте. В курилке подметать – обязанность дневального свободной смены. Томился с метлой в стороне, ожидая конца перерыва - этот трёп по ушам пришёлся. Все вышли. Моторин задержался, увидел меня, входящего, и стрельнул «бычком». В меня, между прочим, целил. Для окурков в центре курилки обрез бочки вкопан. Я ногу на баночку (лавочку), преграждая путь:
- Вернулся и поднял.
Он ударил меня коротко без замаха, в дыхалку, но попал в черенок метлы. Её конец и сунул ему в нос. Моторин спиной вперёд побежал, с лица из-под ладони кровь. Я за ним. Знал, что сейчас произойдёт. Нутром чувствовал. Все поджилки мои вибрировали от возбуждения. Сейчас двину ногой в грудину, и сядет он у меня, голубчик, точно в обрез с водой, харчками и «бычками». Ещё шаг, последний….
За спиной, как выстрел из пистолета:
- Товарищи курсанты!
Я крутанулся через правое плечо, метлу как карабин к ноге.
- Виноват, товарищ капитан третьего ранга.
Наш взводный Яковлев.
- С вами что?
Рядом с моим пристроил плечо Моторин:
- Расцарапал, товарищ капитан третьего ранга. В носу ковырял.
- Ага, в носу, - взводный у нас нормальный. – Ну, иди.
Ну, что сказать – молодец Моторин. Хоть в чём-то – не стал стучать.
Молодец-то молодец, но на следующее утро в умывалке, только лицо намылил, мне – бац! – кто-то по затылку, я губу разбил о кран водоразборный. Пену смахнул, головой верчу – полроты мимо шмыгает, все торопятся процедуры известные принять. У нас как – пока одни, стоя в проходе, заправляют кровати верхнего яруса, владельцы нижних – в умывалке, и все бегом, всё на ходу. Постовальчик бы решил мою проблему, но после перестановки с Чуркиным разъехались мы кроватями. Говорю Терёшкину:
- Проследи - кто мой кумпол тревожит.
На следующее утро только мыльными ладонями по лицу провёл – бах! - по голове кто-то. У меня на щеке кожа лопнула, поцеловавшись с краном.
Ах, туды твою!
Глаза промыл, смотрю: Терёшкин рядом фыркает.
- Серый, что ж ты…. Поставили смотреть, а ты подслушиваешь.
Крутит круглой своей бестолковкой (в самую точку):
- А я что, я ничего. А ты чего?
А у меня кровь по щеке, под глазом синева разливается.
Постовал:
- Терпеть больше нельзя – надо что-то делать.
Вечером в личное время пошли с ним во второй кубрик что-то делать.
Тронул себя за щёку и Моторину:
- Твоя работа? Открыто-то посыкиваешь?
Нас окружили ребята его смены – в чём дело? Обсудили все нюансы, дали добро на поединок. В курилке – есть и такая, в роте, под крышей – закрылись четверо. Мы с недругом, конечно, Постовал и Игорь Иванов, командир отделения моторинского. Остальные слонялись по коридору, страхуя на случай чего.
Помещение курилки приличное – в смысле размера. По углам урны, остальное – натуральный ринг.
У Моторина вид сельского пройдохи. Драться он, конечно, не умеет. Откуда знаю? А по внешнему виду – такие в потасовку лезут по пьянке или от великой злости. Мне надо его разозлить. На это расчёт: он кинется очертя голову, и я уложу его одним ударом. Чего тут с ним прыгать, изображая Мохаммеда Али. У него круглое мясистое лицо, напоминающее сортирного червя.
- Что, опарыш, звенят коленки?
Он стоял, набычившись, опустив руки, сжав кулаки. Лицо его наливалось краской. Я переступал с ноги на ногу, повадил плечами. На это тоже был расчёт. Пусть мельтешат в его глазах – он рванёт, я подставлю плечо и резко уберу. Он уйдёт в пустоту, и встретиться с ударом.
Что-то медленно мой противник злостью наливается.
- О-па! – я сделал выпад и назад. – Не дрейфь: моряк ребёнка не обидит.
Стоит, сволочь, желваками играет.
- Опарыш, ты зачем женился? Ты же педик – тебя самого надо….
Он сорвался с места, промахнулся по моему плечу и напоролся подбородком на встречное движение кулака. Высоко взбрыкнул ногами – как фигурист коньками. Грохнулся спиной на кафельный пол. Затылком попытался разбить мозаичную плитку – не смог.
- Всё, - сказал я.
- Нормалёк, - сказал Постовал.
- Закончили, - подтвердил Иванов. Он был лучшим гимнастом роты, и всё поглядывал на Постовала, который на первенстве отряда получил звание кандидата в мастера по гиревому спорту. Поглядывал и прикидывал: не придётся ли драться ещё и секундантам.
- Нет, не всё, - прохрипел за моей спиной Моторин.
Он уже поднялся на четвереньки и мотал головой, пытаясь остановить вращение Земли. Опираясь на подошедшего Иванова, встал на ноги и оттолкнул его.
- Я готов, - сказал Моторин, мотая головой.
- Похвально, - сказал я, обходя его по кривой.
- Парни, кончайте, - подал голос Игорь Иванов.
- Заткнись, - посоветовал Постовал.
Противник был в моей власти. Он стоял на ногах, но себя не контролировал. Я мог затащить его в гальюн (сортир) и макнуть мордой в очко – была такая мысль. Мог усадить задницей в урну, вдавить за плечи – то-то смеха было б - как он оттуда выбирается. Замерли секунданты на своих местах. С опущенными руками в позе неандертальца, покачиваясь, стоял Моторин. И я…. Красивее мне было бы уйти – дело сделано. Но что-то вспыхнуло в душе – то ли обида за далёкую и незнакомую девушку, у которой запах задницы с передницей так раздражали моего противника. То ли жалость к себе пронзила сердце – даже у такого опарыша есть жена, которая, как бы её не обижали, ждёт его и, возможно, любит. А мне-то…. Мне и строчки черкнуть некому. На всем Белом Свете не нашлось ни одной девушки, пожелавшей осчастливить меня своим вниманием. Господи, где твоя справедливость?
Тело моё взмыло вверх, и нога обрушилась на противника. Получи, фашист, гранату! Моторин нашёл спиной угол, врезался, стёк задницей в урну и затих.
Дело сделано. Мы разошлись, незамеченные старшинами. Больше наши пути с Моториным не пересекались.
Да-а. Письма, письма. Я почему стал отличником БП и ПП, да как бы не лучшим в роте? Писать было некому. Отец дулся, и общаться не хотел. Сестра разок написала. Увидела дома мои фотографии у мамы и:
- Ах, какая форма! Ах, какой ты красивый, братик. Оставайся жить у моря – мы к тебе в гости будем ездить.
Мама тоже не баловала весточками.
Вот и корпел над книжками в часы самоподготовки – святое время письмописания.
Был у нас такой курсант Устьянцев – Устинька – красивый, как девушка. У него даже родинка на верхней губе. Так этому Делону по четырнадцать писем в день приходило. И всё от девчонок. От разных.
Направляющий нашего отделения – Кошков, а замыкающий – Охапкин. Разница в росте чуть не метр. Первый посадил второго на колено, сфотографировался и отправил домой. Сестра девятиклассница запала. Требует от брата: «Познакомь с Обхваткиным – хочу переписываться». Направляющий наш хохочет:
- Она мне до подбородка, ты ей будешь….
И - ха-ха!
Служил с нами и такой чудик – Уфимцев, из Кировской, кажется, области. У парня был классическая строевая выправка и такой же шаг. Мичмана его в другие роты водили, чтобы показать, каким должен быть строевой моряк. И парень старался…. изо всех сил. Только нервный был. Если б я сказал: умственно ограниченный – Вы бы: завидует Антоха. Действительно не было у меня его выправки, ну, и шага, соответственно. Но зато с нервами всё в порядке. Сидим на ЗОМПе (защита от оружия массового поражения), мичман Заболотный вещает.
Уфимцев:
- Товарищ мичман, можно выйти.
Мичман:
- Можно Машку под забором. Во флоте говорят: разрешите. Впрочем, если твою Машку уже тянут под забором, то и тебе «можно».
Зачем он так сказал? Да поприкалываться. На флоте это любят.
А Уфимцев не любил. Он рванулся на Заболотного, но курсанты его смяли.
- Псих, - покачал седой головой мичман
Пришло Уфимцеву от любимой девушки письмо – невтерпёж, мол, больше ждать (это три-то месяца!), замуж выхожу. Что тут сотворилось – всей ротой его ловили. Носится, орёт: жить больше не буду, руки наложу. Чего орать-то и бегом бегать – пошёл бы и наложил втихаря. В смысле, руки на себя. Народный артист Кировского театра. По тону видите – не люб он был мне. Наши пути не пересекались, но задолбали начальники: Уфимцев, мол, Уфимцев – гордость роты и первый кандидат в старшины. Полил он мне бальзам на душу на выпускном экзамене по строевой. Больше-то ему нечем было отличиться, вот он и напрягся, как струна. Ну, блин, сейчас зазвенит. А комиссия идёт себе не спеша шеренгой – покажите платочек, да подворотничок. Как известно: театр начинается с вешалки. Дошли до Уфимцева, а из-под него ручеёк потёк.
- Ну, что ж вы,… - засмущались экзаменаторы. – Идите, переоденьтесь.
Известно, во флоте любят прикалываться. Не миновала и меня сия злая участь – то бишь, стать объектом розыгрыша. Расскажу, как это случилось. Месяца три-четыре мы отслужили, стало ясно, кто есть кто. Ну, я, понятно, отличник. А был в нашей роте замечательный главный старшина, Ничков по фамилии. Он выпустил две отличных смены. Ему б ещё одну – и медаль на грудь «За отличие в охране госграницы». Но у парня были золотые руки. Медаль мы тебе и так дадим, говорят командиры, ты нам сделай колонки для ВИА (вокально-инструментальный ансамбль). Что-то он сам делал, а потом помощник потребовался. Приходит к замполиту Ежову, а тот:
- Кто у нас отличник? Агапов? В распоряжение главного старшины Ничкова.
День тружусь, второй. Нравится мне Ничков, я ему, похоже, тоже. Не панибратсвуем, но и обходимся без уставных прелюдий. Он мне – Антон. Я ему – Саня.
Трудимся. Заходит старшина первой статьи Петрыкин (в миру – Тундра, так как родом из Заполярья). Он – освобождённый комсомольский работник, вернее – безработник, так как целыми днями ни хрена не делает, слоняется по роте, ищет над кем бы приколоться. Заглянул в чеплашку с клеем:
- О-па-на! Кончился. Ну-ка, курсант, шилом в подвал. Найдёшь мичмана Козеинова и попросишь кузевалу. Я без задних мыслей в подвал. Бродил, бродил, нашёл – в какой-то бендежке два мичмана в шахматы режутся.
- Разрешите обратиться.
- Валяй.
- Ищу мичмана Казеинова.
Смотрю, собеседник мой побагровел и брови сдвинул, а партнёр его гримасничает – улыбку душит.
- Для чего?
Я чеплашку подаю, хотя уже чувствую, влип во что-то.
- Кузевалу надо.
Один мичман закашлялся. Второй говорит:
- Какой педераст тебя послал?
- Никак нет, товарищ мичман. Старшина первой статьи Петрыкин.
- Старшина твой и есть настоящий педераст. Скажи, что вечерком я к нему загляну.
Когда я вернулся с казеиновым клеем, Петрыкин встрепенулся со стула, на котором сидел, помахивая ножкой.
- Принёс?
- Так точно.
- Что сказал мичман Казеинов? – Петрыкин подмигнул Ничкову.
А я включил швейка – то есть, напустил на себя наиглупейший вид – и отвечаю:
- Сказал, что старшина, меня пославший, педераст, и он вечером его навестит. Спросил фамилию.
Петрыкин побелел, как песец полярной ночью:
- И ты сказал?
- Так точно.
- Тьфу! – Петрыкин спешно покинул нас.
Ничков улыбался ему в спину. Вскоре нужда в помощнике иссякла, и он вернул меня, откуда брал. Прямо на политзанятия.
- Ага, командировочный! – обрадовался Ежов. – А ну-ка скажите нам, товарищ прогульщик, что значит быть храбрым?
Я и до места не дошёл, прямо от дверей поплёл:
- Ну, понимаете…. Надо человеку через речку перебраться, а мостик узенький, ему страшно – вот он по-пластунски переполз. Обошлось – не свалился. Следующий раз на карачках. Потом просто перешёл, храбрец. Значит, быть храбрым – это побеждать свой страх.
- А! – недовольно махнул на меня Ежов. – Вот она цена пропущенных занятий. Кто скажет?
Поднялся кто-то, рапортует:
- Быть храбрым – это значит брать высокие соцобязательства и выполнять их.
Ежов:
- Молодец. Пять.
- Ага, - бурчу, усаживаясь за парту. – А перевыполнять – героизм.
- Вот именно! – обрадовался Ежов. – И тебя пять. Вижу – мыслить умеешь.
Учёба в ОУОМСе давалась мне легко. И каждое воскресенье с другими отличниками БП и ПП – поощрялся. Наш недельный распорядок был устроен так – пять дней учёба, в субботу большая уборка в роте, воскресенье – выходной. Для всех прочих – фильм, свободное время. А отличников куда-нибудь выгуливали. В городе были много раз – во всех примечательных местах. В Новороссийск ездили на боевые корабли смотреть Черноморского флота. В долину Суко…. Вот если это был Урал, её б назвали лощина. На дальнем Востоке – распадок. Распадок между двумя сопками. Здесь сопок нет. В преддверье Кавказских гор ущелье между двумя холмами назвали долина. Ничего на вид там не было примечательного – кусты, деревья на склонах, а внизу ручей журчит. Экскурсовод был замечательный. Он поведал, как в войну наши разведчики с капитаном Калининым нарвались здесь на фашистскую засаду. Ночью за ними должен был прийти катер. Весь день они бились с превосходящим противником, теряя бойцов, отступали к морю. На закате оставшиеся в живых два бойца бросились в море и поплыли, чтобы не сдаться врагу. С ножом против не устоишь, а патроны кончились. Фашисты палили им вслед. Может, убили, может, нет. Известно, «шмайсер» - автомат не дальнобойный.
Потом писали письмо турецким морякам, как запорожцы султану. Нет, с текстом всё в порядке – без оскорблений – мол, миру мир, и всё такое. Сам процесс написания шуточками сопровождался – я те дам! А у меня всё Калинин с бойцами из головы не идут. Как воочию вижу серые тени немецких солдат на склонах, их мерзопакостные голоса – мол, русские, сдавайтесь! И стрельба, стрельба…. Свист пуль. Вскрики раненых. Дым оседает в долину. И так не хочется умирать в этот солнечный день, когда природа цветёт и благоухает, и море ласкает бликами. Будь проклят, кто придумал войну?
Письмо написали, закупорили в бутылку, бросили в море – плыви к турецким берегам. Сели в автобус, тронули, а я головой верчу – будто что забыл в долине Суко.
Вечером к Постовальчику:
- Слышь, Вовчара, а ты готов умереть? Ну, чтоб за Родину и всё такое. Меня разок ножом пугнули – так я чуть несварение желудка не получил, такое ощущение хреновое. А люди в бой идут – умирают и убивают. Мы с тобой сможем?
Постовал:
- Да, погоди ты умирать. Тут другое дело…. Ты заметил – у нас все мичмана красавцы, как с картинки.
- Ну и что?
- Естественный отбор. Остаются старшинами в отряде, женятся на местных. Есть жилье – вперёд, на сверхсрочную.
- Умно. Нам-то что?
- Балбес. Ты что, не хотел бы жить в Анапе.
- Не знаю. Наверное. Сестра пишет – оставайся, буду в гости приезжать.
- Ну, и?...
- Я согласен, остаюсь.
- Зря смеёшься. Давай прикинем. У меня есть шанс остаться в спортивной роте. А ты – лучший курсант. Тебя старшиной оставят.
- Могут, - неуверенно согласился я.
- Ну и вот, останемся, пойдём в увольнение, познакомимся с девчатами и женимся.
- Хохотушки здесь ничего, я видел – грудастые.
Вовкины слова тоже запали в душу и после непродолжительной борьбы вытеснили скорбь о капитане Калинине.
В следующее воскресенье отличников повезли в одну из городских школ на КВН. Здорово! Посмеялись, повеселились от души. Потом танцы. Мне одна девочка понравилась. Ещё на сцене её приметил – красивая, озорная. А смеётся как – загляденье. Музыка зазвучала, я к ней – позволите? Позволила. Второй танец – я опять рядом. На третьем говорю – а не позволят ли домой проводить?
- Тебе же в часть? – смеётся и удивляется.
- Могу я голову потерять, хоть раз в жизни.
- Так-таки первый раз?
- А то.
- Не верю я вам, особенно военным.
- Значит, вы не проницательны. Вот послушайте, как стучит, - прижимаю её ладонь к груди.
- Ну, ладно, ладно – словами убедил. Что с поступками?
Думаю, пусть Постовальчик пыхтит, гирьки свои в спортроте поднимает, об увольнении мечтает. А у меня уже сейчас будет девушка. В своём успехе я не сомневался – что ж я восьмиклассницу не оболтаю, что ли?
Удрал в самоволку. Идём по городу, болтаем. Я болтаю. Она смеётся. Пусть смеётся. Тактику, думаю, избрал правильную. Неумный на моём месте, о чём бы речь вёл? Ах-ах-ах, любовь-любовь-любовь. И потом – а жильё у тебя есть?
А я;
- Как ты можешь жить в такой дыре? Такая девочка яркая, можно сказать звезда морская – и такое захолустье. Вот отслужу, поедем со мной на Урал. Там города – миллионные. Там заводы. Там мощь всей страны куётся. А природа…. А люди….
Добрались до её дома, поднялись на лестничную площадку. Я треплюсь, а её не удерживаю, наблюдаю – если уйдёт, значит, не зацепил и наоборот. Она слушает, хихикает, ждёт чего-то. Может, думает – с поцелуями полезу. Не дождёшься.
Хлопнула дверь подъезда, шаги чьи-то поднимаются к нам. Смотрю – мама дорогая! – целый капитан первого ранга. Посмотрел на меня сурово, на дочь:
- Ирка, домой.
Та шмыг за двери.
- Ну?...
Я с трудом язык от нёба оторвал:
- Курсант одиннадцатой роты Агапов.
- Здесь самовольно?
- Так точно.
- Дуй в часть, скажешь старшине роты, чтоб наказал.
И всё, скрылся за дверью. Кому рассказать, не поверят – сам командир части каперанга Карцев застукал в самоволке и отпустил. «Скажешь старшине роты» - это шутка, не более. Что я, идиот, себе взыскания выпрашивать? Разве он меня запомнит? Таких гавриков у него пять тысяч штук.
Думаю, что соврать на КПП. Обязательно надо что-нибудь про Карцева – такой подарок судьбы. Но на КПП меня не тормознули – прошёл, как в порядке вещей.
В роту плёлся, мысли другой оборот приняли. Фамилию мою мог запомнить, и роту. Явится проверить – вот он я во всей красе – самовольщик, трус и лгун. А ещё в зятья набиваюсь. Нет, обязательно надо доложить Седову. Дальше как – вот я страдаю, наказанный. Ирка меня находит – ах, ты бедненький. А я – папахена благодари. Она – папочка, как ты мог. Каперанга ко мне – прости, зятёк дорогой.
- Товарищ мичман, - подхожу к Седову. – Получил замечание от капитана первого ранга Карцева. Прибыл для получения наказания.
- Наказания? – старшина роты внимательно посмотрел на меня. – Хорошо, получишь. После завтрака задержись у тумбочки дневального. Инструктору скажешь – по приказу Седова.
И всё. Никаких расспросов: что почём, и как там Карцев? Умудрённый у нас старшина.
Наутро ещё с одним пареньком по фамилии Сибелев прикорнули на стульях за спиной дневального. Петрыкин летит:
- За мной.
На тот свет я за тобой бы пошёл, да и поотстал вовремя.
Вышли из части. В домах офицерского состава нашли нужную квартиру. Петрыкин объяснил задачу: капитан третьего ранга Яковлев ютится в гостинице, а семья по прежнему месту службы. Теперь им дают квартиру. Наша задача – отремонтировать. И вот мы втроём, вооружившись скребками, стали скоблить стены и потолок. Пыль подняли…. Пыли наглотались…. Даже курить не хотелось. Даже после обеда. Мы сидим в курилке, дожидаясь Петрыкина, и не курим. Яковлев идёт:
- Вы почему здесь?
Его волнения понятны – новосёл. А мы – так, мол, и так, старшину первой статьи Петрыкина ждём.
- Идёмте.
Яковлев отвёл нас к своему будущему дому:
- Здесь ждите.
Сели на лавочку у подъезда, ждём. Час проходит, другой – нет Петрыкин. Четыре часа прошло – Тундра где-то запропал. Смеркаться начало. В части горн заиграл – вечерняя прогулка. Ещё через полчаса второй сигнал – вечерняя поверка. Сибилев за угол заглянул:
- Кажется, свет в квартире горит.
- Тебе какая команда была – сидеть ждать, а не в окна заглядывать.
Сибилев - недоученный студент Магнитогорского пединститута, ему швейка включать - не привыкать. Сидим, ждём, чувствуем – развязка близка.
Топает Яковлев.
- Вы чего здесь?
- Петрыкина ждём?
- А его не было? Ну-ка, пойдёмте.
Поднялись на этаж, Яковлев своим ключом квартиру открыл. В прихожей Петрыкин в нас задом целит – пол домывает.
- Вот как хорошо! – радуется взводный. – И побелили, значит. Можно въезжать.
Петрыкин на нас глазами вращает, морда пунцовая. В часть шли – поставил меня к Сибилеву в затылок и рычит:
- Раз-два, раз-два, левой….
И бубнит:
- Кранты вам, салаги, задрючу, видит Бог….
Мы идём, молчим и думаем: «Ну, дрючь, дрючь – да только известно, бодливой корове Бог рог не даёт».
На этот раз дал. Буквально на следующий день Глобус домой улизнул, в краткосрочный отпуск, а на его место инструктором к нам Петрыкина. В тот же день на вечерней поверке:
- Агапов, выйти из строя.
Подходит:
- Это что, это что?...
Дёрг меня за гюйс и пуговицу оторвал – форменный воротник повис на одном плече.
Дёрг за робу – её край из-под брюк выпростался. Стою растрёпой. А Тундра:
- За нарушение внешнего вида объявляю наряд вне очереди.
Ну, наряд, так наряд. Он инструктор – имеет право. А я… Что я – служу, как говорится, Советскому Союзу.
Наряд мне выпал на камбуз – в посудомойку. После развода нас ещё раз построили, проверили отсутствие грязи под ногтями, ну и прочее. Приняли мы боевые посты у отслужившей смены. Впереди ужин, но ещё есть время перекурить. Курилка в подвале – специальное помещение. Наряд-то не маленький – пять тысяч человек накорми, посуду помой, обеденные залы тоже.
Спускаюсь в подвал. Группа курсантов толпятся у трапа и дальше ни шагу. В чём дело? И курить охота. И время уходит. В чём дело? Из курилки пронзительный и ненавистный голос Петрыкина:
- Равняйсь! Смирно! Отставить! Отставить касается команды «Смирно!», а «Ровняйсь!» никто не отменял. Я вас научу Родину любить. Смирно!
Блин! Нигде от него покоя нет. Да плевать! Раздвинул плечом курсантов и пошёл в курилку. Открываю дверь, готовый ко всему. Но к этому не был. Опешил от удивления. Устинька подметает палубу курилки и петрыкинским голосом орёт:
- Подтянуть грудь, выпятить живот…. Прямо шагом марш!
Наконец врубаюсь и подыгрываю.
- Разрешите присутствовать, товарищ старший сержант? – закрываю дверь и ору для оставшихся в коридоре.
- Я вам покажу перекур! – орёт Устьянцев голосом Петрыкина. – Тряпку в зубы, и чтоб палуба блестела.
Сели мы с Устинькой, закурили, смотрим на дверь – кто первый войдёт? По сигарете выкурили – никто не вошёл. Вот таких смельчаков набирают в морчасти погранвойск. И тупорей. Назови я Петрыкина старшим сержантом – носом бы дверь открыл.
Чашки моет посудомоечная машина. Один курсант вставляет, другой вынимает и подаёт мне. Моя задача – всполоснуть их в ванне. На самом деле эта операция называется дезинфекция, и в ванне не просто горячая вода, а раствор горчицы. Лезть туда босыми руками – ни-ни. Вон на полочке лежат резиновые перчатки. Но кто бы объяснил…. А самому догадаться – с умом напряжёнка.
Помыли посуду, убрались в обеденных залах, поплелись в роту. Легли спать на час позже, а подняли на час раньше остальных. В подвальном помещении камбуза построили. Краткий инструктаж. Старший наряда, проходя мимо, заметил.
- Что у вас с руками? Покажите. Дезинфицировал? В горчице? Бегом марш в санчасть.
Положили на недельку. Выхожу к здоровым людям, а там – мама дорогая! – полномасштабная война третьей смены с инструктором Петрыкиным. Глобус наш умудрился залететь в отпуске – подрался с кем-то. В ментовке посидел, потом в части досиживал. Лычки с него срезали и отправили в баталерку (кладовка) матросом. А Тундру назначили нашим инструктором на постоянной, значит, основе. Ну, он и взялся с нас шкуры драть. Но ведь и мы не пацаны доприсяжные – чему-то нас Анапа научила. Стали мы Петрыкину «паровозик» выдавать. Объясню, кто не служил и не знает, что это такое. Строй идёт – три шага нормальных, на четвёртый ботинком изо всех сил в асфальт. Получается: раз, два, три, бум!... раз, два, три, бум! На паровоз похоже. Для инструктора «паровозик» от смены – оскорбление. Коллеги смеются, командиры задумываются: а на своём ли месте старшина? Здесь одно спасение:
- Смена, бегом марш!
И вот мы, лучшая в отряде по строевой подготовке смена туда бегом, сюда бегом. Только вышли из корпуса (роты):
- Смена, прямо бегом марш!
Заместителем у Карцева по строевой подготовке был кавторанга Белов. Ну, это зверь о двух ногах. Станет в обед у чипка (матросское кафе) и смотрит, кто не так честь отдал – заворачивает. Соберёт вокруг себя десятка три-четыре бедолаг, и ходят они по кругу, и козыряют, пока не скажет Белов:
- Свободен.
В тот день мы мимо него трусцой.
Белов:
- Товарищ старшина.
Петрыкин:
- Смена стой.
И на полусогнутых к Белову – так, мол, и так следуем с камбуза в учебный корпус.
- Ну, так и проследуйте, как подобает, - требует кавторанга.
Петрыкин возвращается:
- Правое плечо вперёд, смена, шагом марш.
Выводит нас на исходную позицию – к прохождению торжественным маршем готовит. А от направляющих шепот шелестом пошёл:
- Паровозик, паровозик, паровозик….
Ну и что, что Белов. Ну и что, что зампостром. Достал Петрыкин до самого немогу. Не отступать, моряки!
Идём. Петрыкин руку к виску:
- Смена, смирно, равнение налево!
Всё сделали, как надо – и руки прижали, и на Белова дружно воззрились, а ногами:
Раз, два, три, бум! Раз, два, три, бум!
Крякнул Белов, развернулся и, широко ступая, ринулся в штаб. Мы подумали – всё, кранты Тундре. Он руку опустил, на нас не смотрит, топает по аллее (без команды и повернули) в учебный корпус.
За ночь Петрыкин оклемался, отошёл от животного страха перед зампостромом. Утром на зарядке загнал нас в какой-то аппендикс аллей и давай воспитывать:
- Что, скоты – думали ваша возьмёт? Ни черта! Ещё маршал Жуков говорил, что дисциплина держится на старшинах. А вы – тля, навоз, придурки недоученные. Я с вас ещё семнадцать шкур спущу, но сделаю людьми….
Туманец морозный, с моря забираясь, вился по аллеям. Температура не такая уж и низкая для нас, уральцев, но при морской влажности чувствовалась. Мы стояли без шинелей, без головных уборов. Тундра, заполярный волк морской, закалял нас, приучал стойко переносить холода. Другие (чуть парок изо рта) – на зарядку в шинелях, на камбуз в шинелях. А мы всегда – вот такими.
- Что здесь происходит? – майор в юбке, сама начальница медицинской службы отряда топала мимо. – Кто старший?
Петрыкин метнулся к ней.
- Ты,… ты,… ты…. – она не могла подыскать слов своему возмущению. – Курсантов в роту, а сам ко мне, вместе с командиром. Ко мне…. бегом…. вместе… в роту.
Она топала ногами и грозила кулаком Петрыкинской спине.
Всё, спёкся Тундра. На самоподготовку к нам пришли Яковлев и Ничков. Последнего взводный представил как нового инструктора. Только к утру следующего дня в смене осталось едва ли половина состава. Остальные в санчасти – результат Петрыкинского воспитания. Я ещё день держался, а потом чувствую – хреновато. Себя чувствую хреновато. Перед ужином подхожу к Титову. Он:
- Запишись в тетрадь дежурного. После ужина вас всех Петрыкин в санчасть сводит.
Опять Петрыкин!
Сели на камбузе – меня от еды воротит.
- Будешь? – двигаю чашку Терёшкину.
Ничков с края стола:
- Что там?
- Разрешите, - говорю, - выйти: тошнит.
- Иди.
Я поднялся из-за стола, баночку (лавочку) переступить не смог и упал в руки курсантов. Всё, отключился.
Очнулся в каком-то лазарете – восемь кроватей в два яруса, табуреты, тумбочки. Две двери – одна закрыта, другая в туалет. Двое парней в больничных халатах (под ними - тельники) режутся в карты. Меня зовут.
- А ну, кто войдёт?
- Сюда никто не войдёт – лазарет.
Их слова подтвердились – пищу нам выдали через окошечко в двери.
- Что творится? – спрашиваю.
- Под подозрением ты, на менингит. А менингит – болезнь заразная.
- А как же вы?
- И мы под подозрением.
Через пару дней подозрения с нас сняли и перевели в нормальные палаты.
Сестричка там была – загляденье. У неё под халатиком ничего, ну в смысле, платья, юбки. Уголки ли разойдутся, между пуговиц что углядишь – тема обсуждений до самого отбоя. Однажды сунула мне руку в карман больничного халата и вытаскивает целую горсть таблеток. Для Терёшкина собирал – тот всякую гадость жрёт.
- Вот, значит, как, хорошо же….
С того дня вместо таблеток стали мне уколы ставить. Она же и ставила. Каково перед красивой девушкой голой-то задницей? А парни говорят – она к тебе не ровно дышит. Может быть. Вот как она уколы ставила. Ну, трусы я сам спускал. Она – ладошкой проведёт, кожу в складку пальцами соберёт, а потом тыльной стороной – шлёп. Такая прелюдия. А уж потом по этому месту ваткой и иглой…. Скажите, все сестрички так уколы ставят? Или она действительно, того…. Так сказала бы. Слышал, медички не из робких.
В канун госэкзаменов Ничков усадил нас в классе самоподготовки.
- Перед смертью, как говорится, не надышишься. То, что упустили в процессе обучения, за один день не наверстаешь. Поэтому мы сейчас побалакаем немножко и пойдём играть в футбол.
Футбол! За полгода ни разу не играли. Тут один москвич достал хвастовством: по его рассказам – кого только он не делал на зелёном газоне. Всех! Страсть, как мне хотелось наказать его на футбольном поле. И вот она удача! Саня, ну, давай быстрее. А Ничков говорил не торопясь, чуть-чуть подкашливая после каждой фразы:
- На границе вам придётся самостоятельно принимать решения в самых непредвиденных ситуациях. И отвечать за жизнь свою, подчиненного и пассажиров. Перед вашим призывом на Амуре инцидент был. С точки возвращался «Аист». На борту два погранца с собакой. Ветер был, рябило. Парней укачало. Моряки их выгнали из каюты, заставили на кокпите к поручням привязаться. В какой-то момент старшина с управлением не справился и перевернул катер. Моряки выплыли, а солдаты утонули, и собака….
Кто-то хихикнул.
Ничков дёрнул головой:
- Пусть ваша мама смеётся, когда похоронку получит.
Дальше главный старшина повёл такие речи, что мы и про футбол забыли.
Где служить придётся? Одного-двух, лучших из лучших, оставят инструкторами в роте. Кто-то попадёт мотористами на ПСКры (пограничный сторожевой корабль). Остальные разъедутся по бригадам малых катеров. Две таких на Чёрном море – в Балаклаве (Крым) и Очамчире (Грузия). На Дунае – в Киликии. Под Ленинградом – Высоцк. На Амударье – Термез. Но там нет «Аистов». Там ходят на «Дельфинах», проект 1390. Слишком много песка в воде – водомёт 1398 не выдерживает. Ну, и Дальний Восток – Амур, Уссури. Примерно в таком порядке и распределяют – сначала отличников, потом середнячков, а плохишей – на остров Даманский….
Мы с Постовальчиком переглянулись – даешь Анапу!
Весенники уже сдали свои экзамены – разъехались. Старшин всего отряда собрали в одну роту. Они ходили на вечерней прогулке строем, но подруку. Пели:
- Ой, мороз, мороз, не морозь меня….
Персики зацвели. Весна!


А. Агарков. 8-922-633-74-86
п. Увельский 2008г.
–>

Смерть астронавта или глобальный мировой финансовый кризис
28-Nov-08 07:40
Автор: humptydumpty   Раздел: Проза
Памяти американской демократии и жертвам всех войн, которые она вела, посвящается.

   
       ...На обалдевших мультипликаторов стало невозможно смотреть.
     На всём лежит эффект Храповика тяжёлым слоем радужных одежд, поблёскивая алмазными крупинками на солнце.
     Астронавт вышел на кривую совокупного спроса - и мелкий песок посыпался ручейками вниз.
     Сабстрагировавшись по солнцу он зашагал в направлении кейнсианской модели.
     Парадокс бережливости только теперь начал сказываться, как, впрочем, и эффект акселератора. Факторы, влияющие на потребление и сбережение кислорода его организмом, постоянно давали о себе знать. Квази-деньги тонко хлюпали под его тяжёлыми армейскими ботинками.
     Будучи солдатом, он нехорошо выругался по поводу тех, кто послал его сюда.
     "Ах, эта монетарная политика", - подумал он, всегда считавший политику грязным нижним бельём государства.
     "Дискреционная фискальная политика!" - крикнул он в бесстрастную даль.
     Земля ушла из-под ног. Оглушённый, проводя анализ общего равновесия, он понял, что попал в ликвидную ловушку.
     Сидя в зловонной яме, обросшей дебрями альтернативных научных концепций, он не мог не думать о маме, о младшей сестрёнке и домике в деревне, над которым никогда не заходит солнце...
–>   Отзывы (3)

К маме хочу....
25-Nov-08 07:21
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза


В стране сейчас столько сирот, сколько было в Гражданскую. Идёт Вторая Гражданская война между Добром и Злом!

1


Солнце, словно обезумев, выплескивало на изгибы улиц, нервно тянувшихся через город, стрелы переулков, судорожно их соединявших, жару.

И в этой раскаленной лаве было невыносимо дышать.

Но жизнь шла своим чередом. Шумели машины. Туда и сюда, особенно около магазинов, сновали прохожие, отягощенные повседневными заботами. В садах и скверах, неизвестно чему, ликовали птицы, заливались на разные голоса. Около автоматов с напитками, скапливались невероятные очереди.


К вечеру жара стала спадать.
С Востока подул ветерок, на мгновение, принося облегчение.

Мария Ивановна, заведующая детским домом, закончила работу и, не спеша, собиралась домой.
Движения были уверенными и привычными.

" Так, - думала она, переключаясь на домашние хлопоты, - надо успеть в Универсам... Купить овощей... Не забыть бы капусту! В субботу сварю щи. Давно не делала... Тьфу! Чуть не забыла! Колбасы... Возьму с полкило... Кажется всё? - подыто¬жила она, как мелькнуло: "Надо позвонить Коле! Ох, уж эта жара!'

Коля - её муж - был человеком спокойным, покладистым, с пониманием, относившимся к работе жены. Если, - правда, это было не часто, - у него образовывалось свободная минутка - непременно помогал ей. Вместе они прожили двадцать лет.


Мария Ивановна подошла к телефону и только хотела набрать номер, как вдруг услышала свое имя.

Замерла.

Механически повесила трубку и прислушалась - шумела вода, неясно звучали голоса. Затаила дыхание – почувствовала, как в конце коридора неуверенно прозвучали шаги и оборвались...

Мысли Марии Ивановны поскакали и она, делая неимоверное усилие, пыталась сообразить, откуда послышался голос. Пришла спасительная мысль: "Показалось... Ну, конечно же - показалось... Жара, много работы - вот и почудилось..."

И тут, словно нас¬мешка, послышалось: "Марь Ивановна!"

Усмехнувшись своей несообразительности, она подошла к окну и внизу увидела воспитанника. Махнув рукой, что означало "сейчас приду" - вернулась к столу и, посмотрев на сумку, начисто забыла о домашних делах.

Припомнилось другое событие: несколько дней назад, к ней подошел Володя, сейчас ожидающий её на улице, и, смущаясь, не зная, куда деть глаза, будто он в чем-то провинился, пробубнил: "Мне... с вами... э-э, поговорить нужно, - он судорожно проглотил слюну.

Немного помолчал, собираясь духом, и скоро¬говоркой закончил свою мысль, - это важно.... очень важно..."

Внешне Мария Ивановна была спокойна, а сердце заныло.
Пугала неизвестность, но решила не спешить.

Скрывая волнение, задала несколько осторожных вопросов. Юноша смутился, не понимая, что от него хотят. Отвел глаза и прошептал, боясь быть услышанным одноклассниками: "Это личное. Вы не бойтесь, ничего не случилось, - поводив головой, будто мешал воротничок, добавил: личное..."

Мария Ивановна облегченно вздохнула. Володя учился в 10 классе. Юноша был серьёзный и аккуратный.

Правда, серьёзность иногда перерастала в замкнутость, и тогда юноша уединялся и, казалось, что он
пытался, что-то вспомнить.

То, что камнем лежало на его сердце….

Но он этого не знал.

Он хотел это вспомнить!

Так уж получилось, что у Марии Ивановны не было детей. И она большую часть времени проводила в интернате, порой пытаясь сделать невозможное дело: - заменить воспитанникам мать.

Такого напряжения не все выдерживали. Многие, считая её ненормальной, увольнялись, но оставшиеся проникались её чувством.

Чувством безмерной любви к детям, у которых не было родителей.

В тот же день, Володя разыскал Марию Ивановну.
Говорил сбивчиво.
Смущался.
Ему было необходимо поделиться, но как это сделать - не знал.

Из его слов, которые, как камешки, рассы¬пались по полю – поняла: юноша влюбился! Она растерялась, сразу не найдя нужных слов. Володя сник и, видимо, жалел, что начал разговор.

Шло время. Она не хотела вмешиваться, давать советы. В таких случаях каждый должен разобраться сам и, естественно, самостоятельно принять решение.
Убеждать - это рождать недоверие.
Не во всем можно убедить.

Вечером она шла по коридору.
Шаги звучали как выстрелы.
Коридор был пустынным.
Никого не было.

И тут её нагнал Володя. Некоторое время шли молча. Он осторожно заговорил, опасаясь поучений.

- Марь Ивановна..., - Володя замялся, огляделся по сторонам, будто их могли подслушать, и выпалил: "А как... Ну, как с вами познакомился муж?"
Она рассмеялась.
Ей неожиданно вспомнилось знакомство с мужем.
Смех был таким искренним, что юноша тоже рассмеялся.
Они пошли вместе.

Когда вошли в него, то она сразу подошла к столу и вынула книгу, и, не говоря ни слова, передала ее Володе. Тот, вначале, механически взял в руки томик, осмотрел его, пожал плечами, и, медленно повернувшись, пошёл к выходу.

2

Вчера на уроке она рассказывала о Блоке. Рассказывала, так как это было в непростой жизни Поэта.

После урока её окружили ученики. Поодаль стоял Володя. Она отвечала на вопросы, смеялась, но постоянно бро¬сала короткие взгляды на Володю. Когда все разошлись, он быстро подошёл, сунул ей в руки помятые листки, и словно его ветром сдуло, выскочил из класса. Не заглядывая в них, Мария Ивановна была уверена - это стихи...

Всякое бывает в жизни - и незабываемые встречи, и открытия, но ничего нельзя сравнить с первыми стихами!

Стихи были наивными, но в них ощущалось настроение, попытка осмыслить сердцем мир.

На следующий день Володя, после уроков подошёл к Марии Ивановне, и, делая вид, что его не интересует ее мнение, а спрашивает он исключительно из-за любопытства, вздрагивающим голосом, выдохнул:
- Ну, как?...
- Хорошо, Володя, для начала..., - сдержано похвалила Мария Ивановна.
- Правда?! - Радость, смешанная с недоверием, выплеснулась наружу.
- Конечно же, правда. Особенно тебе удалось...
Юноша смутился. В тот день они долго разговаривали, и между ними возникло доверие.

Сейчас он звал её.

Мария Ивановна подхватила сумку и вышла из кабинета.
Шагала легко и совсем забыла о жаре.
Около двери несколько замешкалась и случайно, боковым зрением, увидела, как по полу медленно уползали солнечные лучи...

Закрыв кабинет, она положила ключи в сумку и только направилась к выходу, как в конце коридора, там, где начинается лестница, около окна, увидела маленькую фигурку.

Сердце сжалось.

У окна стоял Мальчик, прислонившись лбом к стеклу, словно пытаясь остудить жар, и смотрел поверх деревьев, домов...

Это был новенький.
С необычайной ясностью она вспомнила событие.
Неделю назад она дежурила по интернату. Сидя у себя в кабинете, разбирала бумаги. В дверь постучали. Привычно сказав: "Войдите!" - продолжала заниматься своим делом.

Дверь скрипнула, Мария Ивановна оторвалась от бумаг и оглядела вошедших. Перед ней стояли женщина невысокого роста, немного сутулая, с маленькими натруженными руками. Рядом, пугливо озираясь, стоял мальчик.
- Здравствуйте, - приветливо поздоровалась Мария Ивановна и улыбнулась.
- Я к вам... Вот... привела..., - быстро прого¬ворила Приведшая, не отрывая глаз от пола.
- Давайте документы! - Мария Ивановна говорила серьёзно, даже несколько официально, зная, что это иногда помогает собраться, справиться с волнением.
Зашуршала бумага.
В кабинете отчетливо слышалось дыхание. Из коридора раздавались крики, беготня... Мария Ивановна стала читать бумаги. Перед этим она предложила пришедшим сесть, но женщина отрицательно покачала головой.

Буквы, по непонятной причине, под рукой Марии Ивановны, стали прыгать, наезжать друг на друга, словно она разучилась писать. Это было некстати. Чтобы успокоиться, она посмотрела в окно.

Там веселилось солнце: раскаляя дома, машины, улицы – всё, что попадалось под лучи, пыталось все расплавить и превратить в бесформенную массу.

Дышалось трудно.

Мария Ивановна, с трудом совладав с собой, стада писать медленнее, но разборчивее.
На лбу выступил пот.
Мальчик, видимо, устав от ожидания, вздохнул. Рука вздрогнула и повисла над написанной строчкой: "Возраст: 4 года..."

Подняла голову и столкнулась с глазами ребенка.

Они были большие и неопределенного цвета.

Мальчик не баловался, как делают дети его возраста.
Он стоял, прижавшись к женщине, и, молча, смотрел на Марию Ивановну.

Она на секунду закрыла глаза.
В ушах гудело.
Потом, медленно стало спадать напряжение.
Плечи опустились, тело обмякло.
Охрипшим голосом, Мария Ивановна спросила:
- Кем Вы ему приходитесь?
- Я? - Приведшая растерялась. Не понимая вопроса, который застал её врасплох, она скороговоркой, сбивчиво заговорила: " ...я ...я ...мы ...как их... мы эти... соседи..., - потом поправилась, - соседка..."

В лёгкие вливалась раскаленная лава воздуха, и в эти минуты мечталось о капельке холодной воды.

Мария Ивановна налила из графина воды.

Сделала глоток, но вода была тёплая, со странным и непонятным привкусом.

И тут по всей комнате разлетелся крик.

- Что же это происходит? - Глаза Соседки сверкали.
Руки тряслись мелкой дрожью.
Голос, пойманный в силки, рвался в поисках выхода.

Мария Ивановна от неожиданности застыла на слове "лишить материнских прав..." - голова стала, как свинцовая.
Чувство непонятной вины захлестнуло её.

Перед глазами замелькали две мурашки, точно живые.
Она знала этот признак: давление повышается.

- За что же его так?! - голос Соседки рухнул вниз.

Мария Ивановна увидела, что ребёнок сжался, но после последних слов он понял, что говорят о нём, поднял глаза и, они стали тёмными, словно небо перед грозой.
Вот в них мелькнула молния!
И по всей комнате полыхнул плач.
Она оцепенела.
- Господи! - закричала Соседка.

И словно дождавшись этого момента, из-за ветки выскочило солнце и светом залило комнату. Высветив, как на праздничной картинке: сидящую за столом Марию Ивановну, застывшую женщину и мальчика, который, чего - то испугавшись, заплакал.

Мария Ивановна встала и, подойдя к мальчику, спросила:
- Ты мальчик?
- Да-а-а... - ответил тот.
- Тогда тебе нельзя плакать...
- Почему, - удивился мальчик.
- Мальчики не плачут...
- Я.. я... больше... не буду..., - мальчик всхлипнул и кулачком стал растирать глаза.
- Мы сейчас с тетей выйдем в коридор, а ты подожди нас, - ласково сказала она.
- Хорошо...,- согласился мальчик.
- И не плачь. Ты ведь больше не будешь плакать?
- Н-е-е-ет. - Мальчик замотал головой. Женщины вышли, забыв прикрыть дверь.
- Что произошло?
- Его мать..., - лицо женщины исказилось судорогой, - ... она с..., - Соседка осеклась, вытаращив глаза на дверь.

Мария Ивановна повернулась - в проходе стоял мальчик.

Не успела она открыть рта, как он закричал:
- Не надо! Не надо..., - тело его сжалось, напоминая маленькую пружину, - не надо о ней плохо...
Она моя мама!
Ма-а-а-ма...
Мама!
Мамочка!

Словно потух свет.
Соседка ойкнула.
Мария Ивановна покачнулась.
На мгновение замерла и метнулась к мальчику, обняла тонкие плечики, прижала к себе, старясь успокоить.
Как бы издалека - услышала свой голос:
- Не бойся! Никто не обидит твою маму, а когда ты вырастешь и станешь сильным...
- Мама! - крикнул мальчик.
- Никто...
я тебе клянусь...
торжественно обещаю...
обещаю...
Никто..
никогда...
не обидит твою маму..., - она говорила, пытаясь его отвлечь.
- Правда... вы... не обматываете, тё-тя? - Ему было трудно говорить.

3

И вот, как продолжение, - мальчик стоял в конце коридора.
Плечики его вздрагивали.
Она побежала.
Взгляд, случайно, скользнул по коридору, и она увидела, поднимающегося по лестнице, Володю, которому надоело ждать.

Подбежав к мальчику, она тихо позвала:
- Алик...
Мальчик вздрогнул и застыл.
Мария Ивановна пыталась говорить спокойно:
- Что случилось?
Тебя кто-нибудь обидел?
Мальчик покачал головой.
На секунду Мария Ивановна повернулась, в нескольких метрах стоял Володя, застывший и с открытым ртом.

- Я-я-я... - мальчик не мог произнести слова,- я-я-я-я-я... - он вздохнул, задержал воздух и выдохнул, -

Я...

К МАМЕ ХОЧУ...

За окном светило солнце.
День приближался к концу.
Тени становились гуще.

–>

Необычная исповедь
20-Nov-08 04:05
Автор: Виктор Дьяков   Раздел: Проза
Дьяков Виктор Елисеевич


НЕОБЫЧНАЯ ИСПОВЕДЬ

рассказ

- Это блажь, конечно, но ведь жить-то ему осталась неделя... ну от силы две,- искренне сокрушался тюремный врач, крупный, рыхлый, поминутно отирающий платком потную шею – вентилятор почти не освежал, а зарешёченное окно "дышало" жарким уличным воздухом.
- Совсем никакой надежды? – напротив врача, с другой стороны стола, хаотично заваленного всевозможными медкнижками, историями болезни, рентгеновскими снимками... сидел священник в полном облачении. Среднего возраста, среднего роста, средней комплекции... Если бы не ряса, крест на груди, бородка клинышком, внешне совершенно не примечательный. В отличие от врача он, во всяком случае внешне, стойко переносил жару, ни разу даже не отерев лба.
- Абсолютно. Как говорят в таких случаях, медицина бессильна. Процесс зашёл слишком далеко. Лёгкие у него слабые и обратился он поздно, да и, сами понимаете, возможности наши, увы... Жалко, парень вроде не плохой, не рецидив, первая ходка у него, по глупости с какой-то мелкой бандой связался,- продолжал сокрушаться врач.- И режим не нарушал никогда, а тут, как нашло на него. Хочу исповедоваться и всё. Мы сначала не реагировали, думали пошумит, да кончит. А он сильнее, забузил, суп на пол опрокинул, ругается. Усмирить хотели, да передумали, и без того чуть живой... Вот и решили вас побеспокоить.
- Каждый человек имеет право на исповедь, - произнёс священник и встал со стула.- Я готов, куда идти?
Для исповеди лучшего места чем изолятор не было. Больной лежал в нём один. Врач на всякий случай стал убеждать священника, что вероятность заразиться почти равна нулю, ибо процесс разрушения лёгких нетрадиционен, умирающий почти не кашлял и не выделял мокроты...
- Даже если бы он был болен чумой, я бы всё равно его исповедовал, - спокойно, буднично прервал уверения доктора священник, направляясь в изолятор.
- Эээ... батюшка, надо бы халат одеть,- не очень уверенно сказал тюремный эскулап.
- Это обязательно?
- В общем да...- врач явно колебался.
- Я бы хотел без халата. Он должен видеть моё облачение...

В изоляторе, маленькой чистой, белой комнате было сравнительно прохладно. Стерильно-чистым, только бледно-жёлтым казался и человек лежащей на койке. Эта зловещая желтоватость особенно отчётливо проявлялась на ввалившихся щеках, тонкой кадыкастой шее и крупных костистых ладонях, лежащих поверх тёмно-синего "солдатского" одеяла. Неровно остриженная наголо голова казалась непропорционально большой в сравнении с очертаниями его явно "усохшего" тела. Глаза больного горели нездоровым лихорадочным огнём, как бы являя собой последний очаг жизни в этом обессиленном болезнью теле.
- Здравствуйте, сын мой... Вы хотели исповедоваться?
Когда священник входил в палату, больной даже не повернул в его сторону головы, неотрывно глядя в потолок. Когда же повернул... В его глазах читалось искреннее, неподдельное удивление. Видимо он, всё-таки, не верил обещанию администрации, что к нему, простому зеку, "мужику", "доходяге", вызовут священника с "воли".
- Вы... вы настоящий?- голос был слабым, и, казалось, больному приходилось тратить слишком много сил, чтобы произносить слова.
- Я отец Никодим, священник прихода, к которому территориально относится ваша колония.
- Вы будете меня исповедовать... правда?
Священник грустно улыбнулся.
- Как вас зовут?
- Николай.
- Вы крещённый?
- Да... меня маленького мама с бабушкой окрестили... в тайне от отца. Он у меня партийным был.
- Хорошо сын мой. А за что осуждены?
- Разбой, грабёж... в общем отпетый бандюга,- с сарказмом поведал больной.
- Зачем на себя наговаривать, сын мой,- священник дал понять, что он кое что знает.- Вы, наверное, хотите покаяться в содеянном?
- Да как вам... – больной словно собирался с силами.- Не то чтобы... Я просто не могу больше держать это в себе, оно как жжёт изнутри... Здесь меня вряд ли кто поймёт... Мне просто нужно чтобы меня выслушали, кто-нибудь с воли... но не простой человек. Вот я и решил, что лучше всего если это будет поп... извините, священник. Ведь все имеют право на исповедь, тем более умирающий.
- Да это так... Но почему вы считаете, что непременно умрёте. Всё в руках Божьих. Проникнетесь этой мыслью и не терзайте себя,- священник говорил так, что больной не мог не смотреть в его глаза... смотреть пристально, как бы пытаясь распознать – его просто успокаивают, или исповедник действительно является носителем какой-то высшей истины.
После паузы больной вздохнул и, словно уступая некоей воле извне произнёс:
- Да, пожалуй... всё... в руках... Я, наверное, начну... Можно...?

2

В Армию Николай ушёл в девяносто первом. Служил в ЗАБВО... Жуткий округ, особенно для таких как он "курортных" мальчиков. И там, в "диких степях Забайкалья", и по пути, пересекая Сибирь на поезде, в разношёрстной компании призывников... Он воочию убедился насколько неприглядна, бедна и не устроена Россия... к востоку от Волги. Призывники украинцы смеялись:
- Россия всегда голодала и будет голодать!
Призывники грузины смеялись:
- У нас сараи лучше чем здесь дома!
Мог бы посмеяться и Николай... Он родился и вырос на российском черноморском побережье, в маленьком курортном городишке. Пальмы, магнолии... виноград, мандарины, грецкие орехи, фундук, инжир... всё растёт, всё плодоносит, всё дёшево. Ну и конечно тёплое море. Всё это окружало его с рождения и казалось обычным, естественным. Он не мог знать, что почти вся остальная Россия живёт совсем в другом климате, и совсем по иному.
В Сибири Николай всё это ощутил в полной мере, осознал что такое дефицит продуктов питания, витаминов, понял почему летом в отпуска народ со всей страны стремится попасть к ним и в другие столь же тёплые места – они ехали греться, к солнцу, намёрзшись в одной седьмой части суши, самой холодной, где обитал человек. Его служба неофициально именовалась "через день на ремень"... Отслужив и он ехал домой отогреться, отлежаться на пляже, наесться вволю фруктов, после двухлетнего концентратного питания. Служба заставила его искренне полюбить родные места. После сибирской "прививки", Николай уже не сомневался, что больше никогда их не покинет.
Однако шёл уже 1993 год. Пока Николай служил развалился, казавшийся великим и могучим Советский Союз. И когда он приехал... не узнал родного города. За это время на побережье хлынула и осела тьма разноплеменных беженцев и переселенцев. Впрочем, первые появились ещё после бакинских и сумгаитских погромов, спитакского землятресения. Армяне селились семьями у своих родственников, покупали дома, землю... Они были очень богаты, гораздо богаче местных русских. Та первая волна беженцев прошла относительно безболезненно, незаметно растворившись в массе куда более многочисленного местного славянского населения. Но с девяносто второго потоком пошли беженцы из-за пограничной реки Псоу, сначала абхазы, потом грузины... и опять армяне. Потом вообще началось не пойми что. Пользуясь ослаблением центральной власти на благодатные земли российского Причерноморья и Кубани устремились все кого сгоняли с насиженных мест: турки, курды, азербайджанцы... и опять армяне. Бежали и русские, бежали отовсюду из Закавказья, Средней Азии, Казахстана... Но купить дома на побережье им, как правило нищим, было не по карману. Следующие переселенческие волны уже не растворились в местном населении – переселенцев и беженцев стало слишком много, а многодетность их семейств привела к тому, что в школах и местах молодёжного досуга они стали преобладать, ощущать себя хозяевами положения.
Тем временем государственная курортная инфраструктура совсем развалилась. Отец и мать Николая, работавшие в санатории, остались без работы и жили огородом. Никуда не мог устроиться и он сам. Беженцы, в первую очередь армянские, благодаря родовой взаимовыручке и тому, что ещё в советские времена вкладывали деньги в не обесценивающееся золотые вещи, оказались самыми богатыми на побережье. Но в отличие от евреев они своё материальное превосходство не скрывали, а несдержанная молодёжь наоборот всячески выпячивала, нервируя обнищавших, не способных быстро приспособиться к переменам местных. Нагло, вызывающе вели себя и подростки, и дети, быстро сплачиваясь по этническому признаку.
Однажды мать Николая вместе с давнишней подружкой шла по улице, которую перегородила играющая компания армянских мальчишек среднего школьного возраста. Они шумели так, будто кроме них никого на свете не существует. Подруга сделала им замечание... Словно искра попала в сухую солому, мальчишки "вспыхнули" мгновенно. Под присказку: "Русская блядь, не ходи гулять", они забросали женщин камнями, а потом разбежались. Домой мать пришла держась за разбитую голову. Взбешённый Николай хотел бежать искать тех мальчишек, ведь они наверняка жили неподалёку. Но деморализованные мать с отцом, буквально повиснув на нём, не пустили:
- Не ходи сынок... хуже будет... у них же братьев, родственников куча и денег мешки... Лучше уж потерпеть... а может и уехать куда-нибудь...
- Куда уехать...? Ведь мы здесь всю жизнь... ведь лучше наших в России мест нет, потому они и тут селятся!- кричал в ответ Николай.
Всё, что он наблюдал вокруг, вызывало бессильную злобу бывшего солдата. Агрессивные, деятельные пришельцы "делали погоду" едва ли не во всех сферах жизнедеятельности. На рынках доминировали азербайджанцы, за исключением мясного ряда, но и там не было ни одного славянина, мясом торговали только армяне. То что предлагали родители, продать дом и уехать, делали многие, покупателей-пришельцев было более чем достаточно. Детско-подростковое хулиганство, острием направленное в первую очередь против женщин и молодёжи, было уже давно опробовано на Кавказе и давало наилучшие результаты - русские продавали дома и бежали. Тут и ещё одни претенденты на черноморское побережье объявились. Эти, правда, предъявляли права не беспочвенно. Активисты адыгейского националистического движения требовали возвращения как раз того участка побережья, где располагался родной город Николая. Он, якобы принадлежал адыгам до кавказской войны 19 века, когда они были вытеснены царскими войсками в горы...
От всего этого голова Николая шла кругом, нервы были на пределе. Его бесила трусливая пассивность соседей, по старой советской привычке надеющихся на власть. А власть... местные начальники сохраняли "олимпийское" спокойствие – пришельцы, как правило, строго настрого запрещали своей молодой поросли трогать родню и детей крупных гражданских и милицейских чиновников. Губернатор края, правда, с высокой трибуны заявил, что происходит тихое вытеснение русского населения с черноморского побережья... Но дальше слов дело не шло. Выходцы из Закавказья продолжали без лишней суеты скупать дома, землю, заселяться со своими многочисленными чадами и домочадцами. Там, откуда они бежали, где сараи были лучше чем дома в России, жить после развала Союза стало очень тяжело... голодно, холодно, темно. Из России больше не шли потоком дешёвые газ, электричество, хлеб... взамен поставляемых втридорога цитрусовых. Железная дорога на Сухуми и дальше, по которой шёл основной поток этого "товарообмена", позволяющий "захребетным" республикам сытно и безбедно существовать в советское время... Эта дорога заросла травой и по ней уже не ходили поезда.
В такой "критический" момент Николай встретил своего бывшего одноклассника. Фёдор в школьные годы слыл первым хулиганом. Из школы его "вытурили" в восьмом. Потом он "загудел" на "малолетку" за какую-то кражу. Через два года вышел и снова сел уже во взрослую колонию. Пока Николай служил в Армии, Фёдор, что называется, служил в "других войсках". Бывшие одноклассники зашли в кафе заказали вина, разговорились. Вернее говорил в основном Николай. Он возмущался, стучал кулаком по столу, чуть не плача от негодования и бессилия... Федор не поддался его эмоциональному настрою. Он лишь посмеивался, а когда пришла пора расплачиваться остановил руку Николая полезшим за последними рублями:
- Не надо... я угощаю.
Когда вышли из кафе, Фёдор уверенным голосом пожившего человека заявил:
- Вот что Коля, не хочешь бедным и больным жить, как все лохи, надо либо начальником, либо вором становиться, иначе бабки не сделать. Начальниками нам никак не стать, остаётся...
Фёдор предложил организовать кодлу и "трясти" богатых. Тогда в хмельной голове Николая сама собой возникла ассоциация – богатые, это в основном нерусские. И он рвался их бить, грабить, этих пришельцев, что обустраивались на его Родине "всерьёз и надолго". Николай с радостью принял предложение...
В кодлу входили пять человек. Они на старенькой "Ниве" мотались по побережью, выискивая объекты для нападения. Изо всей пятёрки только сам Фёдор имел опыт пребывания в "зоне", остальные были "любителями". Естественно, авторитет "атамана" был непререкаем. Тем не менее Николай на заре их "деятельности" сделал попытку стать чем-то вроде мозгового центра. Сначала он предложил "наехать" на азербайджанцев скупающих на границе у абхазов дешёвые мандарины и потом отправляющих их из Адлера вагонами в Москву, заставить платить дань. Фёдор в ответ рассмеялся, и без объяснения причин отклонил этот план. Тогда Николай предложил "тряхнуть" известных ему богатых армян, купивших дома. И снова план был отвергнут... В конце-концов Фёдор указал прожектёру его место:
- Ты в этом деле лох, потому делай что тебе говорят и не рыпайся...
Сначала они не рисковали, лазили в пустовавшие дома, чьи хозяева приезжали только в "бархатный" сезон. Добыча была невелика и её трудно было бы сбыть, но Фёдор имел контакты со скупщиками краденого. Наконец решились на настоящее дело. На побережье ещё с советских времён осело немало людей, купивших дома на деньги, заработанные на Крайнем Севере. Таких северян и решил тряхнуть Фёдор. Николая коробило от этого дела, но он подчинился, надеясь, что потренировавшись, они наконец начнут "бомбить" и столь ненавистных ему пришельцев.
Налётчики пришли ночью, под нехитрым предлогом проникли в дом, их лица скрывали маски. Северяне, муж и жена, оказались болезненными и бездетными, раньше времени состарившимися. Перепуганные, они отдали всё что у них было, а было у них всего-ничего. Их северные деньги сгорели ещё в первую гайдаровскую инфляцию, копить золотые вещи, как это делали из поколения в поколение армяне, они не были приучены. Николаю стало жаль этих несчастных, у которых государство сначала забрало здоровье, а потом и заработанные его ценой деньги. Фёдор, напротив, жалости не испытывал. "Раскалывая" хозяина дома, он так ударил его, что тот зашёлся в приступе кашля, походя оскорбил жену, сказав что такую старую дохлятину... никто не захочет. В конце-концов, забрав лишь обручальные кольца, и кое-что из мелких вещей, напоследок окончательно запугав хозяев, на случай если они вздумают заявить в милицию, парни покинули дом.
После этой "акции" Николай взбунтовался, кричал что больше не пойдёт грабить нищих. "Атаман" попытался поставить его на место, но не встретив поддержки у прочих рядовых, недовольных мизерной добычей, он пообещал, что в следующий раз они обязательно "бомбанут" богатый дом. А таковых на побережье всегда было немало, и при Советской власти и после. Только если раньше роскошные "виллы" принадлежали либо известным людям, либо крупным начальникам, то сейчас неизвестно кому, ведь в девяностых разбогатело много и преступников, и случайных людей. Тем не менее, следующий "заход" тоже получился тренировочным. Они залезли в пустующий дом какого-то эмигрировавшего на Кипр грека. И опять добыча оказалась такова, что после реализации рядовым бойцам досталось, образно говоря, "губы помазать".
Наконец Фёдор на очередном сходе объявил, что надыбал настоящих, жирных клиентов, какого то московского скороспелого богача-лоха, купившего новый коттедж с бассейном и щедро сорящего деньгами. Николай согласился без особого восторга. Конечно, богатых надо трясти, заставлять делится, но "клиенты" опять были русские...
Стоял Август, душная, тёмная, хоть коли глаза, ночь. Налётчики были осторожны, но когда лезли через забор возник шум, ещё больший, когда выдавливали стекло на первом этаже коттеджа... Хозяева муж и жена были дома, налётчики это знали точно, но они ничего не услышали. Всё стало ясно, когда их обоих обнаружили в спальне на втором этаже – они спали почти в беспамятстве, будучи изрядно пьяными. Муж, лысоватый коротышка лет сорока с небольшим... жена, по всей видимости не первая, лет на пятнадцать моложе... В хмельном дурмане, разморённые жарой они лежали на огромной кровати ничем не прикрытые и совершенно обнажённые. Жирный мужик и женщина, тоже, по всей видимости, любящая поесть, но молодая и весьма аппетитная. Николай шёпотом советовал не трогать "бухих" хозяев, обшмонать дом и тихо уйти. Но у Фёдора при виде раскинувшегося во сне сытого тела женщины проснулся "аппетит"...
Мужик трезвел медленно, зато жена, едва почувствовав жадные руки "атамана" быстро очухалась, стала кричать, кусать, царапаться. "Атаман" резко ткнул её кулаком в мягкий живот. Женщина согнулась и заскулила как побитая собака. Зато сразу отрезвел хозяин дома:
- Ребята, берите всё, только её не трогайте!
- Не тронем, показывай... – взял инициативу на себя Николай.
Фёдору это не понравилось, но он сообразил, что в создавшейся обстановке лучше подавить "инстинкт" и как можно скорее и тише завершить "дело", тем более хозяйка сопротивляясь сорвала с него маску.
- Баксы, золото, барахло что подороже... быстро показывай...- утирая расцарапанную физиономию, закомандовал "атаман".
Но женщина, в отличие от мужа не собиралась безропотно расставаться с имуществом. Видимо "сладко есть и мягко спать" она стала сравнительно недавно, и как всякий насыщающийся вчерашний голодный не могла мыслить адекватно в подобной ситуации. Едва отойдя от боли она вновь стала кричать:
- Гады... сволочи... Вы же русские...! – по произношению налётчиков она безошибочно установила их национальность...- Черные никогда со своими так не поступают, даже последние подонки...! Вы же трусы... трусы! В дом к чёрным залезть у вас кишка тонка... вы же их боитесь... только своих грабите!- винные пары, по всему, добавили ей смелости и совершенно избавили от естественной стыдливости, которую голая женщина испытывает в компании одетых мужчин.
- Заткнись, падла!- атаман вновь замахнулся, но Николай удержал, перехватив руку.
- Не надо, свяжем, заткнём рот, а он нам и так всё сам отдаст...
На этот раз добыча впервые оказалась значительной, но при дележе Николай напрямую обвинил "атамана":
- А ведь права та баба, боимся мы их, вернее ты.
Фёдор считал добытую "зелень" раскидывал на всех и в "общак" и... ничего не отвечал.
- Я ж тебе сколько раз предлагал... Их же "бомбить" - это святое дело. Они же нашу землю поганят, живут на ней, деньги делают, а делиться не хотят. Они же почти все богатые, сам знаешь.
Фёдор продолжал угрюмо молчать. Но не только Николай, и другие "рядовые" ждали от него объяснений. "Атаман" явно не хотел этой дискуссии, но деваться было некуда.
- Ничего я не боюсь... просто я знаю, что по чём! Я не зазря зону топтал, в жизни кое-что кумекаю, да и вам бы пора уже понять, кого можно "бомбит", а кого лучше обойти... чтобы не сгореть. Дурень ты... совсем обстановку не секёшь. Куда ты нас толкаешь? На азеров, что мандарины на границе покупают? Да ты знаешь под какой они крышей...? Там же их человек сорок и все со стволами. А армяне...? Да, золота у них полно, и в кубышках и во ртах... Но у них же человек по пять взрослых мужиков в каждом доме и у всех оружие и мелюзги без счёта, которая тоже за ножи сразу схватится. Даже если и выгорит, грабанём. Потом... потом что!? Они же сразу всю родню, всех земляков подымут, урок своих подключат. Нас в два счёта вычислят и хорошо если ментам сдадут, хуже если сами отомстят и не только нам, но и всем родным. Твоей матери, говоришь, ихние пацаны голову разбили... и похуже сделают. У Лёхи вон сестрёнка в школу ходит,- Фёдор кивнул на одного из "рядовых",- ей отомстят, поймают где-нибудь... Ты что нас всех подставить хочешь?!- с надрывом закончил свой монолог Фёдор.
Все, в том числе и Николай, молчали – никто не ожидал, что "атаман" так доходчиво всё объяснит.
- Значит "бомбить" можно только беззащитных... то есть русских?- наконец, после длительной паузы подал голос Николай.
- Почему только русских... греков вон... этих... хохлов, чувашей, мордву... да мало ли лошиных наций. А армян не надо, себе дороже будет, адыгов, ни в коем случае, с чеченами никогда не связывайтесь, не трогайте, месхетов тоже. Да что я вам... сами здесь выросли, знаете за кого будут мстить... Никого из них не задевайте, ни пацанов, ни баб...
После такого "откровения" Николай покинул кодлу Фёдора. Но на свободе гулял не долго. Кодлу вскоре повязали и бывшие кореша на допросах его "сдали"...
Зачатки туберкулёза появились у Николая ещё в Армии. Но своевременное возвращение в благодатные субтропики излечило его... почти. В зоне притаившаяся болезнь вновь заявила о себе. Губительные условия, губительный для него климат, ограниченные возможности тюремной медицины... Николай воспринял это как заслуженную кару. Постепенно его покидали силы, он тихо угасал. Но мысли, думы... Он не сразу пришёл к решению исповедоваться, ведь он не был верующим, вернее как-то не думал... о Боге. И вот теперь во всём случившемся он ощутил какую-то высший суд, высшую волю...

3

- Получается, что вы испытываете угрызения и раскаиваетесь не в том что грабили, а в том что грабили не тех? – священник за всё время, казалось, ни разу не мигнул неотрывно глядя прямо в глаза больного.
- Не знаю, батюшка... не могу сказать точно... Правым себя не считаю, но и этих... тоже. Грабить...? Не знаю... но как-то бороться с ними надо было всё равно. Они же так нас всех в тундру загонят. Вроде, и думать мне о другом надо, как говорят, о душе. А я не могу, об этом все мысли. Я не могу понять почему мы все, весь народ, оказались такими слабыми? Ведь таких врагов побеждали... французов, немцев. А эти... почему так боимся, уступаем во всём? Ведь и в Армии, и здесь в "зоне" то же самое. Неужто нам с детства туфту гнали, что русские народ храбрый, великий. А на деле... У нас в полку десять дагестанцев сумели роту на колени поставить... всех, и старослужащих, и салаг, все их боялись, работали вместо них, наряды тащили. Здесь, в зоне "опущенные" могут быть кем угодно, только не кавказцами, они все за своего вступятся, но "опустить" не позволят. Глядя, на всё это я уже не верю, что наши предки могли побеждать и турок и татар, и весь Кавказ завоевать. Сейчас всё наоборот, бьют и унижают нас, везде, безнаказанно оскорбляют наших женщин, матерей и мы ничего не можем сделать в ответ. Как до войны доходит, как в Чечне, так что то можем, а вот так, в мирное время совершенно беззащитны...- больной помолчал.- Вы наверное думаете, что за дурь ему в голову взбрела перед смертью? – Николай с трудом изобразил некое подобие улыбки.
- Нет... но то что вы совсем не похожи на тех, кого мне приходилось исповедовать, это факт. Я не могу сразу ответить на мучающие вас вопросы. Но то что они ставят вас в тупик вполне понятно. В вас нет истинной веры, и оттого вы не можете без колебаний отличить истину от лжи.
- Вера? Что вы имеете в виду? То что я не ходил в церковь?
- Нет... всё сложнее. В своей исповеди вы упомянули слова вашего подельника про то, кого можно грабить не опасаясь ни мести, ни отпора. Он перечислил греков, украинцев, чувашей, мордву... Ведь он, сам того не ведая, назвал только православные народы.
- Не знаю... я в этом не разбираюсь.
- То-то и оно... Все эти беззащитные почему-то оказались православными. Вам это не кажется странным?
- Я не знаю...- интерес к словам священника словно подпитал больного, его голос окреп.
- В прошедшем веке мы слишком часто совершали вселенские грехи, нарушали господние заповеди. Народы совершившие такие грехи и не покаявшиеся исчезали с лика земного. И над нами, всеми православными висит такая опасность. Но чтобы покаяться, надо сначала осознать те грехи... свои, отцов, дедов. Но не только в покаянии спасение. Вы воочию убедились в нашей всенародной моральной слабости. А причину слабости вы пытались уяснить?
- Нет... то есть я пытался, но не нашёл для себя ответа.
- Если бы большинство наших людей мучились этим так же как вы... вопросом, почему мы такими стали? Мы бы нашли путь к спасению души народа нашего.
- Батюшка, я всё-таки так и не пойму в чём наш... этот вселенский грех... В том что многие перестали верить в Бога, порушили церкви?
- Это уже следствие того большого греха. Он в том, что народ наш сотворив себе кумиров, подменил ими Господа в своём сознании. Человек не может без веры, если он не верит Господу, значит верит Сатане, его ставленникам.
- Ставленникам... это вы Ленина имеете в виду?
- Как именовать лжебога не имеет значения... ему нельзя поклоняться как Богу. Это самый тяжкий грех. За это кара постигла египтян, римлян, византийцев-ромеев и другие, некогда великие народы, чей след истёрся в Истории.
- Но почему тогда Бог допускает такие грехи?
- Бог не вмешивается в дела людские, он наблюдает куда идут, чем живут люди... народы и воздаёт по делам. За правду прибавляет, за неправду ... Нам надо много молиться, работать и делать добра, чтобы добро пересилило то зло, что мы творили поддавшись чарам сатаны... Только не надо думать, что мы, ныне живущие, к тому злу не имеем отношения. Потомкам не уйти от ответственности, отцы, дети и внуки это одно целое.
- Ну хорошо, мы грешили... а эти, которые сейчас нас унижают, вытесняют... они что праведники?
- Сын мой, гордыня и озлобление тоже тяжкий грех. И те малые народы, что избрали это оружие во взаимоотношениях с нами, впадают именно в этот грех. И дело тут не в том, что они какие-то особые, или плохие. Они борются за своё место под солнцем, за будущее своих детей и считают себя совершенно правыми... также как и наши предки после семнадцатого года. А то что это они делают за счёт кого-то... это они грехом не считают... Мы должны осознать, что дело не в них... Вообще наша судьба не зависит от армян, азербайджанцев, чеченцев... также как она не зависит от американцев, или немцев. Она зависит от нас, всё дело только в нас. Это мы, потеряв веру, предав Бога, стали бессильными, разобщёнными, не чтим родителей, не защищаем братьев, сестёр, православных соседей. Мы настолько слабы, что даже не можем противостоять одурманенным гордыней и злобой маленьким народам, противостоять их бытовой агрессии. И если мы не обретём веру, не вернёмся в лоно Бога... мы тоже исчезнем.
- А эти... злые, гордые... они на наших землях поселятся?
- Не думаю... они ведь не верой сильны, а ненавистью, да крепостью семейно-клановых уз – это временный источник силы. И у них без истинной веры нет будущего.
- Так что же тогда будет... если мы...?- Николай рывком приподнял голову с подушки и вопросительно смотрел.
В изолятор, бесшумно приоткрыв дверь, заглянул врач, но увидев, что больной и священник увлечённо беседуют, тут же вновь осторожно прикрыл.
- Надо думать не о гибели... даже в отдалённой перспективе, а верить, что мы прозреем, покаемся, и с именем Господа вновь обретём силу. И вам, сын мой, тоже не о смерти думать надо.
Николай уже не мог держать голову на весу, он бессильно откинулся на подушку, продолжая неотрывно смотреть на священника, словно боясь упустить его из виду даже на секунду. Отец Никодим достал из складок рясы белоснежный платок отёр лоб и быстро перекрестился. Прочитав немой вопрос в глазах Николая он улыбнулся:
- Признаюсь, я не был готов к такого рода разговору... но с Божьей помощью...
Больной вдруг часто заморгал, будто собираясь заплакать. Впрочем, слёзы у него так и не появились, но он заметно разволновался.
- Батюшка... вы... я... спасибо... жаль,- Николай словно лишившись последних сил уже не мог прямо держать голову на подушке и уронил её вбок.
- Вам плохо!?- забеспокоился священник.
- Нет, нет... напротив,- упадок сил длился лишь мгновение,- мне давно не было так хорошо... покойно... Только обидно... что всё это... слишком поздно. Не знаю если бы я не умирал... наверное и исповедоваться бы не захотел... Верно говорите... гордыня, а если проще, по нашему, дурость. Все мы такие, задним умом... или как я, перед смертью, умнеем.
- Всё в руках Господа... за неправду он убавляет, а за правду прибавляет,- не забывайте от этом, - священник поднялся со стула.- Я бы мог призвать вас молится во спасение, оставить у вас тексты молитв, но думаю, это вам сейчас не нужно... главное, что у вас в душе...

Отец Никодим вновь оказался в колонии, через несколько месяцев, когда ветры гоняли по улицам степного города снежные вихри. Несколько заключённых выразили желание креститься.
После исполнения обряда, священник долго искал глазами среди тюремной администрации врача. Наконец узрел его. Поздоровавшись, спросил:
- Вы помните летом я был у вас в больнице... я исповедовал умирающего заключённого?
Врач отреагировал мгновенно:
- Как же, как же, помню... Вы знаете, невероятно, но он выжил... да-да...
Сердце отца Никодима учащённо забилось и если бы... Он бы наверняка пал на колени, и воздал хвалу...
- ... Попраны все медицинские постулаты. Я показывал коллегам снимки его лёгких до и после. Не верят, говорят это снимки разных людей. За такое короткое время невозможно такое преображение. Чудеса! Он уже почти два месяца как выписался. Часто вижу его, он же под постоянным наблюдением. Сейчас такое впечатление, что он и не болел совсем. На работу уже ходит, надеется на досрочное. В последний раз когда был, послушал я его и говорю, кажется дорогой, в моей помощи ты больше не нуждаешься... Если хотите могу посодействовать, что бы вы могли с ним встретиться?
Отец Никодим покачав головой отошёл от, казалось, не собиравшегося умолкать врача. На лице священника было запечатлена не мирская удовлетворённость. Он не сомневался, что Николай и в его помощи больше не нуждается.

Все кому понравились мои рассказы могут ознакомиться с другими моими произведениями на: http://zhurnal.lib.ru/d/dxjakow_w_e/



–>   Отзывы (1)

Вершина мира. (главы 7, 8 )
20-Nov-08 04:03
Автор: Прокопович Евгения   Раздел: Проза
Глава 7.

До порта добрались без особых сюрпризов. Влад вел себя вполне пристойно. Роль статуи, сидящей на заднем сиденье, ему удалась блестяще. На недоуменный взгляд водителя пришлось объяснять, что парень долго находился в больничной палате и к улице еще не привык. Прокатило! Будем надеяться, что таможенники будут столь же нелюбопытны, как таксист.
Порт жил своей жизнью. Гремели эскалаторы, из громкоговорителей лилась неразборчивая словесная каша, где-то вдалеке взвыла сирена, оповещающая взлет невидимого корабля и сразу вслед за ней рокот двигателя. Суетливая гомонящая толпа казалась единым, постоянно меняющимся организмом. Люди прилетали, ругались с неторопливыми служащими багажного терминала, лениво выплевывающего багаж, змеились длинными хвостами очередей у касс, счастливые обладатели билетов откалывались от очередей, чтобы тут же выстроить новую очередь у таможни.
Я расплатилась с таксистом, не забывая поглядывать на Влада, мало ли взбредут в голову лишние мысли. Как оказалось, беспокоилась напрасно. Судя по его потерянному виду, мысли у него отсутствовали напрочь. Он жался к моей сумке, единственной знакомой вещи и ни о каком побеге не помышлял. Все верно, таким как он положены отдельные входы и выходы, со стороны складов и доков чтобы не шокировать свободную публику. Беглец, мать его за ногу! Нет, я понимаю - мельтешение красок и звуков кого хочешь в ступор вгонит, а уж такого неподготовленного человека, как Влад… но дышать-то все равно надо. Хотя бы через раз!
- Влад, эй! – я потрясла его за плечо. – Дышать не забывай! Вдо-о-ох, вы-ы-ыдох, вот так, молодец. Давай еще разочек – вдох, выдох. Щеки порозовели, взгляд более осмысленный, очень хорошо, жить будешь! – констатировала я. – Сумку возьми. Ты чего так перепугался?
В ответ он лишь неопределенно дернул плечом, закидывая сумку за спину.
- Слишком шумно? - добродушно хмыкнула я, беря его под локоть и увлекая в здание порта, - Это порт, куда ж деваться. Придется потерпеть.
Таможенник подозрительно оглядел нас из-за высокой стойки. Я протянула ему свои документы, к ним естественно не было никаких нареканий. Когда дело дошло до Влада, возникла заминка. Таможенник никак не желал понимать, что документы молодого человека находятся в компьютере терминала. Пришлось со всей возможной правдивостью врать про катастрофу, лечение, реабилитацию. Влад молчал, испуганно озирался и выглядел совершенно беспомощно. Его неадекватное поведение вполне подтверждало мой рассказ. Таможеннику, не смотря на всю его подозрительность, пришлось поверить. Пока он рылся в компьютере, я старалась унять внутреннюю дрожь и дышать как можно тише. И чего спрашивается, волнуюсь? Документы не могут быть не в порядке, ведь их подделывал, ой, извините, справлял, не кто иной, как генерал полиции. Таможенник неторопливо перелистывал файлы, искоса поглядывая на меня. Интересно, чего он ждал? Что я забьюсь в истерике? Не дождется! И таможенник действительно ничего не дождавшись был вынужден отпустить нас в транзитную зону. Сердечно поблагодарив стража порядка, я буквально вытолкала Влада в коридор.
По ту сторону дверей ожидал небольшой открытый мобиль доставивший нас к стартовой площадке. Близость транспорта поблескивающего эмалью бортов рождало в душе радостное предчувствие возвращения домой. Трап уже опущен, но внутрь почему-то еще не пускали, а это странно – до вылета оставалось не более пяти минут. Я отыскала глазами Эжена и вопросительно подняла брови, он лишь пожал плечами. Я пробралась поближе к трапу, Влад понуро плелся на шаг позади.
Причина задержки выяснилась спустя минуту. Завывая клаксонами к трапу мчался огромный белоснежный автомобиль, щедро изукрашенный лентами, шарами и колокольчиками, чем почему-то напоминал взбесившийся айсберг. Айсберг, заложив крутой вираж, лихо затормозил у самого трапа, заставив удивленных пассажиров транспорта податься назад.
Я с интересом разглядывала неожиданных гостей. Кому-то взбрело жениться? Или выйти замуж? Да выходите же вы скорей, имейте совесть! Шофер, одетый в строгий черный костюм никуда не спешил, он чинно обошел автомобиль и услужливо распахнул заднюю дверцу. На площадке нарисовался совершенно незнакомый молодой человек. Бежевый костюм с белым цветком в петлице, белоснежная рубашка, начищенные до блеска туфли и искусно подобранный галстук говорили сами за себя. Значит, все-таки замуж. Незнакомец протянул руку даме. А кому же еще? В мужскую ладонь легла узкая женская ладошка, затянутая в кружево перчатки. Да что ж она медлит, я же сейчас от любопытства сдохну! Или сверну шею, стараясь заглянуть в салон машины. Наконец появилась невеста, окутанная невесомым облаком атласа и легчайшего шелка, нестерпимыми молниями отражая солнечный свет сверкнули грани драгоценных камней на венке фаты. Окружающий мир замер, даже стартовые сирены и те, казалось, замолкли перед этим великолепием. Легкий порыв ветра откинул фату и по толпе зрителей пронесся легкий вздох. Еще бы! Невесту знали все – Элизабет, дочь адмирала Дэмона, отца и бога нашей станции. Я, не сдержавшись, нервно хохотнула, могу спокойно прозакладывать душу дьяволу, отец ветреницы и не подозревает о решении дочери. Вот радости-то будет старому адмиралу, подумать страшно! Похоже, мой отец все же в лучшем положении – я везу на станцию всего лишь раба!
Взметнулись невесомые кружева широкой юбки – жених, явно рисуясь, подхватил суженую на руки вознамерившись вознести ее по трапу…

...Чего-то подобного Влад ждал последние полтора часа. Жених поднял невесту на руки и попер по трапу. Вот споткнись он сейчас и растянись на ступеньках, вообще будет замечательно, раба уж точно никто не заметит в переполохе, но и так сойдет. Пока они все рты раззявили, Влад сделал осторожный шажок в сторону, потом еще и еще. Никто не остановил и раб, осмелев, начал пробираться к краю толпы с каждым шагом увеличивая скорость. До свободы оставалось полшага, не больше, когда на плечо легла тяжелая рука. Влад пригнулся, втянул голову в плечи и медленно повернулся. Перед ним стоял тот самый Эжен и премерзко ухмылялся.
- Куда это ты, друг мой, собрался? - ласково спросил он, сверля Влада недобрым взглядом.
Пиджак невзначай распахнулся, и раб увидел тускло блеснувшую сталь пистолета торчащего из наплечной кобуры. Влад испуганно попятился и в следующий момент почувствовал холод оружейного ствола под ребрами.
- А ну, не двигаться, - пропел Эжен, улыбаясь, как родному, - иначе я тебя сейчас перед всем народом раком поставлю. Осознал?
- Да, господин, - едва слышно выдохнул Влад.
Первым желанием раба было бежать, а дальше будь, что будет. Но, заглянув в глаза парня, Влад понял, что тот так просто уйти ему не даст и убивать за красивые глаза не станет. Краем глаза раб заметил, как в их сторону направляется патруль - три человека, одетых в темно-синюю форму, широкие пояса на талии, а к ним пристегнуты электрические хлысты и тяжелые дубинки, мерно покачивающиеся при каждом шаге. Он живо представил себе, как они поставят его на колени посреди космопорта и превратят в кусок свежеразделанного мяса. Что-то переломилось, и сил сопротивляться больше не стало. Ощущая блаженное оцепенение, он впервые в жизни понял, насколько устал. Эжен тоже почувствовал, что человек, чью руку он сжимал и под чьи ребра заглядывал ствол незаряженного пистолета, сломался. Его мышцы расслабились под цепкой хваткой полицейского. Патруль изменил маршрут и теперь направлялся в их сторону. Не стоит подвергать глупого раба лишним мучениям, если вдруг эти олухи соберутся проверить документы. Эжен приветливо кивнул патрулю, развернул своего пленника на сто восемьдесят градусов, направляя к незадачливой хозяйке.
- Замечательно, - улыбнулся Эжен еще ласковее, подталкивая Влада к Аньке, - а теперь быстренько двигай ножками в сторону хозяйки. И если я, даже краем глаза увижу, что ты сделал, хоть одно лишнее движение, я тебе прострелю ногу. Убивать не стану, и не надейся. Прочувствовал? - раб быстро кивнул, чувствуя, как спина покрывается липким потом. - Да, вот еще, подойдешь сейчас к ней и скажешь на ушко, тихо так - Анна Дмитриевна, я, последняя скотина, и только что собирался сбежать. Ну-ка, повтори.
- Я сейчас подойду к хозяйке и скажу - Анна Дмитриевна, я, последняя скотина, и только что собирался сбежать, - прилежно и тупо повторил Влад, одарив мучителя хмурым взглядом.
- Ай, молодца, - похвалил Эж и отвесил рабу звонкую оплеуху. Для лучшей памяти.
Влад подошел к хозяйке, стоящей к нему спиной и не заметившей его отсутствия. Чувствовал он себя паршиво, не столько из-за неудавшегося побега, сколько из-за того, что подписывал себе, считай смертный приговор. Смерть от побоев замаячила на горизонте, обдав могильным холодом, будет долгой и мучительной. Какая бесславная кончина, покачал он головой, когда свобода была совсем рядом, только руку протяни. Но он проиграл и с этим приходится считаться, поэтому спокойно остановился за хозяйской спиной. Постоянно ощущая покалывание в затылке от недавнего удара и пристального взгляда Эжа, Влад осторожно тронул ее за локоть...

Взобравшись на трап Лизи повернулась спиной к собравшимся, сейчас букет кидать будет. От этого зрелища меня отвлек Влад, робко тронув меня за локоть, я повернулась в его сторону с намерением узнать, в чем дело. По моим пальцам ударило что-то жесткое, мозг еще не успел сообразить, а пальцы уже схватили это что-то, я удивленно посмотрела на свои руки - я держала свадебный букет. Этого мне только не хватает!

...Хозяйка переложила пойманный букет в правую руку, а левую просунула Владу под локоть и чуть подтолкнула его к трапу. У самых дверей транспорта их встретил человек в летной форме. Таких раб навидался в своих путешествиях, одежда их имела разный цвет, но всегда одни и те же форму и отличительные знаки на груди и плечах. Почти все они были опасны и непредсказуемы для рабского племени, хотя, поговаривали, что встречаются и хорошие, рисковые ребята, которые, за здорово живешь, могут приютить беглого и увести с собой в свободную жизнь.
Может и правда, а может врали просто, придумывая заманчивые сказки для дураков, пойди, разбери. Единственное, что раб знал доподлинно - это как один дурак и сорвиголова бросился однажды вот к такому летчику в надежде спастись. А летчик, недолго думая, сдал легковерного раба с потрохами. И как этого раба забили до смерти палками прямо на взлетной полосе на глазах у ошалевших, доведенных до крайности соседей по общей цепи. А главный в том перелете ходил вдоль шеренги и приговаривал, противно ухмыляясь, мол, что б другим неповадно было. Так что отношение к ним балансировало на грани ненависти и страха, подобные чувства только усилились, после того как хозяйка, передав летчику какие-то документы, услышала в ответ.
- Его в карантин надо.
Раба аж передернуло - в карантин! Да оттуда никто не возвращается! Сработал старый знакомый инстинкт самосохранения, и рабу отчаянно захотелось жить. Он бросил настороженный взгляд на хозяйку, от ее ответа сейчас зависит все. Госпожа помолчала, обдумывая ответ. Раб понял - на выручку никто не придет. Тело непроизвольно напряглось, тут же ее пальцы чуть сжались в успокаивающем жесте и он услышал ее приглушенный, казавшийся бархатным голос.
- Руджеро, ангел мой, - обратилась хозяйка к летчику, - ты бумажки сопроводительные читал? По-моему, генерал выдал соответствующие распоряжения.
- Мне Романов не указ! - отмахнулся летчик Руджеро. - У меня свое распоряжение - отправлять всех впервые летящих в карантин!
- Романов, говоришь, не указ? - еще слаще улыбаясь, проворковала хозяйка, Влада передернуло – мягко стелет, а спать не ляжешь, - а может быть тебе Грабов указ? Ты смотри, я ж могу к нему уже сегодня подойти и мило поинтересоваться, а не пора ли нашему доброму другу Руджеро Микелио посетить карантинные мероприятия?
- С чего бы это? - нахмурился пилот, но не сильно уверенно.
- С того, яхонтовый мой, что ты простоял в этом порту двое суток и, скорее всего, облазил все прилегающие к порту публичные дома, на два квартала вокруг и побывал на каждой мало-мальски привлекательной девке. Ты ничего нам в подарок не везешь?
Руджеро попытался изобразить на лице праведный гнев на этот поклеп, но поразмыслив, скорчил скорбную физиономию и покаянно кивнул.
- Умеешь, ты, Анька к стенке припереть! - со вздохом объявил он. - Ни лаской, так угрозами. Ладно, проходите, за пассажира головой отвечаешь.
- Приятно иметь дело с таким догадливым человеком, - она шутливо поклонилась и уже собиралась двигаться дальше, но ее остановил приглушенный почти до шепота голос пилота.
- Анька, ты меня не посмотришь? А то действительно, как-то он себя не важно... - Руджеро в досаде развел руками и смущенно скосил глаза вниз.
- Руджеро, Руджеро, - удрученно покачала она головой, - я предполагаю, что сохраню для базы больше средств и своего времени, если проведу одно незатейливое хирургическое вмешательство.
- Какое? - подозрительно поинтересовался Руджеро.
- Кастрирую тебя, любвеобильный ты мой! - Руджеро на ее угрозу не обратил никакого внимания, продолжая преданно заглядывать в глаза этой странной девушке, - Ладно, сегодня примешь те таблетки, которые я выписывала в прошлый раз, а завтра ко мне на осмотр, часам, так скажем, к трем. Сможешь?
- В лепешку расшибусь!
Влад злорадно хмыкнул про себя, невольно проникаясь уважением к новой госпоже - надо же, она так спокойно может угрожать такому большому человеку как пилот транспорта! Обещать его кастрировать! Хотя, так ему и надо, злорадно подумал молодой раб, ишь, чего удумал - здорового раба в карантин отправлять!
Она махнула рукой и пошла в салон, показывая своему спутнику дорогу. Не смотря на нервное напряжение захватило дух от удивления он забывшись застыл в проходе зачарованно оглядывая ряды темно-красных мягких кресел. Никакой тебе грязи, вони и хмурых надсмотрщиков. Мягкий ковер на полу глушащий шаги. Больше всего поразило отсутствие привычных колец, к которым пристегивали раба. Сожалеть о них глупо, но их отсутствие рождало в душе тревогу - а где же он полетит? В кресло его никто не посадит, а находиться во время взлета в проходе опасно для здоровья - можно кости переломать!
- Влад, - тихо позвала хозяйка, отвлекая его от мрачных мыслей, - иди сюда.
Она указала на два стоящих рядом кресла. Раб на подгибающихся ногах сделал несколько шагов по направлению к хозяйке.
- Садись у окошка, - распорядилась она, - мне все равно, а тебе будет интересно.
- Мне нельзя, - сдавленным шепотом выдавил он, показывая расширенными от ужаса глазами на пилота, - если он увидит, у вас будут неприятности, а с меня спустят шкуру.
- А кто-то недавно утверждал, что побои на него не действуют, - заметила она, и, подмигнув, добавила, - садись, я его уже и так запугала, но если пристанет, будем отбиваться ногами!
Влад нерешительно улыбнулся, протискиваясь на указанное место. Уселся, кресло оказалось еще удобнее, чем он себе представлял. Видел бы его кто-нибудь из старых знакомых! Как он, будто в облаке, утопает в мягких подушках, тут же принявших форму его тела, ни в жизнь бы не поверили! Чувство нереальности происходящего не отпускало. Этого не может быть, потому что этого быть не может! Все время казалось, что его сейчас разоблачат, вон хотя бы пилот… Но пилоту сейчас было не до раба, сидящего не на своем месте - он о чем-то оживленно спорил с рыжеволосой девушкой, держащей на руках какого-то странного зверя. Зверь плотно обхватил ее шею и спал, положив забавную приплюснутую мордочку на девичье плечо.
Из обрывков разговора, долетающих до Влада, он понял, что девица во что бы то ни стало желает лететь в обнимку с этой зверюгой, а пилоту это не разрешает какая-то Инструкция. «Наверное, это начальник!» - решил про себя Влад. Интересно, что это самая Инструкция скажет, про него, раба? Он уже наклонялся к хозяйке, с намерение выяснить это, когда из-за плеча склочницы вынырнул его злейший враг - Эжен. Он отвел пилота в сторону и о чем-то тихо и быстро заговорил, косясь на Влада.
Пилот проследил за взглядом Эжена, и Влад инстинктивно вжался в кресло, стиснув подлокотники до боли в пальцах и почти сразу ощутил на онемевшей от напряжения кисти, маленькую теплую ладошку. Анины пальцы легонько сжались в ободряющем пожатии, а ухо защекотало теплое дыхание: «Успокойся и привыкай. Я знаю, что с Эжем у тебя не заладилось, но его бояться нечего - он, как правило, безобидный». Безобидный, как же, пронеслось в голове, а под ребром похолодало, словно в бок до сих пор упирается оружейный ствол. Аня послала Эжу неодобрительный взгляд, тот ответил ей кислой улыбкой, пилот расхохотался и, махнув рукой на девушку со зверюгой, принялся тщательно задраивать люк.
Влад тут же забыл про пилота, теперь все мысли были заняты маленькой ручкой, рассеяно поглаживающей его пальцы. Обычно хозяева дотрагивались до него только, когда хотели причинить боль. Если не считать похотливых хозяйских дочек и жен, изредка обращавших на смазливого раба свои аппетиты. Но их прикосновения вызывали только тошноту и отвращение. А тут ничего подобного. Влад украдкой бросил взгляд на соседку, занятую серьезным разговором с парнем, сидящим через проход. Она ничего от него хотела и не ждала, такие вещи Влад научился различать уже давно и безошибочно - от этого зависел обед, а порой и жизнь. Она просто держала его за руку. По-человечески!
Откуда-то из-под потолка бестелесный голос сообщил, что вылет будет произведен через две минуты. Аня прервала разговор и перегнулась к Владу через общий подлокотник, пошарила за его плечами и бедрами, вызывая невольную дрожь нечаянными прикосновениями.
- Успокойся, пожалуйста, и перестань трястись, - попросила она, - я не посягаю на твою невинность, это всего лишь ремни безопасности, мы же не хотим, что бы во время взлета тебя начало швырять по всему салону.
Аня неспешно отмерила нужную длину, подогнала по ней блестящую пряжку и с тихим щелчком пристегнула его к креслу. Влад с любопытством наблюдал за ней. Она еще раз проверила натяжение ремней и только после этого вытащила свои.
- Влад, отыщи на штуке под своей рукой синюю кнопку и нажми на нее, - он в точности выполнил приказ.
Кресло под ним ожило, начало тихонько трястись, Влад инстинктивно вцепился в подлокотники и попытался вскочить.
- Спокойно, спокойно, - тихо проговорила она, легонько прижимая его к креслу, - ты просто привел свое кресло в полулежащее положение.
И действительно, спинка начала плавно опускаться, увлекая за собой перетянутое ремнями тело. Аня тоже нажала на своем подлокотнике маленькую кнопочку. Взвыли двигатели, заглушая не только гул голосов, сидящих рядом людей, но и собственные мысли. Влад огляделся, все без исключения пассажиры лежали в своих креслах, кое-кто из них продолжал беседовать со своими соседями, пытаясь перекричать завывания двигателей. Влада охватила безотчетная паника, возникающая всякий раз перед взлетом или посадкой. Хоть он всеми силами и старался скрыть эту слабость, Аня, будто почувствовала это и, повернув к нему голову, громко проговорила перекрикивая нарастающий гул.
- Расслабься и дыши глубже, - посоветовала она, - мы взлетаем!
Пронзительно взвыла стартовая сирена, а гул двигателей превратился в невыносимый визг, но всего на несколько секунд. Расслабиться, какое там! Каждая клеточка его тела сжалась в ожидании дикой, сводящей с ума боли, сопутствующей всем взлетам и посадкам, испытанным до этих пор. Пол под ногами стал едва ощутимо подрагивать, Влад еще сильнее вжался в подушки и зажмурил глаза, но ожидаемых ощущений не последовало, так, придавило чуток, почти не чувствительно. Когда молодой человек осмелился открыть глаза за затемненным стеклом иллюминатора не было видно ничего, кроме безбрежной черной пустоты, усыпанной светящимися точками звезд.
Всю дорогу Влад просидел тихо, как мышка. Он все время порывался сказать ей, что приказал Эжен еще в порту, но язык как-то не поворачивался, хоть слова и жгли глотку. Разумно рассудив, что ему не улыбается быть наказанным на глазах у стольких людей, Влад решил повременить с признанием до конца пути. Он украдкой поглядывал на Эжа, каждую секунду ожидая от него какой-нибудь гадости. Но тот, казалось, совсем забыл о существовании раба, спокойно дремал в своем кресле.
Оцепенение, охватившее Влада на планете, начало постепенно отступать, он вообще никогда не мог долго находиться в подавленном состоянии. Так что не прошло и двадцати минут, как непоседливая натура стала сказываться, и он начал с любопытством разглядывать окружающих пассажиров.
Все места в транспорте были заняты. Кто-то сидел с усталыми отрешенными лицами, кто-то попросту спал, компания из трех человек о чем-то тихо разговаривала и иногда приглушенно смеялась. Никто из них не проявил к сидящему рядом рабу никакого интереса. Влад с удивлением заключил, что они считают его себе равным, открытие это потрясло. Он настолько привык считать себя вещью, что было странно думать как-то по-другому.
Он покосился на хозяйку и лишь сейчас толком к ней присмотрелся. Глаза синие, длинные ресницы, легкий румянец, но кожа бледная, значит она постоянно в помещении. Копна смоляных, коротко стриженых волос. Аккуратная форма полноватых губ, чуть вздернутый носик, и еле заметная, упрямая ямочка на подбородке. С такой внешностью действительно не нужно покупать себе раба для определенных целей. От мужчин, наверное, и так отбоя нет. Зачем же он ей сдался? В который раз спрашивал себя раб. Впрочем, стоит ли забивать себе голову всякими глупостями. Она очень ничего и с такой хозяйкой можно прожить, хоть и не долго, мрачно добавил он про себя, все еще не оставляя надежды о побеге.
Он глянул в иллюминатор и насторожился - они подлетали не к планете, как он рассчитывал, а к стальной громадине, висящей посреди космоса. Возле основного шлюза прямо на обшивке была нарисована девушка с развевающимися золотыми волосами и хрупкой фигуркой, затянутой в голубую тунику. Вокруг картины написаны огромные буквы светоотражающей краской. Влад был немного знаком с грамотой и попытался прочитать написанное, напряженно, до боли в глазах, вглядываясь буквы надписи и шевеля губами: «А... Л... К... И... О... Н... А...». «Алкиона», - пробормотал он. Ну, что ж, Алкиона, так Алкиона, здесь, впрочем, нет никакой разницы...

Услышав рядом тихий шепот, я удивленно оглянулась на своего спутника, он сидел уставившись в иллюминатор, и вряд ли замечал хоть что-то вокруг.
- Ты бывал у нас раньше? - поинтересовалась я, любопытство, как известно, один из самых больших пороков человечества.
- Нет, - вздрогнув от моего голоса, Влад энергично замотал головой.
- Тогда откуда тебе известно ее название? Ты умеешь читать?
- Нет, я слышал это от соседей, - соврал Влад, явно чего-то опасаясь. Ну, конечно, рабам не положено знать грамоту, догадалась я. За это, скорее всего можно неслабо получить по загривку.
- Влад, - с упреком проговорила я, - все вокруг нас либо спят, либо заняты своими делами, это во-первых, а во-вторых, мы никогда не называем станцию «Алкиона». – и, чтобы подсластить пилюлю мягко добавила, - Если опасаешься наказания, то совершенно напрасно.
- Я соврал, госпожа, - покаянно признался он, и низко склонив голову, придвинулся ко мне, насколько позволяли пристяжные ремни.
- Вшей, вроде, не видно, - констатировала я, пройдясь пальцами по его волосам, - а что, чешется?
- Госпожа издевается, да? - подняв глаза, недоверчиво посмотрел на меня.
- Нет, - хмыкнула я, - просто пытаюсь научить тебя говорить правду. Итак, ты умеешь читать?
- Да, - неохотно ответил он.
- Насколько хорошо и откуда?
- Читаю я плохо, хоть все буквы знаю, - поджав губы, проговорил он, - а откуда - не знаю. Иногда мне кажется, что кто-то учил меня, но кто припомнить не могу, да и когда это было тоже...
- Ты видел когда-нибудь, как швартуются к станции?
- Нет, - хлопнул Влад ресницами, удивленный резкой сменой темы.
- Тогда тебе лучше смотреть в иллюминатор, иначе все пропустишь.
Влад тут же отвернулся от меня и прилежно уставился в круглое окошко. Я откинулась на спинку сиденья, ловя последние спокойные минуты перед встречей с отцом.

Глава 8.

Транспорт на малой скорости заплыл во чрево станции, и, чуть, вздрогнув, остановился. До выхода осталось не более двадцати секунд. Влад сжался от внутреннего напряжения, с опаской поглядывая через иллюминаторы транспорта на нашу станцию прикидывая насколько продлится его спокойная жизнь. В толпе встречающих мелькнули генеральские погоны, я усмехнулась - господин Романов изъявил желание лично встретить транспорт, наверное, перепугав до смерти весь обслуживающий персонал.
Все поднялись, я тронула Влада за плечо, приглашая следовать за мной.
- Пойдем, - позвала я, беря его за руку, - и ничего не бойся.
При выходе из транспорта уже образовалась толпа, окружившая молодоженов, мы смогли проскользнуть незамеченные, не опасаясь ненужных вопросов. Нужно поскорее выбираться из ангаров, пока весть о появлении Элизабет не донеслась до любящего родителя. Чуть в стороне стоял господин генерал, поджидая, когда мы к нему приблизимся.
- Здравствуй папа, - улыбнулась я, он обнял меня и чуть приподнял, - поставь меня! - запротестовала я, - народ смотрит!
- А что мне до него! - отмахнулся папа, - я тебя так долго не видел.
- Знакомься, - я осторожно освободилась из его объятий и повернулась к Владу, - это Влад, для него ты сегодня о пропуске хлопотал. Влад, это генерал Романов Дмитрий Петрович, по совместительству мой папа.

...Старший хозяин, ее отец, стоял чуть в стороне от общей толпы, встречающей корабль. Влад узнал его сразу, как только увидел эти зеленые глаза и тщательно причесанные темные волосы. Приближаться к этому великану ужасно не хотелось. Кто его знает, что у него на уме? Хорошо хоть он сразу не обратил на Влада внимания полностью занятый своей дочерью.
Похоже, у Ани имеется любящий ее без памяти папаша, а значит, он представляет для Влада самую большую угрозу. Этот голову свернет и не поморщится, если только заподозрит, что с его дочерью непочтительно обращаются. Вон, какие лапищи огромные, по хребту заедет, так и костей не соберешь!
Влад оторвал глаза от предполагаемого врага и украдкой огляделся. Они находились в огромном помещении, поразившем раба количеством самой разнообразной летательной техники, такой он раньше никогда не видел, хотя и успел побывать во многих портах. Все корабли были ярко подсвечены мощными прожекторами и искрились в их лучах разноцветными боками. В воздухе витал еле уловимый запах машинного масла и полироли. Почти под самым потолком виднелись огромные панорамные окна, за которыми копошилось большое количество народа, в окружении странной аппаратуры.
- Влад, - непривычный звук его имени, оторвал его от окружающей обстановки и заставил сосредоточиться на новых хозяевах, - это генерал Романов Дмитрий Петрович, по совместительству мой папа.
Влад, по привычке, стиснул зубы и поклонился старшему господину. Тот, кого Аня назвала Дмитрием Петровичем, в мрачном молчании разглядывал Влада, оценивая приобретение дочери. Владу снова показалось, что он не больше таракана, которого этот здоровяк с удовольствием прихлопнет одним щелчком. То ли Аня могла читать мысли, то ли еще что, но она так посмотрела на своего отца, что тот выдавил из себя приветливую улыбку более всего походившую на оскал и совсем не размахиваясь, хлопнул Влада поперек спины. Это была явная демонстрация силы, молодой раб был к ней почти готов, но когда тяжелая рука прошлась по свежим рубцам, покрывающим спину в глазах потемнело, а в мозгу ярким фейерверком разорвался приступ боли. Влад резко побледнел и почти до крови прикусил губу, в попытке сдержать невольный стон. Видя такое развитие событий, Аня сделала то, чего для раба еще никто не делал...

- Ну-ну, поаккуратнее, - я влезла между ними, загораживая собой парня, - ты же силы своей не рассчитываешь, так же и убить можно.
- Ань, я же легонько, - удивился отец.
- Знаю я твое легонько, - проворчала я, - Ладно, пойдем, устала я, да и есть хочу.
- Что у него с шеей, почему замотана? - полюбопытствовал папаня, кивая на Влада.
- Ничего страшного, - пожала я плечами, беря обоих мужчин под локти и заставляя двигаться в сторону лифтов, - натер ошейником, он был Владу тесен. А для страдающих жестокой амнезией, повторяю еще раз - его зовут Влад.
- Ты права, - нарочито серьезно согласился со мной папа, - завтра же закажу ему новый ошейник.
- Твои шутки не уместны, - пробормотала я, косясь на расстроенного Влада.
- Я так и не понял, что ты там про казино говорила? - заинтересовался генерал, видно решив, что уже достаточно поглумился над парнем, резко меняя тему разговора.
- То, что выиграла огромные деньги, - пожала я плечами, нажимая на кнопку вызова лифта. - Я помню, что мы с тобой договаривались, что я не подойду больше к игорному залу, ну так получилось. И к тому же, я не проигралась, я выиграла бешеные деньги. А еще, - похвасталась я, с некоторым усилием заволакивая Влада в тесное пространство кабинки. - Я делаю успехи, я смогла вовремя остановиться.
Отец от моих успехов был явно не в восторге, но памятуя о присутствии Влада, почел за благо промолчать. Лифт остановился на нужном нам уровне, и его двери бесшумно распахнулись. Владу лифт не понравился, очевидно, все дело в слишком маленьком пространстве и странном способе передвижения. Всю дорогу парень нервничал. Генерала забавлял несколько бледный вид молодого человека, но он отмолчался, предпочитая не нарываться на грубость.

...Небольшую комнату с синими стенами и зеркалом вместо двери едва заметно потряхивало, что вызывало беспокойство. Аня разговаривала с отцом, который, казалось, напрочь забыл про стоящего рядом Влада, будто его и не существовало на свете. Парень за такое отношение в обиде не был, получив временную передышку. Безжалостное стекло отражало его бледное лицо и страх, мелькавший в глазах, каждый раз, когда эта странная комната дергалась. Влад был рад, что Аня отвернувшись от него, сосредоточилась на отце и не видит этих искорок страха, которые могли дать ей в последствие еще одно оружие против него. Бояться и проявлять слабость нельзя никогда, это как парша, поедающая тебя изнутри, если ты заболеваешь этим, то рано или поздно ты проиграешь в жестокой игре под названием выживание.
Комнату в очередной раз тряхнуло, и она остановилась, будто под нее кто-то подложил надежные сваи, на таких сваях когда-то стоял один из бараков, где Владу довелось жить. Зеркало отъехало в сторону, открывая за собой длинный коридор с множеством дверей, расположенных друг напротив друга. Непонятно куда подевался зал, в котором они высадились из корабля. Эта маленькая комната, скорее всего, была каким-то транспортным устройством, решил Влад. Это вполне объясняет, что комнату постоянно дергало.
Войдя в коридор вслед за хозяйкой и ее отцом, у Влада снова возникло ощущение тошноты, как и в тот момент, когда его вытолкнули на твердь планеты, после нескольких недель полета. Правда, тогда не было времени обращать на это внимание, не оступиться бы и не скатиться по крутому трапу. Потом аукцион, где его продавали и физические ощущения отошли на второй план. Теперь же, когда в его жизни появился относительный островок спокойствия, чувство тошноты и ноющей боли неотступно следующие за ним на протяжении почти всей жизни нахлынули с удвоенной силой.
Старший хозяин уверенно подошел к одной из множества совершенно одинаковых, дверей и распахнул ее перед дочерью...

Только переступив порог родной каюты поняла, насколько вымоталась. Очень хотелось развалиться на диване и отдохнуть. Совсем немного. Ага, отдохнешь тут, как же! Я оглянулась на Влада, сиротливо стоящего у двери и комкающего в руках ручку сумки.
- Располагайся, - предложила я, делая приглашающий жест.
Но Влад так и остался стоять на месте. Ну и черт с ним, хочет стоять пусть стоит. Для его размещения придется пожертвовать кабинетом. Необходимо разобрать комнату, мне некогда его уговаривать. На то, чтобы превратить кабинет в полноценную жилую комнату потребовалось около часа. Книги были удалены, ящики стола выпотрошены, стол задвинут в угол, а из стены извлечена встроенная кровать. Я оглядела плоды своих трудов и осталась вполне собой довольной. Остается застлать кровать чистым постельным бельем, и в комнате можно будет жить. На какой-то момент все происходящее показалось законченным бредом, хотелось щелкнуть пальцами, как это делает фокусник, и проснуться от щелчка, и что б жизнь снова стала размеренной и принадлежащей мне одной.

...Молодого раба не отпускало ощущение неправильности происходящего, казалось еще мгновение и наглого раба пинками выпроводят вон. Влад успел кое-что повидать в своей жизни, но ни один хозяйский дом, даже самый богатый, в окна которых он заглядывал, томясь от огромного детского любопытства, за что ему частенько попадало, не был таким красивым как эта комната. Стены приятного теплого оттенка, пушистый ковер на полу. Большой красно-коричневый диван посреди комнаты и такие же кресла по бокам, между креслами низкий столик в черно-белую клетку. Вся стена напротив занята высоким стеллажом с книгами, такого количества книг в одном доме Влад еще не видел. На этот же стеллаж хозяйка натаскала еще книг из комнаты, куда удалилась сразу же после их прихода. Теперь издания стояли так тесно, что взять какое-нибудь из них представлялось проблемой.
Влад наблюдал за суетой хозяйки с нескрываемым интересом. Он вполне мог помочь ей, но она не приказывала, так что он предпочел изображать из себя приличного раба без спроса не лезущего в хозяйские дела, продолжая с любопытством разглядывать обстановку комнаты. На стене у стеллажа висело странное зеркало, по мнению Влада совершенно бесполезное - отражало оно плохо, к тому же поверхность его была темная. Влад до отказа вытянул шею, пытаясь разглядеть, что стоит за диваном, но так и не понял, что это было, скорее всего, стеклянный стол, еще одна ненужная вещь. Почти напротив входной двери Влад увидел узкий коридор с тремя дверями по одной стороне и всего одной по другой.
Госпожа продолжала чем-то громыхать в комнате и объяснить Владу его место не спешила. Он прерывисто вздохнул, размышляя разрешено ли ему присесть на корточки. Из открытой двери в коридоре потянуло соблазнительным запахом жареного мяса, совсем как из хозяйских кухонь, где готовились к праздникам. Рот наполнился слюной, а изголодавшийся желудок громко заурчав, свернулся тугим узлом. Влад сглотнул и напомнил себе, что хоть к нему пока и относились достаточно сносно не стоит сильно надеяться на кусок хорошей еды с хозяйского стола...

Восхитительный запах из кухни, где орудовал отец, предательски пополз по каюте подгоняя закончить дела. Пришлось признать, что происходящее хоть и далеко от сна, но в некоторых случаях очень даже неплохо. Влад свой пост у двери так и не покинул, мне осталось лишь глубоко вздохнуть и приказать ему идти на кухню.
В кухне было чисто, стол застлан белой скатертью. Перед натиском генерала Романова отступает не только преступность, но и грязная посуда. Впрочем, далеко не всегда. На столе возвышались два огромных блюда, одно с жареной картошкой, другое с отбивными. Папа взял тарелку Влада и уже собирался наложить на нее кусочки ароматного мяса.
- Ему нельзя! - почти выкрикнула я.
- Это почему это? - вытаращил папа глаза, подозрительно оглядывая Влада.
- Ты посмотри на его живот, он же прирос к позвоночнику! - пояснила я.
- Вот и хорошо, кусок мяса ему не помешает!
- Ага, давай накормим его жирной свининой, чтоб он к ночи скончался от заворота кишок? - я повернулась к Владу, - Я тебе сейчас каши сварю...
- И ты к ночи скончаешься от голода, - в тон мне продолжил папа.
Я фыркнула и повернувшись к плите достала из шкафчика пакет с овсяными хлопьями. Быстро закончив с приготовлением, признаюсь жутко нелюбимой мною, но весьма полезной каши я выложила ее на тарелку Влада, и мы наконец-то устроились за столом и принялись за еду. Утолив первый голод, я заметила, что Влад к своей порции не притронулся. Он сидел перед тарелкой, рассматривая свои руки, даже не взяв ложку.
- Ты чего не ешь?
- Я не... мне не хочется, - я удивленно подняла глаза.
- Врешь, - с вздохом констатировала я.
- Я не вру! - испугался Влад.
- Так, понятно, - я вздохнула, хлопнув ладонями по столешнице, - папа, мы отлучимся не надолго.
- Аня... - я покачала головой, призывая отца не вмешиваться.
- Пошли, - позвала я Влада, мотнув головой в сторону двери.
Сделав несколько шагов в глубину коридора, я остановилась, и резко повернулась к плетущемуся за мной парню.
- Говори, - тихо потребовала я.
- Я действительно не хочу есть, - упрямо повторил он.
- Кому ты вкручиваешь? - грубовато поинтересовалась я, упираясь ладонью в его грудь, - Ты, когда ел в последний раз, если не считать чашки бульона влитой мною сегодня? Вчера? Позавчера?
- Позавчера, - вынужден был признаться он, отводя глаза.
- И после этого ты пытаешься меня убедить, что не голоден? - усмехнулась я.
Так и не дождавшись ответа, взяла его за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть мне в глаза.
- Ну, так что могло случиться, что бы ты отказался от еды? - мягко спросила я.
- Я не умею... я руками всегда ем... – с отчаянием пояснил Влад.
- Это не повод, отказываться от ужина, - убежденно заявила я, - пошли, я кое-что тебе покажу.
Взяв его за руку, втащила Влада на кухню. Папа наблюдал за мной с нескрываемым интересом. Я вложила ложку в руку Влада и показала, как с ней надо обращаться. Получилось сначала немного неуклюже, а потом, вроде и ничего.
- Вот видишь, - подбодрила я его, - ничего сложного, за пару дней освоишь.
В комнате застрекотал видеофон я выругалась и, извинившись, поспешила на его зов.

...Едва Аня пропала из поля зрения, как генерал поднялся со своего места и, обойдя стол, навис над Владом грозовой тучей. Раб медленно положил ложку и уперся ладонями в стол.
- Значит так, голуба моя, - ласково пророкотал Анин отец, от этого ласкового говора у Влада пробежали мурашки по спине, - что касаемо тебя я ничего против не имею, хочется моей дочке, что б все было так - пожалуйста. Но видишь вот этот ремень? - Генерал указал головой на широкую кожаную полоску, опоясывавшую его талию.
- Вижу, господин, - угрюмо подтвердил Влад, не придуриваться же, не слепой ведь!
- Очень хорошо, - кивнул генерал, - так вот, коли забалуешь, сразу же попробуешь, каков он на деле, хоть и в обход Аньке, но я тебе это обеспечу, понятно?
- Да, господин, - покорно вздохнул Влад. Что ж непонятного не дурак все-таки. Ну, вот началось – угрозы, а там и побои не за горами. Влад раскрыл рот желая уточнить, что грозный папаша подразумевает под словом «забалуешь», но не успел - в коридоре послышались шаги, заставившие генерала вернуться на свое место...

Я оглядела своих мужиков, похоже, оба живы даже подраться не успели, но что-то произошло, даже к гадалке соваться нечего. Я подозрительно глянула на папаню, слишком мирно жующего кусок мяса и раскрыла рот, жаждая объяснений, но меня снова прервал звонок. Я начала машинально хлопать себя по карманам, отыскивая пейджер. Милое устройство, изобретенное некогда умными предками. Конечно, в пределах галактики оно бесполезно, но на станции очень удобно. Наконец, пейджер нашелся, но не у меня, а у папы. Его вызывали на службу. Папа попрощался, сказав, что завтра обязательно навестит меня и починит посудомоечную машину, стремительной походкой покинул каюту.
–>

Галатея
18-Nov-08 08:28
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
Очень часто можно услышать повествование, что у кого-то не сложилась жизнь. Хотя никто, я в этом уверен, не сможет сказать, а что такое «сложившаяся жизнь». Начнут плести что-то о достатке, и прочую фигню. Сколько человеку не давай, ему всегда будет мало. Где-то я слышал классное высказывание, что счастье – это умение себя ограничить. Вот, намедни, читал в газете, что у какого-то чудака денег куры не клюют, а от него все бегут, ну он, чтобы освободится от этого, написал в статью, а на это ответил какой-то редактор, осудив его, но это осуждение липовое! Ведь, наверняка, этот, писака, пускает слюни при виде зелёненьких. Их, как известно, всегда, не хватает!

Терпеть не могу этих людишек, которые говорят одно, а делают совсем другое. Они, наверняка, продали душу дьяволу!

Ну, да Бог с ними! А вот что касается «не сложившейся жизни». Вот это про меня! Вроде бы всё есть, чтобы жить складно, а не получается. Ну, хоть тресни! Женился я лет пять назад, моя так «Так Называемая» жена, тогда очаровала меня знанием поэзии... Это только мне казалось…. А как потом выяснилось, что поэзия для неё – это разговор после сытного ужина с обильной выпивкой…. А выпить она любит!

Как раньше писали в романах: жизнь не удалась ….. Женитьба – это начало моей неудавшейся жизни! Её, так сказать, старт!

С первых дней супружеской жизни, всё пошло шиворот навыворот, и ничего изменить было нельзя. Сколько можно я терпел, а сегодня сказал себя: Баста! И позвонил своему приятелю, у которого была «гуляющая квартира», ну в том смысле, что там никто не жил. Вначале тот никак не мог уразуметь, что от него хотят, но потом до него дошло, и он, надо сказать ему за это спасибо, не задавая ненужных вопросов, передал мне ключи.

Я перебрался на новое жильё. Переезд мой бы тайный, в отсутствии своей «Так Называемой», потому что она наверняка, устроила бы мне очередной скандалище. Их за время совместной жизни было много. Происходили они по поводу и без повода, а это надо сказать отвратительное явление, когда человека орёт благим матом, хаит тебя и постоянно проводит мысль, что она настолько хорошая, что прямо спасу нет! А я ….. Теперь мне и представить это страшно! Поэтому я сбежал!

Однажды она мне заявила, я, говорит хорошая, я на прошлой неделе в магазин схо¬дила... Ну, я осторожно высказал ей всё, что я о ней думаю. Ну, она тут, известное дело, в слёзы, и слова стала, говорить мне уже хорошо известные слова. Это нестерпимо скучно!

Ох, как вначале на меня они действовали, ну, просто, ужас! На работу я приходил сам не свой. Весь мир мне казался до того примитивным, что порой, чего греха таить, даже жить не хотелось. Потом я заметил, что для неё все эти скандалы, которые она устраивала по поводу и без повода, это как отдушина какая-то: повоет, повоет, а потом, на следующий день как ни в чём не бывало, спешит к своему очередному поклоннику.

Я стал наблюдать. И вот, что выяснилось, когда я прихожу домой, она как в воду опущенная, потом, находит малейшую зацепку, неважно какую! И тут начинается. Я, естественно, завожусь, эмоции из меня фонтаном и тут замечаю: она только розовеет, глазки поблескивают!
Вот оно в чём дело!

У нас работе есть психолог. Я к нему подкатился. Рассказал всё, а он говорит: «Это дело известное – она истероид, - я прямо опешил от этих слов.
- В смысле, чокнутая?
-Нет… Это немного другое.
- А, что именно,- не унимался я.
- Ну, как Вам это сказать…
- Говорите как есть, - сказал я решительно, решив испить чашу до дна.
- Наверняка Вы читали, или, по крайней мере, слышали, о всякого рода «стервах»…
- Это …как её …ну она ещё сказала, что её ненавидят как Гитлера..Со..о..бака… или как там её…
- Наверное, Собчак?
- Ну, да.
- Так вот, эти люди живут только одной мыслью весь мир для них и они идут на всё, чтобы добиться признания. Часто у них не хватает энергии, ну, что было понятнее – сил, и вот тогда они подпитываются энергией, или силой, у других…
- Они паразиты?
-Да!

Решился я на отчаянный шаг. Конечно, этого никто не одобрит, все считают, что коль женился, то и тяни до конца свою лямку, но нет, дудки! С меня хватит. Потому что от такой совместной жизни, что-то так стало меняться в моём характере, что я сам не шутку растерялся. Со мною начало твориться что-то неладное…. После разговора с психологом я понял – она высасывает из меня силы или как говорит психолог – энергию!

Приехал я на новее жилье. Стол, стул, кровать - вот и вся мебель, которая украшала этот райский уголок. На кухне тоже - стол, один табурет, но был телефон, а это важная вещь в жизни современного человека. Мне понравилось. Я с собой притащил транзисторный приемник и был этим крайне доволен.

Вначале меня больше всего пугала возможность прихода незваной гостьи - «Так Называемой». Я чувствовал себя несколько напряженно, но, с другой стороны, на душе было хорошо, потому, что теперь никто не мог учинить мне скандал.

Конечно, кроме приёмника я прихватил с собой и научную работу. Я историк, и занимаюсь византийско-русскими связями. Постепенно чувство ожидания начинало мало-помалу затухать, я отчётливо представил, как обрадовалась бы, так называемая супруга, что неизвестно почему, мне самому стала ужасно весело.

Работа шла хорошо: я прочитал договоры Олега с византийцами и стал писать. Я так увлекся, что потерял счет времени, посмотрев на часы, увидел: половина первого!

Спалось хорошо. В бывшей семье, так сложилось ситуация, что мы не спали вместе с «Так Называемой», поэтому я даже же ощу¬тил изменений. Просто лег и заснул. Мне снилось, что, так «Так Называемая», пьяная, а надо сказать, что она частенько прикладывалась к бутылке, ломилась в мои двери. Какие-то люди жалели её, стоял невообразимый гомон …. Я стоял в углу, а это отвратительное чудовище приближалось ко мне, от неё исходил такой запах, что от него, наверняка, все бы черти в аду передохли и конечно, о ужас! тянулись зелёные щупальцы…..

Я страшно закричал - и проснулся. Вначале я ничего не мог понять, где я, ни что со мной происходит, не потом все встало да свои места, и я увидел, что время было восемь часом и мне поры было собираться на службу.

По новому маршруту я ехал спокойно, потому что перед поездкой рассчитал всё до минуты. Хотя у нас не так уж крепко с дисциплиной, но я всё равно не позволял себе расслабляться. Жизнь наша до такой степени переменчива, что неизвестно, что будет завтра, поэтому лучше всего не расслабляться, иначе пропадёшь! Для себя я вывел одно правило: в любой ситуации рассчитывать только на себя.


Как только я разделся, и сел за свой стол, так тут же зазвонил телефон. Я поднял трубку и спросил:
- Я слушаю
-Это - я! Сомнений никаких не было, «Так Называемая»!
-Да?
-Ты почему не ночевал дома?
- У меня нет дома! - Эти слова я произнес с железной твёрдостью.
-Что у своих.....-, здесь понесся очередной репертуар, я не мог больше слушать и повесил трубку. Но учитывая, что звонок мог повториться, я снял трубку и положил её на край стола. В тишине раздавались короткие гудки.
Через час я водрузил трубку на месте и занялся текущими делами. Где-то к обеду, раздался звонок, я как-то совсем забыл о предыдущем, что автоматически поднял трубку:
-Я слушаю.
-Эта опять я.
-Ну?
-У меня есть предложение.
-Ну?
-Давай мириться!
Я не стал отвечать, а также спокойно повесил трубку. Отвечать мне не хотелось. Да и эти примирения мне были хорошо известны, они всегда начинались несколькими днями, более менее, приличной жизни, где «Так Называемая», старалась сделать, что-то по дому и т.п. Потом всё стало, как и прежде и она бы мне говорила, что она хорошая, что только для семьи всё и делает, а вот я…. В её репертуаре не намечалось никаких существенных изменений, а постоянно прокручивала эту надоевшую пластинку. Мне не хотелось больше её слушать.


После работы я зашёл в столовую, где основательно поел, и надо сказать, что в прошлой жизни, «Так Называемая» ничего не готовила, а, если что и делала, то по большой части каши и мне эта преподносилось как некоторое откровение, где она, изнемогая от усталости, все это делала. Так столовая для меня была довольно-таки привычным делом, и меня всегда несколько удивляло, когда говорили о том, что в них плохо готовят, исходя из опыта своей семейной жизни, я бы сказал обратное. Но этот опыт мой нескладной жизни. У других людей, наверное, всё по - другому...

Когда я насытился, я стал думать, чем бы мне заняться, теперь, когда не надо было отчитываться за каждый свой шаг, я чувствовал себя хозяином. Потом я вспомнил, что мне надо дописать статью, и тут же решил поехать домой.

С какого-то времени, я ужа точно не помню когда, я стал очень внимательно присматриваться к девушкам. Я их оценивал, как бы примирял к себе, видимо, мы все сделаны по одной программе, поэтому наличие рядам человека просто необходимо, но, с другой стороны, меня пугало, то обстоятельство, что всё повторится. И чем, надо сказать по горло, я сыт.

Неудачником я себя не считал. Потому что это всё семейная жизнь и всё такое, конечно, важное дело, но это не самое главное. Главное – это наука. Так я считал.

Оторвавшись от своих мыслей, я увидел, что передо мной стояла девушка: невысокая, с маленьким носиком и нежным овалом лица, вся её фигурка была настолько гармоничной, что я мысленно назвал её - Дюймовочкой. Она была невысокого роста.

Я закрыл глаза, и передо мной поплыли идеалистические картинки совместного житья, всё была складно, хорошо и празднично. Я забыл о времени, когда я открыл глаза. То на месте той, которую я назвал Дюймовочка, сидела старуха.
Меня передёрнуло! Эта было как в кино.

Объявили мою остановку. Я поднялся и медленно вышел. Настроение было невесёлое.

Выйдя из метро, я подошёл к остановке автобуса и стал его ждать. Настроение было, хуже не придумаешь. Домой я приехал совсем разбитым. Делать ничего не хотелось. Переодевшись, я пошёл на кухню и закурил. В комнате, я не курил. Неожиданно раздался звонок. Я пошел к двери, открыл, передо мной стоял парень лет двадцати. Я, молча, смотрел на него
- Коля дома?
-Какой? - Тот немого потоптался и, наконец, изрёк:
- Я ошибся!
- Видимо. Подтвердил я и спокойно закрыл дверь.
После этого неожиданного вторжения, как ни странно, моё настроение как бы покачнулось в сторону более спокойного. Я включил приёмник, передавали музыку.

Мурлыкая себе под нос какай-то мотивчик, я поставил чайник, и довольный, вернулся в комнату, навёл порядок на столе, такая у меня сложилась привычка, что перед тем как сесть работать, обязательно нужно было переложить все бумаги, а уже потом работать. Когда я всё закончил, то взял статью и стал читать. Неожиданно вспомнилась Софья Палеолог, я стал думать о ней. Работа моя остановилась, мне почему-то захотелось проникнуть в её мир, узнать что думала...... Мне она представлялась высокой, тонколицей и очень бледной с большими чёрными глазами, в которых жила тоска …….Византия теряла своё могущество. На смену шли другие.

Тут неожиданно для себя, я стал думать об Иване Грозном. Про него можно сказать – и в полном смысле слова Царь. Интересно, несколько историков нашли в нём что-то ужасное и все, как попугаи, повторяют это расхожее мнение. А ведь он не мог быть другим? Какое время? Именно время решает всё, но вот есть одна вечная составляющая – это власть, за которую нужно постоянно бороться или её отнимут.


И Софья Палеолог и её муж, Иван III? и потомок его Грозный – борцы за собственную власть. Методы?
Мне захотелось представить себя на их месте и мне показалось, что это очень просто. Да, это потому что я знаю сценарий… Хотя и приблизительный! Все правители хотят выглядеть лучше того, чем они есть на самом деле…

В жизни, когда ничего не ведаешь, не можешь толком предвидеть даже завтрашнего дня. Это потом в разговоре с приятелями, для самоуспокоения, можно сказать, что ты сделал бы всё по - другому, но беда в том, что сделал бы ты так, как ты сделал тогда и никак иначе! Нам историка легче. Мы знаем сценарий событий. И рассуждаем с точки рения сегодняшнего дня. Потом, всё смотрится по-другому, конечно, потом задним числом можно сказать, что да, дескать, я ошибался, а надо было бы сделать вот так!

Если разобраться по существу, то мы все бредём как слепые и где-то тихо радуемся, что еще один день прошел более - менее спокойно. Каждый из нас ходит по канату - одно неосторожное движение и падение.

Существует этот свет, но есть и тот свет.… Вот он у большинства людей ассоциируется с темнотой. Больше всего почему-то пугает темнота, она встает стеной и какой-то кошмар охватывает душу, становится не по себе, хочется куда-то убежать, что-то исправить и поставить всё на какую-то незыблемую основу, но это иллюзия. В жизни все зыбко. Мне за мои тридцать лет не приходилось видеть ничего устойчивого, все постоянно меняется... И хотя нам кажется, лишний раз сами себе подтвердить, что всё так, как и прежде. Это самоуспокоение. Всё меняется. Просто мы не замечаем этого. Мы не замечаем тех малых изменений, которые копятся, чтобы в один прекрасный момент, стать большими! Это кризисы…

Всё условно.... Хотим мы этого или нет. Но чтобы хоть как-то себя успокоить, мы придумываем несколько понятий, наделяем их качествами всеобщности и применяем на все случаи жизни и стараемся придерживаться их, но это иллюзия, а мир живёт своей непонятной нам жизнью, о которой мы ничего не знаем, и не догадываемся, как всё на самом деле.

Вот чёрт! Я не заметил, как отвлёкся от своей статьи и уплыл в совершенно другие края. Желание работать пропало. Зазвонил телефон. Но мне не хотелось брать трубку. Я ушел на кухню.
Включив приемник, я стал слушать, что передают, мне, по со¬вести говоря, было всё - равно, только как-нибудь сократить время и не думать о том, о чем мне не хочется думать.

Хитрая штука наша жизнь! Ведь по существу она с самого начала не меняется, все одни и тоже желания.....

Это всё так нелепо, что думать об этом тошно. Есть в нашей жизни странная особенность: чаще всего мы думаем именно о том, о чем нам меньше всего думать хочется. Точно также и с действиями, потому что мы делаем именно то, что нам меньше всего делать хочется.

Такое ощущение, что не мы живём, а за нас кто-то проживает эту непонятную и нелепую жизнь.... Да, необходимо заметить, что и во времени мы тоже ограничены.

Наша жизнь, это цепь ограничений, где все запретные желания, мы прячем в безсознание, а они потом выскакивают из нас, как чёрт из табакерки. Конечно, есть люди, которые свято верят, что они управляют собой, применяя всё, что укрепляет эту иллюзию, но, когда кончается срок жизни, они исчезают, как и всё.... К сожалению, всё на этой земле временно!

Кто - то сказал, что мы отбываем тюремный срок! Это точно! Меня вот больше всего раздражают оптимисты, они готовы на каждом углу орать, что все прекрасно, что все движется к лучшему! Посмотрел на время и ахнул! Половина двенадцатого. Я сразу встал и пошел спать. Выключил свет. Закрыл глаза, но не спалось, в голову лезли всякие мысли, и очень захотелось, чтобы рядом кто был, прямо так сильно захотелось, что даже сердце стала сильнее стучать.
Я пострался отвлечься. Даже сделал попытку вернуться к тому, что я думал на кухне..... Но ничего не получалось ... Я очень сильно захотел, чтобы рядом была женщина, и представил себе такую добрую , ласковую, заботливую.... Я не лукавлю, какой смысл, ведь эти записки не для публикации!

Но было и другое, очень странное и даже непонятное обстоятельство: я не мог изменить «Так Называемой». Почему? Вот на это, пожалуй, мне труднее всего ответить. Во мне существовал запрет, и его я не мог через него перешагнуть, там была какая-то запретная полоса, и я же мог физически не мог этого преодолеть. Был страх разрушить семью, какая ни какая , а все-таки семья, но сейчас, когда иллюзии прошли, я почувствовал, что в состоянии кого-то полюбить.....

Я понял, что скоро я не засну, а с собой я снотворных не взял, поэтому ничего не оставалось, как пойти на кухню курить. Свет я включать не стал. Сидел в темноте. Хотя, это трудно назвать темнотой, так как окна соседних домов, освещали мою кухню, и на кухне был приятный полумрак.

Мысли кружились, но не за одну из них нельзя было зацепиться, все они как бы вылетали из головы и разлетались в разные стороны.
Докурив одну сигарету, почувствовал, что я не накурился. Закурил вторую.

Тишина была непривычной. До некоторой степени привычка вещь сильная, вот и сейчас я в одно время отдыхал от ужаса совместной жизни, в другое - мне не хватало шума... Но если бросить на чашку весов оба эти обстоятельства, то, что вполне естественно, что выберу я тишину.

Мне вдруг показалось, что вокруг меня что-то происходит.... Я не могу про себя сказать, что я человек трусливый, но в эти минуты сердце мое билось более учащенно, чем обычно, и я весь превратился в слух, боясь пошевельнуться, сделать неосторожное движение и тем самым спугнуть или привлечь к себе внимание.

Я не помню, сколько я сидел, весь превратившись в ожидание. Некоторое время спустя, я решил перейти в комнату. Вначале в коридоре я включил свет и на несколько секунд неподвижно застыл.

Переборов себя, я резво вошел в комнату и включил свет, который осветил все уголки комнаты , но там ничего не было. Я был напуган. Но объяснить себе, что произошло, я не смог. Лёг на кровать и забылся каким-то странным сном....

Сни¬лась мне всякая чертовщина: как будто раздался звонок, я проснулся и пошел открывать. Ругая, всякими нехорошими словами, пришельцев. Я забыл поглядеть в глазок, открыл, и передо мною вы¬росла «Так Называемая». Я даже во сне обомлел. Она отстранила меня в сторону и прошла сразу же в комнату, где тут же метнулась к кровати и забралась в неё в чём была. Я удивленно смотрел на неё из коридора, который стал очень длинным, поэтому кровать, находящаяся в самом конце, была до смешного маленькой. Это обстоятельство меня ужасно рассмешило.

«Так Называемая», приподнялась над кроватью и стала удивительно быстро расти. Она всё увеличивалась и увеличивалась и казалось, что она уже заполнила всё пространство, оставив мне маленький закуточек. Я прижался в угол, не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть, мне было страшно, в тоже время руки «Так Называемой» шарили по всем углам, как - будто пытаясь чего - то найти. Я не мог понять, чего она ищет. Мне показалось, что она ищет свои драгоценности, которые пропали, и она считает, что я их прикарманил.
Тогда, когда эта пропажа обнаружилась, сгорая от стыда и обиды, я крикнул :
- Я их же брал!
Потом он и конечно же, нашлись! И этот забытый эпизод я переживал сейчас и закричал, что было сил:
- Я не брал, твои проклятые драгоценности!
-Чего?- Голос у неё был трубный и какой-то холодный, а в действительности, он у неё бесцветный и больше похож на мужской, здесь же, я ясно ощутил холод, меня даже передернуло.
- Твои, так сказать ценности....
- Ценность моя это ты,- вдруг вся это масса стала надвигаться на меня, и я понял, что если я не спрячусь, то мне конец - эта гора мяса меня обязательно раздавит, и я стал вдавливаться в стенку, которая под тяжестью моего тела прогибалась и, наконец, я вышел прямо в лифт. Я быстро сообразил, где я нахожусь, и тут же нажал на первый этаж, лифт понесся с такой скоростью, что у меня в ушах засвистело и сердце провалилось, это бывает с каждым, кто когда-нибудь качался на качелях.

Потом был удар, я вылетел из лифта и оказался на улице... Мимо проходили приятели моей жены и, показывая на меня пальцем, смеялись. Я силился подняться, но не мог. Всё во мне стало свинцовым, и так мне было обидно за себя, я не выдержал и заплакал.

Плакал я долго и горько, было жалко себя, своей нескладной и жизни и завидно всем тем, с кем такого не случается. От всего этого кошмара я проснулся и почувствовал, что всё моё тело содрогалось от рыданий. Казалось, всё происшедшее во сне, было на самом деле....

Вполне понятно, что сон испортил мне настроение...

Ну, вот сны, будь они не ладны, всегда мне приносили огорчения. За всеми этими событиями я не заметил как время пришло идти на работу. Точнее я опаздывал. Как сумашедший, сделав всё, что нужно, я вылетел на улицу...
Улица встила меня криками, звуками машин, запахом асфальта и спешащими людьми.

Работа моя - не ахти что! На зарплату жить не удаётся, поэтому я прирабатываю.

Я спешил на работу, хотя делать там нечего. Да, и народ собрался так себе... Но надо... Вот так всегда бывает, что из-за какого-нибудь "надо", ломается наша жизнь! А на самом деле больше всего на свете, я люблю свободу... Раньше ко мне приставали, что я, дескать, от всех шарахаюсь, люди большую часть своей жизни проводят в общественной сфере, что я должен и т. п. Это меня возмутило, и я сказал, что в настоящем коллективе друг про друга плохого не говорят, и желают друг другу добра и т.п. Они все сидели как ошпаренные. После этого, меня стали сторонится. И я существовал как изгой, сидя в полном одиночестве в своём кабинете.

Начальник поздоровался со мной, протянул руку, я пожал, мы перекинулись парочкой ничего не значащими словами Я спокойно побрел в свой кабинет, где раздевшись, сел, и стал думать, чем бы мне заняться?

Самое страшное, что у меня масса свободного времени, а вот хобби свое я себе не выбрал, а ведь в наш век, и это ни от кого не секрет, и настоящая жизнь человека - его хобби, где он весь отрывается до конца, а вот его отсутствие его приносит скуку и неудобства.

Весь день я промаялся до такой степени, что мне ничего не было милее, как быстрее удрать к себе в логово, конечно, по понятным причинам, я не мог это место назвать домом, потому что это самое настоящее логово, в котором я живу, пока меня не изгонят оттуда.

Но думать мне на эти темы не хочется, потому что сразу вырастает куча неразрешимых проблем: где жить и т. п. Вопрос возникает, а вот ответа на него нет. Выходит, что я мучаюсь, зная, что я не найду на это ответа, а такое состояние настолько поганое, что трудно себе пред¬ставить другое хуже, кроме, пожалуй , зубной боли...

Изнывая от тоски, я всё время взирал на телефон, желая, чтобы он зазвонил, и я мог, хоть с кем-то поговорить ... даже с «Так Называемой». Телефон молчал. Вот так всегда бывает как только чего-нибудь сильно захочешь, так ничегошеньги не будет!

Когда рабочий день закончился, оставалась минут пятнадцать до конца, телефон прорвало. Я даже привскочил на месте, поднёс руку и со страхом ожидал, пока кончится звонок. Наконец, я поднял трубку, в ней были короткие гудки, облегченно вздохнув, положил её на место и стал ждать окончания работы.

Мигом одевшись, быстро со всеми попрощавшись, я выскочил из двери, все боясь, что меня позовут к телефону.

Когда я примчался к метро, то меня охватило чувство, что меня преследуют и на протяжении всей поездки, это чувство не покидало меня. В вагоне было жарко, погода менялась так быстро, что я не поспевал за ней и одевался всегда не так как: когда холодно – легко и наоборот. Я расстегнул пальто. Ветер, который изредка прорывался и шнырял по вагону, приносил минутное облегчение.

Прикрыв глаза, я старался уснуть, но из этого ничего не выходило, веки дрожали и звуки разговоров, стук колес и еще что-то - всё это мешало погрузиться в сон, чтобы скоротать время.

Через одну остановку была моя, и тут я сообразил, что еду я не в своё логово, а к «Так Называемей». Меня даже в пот бросило

Сказывалась многолетняя привычка, я выскочил как ошпаренный. В автобусе я сел на сидение, которое расположено друг к другу лицом. Я прикрыл глаза, но вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит внимательно и в упор. Я поднял голову, прямо напротив меня сидела девушка, узкое лицо, красивый греческий нос, маленькие пухлые губы и большие карие глаза, смотрящие на меня как-то непонятно.

Растерявшись, я не мог сообразить, что в таких ситуациях надо делать, а опыт у меня был незначительный, поэтому я сделал, самое простое: уперся взглядом в пол, больше всего на свете желая, быстрее доехать до моей остановки. И в тоже время мне очень хотелось, еще раз взглянуть на неё. Уж очень она мне приглянулась!

Крепился я две остановки, а потом, когда понял глаза, то на её месте сидела старуха, которую я тут же окрестил старой ведьмой, и, понимая, что я кругом не прав, еще больше расстроился.

Мне, прямо-таки, до слёз было жалко самого себя! Я представлял себя униженным и оскорблённым, но, в тоже время, я себя видел гордым и одиноким. За этими мыслями, я чуть не проехал свою остановку, но голос шофера, объявившего остановку, привёл меня в чувство и я быстро вышел из автобуса. Я не заметил, как я оказался около дома. Поднялся на лифте. Открыл двери. Зашёл. Быстро раздевшись, на скорую руку сварганил еду, без аппетита всё проглотил.

Где-то часам к девяти, я почувствовал, что настроение улучшается. Захотелось поработать. Я сел за стол, разложил рукопись и стал спокойно заниматься. За работой время пролетело быстро, и когда я выходил на кухню, чтобы покурить, вспомнилось лицо девушки....

Раньше мне казалось, что это проявление слабости моей души, не потом с необходимостью понял, что это как раз то, что нужно, а тот, кто думает не так, пусть живёт по - своему, но, по правде сказать, таковых мне не приходилось видеть. Тех, кого мне пришлось увидеть, были слабыми и какими - то надорванными людьми, это если хорошие, ну, а плохие, они во всем плохие, хотя я не склонен делить все на два цвета, видимо наше жизнь том и богата, что у нее нескончаемая гамма всевоз-можных оттенков, которые совсем невозможно познать. Быстро выкурив сигарету, я вернулся к рукописи.

Как только я перевернул лист рукописи, так совершенно неизвестно откуда вдруг выплыло лицо незнакомки из метро. Я даже остолбенел , потому что я увидел её с такой ясностью, что мне прямо-таки стало не по себе, мне казалось, что из стены на меня смотрит живое лицо и так же пристально, как и в автобусе. Признаюсь, что мне несколько стало не по себе...

Мне думается, что мало найдётся людей, которые подобное встретят с полным душевным спокойствием! Наше столетие отличается тем, что всё меньше становится героев в силу того, что все до такой степени поумнели, что никому ни хочется рисковать своей жизнью. Каждый твёрдо знает, что жизнь у него одна и что никакие блага после того как его не будет, не заменят этой единственной и неповторимой жизни. Я не исключение! При всех своих неудачах я также считаю, что как бы плохо не было, но все равно жизнь есть жизнь.
И она, чёрт подери, прекрасна!

И даже, если в ней ничего хорошего не будет, то сама надежда в неё вносит что-то свое неповторимое, что ничего не заменит. Хотя на днях я прочитал презабавную книжонку, её написал американец, что, дескать, после жизни, она, эта самая жизнь не кончается. Наоборот, если эти рассуждения сличить с мыслями Циолковского о том, что последующей формой нашего существования является лучевая энергия, а американец тоже писал о свете, то кажется, что в этом что-то есть…. Но с другой стороны - оттуда никто не возвращался, а принять это на веру очень трудно. Отличительная черта нашего времени - безверие. Сейчас никто кто ни во что не верит... Поверить трудно. Хочется получить гарантии. Принять на веру? Увольте! Это великое раскрепощение сознания имеет и теневые стороны: мы стали более одинокими....

Конечно, если посмотреть жизнь в кино, то там всё хорошо весело. На то оно и кино! Великая иллюзия! В жизни всё проще и, к сожалению, хуже. Здесь ежедневно душит тоска. И всё, чего так хочется, никогда не сбывается. И ничего нельзя изменить, чтоб выйти из этого проклятого круга незавершонок…. Хочется что-то изменить, найти своё место, найти близких людей по духу, но чтобы ты не сделал, чтобы не предпринял, всё остается по-старому. Создается странное впечатление, что кто-то управляет нами. Можно дать тысячи названий этому правлению, от этого суть не изменится, но то, что реальный факт, может доказать, что порой человек из кожи лезет вон, чтобы как то отделаться от мешающих ему обстоятельств, но всё-таки проигрывает…. В этой жизни не завершается ни одно желание человека. Это мир незавершонок! Нас не спросили, хотим ли мы рождаться на этот свет! Нас просто взяли и бросили в этот мир незавершенных желаний и мечтаний.

Конечно, есть беспросветные дубы, которым везде мерещится религиозная пропаганда. Был и у нас на работе такой Фома неверующий. Было в нём, что-то до рвоты неприятное. Он был среднего роста, толстый, с маленькими толстыми руками, которые беспрерывно потели. На обрубке, который необходимо по законам анатомии называть шея, сидела лунообразная голова и точно такое лицо, которое, похожий на усохшую картошку нос. По бокам, торчали два малень¬ких злых глаза, которые так и буровили всё на свете.

И надо же было такому случиться, что именно в конторе после прочтения книги американца мне необходимо было с кем-то поде¬литься и, как назло, под руку мне подвернулся этот увалень. Я ему говорю:
- Старик, а как ты думаешь, что с нами будет после жизни? - Меня так распирало, что я не смог удержаться и решил прямо с ходу взять быка за рога.
Его столбняк хватил. Он открыл свой рот, раз пять к ряду глотнул воздуху, и взвизгнул:
- Кто вам дал право на панибратство?
- Что? - Тут уже я оторопел.
- Да-да именно! Не смейте вести религиозную пропаганду.
Потом из него посыпались лозунги. Я не стал спорить. Повернулся и ушёл. Вспомнил! Точно такого же типа я видел в кино, не помню название, там что-то про шахту, а тот тип профсоюзного работника играл….. Ну, да Бог с ним! Мало ли дураков по свету бродит? Все они из прошлого.

И тут, совершенно неожиданно для себя, я сделал вывод, что, хотя моя жизнь с «Так Называемой», была совершенно беспросветной, но я ухитрялся делать гораздо больше. Сейчас, когда я совершенно свободен, не отягощен обязанностью выслушивать всякие нелепицы, делаю очень мало. Я не в состоянии был прочесть одной страницы, что не отвлечься! Что и говорить, а наша жизнь - это сплошной парадокс и, чем парадоксальнее она, тем, в некотором смысле, лучше.
И тут, как всегда бывает, захотелось курить, я не стал с собой бороться, а спокойно отправился на кухню. Свет включать не стал. Почему-то мне нравилось курить без него. Сигарета вспыхнет, неярко осветит окружающие предметы, и потом снова всё погрузится в таинственность. Темнота она не только рождает страх, но вместе с ней приходит что-то необъяснимое, что тревожит, но не пугает и жизнь после этого становится как-то слаще, ведь не возможно все время сидеть в болоте реальности, от этого только выть хочется!

Я взглянул в окно, оно было большое, без занавесок. Чтобы не чувствовать себя в аквариуме, я прикрыл его газетой, которая закрывала только половину окна, а вторая была свободной. Я прислушался, до меня долетели какие-то не совсем ясные шумы: где-то проехала машина, где-то играла музыка. И тут мне показалось, что дверь открылась, теперь я это ощутил и по сквозняку, который прополз по моим ногам, что тут же уничтожило мои сомнения, что это не действительность, а галлюцинация, но мне почему-то хотелось, чтобы это была галлюцинация... Не знаю почему . Может со страха!

Я сидел так, будто меня гвоздями приколотили к табу¬ретке, и ни вставать ничего делать мне не хотелось. Было странное ощущение, будто кто-то изнутри меня начинает сосать мою кровь и сосет беспрестанно, а я сижу и ничего не могу сделать.

Дверь на кухню я всегда закрываю, чтобы дым и мухи не просачивались в ком-нату. Так я хоть чем-то был отгорожен от этих врагов. И тут случилось такое, что я чуть не заорал благим матом: шаги как-то крадучись стали приближаться к кухонной двери. Передать мое состояние практически невозможно, его можно только испытать, да и испы¬тавший не всегда поверит, а отнесет это к похмелью или бог знает к чему!

Около самой двери шаги застыли. Я был в каком-то предобморочном состоянии, и в тоже время вся моя воля была настолько парализована, что я не мог пошевелить и пальцам. Со страшной скоростью, в мозгу проносились обрывки, воспоминания, мелькали черти, бабы яги, колдуны и весь сказочный арсенал. Я понимал, что это бред, но действительность говорила обратное. Тогда вдруг пришла неожиданная мысль, от которой я расхохотался: я подумал, что это воры и от того, что они не очень удачно выбрали объект, я стал хохотать. Я не мог остановиться, скулу мою сворачивало, я уже не хотел смеяться, но остановиться не смог, я настолько был обеспокоен эти смехом, что встал, совершенно забыв о шагах за дверью, вышел. Зашел в ванную, и дико хохоча, сунул голову под кран.

Через несколько секунд холод возымел действие, и я отдернул голову, и как непроизвольно заглянул в зеркало, на меня смотрели глаза из метро, точнее не одни глаза, а всё лицо. Мурашки побежали по спине. Я повернулся, никого не было... Всё опустилось во мне. Не было сил ни думать, ни сопротивляться. Все, что со мной происходило, я стал принимать как должное. Но от этого не стало легче. Самое парадоксальное было в том, что скажи я кому об этом, то самое первое, что будет это признание, конечно, за глаза, что я сумасшедший. Хотя, может быть, семейная жизнь, и сделала меня таким?

Вопросы полезли в мою голову с такой быстротой, что я не в состоянии был ответить на них, и я, казалось, что от них моя голова может лопнуть.

Я прошел в комнату, включил там свет. Казалось, что именно свет меня спасёт, от всяческих недоразумений, которые, по моему убеждению, всегда должны происходить в темноте.

Успокоившись, я решил умыться перед сном. Воды была тёплая, и почему-то мне стало так от неё приятно, что я мигом забыл все свои неприятности, все эти кошмарные видения и ободренный я насухо вытерся полотенцем и вышел в комнату, когда я вошел, увидел, что за моим столом сидела женщина. Я вначале закрыл глаза, и, стараясь успокоить вдруг часто застучавшее сердце, досчитал до пятидесяти, потом открыл глаза, посмотрел, пepeдо мной, продолжала сидеть женщина... Вздохнув, я кашлянул.

Она повернулась, я старался не смотреть на её лицо, почему- то мне казалось, что так будет лучше. Я вначале подумал, что это «Так Называемая», но судя по наряду это была совсем не она. Это была Незнакомка. Я не знал, что и подумать. Любое моё предположение проваливалось за своей очевидной необоснованностью, что же касается, принятия происходящего, как действительности, то этого я сделать не мог по той простой причине, что я никак в это не мог поверить, а вот если не веришь, то даже если что-то существует, то все равно кажется, что этого нет. Молчание было утомительным. Тогда я решился.
- Э..э..а..,- мямлил я, не зная, что мне сказать. Неожиданно, как – то само по себе, непроизвольно, независимо от меня у меня вырвалось:
-Как вас зовут?
Она на мои слова необычайным образом улыбнулась и тихо, очень певучим голосом ответила:
- Галатея....
- Гала - тея...,- повторил я за ней. Меня несколько удивило это имя, от чего я даже призабыл то, что я в неё не верю, потому что она не существует.
- Что вас удивило?
- Да ничего! Просто...-, я не знал, что дальше говорить. У меня наблюдалась какая-то странная косность. Я становился угловатым и косноязычным. В этой растерянности страх, сковывающий меня, как-то сам по себе растворился, ведь я пугался наверно от неизвестности, а здесь эта неизвест¬ность приняла вполне конкретные формы.

Я несколько утомился стоять, поэтому, учитывая, что ещё сидеть можно было на кровати, я сел на неё, теперь Галатея мне была видна в профиль, и я стал её осторожно рассматривать.

Лицо ее было удивительно: оно было чуть-чуть продолговатое, носик классической формы, маленькие пухленькие губы и атласная кожа, и все это обрамлялось пышными коричневыми волосами....

Мне показалось, что я уже где-то видел это лицо, и как искра, в моём сознании мелькнула мысль, что это... Это то, о чём я мечтал всю свою жизнь. Это то, что я видел во сне. Это тот человек, которого я любил длинными ночами, когда был вместе с «Так Называемей». Я себя чувствовал, как на пустынном острове, когда со всех сторон дует ветер, и тебе негде спрятаться. И так неуютно, так тоскливо.... Это чувство знаком любому человеку, когда он живёт, по воле обстоятельств, с нелюбимым человеком.

Я сидел и смотрел на Галатею. При знакомстве всегда возникает одно неудобство: усиленно думаешь, а в голову ни¬чего не приходит, чтоб такое сказать. Вот и я переживал эти несуразности. Множество вопросов вертелось у меня в голове и в тоже время, я ничего не мог сказать, то мне казалось, что она обидится, то тот длиной вопрос Мне казалось в данной си¬туации неудобным, то еще что-то... Поэтому я сидел, будто в рот воды набрал и смотрел на неё. Но больше всего меня подмывало спросить, откуда она? Но я боялся. Я сообразил, что больше всего мне не хочется, чтобы она исчезала. В ней было, что-то такое, чего я всю жизнь искал и, теперь найдя, даже при таких обстоятельствах я ни за что на свете, не хотел с этим расставаться.
- Ну, что ты молчишь?- Она улыбнулась, и от этой улыбки, словно лучик солнца пробежал по комнате. Стало хорошо и уютно.
- А я не знаю , что говорить, - неожиданно для себя признался я.
- Расскажи о себе.
- Я даже не знаю... что говорить... Моя биография настолько заурядна, что и рассказывать о ней, по совести говоря, просто не хочется....
- А всё-таки, - лукаво произнесла она.
И тут, почему не знаю сам, я стал заунывно повествовать, где я родился и т.п. Она смотрела на меня, внимательно и улыбалась, я чувствовал, что я несу ахинею, но остановиться уже не мог.
Когда я, наконец, кончил своё повествование, признаюсь – нелепое; она расхохоталась. Я тоже засмеялся.
- Как здорово ты все рассказал.
-Да?
-Конечно! Теперь я знаю о тебе всё.
-Хм.
- Тебе что-то не понравилось?
- Ты это сказала кадровый разведчик....

Она запрокинула голову и захохотала. Боже! "Что это был за смех! Казалось, что моя серая, пустая и тоскливая комната наполнилась звоном колокольчиков, все как бы приобрело цвет, уют, исчезла острота углов, тоскливость одиночества, все заполнилось

Мне тоже стало весело. Я смотрел на неё уже влюбленными глазами, и мне сейчас хотелось только одного, чтобы проклятое время, этот неугомонный враг человека прекратил свой бег, чтобы оно остановилось, и я обрел бы, наконец, почву под ногами. Мне уже надоело ходить по зыбкости человеческих отношений, которые всегда, или в большинстве случаев, строились на сиюминутности, особенно в наш проклятый век, когда всё словно помешавшись, куда- то бегут, бегут, сами не понимая, зачем они это делают.

А мне уже не хочется бежать. Я устал от бессмысленности этого бега, мне хочется самого простого: семьи , дома, детей. Не нужны мне все эти престижности, достижения, славы, они как болото - страшны, потому что в них можно увязнуть и потерять всё, что называется душой. В них нет ничего человеческого.

Она рассказывала что-то весёлое и действительно было весело, я никогда не чувствовал себя таким весёлым и счастливым, это было первый раз в моей жизни, когда я был счастлив во всем и без остатка. И только одна мысль омрачала мою радость - всё пройдет. Я всеми силами гнал её от себя, но она, как напоминание, появлялось сокращением времени, у меня в этой комнате, да и во всей квартире не было часов, но я стал каждое мгновение. Я чувствовал, что время сокращается и сокра¬щается, что его становится все меньше и меньше. Мне показалось, что изо всех сил пытаюсь удержать в руках воду.
- О чем ты задумался? - Несколько тревожно спросила она.
- Да так...
- Ну, а всё - таки?
- Понимаешь...., - я не знал, как ей объяснить. Я боялся, что она или обидится, или не поймет меня.
- Я понимаю...,- она немного помолчала,- тебя пугает время...
-Да, но откуда ты это узнала?
- Просто мне так показалось.
- А ты знаешь, что такое время?- Я даже испугался этого вопроса
-Конечно.
И тут я обратил внимания, что от нее падает тень, и от этой мысли мне стало неожиданно смешно, я упал навзничь на кровать и расхохотался. Она тоже засмеялась и мы, как умалишенные, весело хохотали.
А время делало свою чёрную работу. Неожиданно обратил внимание на то, что в комнате стало тихо, не доносились шумы со стороны рядом расположенных квартир и с улицы. Это, как иголкой, укололо меня. Мне хотелось остановить мгновение. Но что я мог сделать? Ровным счётом ничего! Всеми фибрами своей души я желал, чтобы время остановилось, исчезло, развеялось в прах. Но оно этого не делало и продолжало скользить
Неожиданно Галатея сказала:
- А ты не хочешь спать?
- Хочу...

Я лежал в постели и ждал. Никого я так не ждал, даже в те годы, когда я не знал, но хотел этого, всё это было просто баловство по сравнению с ожиданием сейчас. Это не просто ожидание. Это предвкушение чуда, чего-то совершенно необычайного, того, что происходит один раз и остается на всю жизнь, как самое главное, как основное в нашей жизни. Это не случайность. Наверное, это то, чего я ждал всю жизнь!

Если разобраться по существу, то у каждого человека в его жизни было вот что-то наподобие этого, все остальное это так, маскарад. Где каждый из нас старается надеть маску и сделать так, чтобы она отличалась от других. Мы как петухи ходим и хвалимся своими хвостами, а, в сущности, в основе нас лежит всего одно мгновение, которое сделало нашу жизнь по настоящему значимой в наших собственных глазах, а не в вечной погоне за мнениями, чтобы кто-то сказал так, а не эдак...

Я ждал как безумный! Каждое мгновение было нестерпимым. Как то так получилось, а только почувствовал, что она рядом... Чувство, которое меня охватило невозможно описать, но если бы меня спросили, что такое счастье, то я бы назвал именно это.
Её руки венком сплелись вокруг моей шеи. Они были легки и нежны. Потом я почувствовал её живот, он был чуточку прохладный и от этого жар во мне воспылал ещё больше. Но я боялся сделать резкое, или какое – то грубое движение. Около меня, наверное, было самое хрупкое создание на земле.

Я нежно прикоснулся к её губам и тут же почувствовал ответ, губы её были мягкими и необычайно ласковыми. Потом очень осторожно я стал входить в неё, в какой-то момент она тихо вскрикнула, и я скользнул вниз….. Вес моего тела растворился, я стал легким как пушинка. Она крепко обняла меня, будто хотела, чтобы я весь в ней растворился.

Я стал целовать её губы, лицо. Всё мешалось в моём уме. Вдруг наступило мгновение, когда сознание куда-то рухнуло, и я полетел в каком-то совершенно необозримом пространстве, испытывая необычайную радость, и вдруг все проблемы, все волнения – исчезли. Я почувствовал, что мир входит в моё сердце. Мир и покой.

В мир вернула меня её рука, которая гладила мои волосы. Я прикоснулся к её губам и стал ей шептать все нежные слова, которые знал, она мне отвечала и так, в эти мгновения я познал, что такое настоящее счастье……

Потом я заснул. Я спал как ребёнок. Закрыв глаза, сразу же куда - то провалился и в этом полёте ощутил, как сладостно замирает сердце. Всё стало ясным и понятным. Свет разливался вокруг. Он был необычайным, потому что наполнял всё изнутри. И всё становилось необычным и таинственным.
Когда я проснулся, мне показалось, что я только что уснул, но было светло, и я понял, что уже утро. Я посмотрел около себя, но рядом никого не было. И всё было так, будто я спал один.

Мне стало не по себе. Не от страха, а от того, что ушло, исчезло раз и навсегда то, что стало мне так дорого - это угнетало больше всего. И в эти минуты я почувствовал всю несправедливость жизни. И я понял, что в этом виновато время, я возненавидел его!

Ох, как его я ненавидел, все мое существо как бы стало ненавистью, я был не че-ловеком, а каким-то сгустком ненависти...
Автоматически, без чувства, без желания, я пошел на кухню, закурил и включил приемник. Никто сказал, что время полвосьмого, при слове время я вздрогнул и тупо посмотрел на приемник, как - будто он был носителем этого свойства.

Быстро выкурив сигарету, я тут же закурил другую, но дыма я не ощущал, и в тоже время сигарета меня немного успокоила, я стал делать все то, что полагается: умылся, перехватив пару бутербродов, без всякого аппетита, просто так, и когда объявили восемь часов, спокойно сел и закурил.

Настроение было , сами понимаете, более чем мрачное, я не реагировал ни на что, ни тогда когда меня толкали, что-то со злобой говорили, мне были всё равно, что во мне сломалось…..

Этот мир, с его привычками, масками, был для меня враждебным. Я уже весь жил в том, что произошло ночью. Как только я вспомнил прошедшую ночь, сердце моё несколько помягчело. Я горевал, потому что это прошло, забыв, что эта ночь живёт во мне, что в любое время, когда я этого захочу, могу вызывать лучшее воспоминание в моей жизни. Это самое большое богатство моей жизни!


Когда я опускался в метро, неожиданно вспомнил, что Галатею я увидел первый раз в метро... Я сразу же засуетился, заспешил, стал расталкивать людей. Я хотел как можно быстрее добраться до того первого вагона... На перроне я прямо извелся, ожидая прибытия состава. Наконец, электричка подошла, я прямо влетел в вагон. Сел на то место и закрыл глаза, но я и секунды не мог просидеть с закрытыми глазами, но я заставлял себя, мне казалось, что если я так посижу, то когда я их открою, то передо мною обязательно будет её лицо, a больше мне ничего и не надо. Хотя бы знать, что она рядом и больше ничего...

И вот! Я открываю глаза и …. Передо мной сидит та старуха, именно та, я её сразу узнал. Она сидела и своими большими совьими глазами, как - то сонно совершенно безразлично смотрела на меня. Мне стало так больно, что я не выдержал и застонал. Гражданин, сидевший около меня, как-то странно на меня покосился, но мне было совершенно безразлично, что он подумает.
В видении этой старухи я узрел, что все что было, то было, и что все это прошло, прошло так, чтобы уже никогда не вернётся, по крайней мере в этом мире, где есть время, она создана для того мира, где нет времени, где есть вечность.

Неожиданно до меня дошло, что те мгновения, когда мы были вместе - и есть вечность. И они никуда не уже исчезнут от меня, ведь они уже стали частью меня. Чтобы со мной не произошло, они единственное, что будет тем, что делает меня счастливым. Это даст мне силы прожить остаток, такой унылой и постылой жизни. Там я был настоящим, не играл ни какой роли. Я просто жил и любил. И больше ничего! Это праздник, лучик света, который теперь всегда будет со мной.

На работе я безразлично выполнял свои обязанности, и когда я их делал, мне было необычайно противно от этого, потому что сделанное было лишено смысла. Ведь никто и никогда не читал наши писульки, они нужны только нам, чтобы получить кандидатскую, потом докторскую и никого они не согрели, не помогли. Это было никчёмное занятие. Зазвонил звонок. Я поднял трубку:
- Да, я здесь.
-Это я.
-Да?
-Ты думаешь возвращаться домой? В голосе «Так Называемей» звучали просительные нотки.
-Думаю...,- безразлично сказал я и повесил трубку.




–>   Отзывы (2)

Крылышко жёлтого трубача
18-Nov-08 06:45
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Крылышко жёлтого трубача

Каждому возрасту, говорят, свои увлечения. Но улица вносит поправки. Прошёл в кинотеатре фильм «Три мушкетёра» - добротный красочный французский фильм с Милен Де Монжо в роли миледи, и наши ребята, в неё влюбившись, вооружились самодельными шпагами. Что из этого получилось, я уже повествовал. А получилось то, что пятнадцатилетний Виктор Ческидов проколол мне, дошкольнику, щёку своей ржавой проволокой. А вы говорите – возраст. Любви все возрасты покорны, а увлечениям – тем более.
Вслед за шпагами пришла страсть к рогаткам. Вся улица, от мала до велика, вооружилась незатейливым изобретением не обремененного интеллектом ума человеческого и набросилась на воробьёв, скворцов, синичек и прочую пернатую живность, будто злее врага во всей природе не сыскать. Они (воробушки), оправдывались стрелки, вишню клюют, одни косточки на ветках остаются. Жаль было крылатых братьев наших меньших, и потому рогатки не имел. А самая лучшая была у Витьки Ческидова – настоящий «оленебой». Исполнением завидным, а главное – Чесян вёл на ней зарубками счёт трофеям. Сначала штукам, потом десяткам, потом.… Дошёл бы и до сотен. Совсем умолкли бы без птичьего гомона сады наши, только шелест от поедающих листья гусениц, да Коля Томшин вмешался – отобрал рогатку у чемпиона всех убийц. Чесян губы надул:
- На чужое позарился…. От зависти ты это, Петрович….
Томшин говорит:
- Смотри.
Выкопал яму на пограничной меже (огороды по соседству были), положил туда рогатку и стеклом прикрыл.
Ческид утром приходит, смотрит, вечером смотрит – лежит его любимица, как экспонат в оружейном музее – не зарится на неё Коля Томшин. И успокоился.
Потом пришла мода на огнестрельное оружие. Пугачи, поджеги, самопалы загрохотали на Бугорских улицах. Того и гляди, людская кровь прольётся. Мильтоны по улицам на «бобике» катаются – вдруг выскочат, окружат и шасть по карманам. Найдут «пушку» - к себе волокут. Так боролись. А нам романтики в кровь добавляли или - как его? – адреналину. Впрочем, и это увлечение прошло мимо моих симпатий. Отец так и сказал:
- Баловство всё это и хулиганство. Хочешь из настоящего ружья пострелять? На охоту поедем и постреляешь.
Сказал и слово сдержал. Мог ли я своё нарушить? Пообещал: в руки не возьму – и не брал. Курьёзный даже случай приключился с этой моей принципиальностью – а мог бы стать трагическим. Короче, дело было так. Однажды мой старший друг и наставник Мишка Мамаев объявил:
- Всё, больше в эти штуки не играю. Хочешь, подарю?
«Этими штуками» были два поджега и один самопал. Причем, один был выполнен в старинном стиле – ну, с такой массивной ручкой, как у пиратов, которые за поясами их таскали. У Мишки батяня - профессиональный столяр, и друг мой с его инструментами давно на «ты». «Пистоль» этот Мишаня вырезал из берёзовой коряги. А потом ствол и прочее «присобачил». Вообщем, отменная штука получилась – музейный экспонат.
На его предложение я пожал плечами – как хочешь.
Он принёс, подаёт.
Я, помня обещание отцу, кивнул:
- Положи на лавку.
Положил, ушёл – они лежат.
Отец увидел, нахмурился:
- Мы, кажется, говорили.
Я, плечами пожав:
- Не моё – Мамайчика.
Мама:
- Вот я их сожгу.
- Смотри аккуратнее – они могут быть заряжены.
Маму это остановило. Отца что-то отвлекло. А они лежат на видном месте. Тут Рыжен ко мне прискакал – домашнее задание списать. На него это иногда находило – желание учиться лучше всех. После его визита пистолеты пропали. Но я об этом ещё не знал. Как вдруг под вечер прибегает его мамашка:
- Ах, Боже-святы! Ваш Антошка чуть моего сыночка глаза не лишил.
Этот придурок стащил оставленное без присмотра оружие и ну в стволах ковыряться. Доковырялся – пыжом в лоб, а пламенем начисто брови с ресницами смахнуло. Я думаю – поделом. И отец так же считал – отправил соседку восвояси:
- Верно говорят - на вору шапка горит.
Была мода на воздушных змеев. И опять Витька Чесян отличился – его бумажный летун, размалёванный под нахальную рожу, забирался выше всех и при самом слабом ветре. С ним вообще никаких проблем не было. Лежит Витёк на травке и пальчиком бечевку подёргивает, чтобы хвостатая бестия совсем не уснул в заоблачных высях. Мне такого не сделать. Отец – на все руки мастер – пытался помочь. Но и его детище поднималось в воздух, если только я бежал, натягивая бечеву, во всю прыть навстречу ветру. А то вдруг вильнёт хвостом и носом в землю – тоже мне, пикирующий бомбардировщик. Короче, когда я у Чесяна выменял чемпиона всех воздушных змеев на какую-то ерунду, их полёты были уж не в моде – ни зрителей, ни помощников на поляне. Да и лето кончилось. А в новом – другие увлечения.
У Калмыкова Борис Борисыча была будка рыбачья для подлёдного лова. Лето она коротала на берегу водохранилища, а с ледоставом использовалась по назначению. Однажды привёзли её и поставили в саду. И случилось у нашей уличной братвы новое поветрие. Все принялись строить будки (сторожки, шалаши – кто на что горазд) в своих огородах. Недостойным стал ночлег под крышей дома в кроватях на белых простынях. Куда как лучше – на и под старым трепьём, в цикадном гомоне с комариным припевом. Зато свобода – ни тебе родительского надзора: «Сына, домой!», ни сестриных наездов: «Ноги мыл?». Я будку не строил – перебрался летом на чердак сарая. А вот друг мой Мишка сколотил в саду – с дверью, печкою, окном. Я там частенько ночевал, потому что вдвоём вдвое веселее. И совсем не скучно стало в наших самодельных домиках, когда провели огородами проводную связь. Объясню, как это делалось. Наушник обыкновенной телефонной трубки – на одну клемму провод с гвоздём в землю, от другой тянем к абоненту (ох, и завернул!) в соседний огород. Всё, связь готова. Не верите? Вот и физик наш не верил. А когда предложили спор на интерес, он пасовал. Плечами пожал:
- Ну, может быть. Разность потенциалов и всё такое. Земля – это ведь огромный конденсатор: столько молний в себя принимает и ничуть не краснеет.
Звук, правда, в наушниках от такой связи еле слышный. Но потом Витька Чесян догадался подключить их к радио. Музыку ночами слушаем, голоса всякие вражьи. И током нас не било, и наушники низковольтовые не горели. А вот Стюру Грицай стукнуло. Да и крепко ж шандарахнуло – не сразу очухалась. А могло и убить.
Через наши соседствующие огороды была натянута проволока для сушки белья. Мама постирает – развешает. Соседка Стюра Грицай тоже пользовалась после стирки. А мы с её Вовкой приспособили этот провод для телефонной связи, подключив к общей сети. И вот однажды накидывает тётя Стюра мокрыми руками сырое бельё на проволоку, а босыми ступнями землю попирает. Ну и дербалызнуло её. Да так, что…. Что и говорить. Не рады мы были, что в живых осталась – всем досталось на орехи. Впрочем, пережили. Только провода понадёжней прятать стали. А злосчастный отец снял и натянул нормальную бельевую верёвку в магазине купленную.
Голубями увлеклись пацаны наши не без моего участия. До того, как все буквально заразились к ним любовью, обитала стая на подворье у Жвакиных. Именно, обитала. Потому что голуби были таксебешные – непородистые. Потому что хозяева их совсем не кормили. Летали эти бедолаги по полям, дорогам, перебивались воровством у кур на чужих дворах. И более того, Жваки ели этих вестников мира. «Оторвал башку и в лапшу». – Кокино выражение. Кока – это Колька Жвакин, младший из весьма оригинального семейства. Ну да, о них чуть позже. Вот как с голубями-то было.
Друг у меня был, одноклассник Сашка Дьяконов. Матерщинник ужасный. За часто повторяемое: «Соси банан через диван» имел кличку «Банан». Но не суть в этом. Вот он держал голубей – дорогих, породистых. Жил возле общественной бани в конце Октябрьской улицы. Ходить к нему запросто было не просто – того и гляди Октябрьская шпана накостыляет. Потому и общались чаще в школе, а на лето пропадали из виду. Но в этот раз он меня сам нашёл. Понадобился ему фонарик. Похвастал ещё в школе, что имею такую штуку. Отец с умыслом приобрёл: и подарок к моему дню рождения - не у всякого, даже взрослого парня, такой - и вещь на охоте крайне необходимая. Он так и напутствовал, вручая:
- Береги, Антошка, из рук не выпускай.
И говорю Сашке:
- Дать я тебе его не дам, но посветить могу. Чего хотел-то?
Оказывается к стае сизарей, что на банном чердаке обитали, прибился настоящий почтовый голубь. Дьякон мне его показал. Он чуть крупнее собратьев своих, и главное – на клюве во-от такие наросты. Короче, настоящий почтарь.
Саня решил им завладеть. Днём его как поймаешь? А в темноте голуби беспомощны. Вот и забрались мы с приятелем на чердак общественной бани. Испачкались, конечно, оцарапались, но нашли, наконец, нриблуду. Бананчик дома его в клетку посадил вместе с голубкой. Через пару недель начали они целоваться. Небось, Америку Вам не открыл – что голуби целуются? Выпустил их Саня на волю, думал: всё – влюбился, женится, останется. А почтарь хлопнул крыльями и был таков – старой подружке своей сизокрылой воркует.
Снова Банан ко мне бежит. Снова шаримся мы по ночному чердаку. Нашли, схватили.
- Опять улетит, - пророчу я.
- Ну и хорошо, - ликует Банан. – Я его в Троицк свезу и продам. Бизнес буду делать.
Год прошёл, я и забыл об этом случае. А тут как-то Борис Борисыч Калмыков вручил сыновьям кучу денег и отправил в Троицк прикупить снасти какие-то. Чтобы деньги хулиганы городские не отняли, собрали Калмычата толпу пацанов – и проезд бесплатный, и мороженое обещали. В электричке я встретил Сашку Дьяконова. Вёз он известного почтаря на продажу.
- В который раз? – спрашиваю.
- Шестой, - гордо отвечает. – Он меня скоро богачём сделает.
Ну, богачём не богачём, а фонарик Банан себе приобрёл.
К нам прибился. С нами по магазинам шлялся, а потом нас на базар затянул. Мужик-голубятник сходу десятку за почтаря предлагает. Банан торгуется, тридцатку просит. Мужик и не спорит:
- Согласен – стоит. Да денег сейчас нет. До пенсии ещё пару недель. Пойдём ко мне. Даю десятку и ещё пар пять хороших голубей.
Пошли всей толпой смотреть. Голуби, конечно, красивые, породистые. Мужик объясняет:
- Это мартыны. Эти – жуки. Вон – бабочные. Выбирай. Клетку бесплатно дам.
Дьякон головой качает. А Борька Калмыков вдруг загорелся.
- Бери, Банашка. Я тебе, сколь денег есть, сейчас отдам, а остальные потом, со временем.
Сашка и согласился. Сделка состоялась. А Барыга, хитрец – на нас сэкономил: мороженое зажилил, да ещё пришлось от контролёров по вагонам бегать.
Став голубятником, Борька Калмыков шумную рекламную компанию провёл. Хвастал, как окупятся вложения, если каждая пара ему за лето три-четыре выводка сделает. Да ещё играть он будет – на верность дому. Есть такая забава у настоящих голубятников – выпускают питомцев далеко от дома и пари на деньги заключают: чей раньше прилетит. Да и прилетит ли вообще? Ещё Борька грозился чужих голубей загонять. Ну, и тронулся лёд. Все сразу захотели заделаться голубятниками. И стали. И раскрасилось небо над нашей улицей разноцветными стаями. А какие пируэты выделывали иные экземпляры – любо-дорого посмотреть. Нет, голуби это, братцы, красиво. Это даже лучше воздушных змеев. Ну и заканючил я дома: хочу, мол, купите или дайте денег. Отец заколебался – вот-вот сдастся. А мама встала насмерть – только через её труп. И объяснение её упорству очень убедительное привела. Стиралась она исключительно дождевой водой, которую собирала крыша в бочки по углам дома. Без всяких солей и примесей водичка – щепотку порошка стирального бросил, и от пены нет спасения: не прополоскать.
- И чтобы в эту воду какие-то голуби…. От воробьёв спасу нет. Лучше бы рогатку смастерил да отучил их пакостить на крыше. Вообщем – нет, нет и нет.
Что делать? Пошёл к другу своему, Мамайчику, жаловаться. У него тоже нет голубей, но по другой причине – финансовой.
Только что гроза закончилась, и с первым лучом солнца пересёк улицу. Мишка доски строгает.
- Что творишь? – спрашиваю.
Друган кивает:
- Вон домик гостю делаю.
Проследил его взгляд. Под стрехой крыши притулился голубок – мокрый взъерошенный комочек.
- Грозой прибило, - Мишка поясняет.
- Дак ты его поймай сначала, - советую и предлагаю – Хочешь, к Рыбаку за сачком слетаю?
Друг мой:
- Куда он денется?
Мишка голубятню закончил. Солнце обсушило приблуду. Он сначала на конёк вспорхнул, а потом и вовсе отлетел в ему лишь ведомом направлении. Мамайчик вздохнул вслед и предложил голубятню мне:
- Хочешь, подарю?
Присели на лавку, обсуждать нашу общую проблему.
У Вовки Грицай та же беда – денег нет. А моде следовать хочется. Что он придумал – пошёл к леснику и нанялся сосёнки пропалывать. Маленькие, конечно, те, что от роду год-два. Через месяц у него в кармане лежал целый червонец (десять рублей). Поехал Вовка тайком от всего народа в Троицк и приобрёл пару жёлтых трубачей. Это, я Вам скажу, птицы! Нет, Вы вообще знаете, что такое трубачи? Порода голубиная – у них хвост как у павлинов, огромный, веером. Их даже слабый ветерок с ног опрокидывал – ещё бы, с таким опахалом походи-ка. А цвет – жёлтый, удивительный. Вся улица и с дальних краёв ребята побывали у Вовки на дворе – всем любопытно взглянуть на диковинную птицу. Летать они, конечно, не летали. Я имею ввиду основные голубиные достоинства – заходить в точку, кувыркаться в воздухе, на хвост падать. Так себе – порхали над крышей, а чаще ворковали и целовались. Вскоре кладку сделали и сели на гнездо.
Вовка:
- Вставайте в очередь, пацаны: на всех не хватит.
А улица судачит: десять рублей – это много для такой пары, мало или как раз?
Вовка:
- За что брал, за то и отдаю – жлобиться не стану.
Наверное, нашёлся бы покупатель на невылупившихся ещё птенцов, да родители пропали. Однажды ночью кто-то спёр из голубятни, сломав нехитрый запор. Очень Вовка огорчился. Неделю ждал, места себе не находил, а потом по совету отдал остывшие голубиные яица. Их подложили в гнездо другой паре, попроще, но, видимо, поздно – ничего не вылупилось.
А пропажи голубей с того дня (с той злосчастной ночи) стали регулярными. И никого не обошла худая доля. У Славы Немкина унесли всю стаю из стайки. У Андрея Шиляева из голубятни. У братьев Ческидовых тоже из голубятни. А туда дохлую кошку подкинули – будто насмехаясь. Волновался народ. Хитрости разные выдумывали, даже капканы ставили на подступах, но вор (воришки?) был неуловим. А голуби пропадали.
Ночь была. Дождь накрапывал. Мы набились в будку к Калмыкам. Сергей Ческидов бренчал на гитаре и пел с надрывом:
- Плачет девушка в автомате – вся Калькутта из подлецов
Вся в слезах и губной помаде, перепачканное лицо.
Хорошая песня, красивая. И голос у Сергухи неплохой. На душе моей от обстановки, дружелюбной тесноты – когда плечо касается плеча, а ногам вообще места не найти – от песни этой самой такое тепло разлилось – вот оно счастье человеческое, пацанское. Что ещё от жизни надо – чтобы дождь не на голову, чтобы друзья рядом, и песня задушевная.
- Ей сегодня идти одной вдоль по улице ледяной.
Я встрепенулся от душевной неги:
- Эй, стой! Тут ты, братец, заврался – откуда в Калькутте ледяные улицы? Любому дебилу известно – там жара несусветная.
Ческид мне затрещину:
- Больно умный!
И ещё бок кто-то щиплет. Потом ногами, ногами, и вытолкали меня под моросящий дождь. Вот тебе и друзья!
Кричу:
- Я вас спалю к чёртовой матери! Спасибо скажите: уж лучше не жить, чем такими тупорылыми! В снежки они на экваторе играют.
Но ребята дверь в будке захлопнули и меня не слушают. Я пошёл было прочь – злость и обида подгоняли. А потом присел на ящик под яблоней – здесь хоть дождь не капает. Куда идти? Домой, на свой чердак? Может, устроить им какую каверзу? В трубу чего засунуть – так они печурку не топят. Волком повыть – да разве такую ораву напугаешь. Надо бы у Барыги голубей стащить. Подумал и с этой мыслью поплёлся домой.
А голубей действительно у Калмыков украли той ночью. Всех. А одному, чемпиону улицы в игре на верность дому, голову оторвали и бросили в голубятне. Я видел его обезображенное тельце. Тоску и страх душевный нагнало на меня это зрелище. Ведь, что получается? Очень даже может быть, когда сидел я под яблоней разобиженный, рядом в двух шагах прятался вор (воры?). Если он только собирался совершить кражу, то мог просто затаиться и выждать. А если моё появление застигло преступника уже с краденным, то он очень даже запросто мог пристукнуть меня дрыном или кирпичом. Удавку мог на шею….
Как на похороны набились пацаны в Калмыцкий двор. Всем вдруг стало ясно, что ворюга среди нас обретается – ведь он точно знал, что вот этот хохлатый из породы бабочных быстрее прочих голубей находит путь к родному гнезду. Высказывались предположения. Кто-то назвал Банана. Ему был резон отрывать хохлатому голову: из-за него простил Барыге приличную сумму старого долга.
Пошли к Банану.
- Не мог он, не мог, - твержу дорогой. – Я учусь с ним и хорошо знаю. Не мог он.
Сашка на линчевание не сунулся. Вышла его мать и стала усовещать. А наши горячие головы так и объявили женщине:
- Теперь капец вашему сыночку – варите кутью.
Саня в наши края больше ни ногой. Летом можно дома отсидеться, но осенью в школу, и там его измордуют. Это точно. Но я не верил. Я горячился и убеждал, но никто меня не слушал. К Мамайчику приставал:
- Мишка, ты же все загадки телепередачи «Есть ли у вас в семье Шерлок Холмс?» разгадал. Ты наш уличный Шерлок Холмс. Поразмышляй, вычисли ворюгу. Ну, напрягись.
Друг мой безмолвствовал. Напрягался и молчал, потому что не было зацепочки.
А потом она появилась.
Я шнырял по свалке за околицей, отыскивая консервные банки, из жести которых сворачивал наконечники камышовых стрел. Рогатка меня не увлекла, но от лука не отказался – благородное оружие благородных людей.
И вдруг увидел…. Нет, я не мог ошибиться. Взял в руки. Пошарил вокруг глазами. Нет, больше ничего такого – только вот, это маленькое, как чибисиное, крылышко жёлтого трубача. Ошибки не могло быть. Сколько раз я держал его владельца (владелицу?) в руках. Они были очень доверчивые, почти ручные, Вовкины трубачи – клевали зерно с ладони, пили слюну с языка. Просто прелесть! Такие милые, доверчивые и беззащитные. Однажды пропали. Мы думали, украл кто-то, перепродал, и живут они теперь далёко от нашей улицы, в чьей-то голубятне выводят своих жёлтых птенцов. А оказывается, злая участь их постигла. Страшная доля.
Я помчался к Мишке. Мамайчик не только подтвердил мою догадку, но и сказал твёрдо, без тени сомнений в голосе:
- Это Жваки. Они, сволочи, голубей жрут.
Согласен был с ним, но хотелось покритиковать идею.
- А как же крылышко на свалку попало. У нас дома перья куриц и уток, что отец стреляет, всегда сжигают в печке.
- Просто, - говорит Мишка и вертит находку перед моими глазами. – Красивое? Лидке, маленькой Жвачке, могло понравиться? Наигралась – бросила, или потеряла. Смели в мусор и выкинули на свалку. Потому и сохранилось.
Логично.
- Логично, - говорю.
Или я тогда ещё не знал таких заумных слов. Может, сказал:
- Всё верно – так и было.
А Мамайчик продолжает:
- Только не докажешь. Отопрутся.
- А если отлупить?
- Не сознаются.
- А если сильно побить?
- Их что, мало бьют? Привычны уже.
- Так что делать?
- Не знаю.
Не знал Мишка до обеда. А в полдень заявился ко мне.
- Не струсишь?
Одноклассник Барыгин, Олег Духович, пришёл с печальной новостью – его обокрали. Голубей ночью стырили. Олег хоть и жил далеко от нашей улицы, но дружил с Борькой Калмыковым и вечно у него ошивался. У Мамайчика тут же родился план операции, и он поспешил ко мне.
- Не струсишь?
- А ты сам?
- Ты – меньше, незаметнее. Я страховать стану.
Мишкин огород соседствовал со Жвакинским. Его самодельная будка, в которой мы не раз вместе ночевали, стояла впритык к их забору из тонких и длинных жердей. Взобраться по ним под силу разве что коту. Но Мишка залез на свою будку, я встал ему на плечи и, перешагнув через гибкий штакетник, ступил на шиферную крышу Жвакинскогого сарая. Она (крыша) была односкатной и пологой. Я лёг и пополз к верхнему краю, с которого можно было обозреть двор, недоступный постороннему взору ни с одной из сторон. Добравшись до него, стал двигаться медленно-медленно, буквально по сантиметру в минуту – ведь меня легко могли увидеть из окон дома, который голубел ставнями через двор, как раз напротив этого сарая.
Наконец, глаза мои достигли кромки крыши, и я сразу увидел голубей. Они ходили по двору вместе с курами, пытаясь что-нибудь поклевать. Это не были Жвакинские сизари. Ещё вчера красивые и игровые птицы превратились в жалкое своё подобие. Не сразу я разобрал, как это произошло. А потом понял – у них были подрезаны крылья. Маховые перья под самые основания. Несчастные то и дело тыкались клювами в своё оперение, силясь понять, что же с ними произошло – куда ушла вся сила, так легко прежде поднимавшая их к самым облакам.
Из черноты дверного проёма какого-то строения вышел Кока и сразу увидел меня. И я его увидел. Наши взгляды встретились. Его выражал изумление, мой – холодное презрение.
- А голубки-то Духовы, - сказал я.
Колька Жвакин ничего не сказал. Его рука потянулась к вилам, что стояли, прислонившись к стене дома.
«Неужели кинет?» - подумал я.
Не знаю, что подумал Кока, но его глаза продолжали сверлить меня. А вилы приняли горизонтальное положение.
Положение было отчаянным. Для него, по крайней мере. Ведь я стал свидетелем страшной тайны. Если я с ней сейчас выйду на улицу, жизнь Кокина вместе с его братом Васькой станет кошмарной. Но мне надо было ещё выйти. Ведь сейчас я был на вражеской территории и как бы в их власти. Впрочем, на что он надеется? Всерьёз думает убить меня, и не дать узнанному выйти за пределы их усадьбы? Интересно, как он это намеревается сделать? Думает, что я вскочу во весь рост и подставлю грудь под его дурацкие вилы? Да я просто спущусь немного, а потом встану на ноги – но ты меня не увидишь – разбегусь и прыгну с крыши через забор в картофельную ботву. А там Мишка, и ты туда не сунешься. Но что это я? Ведь никогда Коки не боялся, скорее наоборот. Впрочем, мы и не дрались ни разу. Просто Коку бьют всегда. И брата его старшего, Ваську. Такая семейка.
Ну, а сейчас-то мне чего боятся? Или кого? Коки что ль? Ну, был бы Васька…. Он старше, здоровее. Хотя трус, конечно, но психованный. С Васькой я бы не рискнул.
- Я бы на твоём месте повесился, - дал я Коке вполне приятельский совет.
- А-а-а-а! – заорал мой бывший одноклассник и швырнул в меня вилами.
На четвереньках, но ногами вперёд и брюхом кверху, я семенил к противоположному краю крыши. Ударник в школе, мнивший себя умнее многих ребят, даже старших, в данной ситуации считал себя в полной безопасности. Но я забыл об одном очень важном природном явлении – о законе всемирного тяготения. А двоечник и второгодник Жвакин Николай не забыл. Или это получилось само собой?
Короче, вилы, брошенные его рукой, взмыли над крышей, перевернулись в полёте и устремились вниз остриями с нарастающей скоростью. Пробив шифер, они воткнулись в крышу буквально в сантиметре от моих кед. Вот если бы я семенил чуть-чуть быстрей, то сейчас бы…. Холодный ужас пронзил моё существо. Вскочил на ноги, свернув в сторону от вил, в два скачка добежал до края крыши и прыгнул в Мамаевский огород. Захрустела картофельная ботва, меня принимая. Мишки я не увидел, и подгоняемый страхом помчался в его двор через грядки, не разбирая дороги.
Приятель поджидал меня, сидя на солнышке, прислонившись спиной к своей будке. Увидев, какого я задал стрекоча, поспешил вслед и перехватил меня у ворот моего дома.
- Ты что?
- Фу, чёрт! – стряхнул я оцепенение страха.
Наверное, скажите: ох, и заврался Антоха. Разве может тринадцатилетний мальчишка кинуть вилы выше крыши сарая? Сказать, что вилы были лёгкие, а сарай низкий? Всё что угодно можно сказать. Но скажу только, что видел, как они впились в шифер на моём пути, а я насмерть перепугался. Ваше дело – верить или нет. Пойдём дальше.
Ребят мы нашли на берегу Займища. Не было пределов их возмущению.
- Ну-ка, погодите, - Олег Духович заметил Ваську Жвакина, собиравшего ракушек у лодочного прикола.
Прошлой зимой в спортзале нашей школы открылась боксёрская секция. Ну, мальчишки все сразу туда. И друзья неразлучные, Барыга с Духом, тоже. Только Калмыков после первого же синяка слинял и прибился к лыжникам. А Духович ничего, прижился. Говорили, не плохо у него получается - колотушками махать.
Сейчас мы все с интересом наблюдали, как он начнёт дубасить воришку.
- Смотри, какое небо голубое, - сказал Дух.
И Васька послушно задрал подбородок, подставляя его удару.
Мы ждали красивого апперкота. А Дух банально пнул Жвакина в пах. Васька взвизгнул и начал сворачиваться по спирали. Вот руки его коснулись земли. Сейчас ткнётся мордой, подумал я. Но в этот момент Васька, как мифический Антей, будто получив силу от Земли, начал раскручивать спираль в обратную сторону. Вот он уже стоит перед Духом во весь рост. Вот он поднял ногу и лягнул противника в солнечное сплетение. А что же наш боксёр? Он опрокинулся на спину и скрючился на траве раздавленном червяком.
Мы бросились на выручку и преследовали Василия до самых ворот его дома. Впрочем, без всякой надежды на успех – слишком велика была фора.
Ваську били всегда и везде. Били за дело и просто так. Били свои и чужие. Он никогда не сопротивлялся, не давал сдачи, даже если на него наезжали маленькие и дохлые. Единственная защитная реакция у него была…. Короче, он был соплив, и в момент мордобоя надувал у носа большой пузырь зелёных соплей. Нападавшим становилось противно, и они оставляли Васисуалия в покое. Он учился в классе для умственно отсталых детей. Был такой, разновозрастный, в деревянной школе. Наверное, по этой причине он ни с кем не дружил. Наверное, по этой причине его всегда били. А может, и без причины. Теперь-то уж точно появилась – засветился Василёк воровством своим. И Кока. Этот прохиндей был допущен в общество нормальных пацанов, всё вынюхивал, а потом братца наводил. Сам, должно быть, на шухере стоял. Держись теперь, Жваки – у улицы законы суровые.
. Нам бы, дурачкам, задуматься: почему это забитый и безответный Васька Жвакин вдруг насмелился дать сдачи. С каких это щей он прытким таким стал – ведь не бегал никогда и всё терпел, раздувая свои пузыри. Но не задумались. И лишь под вечер я узнал причину необычного Васькиного поведения. К сестре пришли товарки и шумно обсуждали увиденное.
- Чемодан у него с металлическими уголками. Брюки узкие, корочки сверкают, а галстук шнурком до самой ширинки.
Девчонкам лишь бы пёрышки поярче, а что за попугай под ними – и не важно.
Я и не слушал. Потом – стоп! Фамилия знакомая прозвучала.
- Это вы о ком сейчас.
- Сашка Жвакин приехал.
Вот это новость! Вот с чего Васька стал не похожим на себя. А Кока начал вилами швыряться. Сашка был старшим из трёх братьев Жвакиных. Его сверстники служили в армии, а он завербовался на стройку и работал где-то за Полярным кругом. Года два он не был в наших краях. А теперь заявился и в самый неподходящий момент. С этим известием помчался к другу.
Мишка сидел за столом и уплетал картофельные оладьи с молоком. Рот его был набит, и по этой причине, что-то промычав, кивнул – садись, мол, рядом. Я похлопал себя по животу, намекая – из-за стола только что, и его драникам вряд ли сыщется место. Но друг мой был роднёй известному Демьяну – хлопнул на край стола пустую кружку и потянулся к кринке с молоком. Я выскочил вон из дома. Присел на лавочку возле ворот. Здесь дождусь.
Смеркалось. Улицы наши Бугорские не освещались – по ночам тьма, хоть глаз коли. Надо было, надо испортить Мамайчику аппетит новостью о Сашке Жвакине. Его приезд, мнилось мне, менял расстановку сил не в нашу пользу. Помню те времена, когда гоняли их всех троих. И они, конечно, бежали, если путь был свободен, и дрались, если отступать было некуда. По-настоящему дрался, безусловно, Сашка, а меньшие Жваки вяло отмахивались. Но отмахивались же. Это в отсутствии старшего брата они сделались такими – Кока костыли разматывал, едва жареным запахнет. А Васька становился в позу цапли – прижимал одну коленку к животу, раздвигал локти, прикрывая голову. Только нос один торчал, и на конце его начинал надуваться большой зелёный пузырь.
Что-то привёз Александр со своих Северов. Я не чемодан имел ввиду – характер его. Злее он стал, добрее. Может, как самый старший на улице, выйдет к парням и скажет:
- Ребята, давайте жить дружно.
Только подумал – три тени прошмыгнули рядом. Топ-топ-топ – ногами. Бу-бу-бу – говорят что-то. И в темноте они были узнаваемы: вон тот с краюшку – Кока, в серёдке – Васька, а тот, самый длинный, и есть Сашка Жвакин. Куда это братья ночной порой? И вдруг мне стало ясно – Духа бить. Нет, не скажет Сашка: «Давайте жить дружно». Вот бы они сейчас меня увидели. Накостыляли походя. Да ладно бы. Ни себе, ни кому другому не пожелал попасть в лапы Жвак. Не дай Бог им выплеснуть столь долго копимые обиду, боль и унижения.
Стукнуло калитка, и я вздрогнул.
- Мишка, чёрт, ходишь, как медведь!
- Трухнул?
- Тут такое творится, расскажу – сам обкакаешься.
И я выложил все известные новости. Мишка согласил, что положение серьёзное, но паниковать не стоит, а надо собирать ребят.
В Калмыковской будке застали троих – самого Барыгу, Духа и Рыжена.
- А тебя уже ловят, - сообщили мы.
И пока рассказывали, Рыжен смотался за Шиляем. С такими силами можно было выступать на врага. Нас было шестеро против троих. Мы с Рыженом молотим Коку. Дух и Барыга – Ваську. Ну, а старшим придётся биться с Сашкой. Мишку ещё никто не побеждал на улице. Хотя друг мой не из задир – просто давал сдачи и при этом не признавал авторитетов. Андрей Шиляев вообще претендовал на роль уличного лидера – вот пусть и отдувается. Из Барыги какой боец – он никогда ни с кем не дрался, разве что с младшим братом, и тот, чем-либо вооружившись, всегда обращал его в бегство. Сидел примолкнувшим Рыжен. Не слышно его обычного:
- Да я.… Да Коку…. Одной левой…. Да вот, да вот эдак….
Кока, вооружившись поддержкой старшего брата, становился в наших глазах серьёзным противником. Хиляком он не был. А вилы как метнул – с серьёзным намерением пригвоздить меня к крыше. Бр-р-р.…У меня до сих пор морозец по спине гуляет.
Сидели мы на Мамаевской лавочке, поджидая Жвак. Рассудили – чего за ними по улицам гоняться, сами придут. И Дух на этом настаивал, хотя я не понял, чем он руководствовался. Домой идти с провожатыми куда как веселей. Сидели, не громко переговариваясь. Вот как вечерами ватаги сбиваются? Выйдешь на улицу, прислушаешься – если ни гитар, ни голосов не слышно, то уж собачий переклик точно выдаст место, где нынче молодёжь тусуется. Мы, наверное, пару часов отсидели – никто к нам не прибился. И понятно, почему.
Вдруг слышим – топ-топ-топ и бу-бу-бу. Жваки. С нами поравнялись.
- Эй! – окликнул Андрей.
Сашка с дороги к нам подворачивает. Его и не смутила наша численность.
- Олег Духович здесь?
Мишка поднялся:
- Зачем тебе?
Сашка ответил Мамайчику ударом в лицо, и кутерьма закрутилась. Назвать потехой происходящее язык не поворачивается. Сашка вертелся как заведенный, а мы оказались не готовы к такой атаке. Прежде, чем мы оторвали задницы от лавочки, каждый успел получить по зубам. Сашка бил поднимающихся и поначалу успевал за всеми, а потом его всё-таки оттеснили от лавочки, и в побоище втянулись его братья. Мы, как и намеревались с Рыженом, набросились на Коку. Рыжен первым набросился и первым получил. Он даже упал – то ли от Кокиного удара, то ли от прыти своей неуёмной. С земли закричал:
- Ах, ты, гадина! Убью сейчас!
И Кока пасовал. Бросив братьев, он бросился в бега. Я вслед за ним. Рыжен умудрился, стартовав с положения лёжа, обогнать меня. Кока мчался домой. Хоть он и был совсем рядом, но был на запоре. Такие запоры, ещё их почему-то называют завалы, имеют все дома нашей улицы. Большие ворота запираются ржавой трубой. Если её немножко продвинуть в скобах, то запирается и калитка. В воротах делается специально дырка, сунув руку в которую, можно открывать и запирать калитку с улицы. На эти манипуляции у Коки, понятно, времени не было. Подворотня завалена широкой доской, и лишь маленький лаз оставался для кур – чтобы они могли свободно покидать двор, ну и, конечно, возвращаться, когда им заблагорассудится. В эту дыру метнулся Кока. Голова и плечи проскочили, а попочка подзастряла. Вот ей-то и досталась вся ярость Рыженовских башмаков. Этому придурку схватить бы Коку за ногу и держать до моего спешного прибытия. Вдвоём мы бы вытащили Жвачковского на свет лунный, и не спеша со вкусом отмутузили. Но головой Рыжен умел только драться. Короче, когда я подбежал, Кокины башмаки исчезли в подворотне.
Со своим заданием мы справились – враг разгромлен и бежал. Можно было вернуться и посмотреть, как там обстоят дела у других. И мы вернулись.
У Сашки были два противника, но он быстро сообразил, кто из них опаснее, и всю ярость свою и силу обрушил на Андрея. Шиляй был хорошим бойцом, но старший Жвака здоровше и сильнее. И пока они бились, Мишка стоял в сторонке. Я знал, почему это происходит. Мамайчик мог драться и без робости с кем угодно, мог биться и с двумя, и с тремя противниками. Он не мог только одного – вдвоём на одного. Так был устроен мой друг. И когда Андрей падал, наступала его очередь. Но и тогда он не бросался на Сашку со спины.
- Эй, собака, берегись! – кричал он и ждал, когда Жвака оставит Андрея и бросится на него. И лупили они друг дружку с яростью и без жалости. Но Сашка постоянно держал Андрея в поле своего зрения, и едва Шиляй, оклемавшись, поднимался, бросался на него. И Мишка вновь оставался без дела и томился этим.
Барыга, как и ожидалось, не дрался. Он скакал на месте и тряс руками, как обычно делал в минуты душевного волнения. Я не видел, как плясали людоеды у костра на острове Робинзона. Но был свидетелем и даже участником (держал сырой валенок) сушки у костра, провалившегося под лёд пацана. Он тряс, обжигая, ладони над костром и скакал с ноги на ногу – босые ступни колол снег. Вот такой примерно танец исполнял Барыга в двух метрах от того места, где его друг утюжил Ваську тренированными кулаками. Средний Жвака притулился к нашему забору в известной уже позе цапли – прижав одну ногу к животу. Интересно, а пузырь свой знаменитый он уже надул? Сам я его ни разу не видел, только слышал от тех, кто Ваську поколачивал.
Рыжен – сказалась Шиляевская выучка – подскочил и, дёрнув Ваську за волосы, опрокинул его на спину. Потеряв опору, Васисуалий жалобно заверещал. Знаете, настолько жалобно, что у меня сами собой опустились руки, и весь пыл боевой пропал. Забыл я про съеденных голубей и пожалел умственно отсталого парня. На его зов о помощи бросился Сашка, причём в самый неудачный для себя момент – он ещё не отбился от Мишки, а уже Андрей наваливался. Он сунул Духу в ухо, а чтобы добраться до Рыжена, надо было перешагнуть через брата. Сашка шагнул, а Васька впился ему зубами в лодыжку – совсем, должно быть, очумел от побоев. Тут Андрей и Дух подоспели. Общими усилиями завалили-таки заполярника, и ну избивать ногами. Под шумок из сутолоки выбрался Васька и подался к дому. Нет, не побежал, а, как-то прихрамывая, поволокся. Ну и пусть себе – лично я ему уже простил смерть пернатых и воровство. А к нападавшим добавился Рыжен. Сашка лежал тёмным пятном на чёрной земле. Я думал, он прикинулся поверженным. Есть такой приём – избиваемый затихает, как бы сдаётся на милость победителя, и драка, само собой, прекращается. Но избиваемый Сашка вдруг зарычал, поднялся с земли, вырвался из круга терзавших его и побежал прочь. Вернее, к дому. Его никто не преследовал, и он вскоре перешёл на шаг. А навстречу ему шёл Васька. Этот умственно отсталый что-то нёс в руках – нож или топор, а может, ружъё. Сашка у него отнял это что-то, развернул домой, и они оба скрылись в калитке ворот.
Подводя итог потасовке, можно сказать, что мы показали Жвакам, где раки зимуют. Объяснили заполярнику, кто на улице хозяин. Можно и так сказать, если бы не одно «но»…. На следующую ночь у Мишки Мамаева сломали будку в огороде. В щепки разнесли. Слава Богу, никто там не ночевал в этот раз. А ведь могли – мы с Мишкой, или Мамайчик один. Через день снова ЧП. Духу вышибли все три окна, выходящие на улицу. Разом будто от взрыва ударной волной. Но какой там взрыв – Духович нам три осколка кирпича продемонстрировал. Следующей ночью чуть не убили Андрея Шиляева – ему проломили голову в собственном дворе. Гантелей, из тех, что лежали на его спортивном помосте. Шиляевы не держали дворового пса, а только маленькую комнатную собачку. Она-то и взволновалась среди ночи. Две Тани, мама и дочь, держась за руки, и с собачонкой на руках вышли на крыльцо. А там Андрей в лужи крови и без памяти. Вызвали скорую. Андрей остался жить. Случай. А мог бы и того,… сыграть в печальный ящик. Так он сам выразился, когда мы, толпой с улицы, навестили его в больнице.
И тогда всем стало ясно, что Жвак мы не победили, а только загнали в подполье. Потому что ЧП на нашей улице стали совершаться каждую ночь. Что интересно, Жваки совсем пропали с наших глаз. Будто и нет их на белом свете. Родителей ещё можно было увидеть – ну, когда с работы или на работу. А сыночки словно вымерли. Но каждую ночь что-то жуткое творилось на улице. Взрослые подозревали нас, нормальных пацанов, и, конечно, притесняли. Но мы-то знали, чьи это проделки, но ничего с ними не могли сделать, а жаловаться или доносить – не в наших правилах. И с каждым днём всё больше и больше начинали страшиться за свою участь. Даже завидовали тем, кто уже пострадал. Дважды Жваки не нападали и не пакостили. По какой-то им одним известной схеме или списку они в ночную пору навещали чью-нибудь усадьбу. Возможно, дежурили там до рассвета. И, если не удавалось отловить и отлупить именно того, кого хотели – пакостили. Так, Ломовцевым кошку кинули в колодец, и прежде, чем выловили её разложившийся труп, хозяева животами изболелись. Ну, ладно, дохлятину можно выловить, воду прокачать. А Вы представьте ощущения хозяйки, когда тянет она за шнурок и вытаскивает из колодца (холодильников ни у кого ещё не было) не колбасу, скажем, в бидоне, а дырявое ведро с дерьмовыми бумажками из туалета. Всё, закапывай колодец: никто из него больше пить не будет. Даже поливаться брезговали. Такое случилось у Колыбельниковых. У Назаровых скотина вдруг утром вместо стайки на огороде оказывалась. Ну и прощай весь урожай.
Ну, а если кто попадался – били. Сергея Ческидова настигли у ворот собственного дома. Здорово попинали. Вовку Грицай отлупцевали возле уборной, куда он ночью по нужде пошёл. Прихватило парню живот – а им и дела нет. Помнишь, Ваську обижал? Не помнишь? Память застило? Сейчас освежим. Бац! Бац! Представляете, какое надо терпение иметь, чтобы вот так сидеть и ждать, не зная наверняка – появится или нет, тот, кого ждут. Меня в Вовкином рассказе озадачило другое. Ведь огороды наши рядом, и забора между ними нет. Вышел бы я ночной порой – мне бы досталась. Впрочем, я Ваську не обижал и с Кокой никогда не дрался. Это он в меня вилами.
Однако, с некоторых пор из-за этих безобразий стал я бояться темноты. Вечером меня на улицу разве только палкой можно было выгнать. Приведу корову с поляны и к телеку. А спать если ложусь, когда один дома, свет включаю. Однажды страх достиг своего апогея, и чуть было не лишил меня рассудка. А мог бы и инвалидом сделать. Произошло это так. Родители уехали по какому-то случаю в деревню, и остались мы с сестрой одни в доме. Она все дела переделает и на улицу. А я наоборот, лишь стемнеет – дома закрываюсь. Ей там весело. Как раз с армии пришёл Серёжка Помыткин. Соберёт девчат в кучу, на гармошке играет. Они поют. Потом он гармошку отложит и начинает байки рассказывать. В основном страшные, из солдатской своей службы. К какому-то посту ходить им надо было через кладбище. Вот идёт он однажды, а навстречу приведение. Сергей его прикладом - бац! – а оно схватило автомат и не отпускает. Сержант Советской армии Помыткин наудёр. Примчался в караулку:
- В ружьё! – кричит. – Жмурики на наших прут!
Пошли с фонариком. Автоматы наготове. Видят – сержантов на берёзе висит: ремнём зацепился. Вот тебе и приведение!
А однажды этот герой чуть старуху не пришил. Та жила рядом с кладбищем и бельё просохшее снимала потемну. Серёга кричит:
- Стой! Стрелять буду!
Старуха и присела с испуга. А у сержанта опять фонаря нет, и приближаться боится. Дал очередь вверх. Ребята с караулки примчались, а старуха чуть Богу душу не отдала. Вот и я однажды, как эта старуха….
Сестра моя доблестная наслушалась баек и заявляет:
- Боюсь одна домой идти.
Проводили всей толпой до калитки:
- Иди не бойся – вон свет горит.
А она:
- Это братик спит. Если его приведения не придушили.
Вошли в дом. Нет приведений. Я мирно сплю в своей кроватке.
Сестра:
- А вдруг они в подпол спрятались?
Подпол наш – гордость отца и матери. Отец выкопал его под всем домом и ступеньки, в него спускаться, земляные выкопал. Мать его побелила, обиходила – прямо ещё одна комната в дому. Бабушка Даша приезжала в гости, поахала, глядючи, и сказала:
- Домовой здесь обитает. И хорошо же ему.
А мы с сестрой услышали, и стали подпола бояться.
- А вдруг они в подпол спрятались?
Полезли в подпол. Крышку откинули, спускаются, фонариком светят и все ахают – будто чудо природы зрят. В этот момент я просыпаюсь. Представляете? И так весь избоялся – жизнь не в радость. А тут ещё вдруг вижу, подпол открыт, свет там колеблется, и голоса чьи-то: бу-бу-бу. Всё, думаю, до меня добрались Жваки. Только что они в подполе делают? Наверное, смотрят - куда труп закопать. Ну, вообщем, что рассказывать. Не заверещал я, не заплакал. Не сорвался с места вскачь – ни в дверь, ни в трубу не сиганул. Столбняк меня прошиб. Лежу, всё вижу, соображаю, но ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Губы словно спаяло, язык чугунный стал – не повернёшь. Девки с Серёгой из-под пола вылазят, а я только глазёнками - луп, луп. Нинка Мамаева сразу ко мне:
- Ой, Антошенька проснулся. Какой ты тёпленький и вкусненький.
И ну меня целовать. Всегда она такие штуки проделывает, когда видит меня. А я чтобы отбиться, хватаю её за грудь или за ягодицу.
- Ой, охальник какой! – кричит Нинка и отпускает меня.
А сейчас не кричит и не отпускает, потому что я пошевелиться не могу. Нинэль ставит мне засос на шее и уходит вслед за остальными со словами:
- Завтра похвастаешь.
А я думаю отрешённо: каким оно будет для меня, завтра?
Нет, инвалидом я не стал. Ночь прошла, и недвижимость мою как рукой сняло. Проснулся, правда, очень поздно – никогда так не вставал. Перебрался через дорогу, сел на соседскую лавочку и поглядываю на свой дом. Что старичок старенький. Ну, совсем бегать не хочется, мчатся куда-то, играть. Как хорошо сидеть на солнышке, ни о чём не думать и только поглядывать на окружающий мир.
В Жвакинских воротах заскрипела калитка, и вот они сами, всей семьёй, от мала до велика, с чемоданом и ещё каким-то баулом. Я понял – Сашку провожают. Кончился его отпуск, и нашим кошмарам теперь тоже конец. Они прошли мимо, увлечённые своей беседой, на меня даже не взглянули. А я провожал их взглядом до самого угла. Потом в калитке наших ворот показалась сестра и позвала меня завтракать.
- Ты не заболел? - она участливо приложила ладонь к моему лбу.
Нет, я не заболел. Я просто постарел. За одну ночь. Нет, за весь этот кошмарный месяц.

А. Агарков 8-922-709-15-82
п. Увельский 2008 г.
–>   Отзывы (2)

предсон
20-Oct-08 03:33
Автор: Мертворожденный   Раздел: Проза
…А вчера, засыпал и мне представилось, что жизнь (моя в частности) – как пачка пожелтевшей бумаги… знаешь, еще до поры повсеместной и поголовной компьютеризации и оргтехники, когда пользовались – чем придется и кто что сможет достать, были такие пачки. Бумаги… "бумага для печати", как мне сейчас кажется. тонкая, серовато-желтая. Неприятная какая-то. Чуть толще газетной. Немелованная.



И вот, как будто у меня в руках эта пачка, или даже – тетрадь из листов с такой бумагой. Старая, рассыпающаяся. Скрепки ржавые от влаги и времени. Листы уже не держат… и – воспоминаниями – отдельные строки и абзацы текста. То есть – исписано то почти все, хотя и меньше половины, но – скреп уже не держит, нет… и чернила – выцвели – везде почти. Просто какие-то ярче. Что-то написано карандашом простым – наверное, в надежде переписать, исправить после – да так и осталось, вечное, как все временное.

Где то с нажимом, где - печатными буквами, кой-где каракули, порой попытки каллиграфического почерка… обрывки. Отдельные слова и фразы. Образы. Примечания на полях. Заметки, мысли, чужие изречения какие почему-то в тот момент хотелось сохранить… почему?зачем?


Ведь когда-то казалось, что это все на черновик – оттого и бумага не такая белая и нарядная, и тетрадка – что под руку попалось первым… и были догадки, были – что не будет времени и возможности и желания – набело. На чистовик. Понимал, что у жизни нет второго шанса, нет черновиков – а поди ж ты…



И вот ночью вчера, засыпая, держал в руках жизнь, как пачку серой, старой исписанной мною бумаги…
–>   Отзывы (3)

Сват мой Колька
16-Oct-08 03:21
Автор: Сантехлит   Раздел: Проза
Сват мой Колька

Он был очень похож на своего брата – такой же невысокий белокурый крепыш. Только куда ему до настоящего Евы. Володя мог в ладони легко раздавить картошку – сырую, как варёную. Видели, как каратисты и десантники кирпичи ломают кулаками? А картофелину они смогут сдавить пальцами так, чтобы крахмал из неё потёк? То-то. Дед у них, Константин Богатырёв, говорили, как цапнет кого за ладонь – всё, считай, без руки человек остался, если не сделает всё, что ему скажет бывший красный атаман. Володька от него силёнку унаследовал, а Кольку жидковато замесили. Да и ленив он был изрядно, чтобы штангой на стадионе мышцы подкачать. Не играл в футбол, шахматы, теннис. Только в лото и карты на деньги. Не потому что падким был до злата-серебра – азарт любил. Это у них у всех, Евдокимовых, в крови. И Колька не был исключением. Только он, как наш уличный Пеле, Саня Ломян, больше на удачу, на везенье уповал. В короли мечтал попасть, как брат старший, но не тренировал тело к грядущим боям, не закалял дух бесстрашного воителя – надеялся проскочить в дамки без пота и крови. И надо признать, многое у него получалось. Вот как Губана – моего извечного недруга и утеснителя – он укротил в первую же встречу. Губан был на два года старше меня, ну, а Кольки на все четыре. В девятом и десятом классе мы все как-то дружно подались вверх – некоторые прямо на глазах вымахали верзилами. А Губан застрял где-то в четырнадцатилетних подростках. Голос, правда, окреп, возмужал, забасил. И те, кто не боялся его, в глаза называли Гномом, и того хуже – Карликом. Столкнулись мы с ним в нашем Бугорском магазине. Кольку он, конечно, не знал, раз видел впервые, а на меня сразу ощерился: какого, мол, хрена….
Колька:
- А пойдем, выйдем – объясню.
Карлик-Гном-Губан басит:
- Ждите за дверью.
Выходит с булкою подмышкой:
- Какого хрена?
Колька ему тресь по скуле. Ну, а я по другой. Губан умудрился сесть на свой хлеб:
- Вы что, орёлики, вконец оборзели?
Зачем я его ударил? Да, много причин. Во-первых, застарелая обида, с тех ещё времён, когда Губан ловил нас троих после школы и один выворачивал всем карманы. Давно было пора сбросить это ненавистное монголо-татарское иго – да всё повода не было. Теперь случился. Во-вторых, Колька мой гость, и, как гостеприимный хозяин, я должен заботиться о его безопасности в Увелке. Брат братом, но до брата далеко – пока доскачешь….
Вечером на танцах ко мне подошли ребята из Октябрьской ватаги.
- Слышь, это действительно Евин брат? Позови поговорить.
Мы вышли с Колькой в скверик у ДК. Октябрьские сидели на лавочке – в центре Губан.
- Они сидели ровно в ряд – их было восемь…. – процитировал Колька, кажется Высоцкого, и к Губану:
- Что, прыщ, неймётся? Ну-ка, встань.
Губан послушно поднялся. Вернее, начал подниматься. Колька отправил его назад резким ударом в лоб. Губан тут же сымитировал отключку. Хитрый он был. Октябрьские заахали:
- Кончай, кончай, ты чё? Мы ж поговорить хотели.
Колька руки в карман сунул, повернулся и бросил через плечо:
- Тогда записывайтесь на приём.
- У секретаря что ль? – скривился кто-то из Октябрьских в мою сторону.
Я руки в брюки и через плечо:
- Без бутылки не принимаю….
Что касается драк – тут у нас царило полное взаимопонимание. Право первого удара оставалось за Колькой, вторым летел мой кулак. С некоторых пор пристрастился к мелкому хулиганству и Жека Пичугин. Мы возвращались из Челябинска по субботам (Колька там в ПТУ обучался) и сразу на танцы. Задирались к незнакомым ребятам – дня не обходилось без рукопашных. Костяшки пальцев на руках не заживали. Впрочем, синяков и ссадин на фейсах тоже хватало. А причин, по большому счёту, биться в кровь и не было. Колька свой диктат устанавливал над молодёжью, ну а мы были на подхвате. В любые передряги лезли без опаски, знали: с нами Ева – победа будет за нами.
Колька не любил поединков. Если кто-нибудь предлагал: идём один на один, Колька отвечал:
- Вот ещё, ходить….
… и сразу - тресь! тресь!.. – погнали наши городских!
Ну и мы с Женькой тут как тут, бок о бок – три мушкетёра. Только, скажу я Вам, не было в этом никакой романтики, никакого благородства. Колька рвался к власти над шпаной и мирными гражданами, используя нас. В глубине души обидно было, что атаманит пацан сопливый, ПТУшник какой-то, да и интеллекты наши, будущих инженеров, возмущались против бессмысленного мордобоя. Но Колька-хитрец никогда не совался на танцы, не разогрев прежде компанию вино-водочными напитками. Ну, а пьяному по колен не только море, но и многие моральные устои….
Вот такой случай был. До сей поры нет по нему однозначной у меня оценки. Друзья – Вы помните? – в школе у меня были Вовка Нуждин и Паша Сребродольский. Вместе играли в индейцев в голубом детстве, а с Вовчиком ещё романы писали о наших приключениях. После восьмого класса ушли они во взрослую жизнь – поступили в техникум, студентами заделались. Стали свысока на меня посматривать. Прихожу однажды к Нужде – они там струны гитарам рвут и что-то хрипеть пытаются ломающимися басками. Меня в слушатели усадили.
- Ну, как? – спрашивают.
- Белиберда, - говорю.
- Сам ты белиберда, село дремучее – это Битлз.
Обиделся на их слова и ушёл. Тоже мне – городские жители.
Долго не виделись. Потом встречаю на вокзале. В город Троицк, в технарь свой собрались. Я и сам к тому времени студентом ВУЗа стал. Подхожу, думаю: теперь-то не будут передо мной носами небо ковырять. Но ошибся: гонору ещё больше – а как же! - они старшекурсники. Стоят, курят, поплёвывают, только что мне не на брюки. Разговор пытаюсь завязать – не клеится. Тут Санька Страх откуда-то вывернул:
- Так, ребятки, шилом на бутылку – а то настроение … ни в Красную армию.
Страх авторитет известный. Запунцевели мои друзья – трясущимися ручонками снуют по карманам, друг на друга косятся: боятся передать. Страх ведь ясно сказал: не всё, что есть, а только на бутылку.
Смешно на них смотреть. Я мог бы вмешаться:
- Кончай, Саня, это мои друзья.
И Страх бы ушёл, их не тронув. Но злость пришла: вспомнил, как дверь в классе они держали, когда Смага мне зуб выбивал. Они меня тогда предали, пусть теперь выкручиваются, как хотят.
Сашка не торопясь, пересчитал деньги, кивнул - хватает, потом обнял меня за плечи:
- Пойдём, Антоха, дерябнем. Настроение – выть хочется.
И мы ушли.
Вот скажите: как я поступил – трусливо? подло? или воздал по заслугам?
В трусости меня не уличишь – Страха я не боялся. В подлости? Так ведь не я всё это затеял – стечение обстоятельств. А на душе, признаюсь, так приятно было от вида их растерянных физиономий. А то строят из себя велико возрастных, много повидавших, в доску городских ребят…
Что это? Собственное взросление – когда уходят романтические идеалы юношеской дружбы, и мы становимся мнимы, обидчивы и завистливы? Или Колькино тлетворное влияние? До сей поры не нашёл ответа.
Но пойдём дальше.
Что категорически я отвергал – так это распущенность в половом вопросе.
- Пьём всё, что горит, топчем всё, что шевелится, - провозглашал Николай свой любимый тост, и однажды доказал правоту второй части утверждения. Вернулись мы домой как-то с винишком в кармане. Тут как тут Валя, соседка – должно быть, в окошко нас усмотрела. Ну, вспомните, я Вам о ней рассказывал раньше – втюрилась в меня и проходу не давала.
Выпила с нами и пригрелась у Кольки подмышкой. Вино закончилось.
Валя:
- У бабы Груши (квартирная хозяйка её) брагулька есть – сейчас принесу.
Колька вызвался помочь. Вернулся один, через час. Пьянее чем ушёл. Брюки на плече нёс. Впрочем, не холодно было, а идти тут – всего ничего. Рухнул в кровать, положил ладони под затылок и хвастает:
- Представляешь: завалил, деру, а она мне в ухо бормочет: «Что ты делаешь? Что ты делаешь? Я ведь Антошу люблю». Да люби ты хоть чёрта лысого, говорю, сейчас кончу и свободна.
От этих откровений гадко стало на моей душе. Что Валя со своей любовью и уступчивостью, что Колька со своей безразборчивостью и полным отсутствием элементарных чувств товарищества (мог бы не трогать девчонку, меня, уважая) – оба стали мне противны. Пережил я этот инцидент, но стал приглядываться к сватку.
Нравился он девчонкам. Этого не отнять.
Увязался я тут за одной – не плохо сложена, липнет, щебечет без умолка – словом, дура дурой. Но формы её манили, да и податливость – думал, за вечер уломаю. На её лавочке присосались губами, слышу шаги по гравию. Оторвался, поднимаю голову - мать чесная! – над ней топор. Сосед-ревнивец убивать пришёл. Я смотрю – парень моих лет, только крупный, медвежеватый какой-то. Раньше нигде не встречал – должно быть, придурок домашней отсидки. Такой убьет, и ничего ему не будет.
- Пшёл отсюда! – рычит.
Против лома, говорят, нет приёма, да и с топором спорить как-то не возникло энтузиазма. Ушёл я. В следующий раз пошли провожать эту вертихвостку уже втроём. Пичуга анекдоты шпарит. Колька третий день после операции аппендицита, хохотать не может – фыркает легонечко, морщится и руку к животу прижимает. Пришли к её дому, уселись на лавочку. Она ко мне на колени, друзья по бокам. Вертит девица головой, целуется с парнями, и мне хвостиком, что с затылка её свисал, по щекам хлещет. Три пары рук облапили её тело. Впрочем, лишку сказал – Колька мог действовать только одной рукой, второй швы на животе прикрывал.
Пичуга отошёл в темноту. Нам и дела нет – девицу так разогрели, что теперь она к нам в брюки лезет. Колька стонет:
- Ой, блин, швы разойдутся!
Вдруг слышу – хрум! хрум! – шаги по гравию. Наверное, Пичуга, облегчившись, возвращался. Но что-то знакомое в этих звуках уловило моё ухо. Смотрю: выплывает из темноты сосед-знакомец с неизменным топором, жало которого зловеще засверкало в свете уличного фонаря. Притихли мы. Вертихвосточка с колен моих сползла, пыхтит рядом – дыхание восстанавливает. А мне вдруг в голову пришло – не сговор ли у ней с придурком.
- Слышь, - говорю. – Может тебе денег дать – конфеток купишь иль поллитру?
Он молчит – обдумывает, размышляет, и топор как-то не воинственно поник в его руках. А может, всё-таки решил грохнуть нас и размышляет – с кого начать.
Пичуга из темноты, просёк ситуацию, на цыпочках подкрался – камешек не скрипнул – как двинет этого лесоруба хренова по затылку, тот и побежал грудью на забор. Я стрелой сорвался с лавочки – бац! бац! – с обеих рук. На Женькино плечо рукой опёрся, подпрыгнул и опустил ему на спину обе подошвы. Придурок в палисадник влетел, забор сломав. Вертихвостка кричит:
- Вы мой-то забор зачем ломаете? Ломайте его….
Это были последние её слова, услышанные мной в тот вечер. Когда вернулись к лавочке – я после тщетных поисков топора в темноте, Пичуга, изрядно поработав ногами над поверженным его хозяином, - их и след простыл. Ни Кольки, ни девицы…. Мы покричали в темноту, побродили пустыми переулками и по домам подались.
Я в будке у Рыбака ночевал. Далеко за полночь Колька приполз, стонет, матерится на чём свет стоит. Суёт мою руку вниз своего живота:
- Пощупай: швы не разошлись, кровь не бежит?
- Да потный ты весь.
Спичкой чиркнули, осмотрели его швы – все вроде на месте, и крови не видать.
- И оно тебе надо? – спрашиваю.
- Не говори. Дура дурой, и я дурак – будто последний раз бабу имею. А ты её того?...
- Не вдохновляет.
- Ты часом не девственник?
- Это позорно?
- Боишься? Может помочь?
- Скорее брезгую.
За разговорами уснули.
Задал мне Колька проблему. Бросай все принципы, хватай первую попавшуюся и срочно становись мужчиной. Так или не так? Пошёл у меня внутренний спор, началось раздвоение личности. Часть меня соглашалась с Колькой – «…. ты за баб-то не переживай: они для понта ломаются, а потом говорят – как хорошо!» А другая – тормозила и противилась. Я считал, что в интимной близости мы с прекрасной половиной не на равных. Не зря ведь говорят: мужчина добивается, женщина уступает. И такая постановка вопроса сильно угнетала благородные начала моей души. Я считал: если добьешься интимности у девушки, то берёшь на себя какие-то моральные обязательства за её судьбу.
- Ты что, дурак? – удивлялся Колька.
- Нет. Воспитан так.
- И ты готов жениться на какой-нибудь шалаве?
- Нет. Лучше я буду избегать таких.
- Так ведь давно известно – все бабы б..ди, весь мир бардак.
- И мать твоя?
- Ты не зарывайся.
Я не зарывался. Я всё ещё искал идеал среди прекрасной половины человечества.
Тут как раз Верочка приехала в наши края. Стоит рассказать, послушайте.
Уже знакомый Вам дикий наш край, где девчонкам выход на улицу после захода солнца строго запрещён. Кем? Да, ни кем. Просто опасно. Братва наша уличная взрослела, зверела, угнетаемая инстинктами. Могла и того, насилие совершить. По этой самой, позорной на зоне, статье загремел в места отдалённые Славик Немкин. Жалели его. Жалко было и девицу-соседку над которой неизвестные насильники надругались ну, чуть ли не на пороге дома. «Женилки бы оторвать поганцам», – судачили мы о лиходеях и смотрели ей вслед с тайною надеждой: а может нам добром уступит – теперь-то чего терять. Ну, это я не собственное желание озвучил, так – обобщил уличные пересуды.
И вот, представляете, приезжает девчонка, смазливая, бойкая – матерится, курит, пьёт, играет на гитаре и с хрипотцой в голосе поёт блатные песни. Кто-то сунулся её потискать и тут же схлопотал по физиономии. Да крепко приложилась. Парни наши уличные к такому обращению не привычные – опешили. Притихли, зауважали. Меж собой решили: подождём, поглядим, что будет. Тут я приехал на выходные. Они ко мне.
- Слышь, скубент, дурёха одна объявилась – распечатать надо, а потом по рукам пустим. Ты у нас говорливый – зачни.
Знакомят. Приглянулась. Сидим с ней на лавочке, вокруг парни толпятся. Она гитару в сторону:
- Всё, хватит, пальцы болят. Идёмте безобразничать.
На улицах темно – самое время кому-нибудь «стукалочку» устроить или дверь подпереть. Но сначала по садам прошвырнуться надо: начало осени – груши в самом соку. А у кого они самые лучшие? Да конечно, у Жваки. Сиганули парни через забор, а мы стоим с Верочкой напротив дома и мило беседуем. Из проулка мамашка Жвакина выплывает – должно быть, со второй смены чешет.
- Чего вы тут отираетесь?
- Квартиру ищем для семьи молодой.
- Так поздно? Нет у меня комнаты свободной – идите прочь.
- Ну, может, кровать? Нам бы только переночевать.
- Больно бойкая ты – чья будешь? А этого я знаю – Агаповых парень. Верно?
Я кивнул.
- Идите с Богом. С милым и на лавочке хорошо.
- Хорошо-то хорошо, но зябко.
- Что ж ты выбрала такого, коль согреть не может?
Удалилась. Парни из её сада повыпрыгивали – карманы грушами набиты. Пошли дальше.
На самом краю посёлка в угловом доме жил Вовка Летягин со своими родителями. Парень скромный, заикастый. Папашка интеллигент, а мама в магазине продавщицей работала. Сторожихой проживала в нём бабка одна бездомная с внучкой наших лет. Юлей её звали. Стала продавщица девушку привечать, домой приглашать и ночевать оставлять. Не дело, мол, девице в казённом здании на лавке ютиться. В какой-то момент Вовчик к ней подкатился, потом расхвастался: так, мол, и так - живу с Юлькой в интимных отношениях. Девственники наши уличные аж зубами заскрипели – такой лох, а уже испробовал женской ласки. Умней ничего не придумали – морду хвастуну набить. И предлог убедительный придумали – месть за обесчещенную сиротку. И меня в это дело вовлекли. Серёга Грицай к тому времени в верзилу вымахал, кровь кипит, крышу сносит – он и возглавил банду мстителей.
- Припру, - говорит, - растлителя, и дело с концом.
Очень ему эта фраза понравилась – несколько раз повторил.
Обложили усадьбу, стерегут, когда Вовочка на улицу сунется. Папашка его учуял что-то, выходит и ко мне.
- Драться не надо, - говорит. – Дружить надо. Мы ж соседи.
Тут Грицай из-за угла выскакивает, пиджак, как бурка у Чапая, развевается.
- Припру! – орёт: подумал, что Вовку прихватили.
За ним вся банда скачет.
Папашка Летягин прыг за мою спину.
К чему я это рассказал? К тому, что, нагрузившись грушами, потопали мы к Летягинскому дому. Верка неистощима была на всякие каверзы. Ей только намекнули, что заикастый Вовка шантажом, должно быть, овладел несчастной сироткой, она тут же:
- Пойдем, проучим.
Заглянули в светящиеся окна. Вдвоём молодчики сидят, в картишки перекидываются. Улыбаются как-то принуждённо. Наверное, Вовка в темноте храбрость проявляет. Или Юля. Уж очень мало он похож на шантажиста, а на насильника совсем нет. Родителей не видно. Должно, уехали на выходные.
Вера нам:
- Брысь отсюда! Смотрите, слушайте и не мешайте.
Мы спрятались, она стучит в окно. Вовка вышел на крыльцо:
- К… к… к… то …ам?
Вера вышла в полосу света:
- Слышь, паренёк, проводи меня домой – одна боюсь.
Она махнула рукой в сторону далёкого огонька лесничества:
- Я вон там живу.
Летягин поёжился:
- Я м… м… м…
Вера:
- Ты не бойся – я заплачу. Денег у меня, правда, нет. Натурой отдам…. Хочешь меня?
Она красива была в тот миг. Я стоял в темноте, прислонившись к столбу, и любовался. Сейчас и не помню, чем так сильно, но покорила моё сердце. Подумалось, вот она, та самая, единственная. Никому не отдам….
А Верка продолжала безобразничать:
- Ты не думай – не обману. Хочешь, я сейчас дам, только ты проводи потом, ладно? У тебя кто дома есть?
Вовка замотал головой:
- П… п… п… айдём в баню.
- Пойдём, миленький.
Они скрылись в темноте двора. Минуты три длилась томительная тишина. Потом раздался отчаянный Летягинский вопль и разом оборвался.
- Заткнись! Заткнись, я сказала, - шипела Верка. – Хуже будет.
Они показались в свете окна. Вовка руками поддерживал расстегнутые брюки. Вера тащила его, сжав в ладони мужские причиндалы.
- Я тебя насильника сейчас в мусорку оттранспортирую – загремишь у меня по известной статье.
- К… кх… кы…, - пытался что-то выдавить из себя Летяга.
- Заткнись, - приказала Верка. – Подумай – чем откупиться сможешь. Выпить есть?
Вовка дёргался и брызгал слюной, пытаясь выдавить из себя вразумительное слово. Потом махнул рукой на двери. Они скрылись. Через минуту Верка появилась одна. Вернее без пленника-насильника, но с литровой банкой. Как оказалось – самогона.
Отойдя на почтительное расстояние, мы дали волю оглушительному хохоту. Трофейный самогон добавил веселья.
- Ещё хочу, - заявила Верка. Это она о безобразиях. Стрельнула сигаретку и дымила, сплёвывая.
Я заметил: настроение толпы резко изменилось. Девушка была одна среди десятка парней. Разогретых алкоголем, между прочим. Но держалась раскованно. И они будто вдруг забыли, что рядом красотка, которую ещё днём они мечтали пустить по рукам. Теперь же настолько приняли за «своего парня», что по нужде отходили не дальше, чем в обычной мужской компании.
- Ещё хочу безобразничать, - заявила Верка, раздавив носком туфли окурок.
- Смотрите, - кто-то крикнул. – Ночной мотоциклист!
Со стороны леса по просёлку, виляя и подпрыгивая, летел свет одинокой фары. Потом донёсся истошный звук мотора.
- Верёвку, шилом! – крикнула Верка.
- Не-а, есть что-то получше.
Ей на ладонь опустили катушку с нитками. Мы такие фокусы не раз проделывали, потому и завалялась в кармане. Нитка тонкая – пальчиком порвёшь, но ночью при свете фар кажется она толстенным канатом. И реакция на неё: трезвый заметит – остановится (тут его и пугнуть можно), пьяный заметит – тормознёт и брякнется, не заметит – его счастье: порвёт без всякого вреда.
Этот заметил, тормознул, вильнул и кувыркнулся. Скорость приличная была – шебаршат они по земле на перегонки с упавшим мотоциклом. У последнего двигатель рёвом заходится, а мужик матом кроет всю вселенную. Весело нам стало. Сыпанули бежать и смехом давимся. Впереди Сергей Грицай чешет, сигарета меж пальцев, как маячок мигает. Вдруг – бац! – бычок летит к земле, искры вокруг. Теперь и он на судьбу наехал – благим матом орёт. Знал я, отчего он кувыркнулся. Песок пологой горкой на пути его лежал. От времени затвердел. А с одной стороны выбирали, и яма получилась В неё-то и угодил Грицай. Следом Верка несётся. Я её за руку и в сторону. Она тоже вцепилась в мою ладонь и круче в сторону забирает. Короче, в пылу разудалого бегства слиняли мы от всей толпы. Гуляли долго по посёлку, а как первые петухи запели, присели у ней на лавочке. Интересная она, между прочим, собеседница. Болтает, болтает и всё по делу. Поведала, как здесь оказалась в квартирантах у родственников. Сестра старшая дружила с парнем, проводила в армию и не дождалась. Пришёл он – она замужем. Ладно, говорит, я тебе отомщу. И начал за Веркой ухаживать. Ничего ему не надо – ни поцелуев, ни… всего прочего или последующего. Твердит: «Пойдём, Верка, в ЗАГС». Ну и заколебалась Вера Павловна: парень-то хороший. А сестра старшая с ума сходит: не тронь его – он мой. Выйдешь, всё равно житья не дам – отравлю. Родители их и мирили, и стыдили, а потом отправили Верку к родственникам – от греха подальше. Верка дома курсы закончила, устроилась в Увелке парикмахером, и… ждёт своего ухажёра.
- Да, чувствую, напрасно: снюхались они там с Любкой. И как не стыдно – при живом-то муже.
- А ты что сидишь, как праведник – поменяла она тему. – Или никогда девок не тискал? Иль не нравлюсь?
- Нет, отчего же – очень нравишься. Только не люблю я наглеть или выпрашивать – в этих делах всегда инициативу девушке отдаю. Если нравлюсь, пользуйся – всё моё туловище к твоим услугам. А нет – чего суетиться?
- Какой ты мудрый – до свадьбы за тобой ухаживай, после…. Когда ж девчонке пофорсить?
- Её дело….
- Подарком себя мнишь?
- Да нет, живу, с инстинктами борюсь.
- А надо?
- Ну, а как же. Хочу тебя поцеловать, а вдруг тебе не понравится – не плохо же сидим. А тут обида, упрёки и пошли в разные стороны.
- Все так делают. Хочешь жизнь перехитрить?..
- Да вряд ли. Просто сказав «а», надо говорить «б». Подставишь ты щёчку – мне захочется в губки, потом шейку. Начну пуговки на лифчике искать. А потом…. А потом…. Все этого хотят, а ты, я вижу, не готова. По крайней мере со мной. Так, к чему напрягаться?
- Фи – ло – со – фия.
- Нет. Собственное видение вещей.
- Ладно, философ, - Вера встала с лавочки и потянулась. – Завтра придёшь?
- Приглашаешь?
- О, господи! Ждать буду.
Она взяла мои уши в сильные ладони и крепко поцеловала в губы.
Назавтра я не пришёл. Собрал тёплые походные вещи и вместе с остальными первокурсниками уехал на картошку. Научился там, кстати сказать, курить. Не то, чтобы Верку догонял – жизнь заставила. В нашей группе на двадцать девчонок пятеро парней. Договорились о разделении труда: дамы собирают картошку в вёдра, а мы относим их в контейнеры. Только парни все курильщики – больше дымят, чем упираются. Я один напрягаюсь. И надоело, конечно.
- Ну-ка, дай сигаретку, - говорю.
А на следующий день уже свои курил.
Не виделись мы три недели.
Вечером в день приезда поспешил к дому её родственников. Постучал в дверь, постучал в окно – никто не откликнулся. Сел на лавочку, задумался. Сам себя спрашиваю: влюбились, Антон Егорыч? Да нет, отвечаю. Но влечёт, здорово влечёт. На картошке весело: днём работа, вечером гитары, танцы, студенточки. Я и забывать стал Веру. А как приехал, бегом сюда и места себе не нахожу. Может, уехала?
Но, нет. Вот и Верочка идёт. Не одна – под руку с каким-то прыщавым молокососом. Школьник, короче, десятиклассник. Знал его немного – Бугорские ведь. Ревность, злость полоснули по сердцу и отступили. Интересно стало, что она сейчас запоёт.
Подходят.
- Привет, - говорит.
- Здорово. Это хорошо, что ты не скучала. И тебе, утёнок, спасибо – проводил девушку и топай домой.
- Я не пойду, - прыщавый храбрился изо всех сил и бросал на Верку тревожные взгляды.
Она опустилась на лавочку рядом и хлопнула меня по колену:
- Не трогай ты его.
У паренька уже и губы тряслись:
- Я сейчас пойду и найду на тебя управу.
- Пойди и найди, - согласился я.
Он ушёл. Я сцепил ладони на затылке:
- Как это понимать?
- Как хочешь – жизнь одна, а ты уехал, не попрощавшись. Что, я - вещь бесправная?
- Нет, отчего же? Молодая, красивая девушка, с полным правом на личное счастье. Так ведь и у меня есть право вызвать твоего кавалера на поединок и набить ему морду.
- Так не честно – ты сильнее.
- Он вроде за подмогой побежал.
- Ты не трусишь?
- Очень, но держусь. Впрочем, и мне подкрепление идёт.
По улице, по проезжей её части, колбасил крепко выпивший Астах.
- Саня, подь сюды, - окликнул я.
- О, Антоха, привет! Здрасьте, - он церемонно поклонился Верочке.
- Тут на меня наехать хотят – поможешь?
- Слабодно. Кого бьём? – он рухнул на лавочку рядом с нами.
- Кто появится.
- Замётано.
Не знаю, что пил Санёк, но духан от него шёл ещё тот. Вера тут же вспорхнула с лавочки. Постояла в сторонке. Потом в дом вошла, потом вышла – томилась.
Вот и супротивники нагрянули, верхом на велике. Ухажер Веркин на багажнике, а в седле мой бывший параллельный одноклассник Серёга Лубошников. Он ушёл после восьмого, поступил в Троицке в техникум, увлёкся боксом и, говорят, стал чемпионом города. Но я-то его помнил другим. И Сашка тоже. Астах, он шустрым рос. Мог отлупить паренька и постарше. Лубошникову не раз от него доставалось. Оба это помнили.
Астах поднялся с лавочки:
- Ты, что, Лупоня, в шишки метишь? Так я тебя сейчас сравняю. Хочешь дырку в животе – лишней не будет: где пукнешь, где отольёшь….
- Э… э, кончай, - Лубошников попятился, но велосипед сковывал его движения.
Астах ткнул ему под локоть кулаком. Серёга дернулся и упал в кювет вместе со своим транспортным средством.
- Ну, ты, Саня дурак, - чертыхался он, поднимаясь. – Форменный придурок.
- Да я пошутил, Лупоня! – кашлял Астах своим неповторимым старческим смехом, за который нарекли его пацаны уличные Дед Астах.
Но Лубошников, поднялся, отряхнулся, махнул рукой и быстро – быстро укатил.
Прыщавый Веркин ухажёр остался в одиночестве и сильно – сильно загрустил.
- Ша, Санёк! С этой тварью я сам справлюсь. Ну что, Вера Павловна, жизнь вашего ухажёра в ваших руках. Решайте: калечить пацана или отпустить восвояси.
Верка посмотрела на меня без ненависти, а очень даже благосклонно. И голос её ворковал.
- И что я должна сделать?
- Быть очень – очень ласковой со мной.
- Я согласна.
- Не верь, Антоха! – вмешался Астах. – Я этому козлу сейчас уши отрежу, а когда тебя полюбят – отдам.
Саня только шагнул в сторону незадачливого Веркиного ухажёра – тот задал стрекоча.
- Ну, вот, Вера Павловна, - поднялся я с лавочки. – Пожалуйте на экзекуцию.
- Я согласна, - Вера встала рядом, и мы оба стали пристально смотреть на Деда Астаха, всем своим видом показывая: мавр сделал своё дело, мавр может уходить.
Санька взглянул на нас, вздохнул и поплёлся в темноту.
- Куда мы пойдём? – Вера стряхнула с моего плеча невидимые пылинки.
- На кладбище. Всё свершится на братской могиле вертолётчиков. И если мне покажется, что вы, Вера Павловна, недостаточно нежны – там и останетесь, привязанной голой к обелиску.
- Какой ужас! Я буду очень, очень нежна.
- А на кладбище ночью не забоишься?
- Так я же не одна – с таким защитником.
- Ты это брось. Там такая чертовщина по ночам блукает, что и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в чьём-либо желудке иль с ума сойдёшь от испуга.
И я погнал какую-то пургу о стальных гробах на двенадцати болтах, о чёрном пятне на стене, из которого по ночам высовываются руки и душат спящих на постели. Рассказал, между прочим одно стихотворение, которое и Вам здесь хочу привести. Васька Тёмный, одногруппник мой, показал Кустанайскую (город такой в Казахстане) газету, в которой оно было напечатано. И поведал историю его публикации. Парень у них там жил в городе, любил альпинизм, стихи писал, но больше всё мистические и по этой причине их нигде не печатали. Погиб в горах, и вот это его творение рядом с фотографией поместили, как некролог. Послушайте….
Чёрный альпинист
Альпинисты на площадке,
Только кончив трудный путь,
Собрались в своей палатке
Перед траверзом уснуть.
Где-то камень прокатился,
Не звучит опять ничто.
Тихо вечер опустился
На Ужбинское плато.
Тёплый ветер дунул с юга,
Тишина на леднике.
Вдруг услышали два друга
Звук шагов невдалеке.
Слух и зренье насторожив,
Не спускают с двери глаз
Человека быть не может
В этом месте в этот час
Ближе, ближе, вот уж рядом
Замер мерный звук шагов
У обоих страх во взглядах
Леденеет в жилах кровь
Наконец один решает
Посмотрю, кто там стоит
И от страха замирая
Открывает и глядит.
Нет, такого, уверяю
Не увидишь и во сне.
Чёрный труп стоит качаясь
Зубы блещут при луне.
Где был нос, чернеет яма
На большие рюкзаки
Не мигая, смотрят прямо
Глаз ввалившихся зрачки.
Плечи чёрная штормовка
Закрывает. Чуть живой
Альпинист, привстав неловко
Говорит: ты кто такой?
Звук глухой в ответ раздался
Не то клёкот, не то свист
По иному раньше звался
Нынче Чёрный Альпинист
Я погиб на Ужбе грозной
Треснул верный ледоруб
От снегов пурги морозной
Почернел и высох труп.
Я упал, окликнул друга
Но ушли мои друзья
В эту ночь ревела вьюга
И замёрз под снегом я
Вот уже четыре года
В ледяном своём гробу
Клятву дал: людскому роду
Мстить за страшную судьбу.
Замолчал мертвец ужасный
Жутко глянул на двоих
Вдруг раздался шум неясный
Прошумел, опять затих
Снова гром, ударил вихрь
Вмиг палатку сорвало
Видно им придётся лихо
Потемнело как назло.
Свет нигде не пробивался
Лишь бессвязен, дик и груб
Страшный хохот раздавался
Из прогнивших чёрных губ

Буря долго бушевала
Ждали, ждали – нет ребят.
Через снежные завалы
Их пошёл искать отряд
Возле сорванной палатки
Найден был один из двух
Вниз ледник спускался гладкий
Аж захватывало дух
Ужбы грозная вершина
Нависала позади
Прямо в лоб, на седловину
По стене вели следы.
Спутница моя ахала и прижималась, прижималась, и …. И я решил: какого чёрта плестись на кладбище – не дай Бог, дождь брызнет.
Остановился:
- Пойдём в будку – покажу, где и как я живу.
- В собачью? Пойдём, миленький.
В этой рыбачьей будке, что стояла в саду у Тольки Калмыкова (Рыбака) я прожил минувшее лето: отец развалил старый дом и возводил на его месте новый. Они с мамой ютились во времянке. А мне хватало места только за столом да на стройке. Впрочем, Вашего покорного слугу это вполне устраивало. И будка тоже. В ней была буржуйка, так что, заморозки не страшили, разве только сильные холода. Заботило одно – будка редко пустовала, всегда в ней кто-то ночевал. Сегодня, возможно, там был пьяный Астах. Но я ошибся….
Нащупав в темноте чью-то ступню, придавил большой палец.
- Какого хрена? – на лунный свет высунулась заспанная Гошкина физиономия.
- Слышь, Иваныч, топай до хаты.
- Залазь – поместимся.
- Я не один…. С девушкой….
- Все влезайте.
- Георгий Иваныч, ну иди, не тяни время.
Балуйчик выполз из будки, встал на ноги.
- Верка что ль? – кивнул на силуэт в темноте.
- Иди, иди….
Гошка наклонился к моему уху:
- Не справишься – зови.
- Справлюсь.
Но я не справился.
Мы тонули в безумстве ласк. На мне остались только брюки. На загорелом Веркином теле узкой полоской белели трусики. Я осыпал её поцелуями – с кудрявой макушки до пальцев ног. Девушка скребла ногтями мои лопатки и тихонько постанывала. Но лишь ладонь моя ныряла под резинку её набёдренной повязки, она вся напрягалась:
- Не надо.
И это повторялось, повторялось, повторялось….
Мне казалось, у этой борьбы и единения должен быть логический конец. Благополучный для моих желаний. Дело в количестве попыток – крепость должна была сдаться.
Потом мне подумалось: она и так получает массу удовольствия и большего ей не надо. Я почувствовал себя обкраденным.
Потом решил, что она меня просто проверяет: действительно ли я в любви философ, а не болтун-насильник. Охладил свой пыл.
- Устал, бедненький. – Веркины губы пустились в путешествие по моему торсу.
Ночь истекла, подкралось утро. Мы и глаз не сомкнули. Верка засобиралась:
- Скоро народ засуетится. Проводишь?
Возле дома прильнула, не хотела отпускать.
- Ты знаешь, вдруг почувствовала себя замужем. Понравилось. Ты б женился, если б я уступила?
- Я и сейчас готов.
- Врёшь ты всё. И все мальчишки врут.
- За всех не знаю. За себя отвечу: всё равно надо жениться, отдавать жене получку, водить детей в садик. Так лучше на тебе – ты нравишься.
- Молодец! Правильно мыслишь. И не обижайся – всё у нас ещё будет.
Она чмокнула меня в щёку и убежала домой.
Не мог дождаться окончания дня. Трудился на стройке и думал о Верке: если она сегодня скажет, давай поженимся – мне придётся согласиться. И странно, не о её загорелом упругом теле думалось мне, а о том, как сумею прокормить семью я, бедный студент, где жить станем. Но отступать был не намерен – в ЗАГС, так в ЗАГС.
Верка шла навстречу, сияя вечерней зарёй. Цвела белозубой улыбкой. Говорят иногда: глаза лучатся счастьем – так вот это именно тот самый момент. В них столько было нежности мне адресованной.
Ею нельзя было не любоваться. И я любовался. И она млела под моим восторженным взглядом. И весь окружающий мир отлетел куда-то, оставив нас наедине с нашим счастьем.
Но он продолжал существовать, хотя и вне нашего сознания. И происходили в нём разные вещи. Например, издали доносился нестройный дуэт пьяных голосов:
- Загу-загу-загулял, загулял парнишка да парень молодой… молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой….
Витька Стофеев с Гошкой Балуйчиком напились и солировали на вечерней улице. Потом стали прощаться.
- До завтра, Витя!
- До завтра, Георгий Иваныч!
Расстояние между ними увеличивалось – голоса крепли.
- Спокойной ночи, Виктор Георгич!
- И тебе, друг!
Гошка наткнулся на нас. Взглядом наткнулся, выхромав из-за угла.
- Ви-итька-а! Слышал новость?
- … у-ю? – донеслось с соседней улицы.
- Верку распечатали!
Небо обрушилось на нас. Нет, ледяная глыба. И раздавила наше счастье.
Верка прыгнула от меня спиной вперёд. Как от прокажённого. Её широко распахнутые глаза не лучились больше нежностью. В них застыл полярный хлад ненависти, бездонное море презрения, в котором без плеска утонула моя несчастная фигурка. Навсегда.
Верка скрылась за калиткой ворот. Я схватил Гошку за грудки:
- Сволочь! Что ты наделал! Я убью тебя!
- А что, ты её не чпокнул?
- Я тебя сейчас чпокну! – я швырнул его в кювет, и Гошка послушно полетел, кувыркаясь в репье и чертополохе. Что делать? Я не мог даже избить его, чтобы сорвать злость. Он был пьян. Он был колченог. Он был мои другом….
Ушёл домой и до отъезда на учёбу не появлялся на улице. Страдал, подло и глупо подставленный другом. Не находил слов оправданий перед Верой. Потом пришла мысль: она ведь знает, что это враньё, неправда – пусть даст знак для встречи, для объяснений, и я примчусь. Но она молчала. Не любит – делал вывод . Ещё пришла мысль: а может, это к лучшему – вдруг и правда бы женила на себе. Такую обузу – не рано ли, Антон Егорыч? Почти успокоенный уехал в Челябинск….
Вот к чему, спросите, я Вам всё это рассказал? Взялся про свата своего легендарного живописать, и такое лиричное отступление…. Просто хотел показать, что в отсутствии Николая был я вполне адекватным парнем – не бросался оголтело в драку, предпочитая дипломатию, коей искусно владел с малолетства. И отношение с дамами выстраивал по велению сердца, а не животных инстинктов.
Но продолжим. Впрочем, кому невтерпёж, скажу – с Верой мы расстались навсегда.
Однажды на танцах подошла ко мне миленькая такая девушка – личико кругленькое, губки пухленькие, глазки, как у Мальвины.
- Кто тебе этот оранжевый петух?
Я проследил её взгляд. Оранжевым петухом был Колька, пару дней назад перекрасивший волосы в рыжий цвет. Мне стало смешно.
- Считай что брат. Тебе зачем?
- А не люблю попугаев.
- Хочешь, чтоб я ему передал? А зачем мне говоришь?
- Ты не похож.
- Нравлюсь.
- Не скажу, что нет.
- Позволишь проводить?
- Если не боишься. Все боятся – у меня друг на зоне сидит. За убийство.
- Ну и пусть сидит – каждому своё. Мы ж с тобой на свободе.
Её звали Надей. Она жила рядом со стадионом, и там была хибарка одна… Когда-то здесь был прокат коньков. Коньки износились (правильнее – ботинки?), новых не купили – прокат закрыли. Избушку облюбовали картёжники. Там была печь и электричество. Впрочем, нам свет был ни к чему. Осмотревшись, мы его выключали. И целовались ночь напролёт. И ещё болтали обо всём на свете. Кольки не было рядом, и никто не нудил мне в ухо: «Чпокни, чпокни её - что ты тянешь кота за хвлст». Я не наглел и с интересом наблюдал, как возникает, расцветает и зреет чувство в девушке. Чувство ко мне. Из робкой и зашориной в первые встречи скоро она превратилась в хозяйку хибарки и мою повелительницу. Очень ей хотелось почувствовать себя владелицей настоящей квартиры и женой вот такого нежного и внимательного мужчины.
- У меня ноги замерзли, - заявляла она, скидывала обувь и совала мне на колени свои ступни. Я расстёгивал куртку, прятал их под свитер, согревая животом. Ласкал лодыжки, даже не помышляя протиснуться ладонью повыше.
Мне нравилось подчёркивать братское к ней отношение. По моему разумению, это должно было скорее подтолкнуть её в мои объятия, чем вороватый поиск эрогенных зон. Она не спешила, обстановка не способствовала: ни грязный пол, ни засаленный стол не напоминали супружеское ложе. Летели недели, уходили месяцы, а мы были также целомудренны, как и в первую нашу встречу. Любил ли я её? Да нет, конечно. Тогда зачем? Зачем встречался? По принципу: меня зовут – я иду. Интересно было наблюдать: когда и как она меня из брата перекрестит в любовники. И ещё одна очень серьёзная причина была – отмазка от Николаевых побоищ. Он звал меня на танцы. А я: не могу - у меня любовь. И с электрички прямо на стадион. Надюха неизменно ждала в старенькой хибарке – она училась в Троицке, а домой возвращалась в пятницу. Раза два за три – четыре месяца, спеша на свидание, сталкивался с Николаем на Стадионной улице. Пожав руки, покурив минут пяток, мы расходились в разные стороны.
Пришла весна и затопила грязью всю Вселенную. Впрочем, Вам, городским жителям, такое невдомёк. А я прикидывал: заглянуть домой за сапогами или попытать счастья пробиться на стадион в корочках. В электричке ехал и размышлял. Вдруг вижу – Колька со товарищи вагон рассекает. С некоторых пор завелась у него челядь – в основном сверсники, ПТУшники сопливые – охочие до безответного мордобоя и мородёрства. Хотя с последним, это я перегнул – деньги и приглянувшиеся вещи они отнимали у вполне живых людей.
Колька свиту вперёд отправил, ко мне подсел.
- Пойдём с нами – винишко есть.
- Мне нельзя – у меня контроль.
- Ты - давно хотел тебя спросить - ещё встречаешься с этой Надькой-шалавой?
- Построже с языком – прикусить можешь.
- Ты дурак?
- Родом так.
- Во-во, вижу. А ты не ослеп часом – девка уж полгода беременна. Беги, дурень, от неё, если загреметь не хочешь.
- Беременна…?
- Да-да, брюхатая.
- От тебя что ли?
- Ну, если ты по ней не ползал, значит от меня. Может ещё кому подставила. А ты лопух чокнутый… В кого такой?
Я сидел пришибленный и не знал, что сказать, как поступить. Да откуда ж я мог знать, что у неё в животе плод зреет, если я ей даже шубку ни разу не расстёгивал. О, Господи, как много грязи под оком твоим! Да куда ж ты смотришь?
А Колька верещал:
- Расплакалась, говорит: женись, а то через ментовку достану. Да пусть достаёт. Я ей достану, так достану – через задний проход рожать будет.
Я встал и, шатаясь, побрёл прочь. Я больше не мог всё это слушать.
Колька негодяй конченный – это не оспорить, не исправить, это можно было принять и смириться или порвать с ним раз и навсегда.
Надежда…. Она, конечно, жертва. Впрочем, они вместе водили меня за нос, тайком встречаясь и милуясь за моей спиной. Глаза мои открылись – я ей нужен был, чтобы привлечь Колькино внимание. Ну и привлекла, дура!
А я-то каков! Возомнил себя философом, наблюдающим чувства девушки. Наблюдал и строил планы. А ларчик просто открывался – для неё я действительно был как брат, брат любимого человека. Я и вёл себя так – ей не приходилось отбиваться от моих рук. А то, что целовались? Ну и что что целовались – родственные шутки. С Колькиной сестрой я тоже однажды целовался, будучи у них в гостях. Да в последнее время мы и целоваться с Надюхой перестали – всё разговоры разговаривали. Грустной она была в конце зимы. Теперь понятно почему.
На стадион я больше ни ногой. С Надюхой все встречи прекратил. Мне это легко далось – считал себя обманутым. А привязанности особой, уже говорил, к ней не испытывал. Так – чувство привычки. Да и не стервозная она была девица – с такими удобно общаться.
В конце лета, рассказали мне девчонки, она родила и оставила ребёнка в больнице. Сообщил эту новость Николаю.
- На сиротство обречён. Твой, между прочим, сынишка.
Ни один мускл не дрогнул на лице моего свата.
- Или твой. Или хрен знает кого…. Разве можно на такой шалаве жениться – дитя родного бросила.
На меня вдруг наехали мысли: а что если жениться на злочастной этой Надюхе. Забрать ребёнка из больницы – по большому счёту, он доводится мне племянником – родная кровь. Мне и в голову не приходила, что Надя мне может отказать. Считал её жертвой коварного сватка, а ребёночка она оставила из-за невозможности поднять в одиночку. И думать не думал, что они могут стоить друг друга: Надя и Коля – лва сапога - пара. Стал через подруг искать с ней встречи.. И тут услышал новость, от которой похолодело у меня под ложечкой. Дружок её бывший с зоны откинулся. Всё узнал и принародно поклялся отомстить неверной и тому, кто обрюхатил «подлюку». По всем приметам выходило, что это он меня имел в виду. Фамилия у него была Стахорский, по уличному – Стахорик. Малый чуть моложе и одного со мной роста. По рассказам очевидцев. Я его прежде не знал. И это усугубляло моё положение – подойдёт прыщ неизвестный, сунет перо в бок и удалится незамеченным, а ты загибайся. Ещё я узнал: сидел он за убийство пьяного отчима – пристукнул подло спящего. Вернулся с зоны худой, злой, на всё способный. Перевернул Надин дом, на её родственников тоску нагнал, разыскивая бывшую ухажёрку. Колька тоже мог попасть под прицел его финки, но если только Надюха проговориться. А она пряталась в Троицке – в общаге своего училищали или у знакомых. Домой носа не казала. Колька тоже Увелку осиротил.
Семь бед – один ответ, решил я и в ближайший выходной пошёл на танцы. Шёл, а нервы были на пределе. На балконе или на крыльце – как назвать-то обширную площадку перед парадной дверью ДК? – курила, плевалась и материлась Увельская молодёжь. По всем приметам – юнцы, школьники. Я мимо проходил, а один дёрнулся спиной ко мне. Ни ножа в руке, ни даже кулаков сжатых не увидел, но, говорю же – нервы на пределе – поблазнилось что-то и врезал я этому подергунчику. Кубарем полетел он со ступенек. Остальные шарахнулись в стороны. Потом окружили в туалете:
- Ева, Ева, ты что?
Какой я им Ева – но приятно. Угостили. Поплыла моя головка. Страх утонул. Сижу на диванчике, ножки девичьи разглядываю.
Тут Стахорик заявился. Мне его сразу показали. Худой, если не сказать – костлявый, сутулый. Шейка воробьиная, ручки спички – не зря все угрозы у него через нож.
Ему меня показали. Царапнул взглядом. А потом стали мы сверлить друг друга глазами. Мой вид и взор должен передать ему: иди сюда, я сломаю твою цыплячью шею. Его ухмылка намекала: в твоём брюхе, парень, явно не хватает пару дырок – сегодня я их наковыряю.
Под завязку танцульки катились. Он вдруг вырос передо мной, махнул рукой – не уследил, что в ней:
- Щас, падла, нос оттяпаю.
Я лягнул его в живот, и Стахорик сел на задницу, растолкав танцующих. Посидел, выждав ровно столько, сколько потребовалось, чтобы, когда он рванул на меня, на плечах у него повисли по паре миротворцев.
Это случилось в субботу. А в воскресенье к дому подъехали двое на мотике. Сзади сидел Стахорик. А за рулём…. Мужику было лет сорок. Измождённое лицо и испытующий взгляд бесцветных глаз выдавали в нём человека не мало повидавшего, причём больше неприглядного, чем наоборот, в жизни. Урка бывший, одним словом.
- Сучара бацильная раскололась, - повел он речь скрипучим пронзительным голосом. – Привезёшь нам того фраерка и отделаешься лёгким испугом.
- Нет, - встрял Стахорик. – Я всё равно набью ему морду.
Мужик пожал плечами – как, мол, хочешь.
На Стахорика я и бровью не повёл, а мужика спросил:
- Как зовут тебя, человече? По ком панихидку заказывать?
Он пронзил меня взглядом и процедил, едва шевеля тонкими губами:
- На Петрена отзываюсь.
Я покивал головой – усвоил, мол.
Стахорик задохнулся возмущением от моего поведения.
- Да я его сейчас закопаю.
- Сидеть! – приказал Петрен и мне. – Тебе неделя сроку, иначе – кишки на кулак намотаешь.
Военный совет собрался в ресторане Челябинского вокзала.
Пичуга всё решил для себя, потому был спокоен и в споры не ввязывался:
- Нет, всё, хватит, взрослеть пора – учиться, отдыхать в городе, дружить с нормальными девчонками. В Увелку я больше не ездок, так – к маме-папе на день варенья.
- Правильно мыслишь, - кривился Колька. – Я, пожалуй, тоже здесь себе цацу заведу.
- И я готов расстаться с нашим боевым братством, - соглашался я. – Но больно неудачно время выбрано. Во-первых, что о нас подумают в Увелке – скажут: струсили. Во-вторых, раз задумали – найдут нас и здесь. В-третьих, поодиночке им нас будет проще укокошить.
Колька:
- Что ты предлагаешь?
- Володе всё рассказать. Он Петрена этого прищучит, мы – Стахорика.
Пичуга хлебнул пива и дёрнул одним плечом, будто руку чью-то стряхивая:
- Я в Увелку не поеду?
Я демонстративно отвернулся от него на пол-оборота и уставился на Кольку. После колебательных размышлений или мыслительных колебаний он ответил:
- Ты прав. Врага надо бить на его территории. Братану всё расскажем, а потом поставим Увелку на уши.
Покосился на Пичугу. Но тот смаковал пиво и усиленно интересовался танцующими парами. Мы понимающе переглянулись.
Врага мы недооценили. Готовясь к войне, даже не изменили привычный маршрут движения и время прибытия. А нам «на хвост» селе ещё в городе, и отслеживали путь в электричке. Короче, когда мы спрыгнули на Увельский перрон, нас взяли в кружок четверо молодчиков. Хотя, какие это молодчики, правильнее – отморозки. По бегающему, неспокойному взгляду недобрых глаз в них легко можно было признать выходцев из мест весьма отдалённых от приличных. Слыхал я, что братва эта живёт по понятиям, но чтобы вот так дружно они окрысились за интересы одного из них, столкнулся впервые. И растерялся.
- Привёз? Красавчик! – сказали мне и тут же оттеснили в сторону.
Я как бы оказался за пределами круга, в который они оцепили Николая. У каждого в руке финка или заточка. Особо они оружие своё холодное не выставляли, но и не прятали. Продемонстрировали и прикрыли – кто в рукав, кто под полу.Один повёл речь:
- Значит так, фраерок, сейчас пойдёшь с нами и не трепыхайся. Сильно больно тебе не будет – оттянем вчетвером, ну, может, впятером – узнаешь, как машкой быть – и свободен. Дёрнешься – перо в бок.
Колька побелел, напрягся, но держался:
- Писюны не сломаете?
- Не бойся, петушок, не тебя первого.
Он ткнул Кольку «пикой» в бок:
- Топай.
Круг расступился, указывая направление движения. Колька сделал шаг, второй и вдруг сорвался с места и быстрее ветра помчался по перрону. Урки за ним. Впрочем, один задержался, обратив внимание на мою персону.
Я стоял пришибленный. Вид холодного оружия вогнал мою психику в ступорное состояние. Отвлекшись от происходящего, я внимательно рассматревал грязный и заплёванный перрон, с которого – ясно видел как – мне придётся собирать кишки из вспоротого живота. Да и с Колькой как-то не ладом получилось – будто я нарочно уговорил приехать в Увелку, чтобы сдать этим отморохкам. Он, наверное, так и понял. Потому и бросился бежать, никому более не веря, ни на что, кроме быстроты своих ног, не нажеясь.
От этих горьких мыслей отвлёк меня четвёртый отморозок. Он вернулся, он не мог себе позволить оставить меня безнаказанным. Он вернулся, чтобы ударить меня. И ударил. Ударил не сильно. Так не бьют. Нет, бьют, конечно, но чтобы оскорбить. Не убить, не сбить с ног, не причинить боль А просто ударить, вернее, толкнуть человека в лоб кулаком, чтобы он, морально раздавленный, ещё и распластался ниц физически.
Так, ребята, не бьют. Чему-то я всё-таки научился за два года бесконечных драк. В мыслях я может ещё собирал кишки с асфальта перрона, а тело действовало инстинктивно.
Я пригнулся ровно на столько, чтобы он промахнулся. Его кулак ещё вихрил мою шевелюру, а мой уже обрушился на его челюсть. Мы были с ним одного роста, одного возраста, а весом я, наверное, был и поболее. Впрочем, слышал ранее, а теперь убедился – с ножами ходят те, кому Бог в руки сил не дал.
Короче, ему досталось. Он попытался спиной опрокинуть стоящую электричку, а когда это не удалось, кувыркнулся ей под брюхо. Наверное, решил спиной напрячься и сбросить с рельсов эту махину. Но увидив перед лицом до кинжального блеска наточенные подошвы колёс передумал – скоренько, на четвереньках попытался выбраться на перрон. Как ему было объяснить, что он злесь совершенно не нужен? Подумал, что слов он не поймёт и пнул его в лицо.
Вокруг было полно народу. Электричка отрезала выход на вокзал приехавшим, а ещё много других поджидали секцию с Троицка. С начала нашей потасовки какая-то женщина зашлась в истошном крике и ни на мгновение не закрывала рот – казалось, в лёгких у неё бездонная бочка воздуха. Остальные благоразумно отшатнулись.
Я ещё раз отправил приятеля под вагон, намекая, что он мог бы с большим для себя успехом выползти на другую сторону и избавить меня от лишних с ним хлопот. И в этот момент рядом со своими увидел чьи-то штиблеты. Нет, конечно, не рядом, а чуть позади, но очень близко. Должно быть, другой приятель из банды отмороженных, вернулся на истошный зов чокнутой женщины. Нет, ну, правда, визжит так, будто впервые видит человека под поездом. Сецчас он тронется, и будет две половинки вон того, барахтающегося.
Это мне сейчас легко и прикольно вспоминать дни бурной юности моей. А в тот миг, увидав рядом со своими чужие штиблеты и, как понимаете, не пустые, я ощутил смертелый холодок, сжавший моё сердце. Вот сейчас меня лягнут, и сунусь я головой вперёд под самые колёса. Пригнулся ожидая опасного толчка или удара. Но ничего этого не последовало. Чьё-то тело скользнуло по моей спине. Я прянул прочь от опасных колёс и прямо перед собой увидел лицо в страдальческой гримасе. Похоже парень руку сломал, промахнувшись по мне и не промазав по вагону. Мне жалеть его было недосуг, и я приложился к нему со всею пролетарской ненавистью. Запоздало подумал, что если промахнусь, то треснет моя рука от такого удара и рассыпится на мелкие кусочки. Не промахнулся. Ненавистная рожа приняла удар, вмялась в стальной бок вагона и вместе с остальным телом безвольно стекла под колёса.
Досадливо помотал головой: как эта баба не может голос свой сорвать – битый час уже визжит. Впрочем, нет, конечно, какой час – всё произошло в несколько мгновений.
В этот момент пневматические двери закрылись и вагон дёрнулся. Именно дёрнулся, потому что в следущее мгновение двери распахнулись, а электричка замерла на месте. Видимо машинист хотел трогаться, но кто-то в тамбуре видел нашу потасовку, падающие под колёса тела, и сорвал стоп-кран.
Шипения дверей и лязг вагонных буферов подняли женский визг на запредельные высоты.
Меня кто-то сильно рванул за плечо. Так сильно, что я слетел с перрона и чуть не упал, запнувшись о рельсы. Человек в милицейской форме присел на корточки и принялся вытягивать из-под колёс бесчувственное тело одного из отморозков. Дело это оказалось не из лёгких. То ли длинное его пальто прищемила дёрнувшаяся электрничка, то ли ещё какая причина удерживала его под секцией. Второй его приятель, увидав мусора, шмыгнул под вагоном в противоположную сторону.
Разглядеть, что там держало отключившегося бандита мне не дала набегающая со стороны Троицка другая электричка. Резким своим сигналом она наконец-то приглушила визгливую женщину и согнала меня с железнодорожного полотна.
Я побежал в гордом одиночестве (весь народ остался на той стороне – на перроне), соревнуясь с останавливающейся электричкой. А когда она остановилась, шмыгнул под стоящий товарняк и ещё долго бежал вдоль путей прочь от вокзала.
Унеслась в Челябинск Троицкая электричка. Наверное, и другая отчалила в Троицк с Увельского перрона. Парня того, должно быть, вытащили – не дадут же погибнуть человеку. Впрочем, знали бы менты кого спасают – то и не стоило бы. А может, он уже готов. И теперь на вокзале идёт опрос свидетелей, и скоро по моему следу рванут Увельские ищейки, и, рано или поздно, однажды прищучат где-нибудь. Или бандиты - эти вряд ли простят мне вокзальной потасовки. Всё, влип, попал и пропал Антоха Агапов! В расцвете молодых лет. Одни враги кругом, и никаких надежд на благополучный исход от встречи с ними.
Размышляя об этом, я брёл вдоль железнодорожного полотна. Справа дома уже кончились, слева ещё курчавились садами. Я брёл в самое безопасное для меня место в родном посёлке – и дома на Бугре, и в квартире у сестры меня могли поджидать, если не менты, так бандиты. А здесь, на окраине, в маленьком домике, переехав из Петровки, ютились мои тётка и двоюродный брат - Саблины.
Саня встретил меня радушно. Мать его была на ночном дежурстве, и он сам накрыл мне на стол. Потом постелил на полу и долго бубнил в темноте о здоровом образе холостяцкой жизни. Не советовал рано жениться и всё вопрошал: «Ты не спишь?»
Я не спал. Думал горестную думу о моей разнесчастной жизни, пытаясь понять и объяснить: почему так получилось. В душе росло и ширилось твёрдое убеждение, что так больше жить нельзя, что всё надо менять к чёртовой матери. Ничуть не волновала Колькина судьба. Где он? Что с ним? Отбился? Убежал? А может в данную минуту пыхтят над ним два-три потных тела, делая машкой.
Наутро сел на электричку с ближайшего полустанка и укатил в Челябинск с твёрдым намерением начать новую жизнь.
Но новая жизнь повесткой военкомата уже поджидала меня на пороге моего городского жилища.

А. Агарков 8-922-709-15-82
п. Увельский 2008 г.
–>

Скрипка
01-Oct-08 05:53
Автор: Татьяна Лаврова   Раздел: Проза
Я очень люблю музыку. В детстве я всегда напевала что-то, когда рисовала или играла в дочки-матери... Папа знал это, и спросил меня как-то:
- Танюша, а ты хотела бы учиться в музыкальной школе?
- Да, - ответила я.
Мама покачала головой и спросила:
- А на каком инструменте?
- Я думаю, что на скрипке, - ответил папа, - если наша доченька не против.
Я, конечно же, была не против, потому что скрипка мне нравилась.
Это было в августе, и вскоре мы с мамой пошли записываться в музыкальную школу. Я была будущей второклассницей в общеобразовательной школе, но так как я пошла учиться с шести лет(мой день рождения осенью), с приемом в музыкалку проблем не было – там в 1-й класс принимали с семи лет. При приеме я спела песенку – и не помню уже какую, комиссии понравилось, и меня записали.

А потом мы с папой пошли выбирать скрипку. Как сейчас помню магазин музыкальных инструментов. Он был такой просторный, и на полках лежали блестящие трубы, литавры, скрипки разных размеров, а вдоль стен стояли контрабасы, вилоончели, фортепиано и даже один огромный, блестящий черным лаком рояль. Я была очень живой девочкой, но тут как-то притихла. Мне казалось, что в воздухе магазина витает музыка...
Мы подошли к продавщице, и она принесла нам футляр с маленькой скрипочкой. Я была невысокой для своего возраста, поэтому мне была положена восьмушка – 1/8 от взрослой скрипки. Я взяла ее в руки – такую красивую, почти игрушечную, тронула пальцем струну... Поплыл нежный звук... Глаза мои загорелись... Папа заулыбался, и вот мы уже идем домой, а я - в обнимку со своей новой подругой.

Так я начала учиться. Мне очень нравилось. Я часами стояла и пилила маленькую подружку... Бедные мои родители и соседи... Ну, вы можете представить, какие звуки поначалу я извлекала из скрипочки... Но в конце-концов у меня стало получаться! И я была очень горда этим. Я помню свою первую пятерку – за «Перепелочку». Мне казалось, что моя скрипка сама выговаривает слова: «Ты ж моя, ты ж моя, перепелочка...»
С успехом перешла во второй класс музыкалки. Перед новым учебным годом мы пошли покупать уже четвертушку – я подросла. Конечно, с удовольствием получила новую красавицу! Но свою маленькую подружку не позволила ни продать, ни выбросить. Она лежала у меня в комнате, пока мы не переехали...

В 3-м классе у меня сменилась учительница. Она была очень строга ко мне. И вот я учу один из этюдов целое воскресенье. Не пошла ни гулять, ни даже книжку читать не стала – меня задело за живое, что у меня, почти отличницы, в 3-м классе появились тройки, хотя занималась не меньше. Я решила доказать самой себе, что что-то могу! Но...
Когда я сыграла на уроке – учительница снова поставила мне тройку! Как я обиделась, не передать... Я хорошо сыграла. Ну, возможно, не на пять, но на 4 с плюсом – точно. Я ничего не сказала училке. Просто ушла. А дома все рассказала маме. И наотрез отказалась ходить в музыкальную школу. Мама согласилась со мной – она видела, как я учила этот пресловутый этюд... Папа был в командировке как раз.
Я пропускаю занятия, а вечером раздается звонок.
- Танюша, это тебя, твоя учительница, - позвала меня к телефону мама. Но я отказалась разговаривать. Оказывается, как сказала потом мама, сама поговорив, она просто меня готовила на какой-то детский музыкальный конкурс – это у нее такой метод был... Интересный метод, правда?

Когда приехал папа, он, конечно, расстроился. Но сказал, что это мое решение.
Кто знает, если бы мои родители настояли бы на том, чтобы я продолжала учиться, перевели бы к другой учительнице, - то моя жизнь сложилась бы по-другому... И все же я благодарна родителям за то, что они не заставили меня – возможно, я бы тогда могла возненавидеть музыку... Просто очень вредная я была в детстве... А так любовь к музыке осталась на всю жизнь.

Но ту, свою самую первую скрипочку, я помню... И помню то благоговейное чувство, с которым взяла в руки будущую подружку-восьмушку...
–>   Отзывы (4)

Как я видела НЛО
26-Sep-08 00:59
Автор: Татьяна Лаврова   Раздел: Проза
Очевидное-невероятное

Хочу поделиться невероятным случаем, произошедшим лично со мной.
Хотите верьте-хотите нет, можете воспринять просто как байку у костра. :)

Это было летом в далеком 1991 году, когда моему младшему сыну было 2,5 года. Он только начал что-то осмысленно лепетать.
Напротив нашего дома в городе Балхаше находился(да и сейчас он там) городской стадион «Металлург». Мы, жители окрестных домов, вечерами постоянно гуляли там с детьми – так хорошо им было на великах покататься по беговой дорожке; а по утрам, да и по вечерам, там бегали "от инфаркта" желающие, и зарядку делали. Благо, в те времена вход на стадион был совершенно свободный, а футбольные матчи и другие спортивные мероприятия в нашем тихом провинциальном городке проводились нечасто. Я тогда не работала – была в декретном отпуске до достижения трех лет моего младшего сына. Была такая поддержка для мамочек от тогда еще Советского государства.

В тот вечер, после семи часов, я и моя подруга Наташа со своей дочкой Машенькой, одногодкой моего сына, как всегда пошли на стадион погулять с детками. Тем более, что мой сынишка должен был "обкатать" свой новенький трехколесный велосипед. Они с Машенькой(у нее тоже был велик) весело катили по дорожке, а мы с Наташей шли за ними и болтали. Завершили круг примерно через час – детки ехали медленно, подошли ко входу, откуда начали "объезд". На стадионе было примерно человек двадцать – спортсмены, мамаши с детьми – как обычно. Наташа остановилась поговорить со знакомыми, а я общалась с сыном в то время... Тут Наташа позвала меня и показала на небо.

Я посмотрела – и увидела два объекта. Они были молочно-белые, по цвету схожи с облаками. Скорее кругловатые, чем диски. Но видно было, что посередине было что-то типа кольца. Небо было пронзительно голубое, почти безоблачное. Было еще не поздно и совсем светло – летом в июле в Балхаше темнеет около десяти часов. Было впечатление, что эти два объекта находятся очень высоко, но висели они над домиком администрации в глубине стадиона. Наташа держала за руль велик дочки(на котором та сидела), и что-то оживленно обсуждала со знакомыми. Я обратила внимание, что народ начал расходиться, стадион был уже пуст, хотя рано еще было. Я хотела подойти к Наташе, но тут мой сынок как закричит что-то, я смотрю – а он показывает ручонкой на объекты.

Все произошло очень быстро. Не успела я оглянуться, как мой всегда послушный сыночек, не обращая внимания на мои окрики, бешено вращает педалями велосипедика и со страшной скоростью несется по дорожке к административному домику! Я, взрослый человек, побежала за ним, и не могла догнать сразу! У меня в голове сразу пронеслись воспоминания о прочитанных случаях похищения людей инопланетянами. Мне было так страшно! Я кричала: «Вадик, остановись!» Но сын мой кричал что-то и очень быстро ехал к домику. А я в уме почти молилась, умоляла инопланетян не трогать моего сына, просила лучше взять меня, но не его. Я так сильно испугалась за ребенка...
И тут мой сын замедлил ход... До домика оставалось не более 20 метров... Я подхватила сына одной рукой, другой рукой - велик, и побежала обратно... Мне по-прежнему было ОЧЕНЬ страшно. Тут я увидела, что Наташа вдалеке направляется к выходу из стадиона, я стала ей кричать изо всех сил, чтобы она не уходила. Она услышала, остановилась и подождала меня. На ее лице было недоумение. Я подбежала, запыхавшаяся, не в силах что-либо объяснить, и жестом позвала скорее на выход.

Уже снаружи возле стадиона, когда мы благополучно вышли, я ей все рассказала... Мы посмотрели на небо. Объектов уже не было. Они исчезли. Но до самого горизонта зигзагами были видны следы как от пролетевших рядом реактивных самолетов...
Я помню недоверчивое лицо подруги... Да и дома мне не очень поверили... Кроме свекрови, которая сама видела как-то раз прямо над нашим домом большой светящийся шар... Правда в тот раз мы ей не очень поверили...
Однако, помня о реакции на мой рассказ, я редко кому рассказывала про этот случай...
Вот только вам решила поведать. :)
Хотите-верьте, хотите – нет... Можете воспринять просто как байку у костра...
Но я до сих пор помню тот ужас, который я испытывала, догоняя моего маленького сына...


Мои размышления

Я думаю, что мой сын принял НЛО за красивые игрушки - они были очень четко видны на фоне синего неба... Но меня до сих пор мучит вопрос - как двухлетний ребенок(ну, пусть даже ему было 2,5 года) мог что-то заметить на небе? Хотя в том возрасте он конечно знал, что такое солнышко, облака... Правда он был умный мальчик не по годам в то время; стояли мы от Наташи метрах в трех, и он мог посмотреть туда, куда смотрели все и показывали руками, и заметить что-то непонятное... А с другой стороны, его могли...позвать из НЛО?.. Ведь он сразу поехал в их сторону, и развил необычайную скорость! Почему? И он не останавливался, хоть я его и звала... Да был страх, сильнейший страх, который увеличивался по мере приближения к НЛО... Может меня хотели отпугнуть?.. Каким-нибудь генератором(наверное, инфразвуковым)... Недаром же стадион опустел так быстро, хотя было еще светло, и обычно люди там находились еще с час... Может быть всех вот так "выгнали"?... Но если "выгнали" всех, то почему генератор не подействовал на моего сына? А я не могла оставить его, я бежала за ним, звала, а в душе просила, просила кого-то: "Нет, нет, не трогайте моего мальчика!"... Быть может меня услышали и...пожалели? Ведь несмотря на непередаваемый ужас, я все равно бежала за своим ребенком... И потом, когда я его догнала и подхватила, этот ужас не оставлял меня до тех пор, пока я не добежала до Наташи... И как здорово, что Наташа не вышла и дождалась меня на территории стадиона, потому что если бы не было свидетелей, не знаю, что бы было... А когда мы вышли - страх ушел. Однако, когда я пыталась все объяснить Наташе - она смотрела так недоверчиво... Как будто не понимала - о чем я говорю.. И когда я показала ей следы от НЛО на небе, - она спросила: "Ну и что?" Как будто бы все забыла... А ведь именно она обратила мое внимание на НЛО, когда они висели над административным домиком... Может быть ей стерли память... А мне оставили... Почему? Может быть "в награду" за то, что несмотря на страх, я все равно бежала за сыном?...
Все это только мои предположения, домыслы, гипотезы... Больше вопросов, чем ответов... Я немало думала над этим случаем в моей жизни...
А мой сыночек ничего не помнит.)) И это понятно, ведь он был еще маленький...
–>   Отзывы (2)

Которая звезда...
25-Sep-08 01:06
Автор: Слепая Лунность   Раздел: Проза
«Пусть волосы пахнут измятым летом,
немного одета, немного раздета…»

Ей очень хотелось петь во весь голос, но она пересекала центральный бульвар, вокруг были люди, и она была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, насколько сомнительным будет удовольствие видеть их вытянутые лица.
На часах восемь. Люди топали на работу, она возвращалась домой. На ней были синие джинсы, свободная белая майка с открытой спиной и тонюсенькие шпильки. Она прошагала за последние сутки километров сто, наверное, но в этом была вся она: позови её копать картошку – она все равно придет, как на праздник, - на каблуках.
У неё было замечательное имя - Виолетта. Она шутила, что мама за всю жизнь наказала её всего лишь один раз – когда дала имя.
Вилка, Вилок – теперь это вызывает у неё теплую улыбку и приступ ностальгии. А раньше! Раньше были яростные детские слезы размером с крыжовник.
Боже, какое же расчудесное настроение было у неё сейчас! Они дописывают альбом, а заглавная песня уже попала в ротацию ведущих радиостанций страны!! А-а-а-а! Ей уже не петь, кричать во весь голос хотелось. Мысли перебивали одна другую…
«Леська будет в восторге. Она еще в девятом классе попросила: «На задней обложке своего альбома напиши «спасибо маме, папе и Олесе». Леська молодец! Она всегда занала, что я стану…эээ.. звездой. А что? Звездой! Звездищей! Кто еще знал? Тарас! Ну, конечно же, знал. Иначе бы не стал со мной возиться, не ушел бы из группы, не стал бы писать столько песен. Тарас, Тарасище! (Ну и имечко у него, похлеще моего). Кто еще? Вовка. Мой золотой мужчина. Он никогда не говорит, но я знаю, что он собирает все публикации обо мне, старательно вклеивает их в зелёную тетрадь и прячет её в своем старом рюкзаке. Ну, конечно же, он тоже всегда ве.. Черт! Забыла ему позвонить. Обещала и забыла. Черт-черт-черт! А вчера клялась, что это в последний раз…
- Але! Вов, привет, малыш. Прости, я задержалась немного. Мы сводили последнюю.. Что? Поговорим дома? Хорошо.
«Нет, ну надо же было снова так облажаться. А он тоже хорош, мог бы сам позвонить, но нет. Обещала – значит звони сама.»
Виола купила по пути пломбир, два йогурта и четыре огурца, поднялась на четвертый этаж и нажала звонок. Вовка открыл босоногий, сонный и смешной. «По утрам он всегда смешной, - подумала Виола. – даже когда хмурый». Он прошлепал в кухню, Виола прошелестела за ним.
- А мы записали припев к последней песне, - Виола широко улыбнулась и запела ритм-энд-блюз - Пусть волосы пахнут измятым летом, немного одета, немного раздета.. В ритмах ускользающих ловлю его тени…
- Патрика Суэйзи из фильма «Привидение»! – моментально парировал Вовка.
«Шутит – значит, уже не сердится», - подумала Виола и решила перейти в наступление.
- Вов, я подумала… Мы переезжаем в Москву.
- Это ты плохо подумала.
- Я серьезно.
- Я тоже.
- Понимаешь..
- Понимаю.
- Нет, Вовк, ты не понимаешь
- Прекрасно понимаю.
Он был так спокоен и это его спокойствие задевало её больше, чем эта рекламная пародия.
- Я должна ехать, я должна быть там.
- Ты должна – ты и едь.
- Но я не могу тебя здесь оставить. Ты должен поехать со мной.
- Я никуда не поеду. А не можешь оставить меня – значит, оставайся и ты.
- Ты сошел с ума! Ты же знаешь, сколько я… мы сил потратили, чтобы нас заметили, чтобы предложили этот контракт. Мы едем в Москву… завтра же! Нет, сейчас же! Собирай вещи, я заберу машину и мы поедем.
- Не смеши меня.
- Что значит «не смеши»?! Кажется, синьор-помидор, Вы начали забываться. Или кто-то снова возомнил себя самым умным и взрослым и принял решение за всех? Дудки! Марш собирать вещи. Я ни ночи не останусь здесь ночевать!
- Ночевать? Да, когда ты последний раз здесь ночевала? Поза-поза-поза-позавчера? Когда, скажи? Ты живешь на работе, и даже когда ты дома – ты все равно там. Когда мы с тобой последний раз отдыхали вместе? А? Да ты даже на дачу за сорок километров не можешь со мной съездить! Я уж не говорю про байдарки. Ты четыре года обещаешь мне их! Четыре года! Это же целая жизнь! Целая жизнь, мам! Четыре года!
Виолку словно огрели пыльным мешком. Она попыталась поправить очки, которых не было уже два месяца – она сделала операцию и теперь видела отлично. Отлично видела, но, кажется, просмотрела. Что-то важное. И это важное сейчас случайно «упало» здесь, на кухне, к её загорелым ногам с безупречным педикюром. «Упало» из рук сына, который на самом деле стал уже не сыном, а отцом или верным другом, который взял на себя все домашние хлопоты, позволил ей идти к своей цели и не думать о бытовых мелочах, не думать о нем, который на самом-самом-самом деле так хотел быть просто тринадцатилетним мальчишкой.
Виола видела, как он прошел в коридор, погремел ключами, буркнул «я к Олегу» и скрылся за дверью. Она слышала, как чуть позже громыхнула подъездная дверь, как сосед сверху разбил стакан и чертыхнулся, как подъехал автомобиль к подъезду, как её крупные слезы размером с крыжовник капали на пол.
Потом Виола спала. Ей снилось, что она – Мерлин Монро. А помощник режиссера, кричал ей: «Улыбайся! Улыбайся! Ты же звезда!» Сын тоже улыбался, хлопал кинохлопушкой и говорил: «Скоро спуск на байдарках. Все поедут. И Патрик Суэйзи тоже». Виола спала и знала, что она проснется и скажет Вовке, что она никуда не поедет, что она теперь честно-честно будет ночевать дома и только редко-редко в студии. Скажет, что они сегодня вечером поедут покупать качели для дачи, что Тарасу нужен подарок на день рождения, и Вовка непременно должен ей помочь его выбрать. Она спала, улыбалась и не знала, что Вовка уже вернулся, приготовил суп с клецками и упаковал два больших чемодана. Себе и маме, которая звезда….

–>   Отзывы (1)

Штык
12-Sep-08 04:15
Автор: snom   Раздел: Проза
На Лиговке, на Лиговке
Милёнок мой живет…



- Здорово, Кораблёв! Ты ли это? – кто-то схватил Ваську за рукав пальто.

Васька обернулся и увидел полного молодого человека, одетого в богатую шубу. Из-под нарядной бобровой шапки сверкали озорные глаза. Личность как будто знакомая…

- Киреев? – настороженно спросил Васька.

- А я думаю: ты это или не ты? Ну, здорово, друг старинный! – толстый полез целоваться.

Васька отстранился, увертываясь от поцелуев. Человек в шубе отскочил и, издавая громкие восторженные звуки, начал крутиться и бить себя руками по коленкам. Судя по всему, радость его была чрезвычайной.

- Киреев, ты чего? – спросил Васька, сам отчасти заражаясь веселостью толстяка.

Тот остановился, заломил руки и заорал на всю улицу:

- Да тебя мне сам Бог послал!!!

Прохожие оборачивались и удивленно смотрели на них.

- Ты по-человечески скажи, что случилось?

- Потом, потом, некогда… У тебя минутка есть?

- У меня? А что?

- Так, все. Пошли. Тут за углом такой есть подвальчик. Спрыснем это дело. За встречу. Ты не волнуйся, я угощаю, я сегодня богатый. Пойдем, пойдем. – Киреев снова схватил Ваську за рукав.

- Это в «Куваевский»? – спросил Васька. – Гм… Там грязища…

- Какая грязища? Ты что?

- А я гол, как сокол.

- Да не боись, я ж говорю, угощаю! Во, смотри! – Киреев сунул руку за пазуху и достал пригоршню мятых купюр. – Щас мы их того… Употребим.

Васька озадаченно оглянулся.

- Киреев, ты что, с ума сошел, деньгами на Семенцах сверкать? Хочешь, чтобы до утра не дожить? Да постой! Ты пьян, что ли?

- Ну, ладно, ладно, – Киреев убрал деньги. – Пошли! Сейчас еще выпьем.

- Черт с тобой, идем. А то тебя тут на гоп-стоп возьмут, – Васька коротко хохотнул. – И меня заодно. Лиговка, брат…

Они быстро пошли по улице, свернули в переулок, где в полуподвале доходного дома клубилось питейное заведение с грязной покосившейся вывеской. В неровном свете газовых фонарей у входа в кабак шла шумная пьяная жизнь. Разномастные люди, в изрядном подпитии, терлись у подвала, отбрехиваясь от назойливых приставаний двух задрипанных проституток, одетых не по-зимнему легко. Тут же у стены валялся некий субъект без шапки и сапог, может быть просто в стельку пьяный, может – мертвый.

Вошли, сели в дальнем углу за удивительно чистый стол, на котором через мгновение появился толстый графин с водкой, квашеная капуста и какие-то пирожки. Человек в белом фартуке, с переброшенным через руку полотенцем, согнулся над Киреевым:

- Чего изволите-с, господа… Щец с потрошками-с, расстегайчики, селедочка есть балтийская-с…

- Слышь, – грубо перебил его Киреев. – Тащи все, что там у тебя есть, дай людям поговорить.

- Слушаю-с, – манерно склонив голову, ответил человек и исчез.

- Видал? Только его и звали… Как перед тобой изогнулся, – с ехидцей в голосе сказал Васька. – Ишь ты… Буквой «г». Меня-то и не приметил…

- Да брось ты, они всегда по одежке встречают перед кем спину гнуть, не думай, давай лучше по первой, за встречу.

Киреев наполнил стопки, и, не чокаясь, быстро выпил.

- Ну, слушай, – Киреев, улыбаясь, налил еще. – Четвертый день пью, болтаюсь по городу как говно в проруби. А спроси почему? С какой радости?

- Так чаще с горя пьют…

- Это они вон с горя, – Киреев ткнул пальцем в зал. – А я – с радости. Ба-альшой радости. Почему? А потому, что теща у меня сдохла! Насмерть! В три дня померла! Понял, друг мой сердечный?

- Ты не в себе, смерти радоваться?

- Не в себе… Не в себе, точно! Сойдешь тут с ума, с таких дел. Это такая зараза была! Она мне пять лет кости глодала. Я через нее и с женой жить перестал, и чуть в самом деле с ума не сошел. Да черт с ней! Если бы не одно маленькое обстоятельство. Малю-юсенькое. Она мне сорок тысяч оставила. Ась? Как тебе такой фокус-мокус? Сижу это я у себя в Пехотном, настроение паршивое, дела идут вкривь да вкось, и тут – на тебе! На пороге – двое из ларца, одинаковых с лица. «Вы, говорят, будете Киреев Владимир Митрофанович, мещанин, то, да се?» «Я, говорю». «А мы вот представители адвокатской конторы «Глазер и сыновья». И суют мне в руки визитные карточки. А я, надо сказать, третьего дня долг просрочил, брал деньги под залог имущества, ну и прогорел на воловьих шкурах. Вся, падаль, партия оказалась недосушенная, в червях. Ну, думаю, все, сейчас последнюю рубаху опишут. А они мне: «Мы, говорят, уполномочены известить вас о большом несчастии, так что, ежели вы стоите, то, пожалуйста, сядьте». Сел я на диван, а сам чуть не плачу. «Ваша, говорят, дражайшая теща, Варвара Михайловна, приказала долго жить». Я на этих словах чуть и взаправду с дивана не упал. «Надо же, думаю, какая весть!». А далее – еще веселее: «Являясь душеприказчиком, ля, ля, ля, завещание, того, сего, сорок тысяч будьте любезны получить». Меня прямо ударило… Ну, думаю, это черт со мной шутит. Помутилось, в голове-то. То – в яму долговую сажусь, а то –сорок тыщ! Откачали меня эти сыновья, помахали бумажками перед носом и – вуа-ля! Как тебе?

- Да уж… А жена? С чего это теща тебе-то, не дочке?

- А что жена? Жена еще год назад преставилась… – Киреев на мгновение потух. – Чахоточная она была. Лиза моя… Давай, брат, за упокой души светлой и… Ну, и ее тоже добрым словом помянем, чего там…

- Да, брат, свезло тебе… – Васька пристально смотрел на Киреева.

- Ну, а ты-то как? По какой части? В университете, помню, всю историю превзошел… Учительствуешь, поди?

Васька улыбнулся…

- Ага… Учу охламонов. Много их тут…

- Во, хорошее дело. Только, гляжу, не больно доходное.

- Да уж, не шкурами торговать. Батя-то твой жив еще? Мощный старик.

- И батя помер. Разорился, пить начал. Его в третьем году в желтый дом отвезли, там и скончался от безумия.

- Так ты один теперь? Детей не нажил?

- Какие дети… Один, как перст. Друзья-товарищи только и выручают от хандры. Вот как распознали про выигрыш мой, спасу теперь нет. Пьют, сволочи, за мой счет. Сегодня еле отбился от компании. Дай, думаю, прошвырнусь в одиночестве, о существовании своем скорбном подумаю…

- И что? Что надумал?

- Что надумал? К вечеру такая меня тоска обуяла… Бросился к Рудакову. Он тут живет, на Мещанской. Да ты помнишь его?

- Какой Рудаков? Это Мишка-царь? Который генералу сын?

- Ну точно, он! Только он теперь не Мишка, а Михал Селиверстыч, большой человек. По судебным делам чиновник. Я к нему захаживаю, пьем, брат, – дым коромыслом. «Что, говорю, Михал Селиверстыч, всех революционеров переловили?» А он мне: «Один остался, вона, под столом сидит, рогатый такой…» Во как, до чертей! Вот, приехал я к нему, а он в отъезде, по делам служебным. Ну и куда? Бреду по улице, душа горит, а тут ты. Я сам себе не поверил. Сколько… Лет пять не виделись?

- Пять?

- Ну, за пять?

Киреев поднял стопку.

Пили долго. Киреев сорил деньгами, хвастался на весь кабак, ругался. Приходили было угощаться, но почему-то недолго сидели, опускали глаза, отсаживались.

«Пропади вы все пропадом!» – кричал Киреев. – «Вот мой друг – Василий Кораблёв, кланяйтесь ему, сукины дети!»

Васька сидел прямой, как гвоздь, пил много, но почти не пьянел.

Разошедшись, Киреев полез с кем-то драться, но дело быстро потухло – Васька вывел однокашника вон. На морозце Киреев немного протрезвел, стал звать Ваську ехать к одной знакомой барышне, чай пить.

- Поедем, поедем, – говорил Васька. – Только сначала надо бы для чая место освободить, давай-ка вон в заулочек завернем.

В тупике было тихо и темно. Киреев, положив руку на шершавую кирпичную стену, качался, справлял нужду. Рядом неслышно стоял Васька, казалось, дышал через раз. Кораблев закончил, долго застегивал штаны. Повернулся к Ваське, весело сказал:

- Ну всё, готово. Пошли, что ль, извозчика ловить?

Сплюнув сквозь зубы, Васька схватил Киреева за воротник и рывком бросил на стену.

- Кораблёв, ты чего? – Взявшись за голову, Киреев округлившимися глазами смотрел на Ваську.

Васька подобрал упавшую шапку Киреева, отряхнул с нее снег.

- А ничего… Не Кораблев я…

- Как это? – промямлил Киреев. – А кто же?

- Кто? – Васька криво усмехнулся и вытащил из-за пазухи длинную заточку. – Васька Штык… Слыхал?

–>   Отзывы (4)

Вершина мира (глава 5, 6)
12-Sep-08 04:12
Автор: Прокопович Евгения   Раздел: Проза
Глава 5.

Когда секундная стрелка почти закончила свой пятый круг, дверь номера тихо приоткрылась, и в образовавшуюся щель крадучись просочилось мое приобретение. Молодой человек опустился на колени и застыл с низко опущенной головой. Я с молчаливым интересом наблюдала за ним, лихорадочно соображая, как расположить его к себе и никак не могла придумать, что следует говорить в таких ситуациях, а ему, похоже, вообще говорить было непозволительно. «Знал бы ты, - мысленно ухмыльнулась я, - что мне страшно не меньше, чем тебе!». Мои глаза задержались на его шее. И, сама не знаю почему, я дико разозлилась - кто, спрашивается, дал людям, право, одевать на ближнего ошейник?
- Встань! - приказала я удивляясь резкости, прозвучавшей в голосе.
Раб, повинуясь приказу, медленно поднялся.
- Подойди сюда!
Молодой человек не двинулся с места, покорность трещала по швам. Вот зараза, восхитилась я интуитивно сознавая - мои приказы как единственной хозяйки должны беспрекословно выполняться и что за невыполнение этих самых приказов я вправе жестоко наказать раба. Уж если это осознавала я, то он и подавно! Чем там его наказывали в порту – кнутом? От одной мысли об этом меня передернуло. А раб продолжал неприязненно изучать меня из-под спутанных косм, только глаза блестели.
- Подойди, - повторила я мягче, - не бойся.
Неприязнь в его серых глазах сменилась призрением, тут же тщательно скрытым показным смирением. Парень сделал два шага ко мне и снова остановился на почтительном расстоянии.
- Ближе, - потребовала я.
Сжав зубы, до того, что выступили резко очерченные желваки, он подошел почти вплотную, и вытянулся во весь рост, гордо расправив плечи. Я поднялась ему навстречу, с некоторым раздражением, отметив, что мой нос маячит где-то в районе его солнечного сплетения. Да уж, парень высок, почти как мой отец, а тот бугай на все два метра потянет. Вне всякого сомнения, он так же достаточно силен, не смотря на болезненную худобу и внешнюю изможденность. О его силе ясно свидетельствовала мощная шея, туго обтянутая широкой полоской кожаного ошейника, давно уже ставшего тесным.
- Наклонись.
Он чуть подался корпусом вперед, а у меня закружилась голова то ли от удушающей вони исходящей от него, то ли от неожиданной и безграничной, власти над живым существом сходным мне по разуму и повадкам. Я самым жестоким образом подавила в себе это незваное и пьянящее чувство, сходное разве что с азартом, испытываемым мной у игорного стола.
- Ниже, - уже попросила я, чувствуя, как краска заливает мое лицо.
Он переломился почти пополам, так что, я, не поднимая рук, могла дотянуться до его шеи. Я дотронулась до его щеки, заставляя склонить голову на бок, что бы было удобнее добраться до ошейника. Осторожно, стараясь не ворочать это сомнительное украшение, дотянулась до замка, с силой прижала к нему большой палец. Хитроумный магнитный замок с тихим щелчком раскрылся и широкая полоска жесткой кожи точно живая и еще теплая, нагретая теплом его тела, соскользнула в мою раскрытую ладонь. Почти чистая шея, оказалась стертой до крови. Я прикусила губу, представляя, какую боль и неприятности это ему доставляло. Чуть сжав напряженные мужские плечи, подняла его и, показав ошейник, все еще свисающий с моей руки отшвырнула в сторону. Ошейник пролетел через всю комнату, с глухим стуком ударился о начищенный до блеска пол и скользнул под диван.
- Вот и все, - удовлетворенно заявила я, вытирая руки о штаны.
От звука моего голоса он вздрогнул и отступил на полшага назад. Его недоверчивый взгляд метнулся ко мне, затем заскользил по обстановке комнаты, на секунду остановился на передвижном столике с напитками. И он тут же отвел глаза, делая вид, что столик его ни сколечко не интересует.
- Ты хочешь пить? - обрадовалась я возможности завести разговор, повернулась к столику с напитками.
Я налила воду в высокий стакан и протянула парню. Пить хочет до смерти, я же вижу, вон как кадык пляшет, ан нет – стоит как вкопанный! Ишь, какой недоверчивый, лучше сдохнуть от жажды, чем принять стакан из моих рук. Смешно, право! Я шагнула к нему, он попятился, и так до тех пор пока не наткнулся спиной на стену и бежать стало некуда. Я взяла его руку, не обращая внимания на грязь покрывающую ладонь, вложила в нее стакан и подтолкнула к губам. Он настороженно смотрел на меня над ободком стекла и сделал первый глоток. Все верно – главное начать. Жадно глотая выцедил все до последней капельки, вытер губы тыльной стороной ладони. В моей голове уже сформировалось какое-то подобие плана на ближайшее будущее: парня надо помыть, причем срочно, одеть, накормить, дать выспаться и... но это будет потом, а пока надо познакомиться.
- Давай что ли, знакомиться, - не очень уверено предложила я, принимая стакан из его рук и ставя его на место. - Меня Аня зовут, а тебя как?
Парень глянул исподлобья и попытался снова придать себе независимый и непримиримый вид.
- Раб сорок семь, девяносто четыре, госпожа,- с низким поклоном отрекомендовался он. Ух ты, а мы, оказывается, умеем связно разговаривать!
- Так не пойдет, - покачала я головой, - я не могу обращаться к тебе по номеру, к тому же у тебя должно быть имя.
- Нам имена не положены, госпожа, - с показным безразличием изрек он.
- Это ты прекращай, у всего есть имя, - убежденно заявила я. - Как, к примеру, тебя звали твои предыдущие хозяева?
- Ублюдок, скотина, - и, подумав, добавил кое-что еще, способное вогнать в краску и капрала спецназа, а уж они-то известные мастера словесности. - Дальше продолжать? - с долей ехидства осведомился он и, подумав, добавил, - госпожа.
- Не стоит, - покачала я головой, - оно, конечно, красочно, но мне не подходит. Хорошо, с хозяевами понятно, а ты сам как себя называешь? И не говори, что номером, не поверю ни за что!
На мой вопрос парень решил гордо отмолчаться, а я досчитала про себя до десяти. Если каждая наша беседа будет напоминать что-то подобное то я либо прибью его, либо меня сдадут в психушку. Второе вероятнее.
- Хочешь молчать – твое право, - отступилась я, - но тебе все равно придется выбирать себе имя.
- Как прикажите, вы хозяйка, - скривившись откликнулся он.
- Э нет, - покачала я головой, - не перекладывай с больной головы на здоровую. Это дело касается только тебя. Если ты будешь жить со мной, а ты будешь, раз остался, учись принимать решения самостоятельно. Как видишь, требования у меня не велики. Ну что, давай, начнем?
- Да, что вам вообще от меня надо? - он вскинул голову и впервые сам посмотрел мне в глаза, помолчал немного, я не мешала, прекрасно понимая, высказано далеко не все. - Разговариваете как с равным, а кто я такой? У меня нет прошлого, да и будущего тоже не будет. Все, что я имею, это только настоящее, да и то мрачное, как ночная шахта. Подчинить вы меня все равно не сможете, многие пытались, да не вышло, - горько усмехнулся он. - Сделать из меня вещь для постельных дел - радость не большая. Так что единственное, что вам остается это убить меня, потому как побои на меня уже давно не действуют. А убить меня очень просто потому что меня вроде и нет вовсе, не мне об этом вам рассказывать, да и жизнь моя не стоит и речного камня, не то, что денег, за меня заплаченных. Вы требуете честного разговора, да я вам не ровня. Пытаетесь дать мне имя, словно я обычный, да вот помеха здесь небольшая - раб я, им рожден, им и сдохну. Так чего же тянуть? - и, не видя никакого отклика с моей стороны, он продолжал, - Как, однако, у вас, хозяев, все просто! Сейчас вы говорите - решай сам, даете некоторую свободу. А потом, когда я почувствую себя почти человеком, вам это не понравится, и я опять скачусь в разряд скота... - он только махнул рукой.
Это походило на истерику человека, балансирующего на самой грани и со всей ясностью понимающего, что дальше ничего уже не будет, а значит сейчас можно быть честным. Адреналин, помешанный на дыхании смерти. Именно эта гремучая смесь, подмешиваясь в кровь, заставляет человека совершать безумные поступки зачастую перетаскивая из того мира в этот, наполняя душу висельным восторгом. А впрочем… Я пригляделась. Да, это была истерика, но не совсем. Нет, не так, это больше походило на направленный взрыв, будто за истеричными выкриками стоял холодный рассудок. Чего добивается? Пока не ясно. Это был тот редкий случай, когда я пожалела, что моя основная специальность хирургия. Психиатрия тут не помешала бы.
- Отношение к тебе, - серьезно сказала я, стараясь не выдавать охватившее меня напряжение, - зависит только от тебя самого. Я не собираюсь тебя продавать, если ты это имел в виду. Пороть тебя каждый день, да и вообще, тоже не входит в мои планы, у меня просто на это нет ни сил, ни времени. Что до одалиски, в нашем случае это будет одалиск, в отношении тебя даже близко нет таких желаний. Да и ты, признаться, в своем нынешнем состоянии мало кого можешь вдохновить на что-то подобное. Если же мне, как сейчас, так и в будущем понадобится подобная разрядка, я найду, где ее получить, не прибегая к твоим услугам. Все остальное, что касаемо нашего совместного существования, исключительно в твоих руках. Я не обещаю тебе легкой жизни - характер у меня не сахар, но так как нам придется прожить некоторое время бок обок, давай попробуем жить в ладу. Надеюсь, я доходчиво объяснила? - Дождавшись его кивка и невнятного бормотания, я продолжила, - а теперь кончай хамить и раздевайся, тебе жизненно необходимо помыться. От тебя такая вонь, что мухи и те передохли. Да и отдельная просьба – прекрати называть меня госпожой! - я развернулась и пошла в ванную комнату, прихватив дорожную сумку, стоявшую у дивана.
- Влад, - тихо пробормотал он.
- Что, прости? - обернулась я.
- Я называю себя Влад, - смущенно повторил он.
Теперь он уже не выглядел агрессивным и хамоватым, каким показался сначала. Передо мной стоял обычный юноша, немного напуганный и растерянный и… и больше ничего.
- Ну, здравствуй, Влад. Давай на «ты», ладно? - он кивнул, а я напомнила, - Раздевайся, я сейчас налью ванну.
Я пустила в ванну горячую воду, наблюдая, как помещение заполняется мягкими клубами пара. Оглядев полочки с ровной батареей бутылочек и баночек с различными ароматическими веществами, выбрала самое пахучее из них и вылила почти весь флакон в наполняющуюся ванну, надеюсь, это хоть чуть-чуть перебьет невообразимую вонь, исходящую от парня.
К сожалению, дорогущая ароматическая пена не избавит его от паразитов, которые нашли прибежище на его голове. Я открыла свою сумку и провела в ней изыскательные мероприятия.
В моей дорожной сумке можно разыскать все что угодно, начиная со скудного сухпайка и заканчивая вечерним платьем, а уж банальное средство от вшей там должно быть обязательно. Никогда не знаешь, на какую из планет, и в какую обстановку тебя окунет очередная командировка, вот и приходиться таскать за собой все это хозяйство. Вот помню, подняли меня как-то посреди ночи и отправили... На пороге ванной появился Влад.
- Поди сюда, - позвала я, усаживаясь на бортик ванны.
Влад подошел, оставляя грязные следы на влажном полу, и остановился рядом, ожидая дальнейших распоряжений.
- Наклонись над раковиной, пожалуйста, - попросила я.
Влад растерянно посмотрел на меня. «Черт, - посетила меня здравая мысль, - ну ты, Аня, попала. Он не знает что такое раковина! Что же дальше будет?» Я указала ему на голубую чашу рядом с собой, над которой топорщился никелированный блестящий кран. Наконец до парня дошло, что я от него хочу, и он почти уткнулся лицом в холодный кафель.
Вел он себя вполне прилично, только вздрагивал от каждого моего прикосновения и громко фыркал, когда вода заливалась в нос. И эта покладистость настораживала. Мало верилось, что это моя заслуга. Как же все сложно! Не было беды у бабы, купила баба порося! Вот я та самая дура баба и есть!
Я извела на его голову почти весь флакон средства от паразитов, но мне удалось вывести эту дрянь, не состригая волос. Остатки геля я, не задумываясь, вылила в ванну. Затем усадила его на низкую скамеечку, густо намылила его лицо пеной для бритья из запасов гостиницы и, умоляя парня не дергаться, приступила к сбриванию щетины.
- Кто тебя брил раньше? - поинтересовалась я, аккуратно орудуя опасной бритвой - единственной, найденной мною в шкафчиках ванной, что ж ты хочешь - сервис!
- Один из наших, ну, рабов, перед тем как хозяин продал меня торговцам, - хрипло пробормотал он, с опаской косясь на лезвие в моих руках, даже госпожой назвать поостерегся.
- Не трясись ты так, - усмехнулась я, проводя по его подбородку, - я не собираюсь перерезать тебе горло.
Закончив с бритьем, стерла влажным полотенцем остатки пены, удовлетворенно отметив, что теперь он стал более похож на человека его возраста. Убрала нервирующие его бритвенные принадлежности, только после этого он задышал свободно.
- Сам помыться сумеешь? – он закивал, подтверждая, да, сможет, - Только пообещай, что возьмешь вот это и это, - я показала мыло и мочалку, - воду можешь менять сколько понадобиться. Договорились? – я показала, как обращаться с задвижкой и краном.
- Да, госпожа, - пробормотал Влад, глядя куда-то в пол.
- Вот и хорошо, - порадовалась я, - И повторяю еще раз – не называй меня госпожа, у меня имя есть! Давай, залезай, - я легонько подтолкнула парня к наполненной ванне, - сперва одну ногу, вот так, теперь другую. Не горячо? – я заботливо поддержала его за руку, помогая забраться в воду. Усилием воли сдерживая усмешку, когда он с опаской переступал через высокий бортик. – Теперь садись.
Он, повинуясь моему приказу, осторожно опустился в воду. А ничего держится мужик, с уважением подумала я, спина раненная, небось, ноет до слез от горячей воды. Может остаться и помочь помыться? Нет, не стоит. Пусть побудет один, обдумает перемены в жизни, к тому же у меня дел невпроворот.
- Ты только не засыпай, ладно? – проговорила я, обернувшись на пороге. – Если помощь нужна будет – зови. Я здесь, рядом.

...Раб бессмысленно пялился в высокий потолок, выложенный зеленой плиткой в причудливых разводах, ловя неожиданные минуты покоя. Хотелось отдохнуть. Забыть о том, кто он и ни о чем не думать, вытянувшись под горячим водяным покрывалом, ощущая, как тело теряет вес. Наверное, это и есть счастье, прокатилась в голове ленивая мысль. Целая (как там госпожа называла? …а ванна) ванна горячей воды и никого вокруг. Воды было так много, что могло хватить на всю плантацию, и она предназначалась ему одному! Как мылись хозяева, он не знал - раба никогда не пускали дальше прихожей хозяйского дома, а вот в те плошки, что им выдавали не чаще раза в месяц, чтобы помыться, едва помещались ступни. И если бы еще не ныли, горя огнем свежие ссадины, особенно на шее. Влад еле сдерживался, чтоб не начать поскуливать.
Поняв, что отдохнуть не получится, Влад постарался привести в порядок мысли и чувства, окончательно разболтавшиеся после разговора с новой хозяйкой. С предыдущими все было просто и понятно. Не надо было напрягаться, отыскивая им определения и настраивая себя на какое-то отношение к ним. Их всех можно было просто, по привычке, люто ненавидеть, отвечая этим на унижения и боль.
Влад немного сердился на себя - как могло произойти такое, что она за такое короткое время вывернула его наизнанку? Просила поверить ей. Поверишь тут, как же! А вдруг все сказанное ею, правда? Сколько не пытался убедить себя, что верить ей нельзя, а не смог. Поверить-то, как хотелось, не меньше чем жить. Хоть раз, взять и поверить, что все будет хорошо. Ведь она же сказала, что продавать не собирается и пороть не будет. В последнее, зная по опыту, верить особо и не поверишь, а с другой стороны, кабы хотела уже давно перепало. Особенно после того, как смотрел ей в лицо и, сорвавшись, орал что-то несусветное. Пятьдесят ударов кнутом, никак не меньше. А она промолчала. Может, решила отложить…
Слушая тихое, убаюкивающее шуршание пены, он вспоминал ее глаза, когда бросал ей в лицо едкие презрительные слова, какие не осмелился сказать никому другому, и как кругом шла голова своей нечаянной смелости. А потом, опомнившись, едва сдерживал нервную дрожь в ожидании наказания. Похоже, усмехнулся Влад, выброшенный ошейник плохо влияет на его характер.
Она выслушала его внимательно, ни разу не остановила, что тоже удивительно и не понятно. Сначала показалось - его слова не тронули ее, но потом он заметил отблески грусти в глубине глаз. Она дала ему имя, как будто он действительно имел на это право. «Влад», - протянул он, вслушиваясь в звуки своего имени. Она назвала и свое... он резко сел в воде и почувствовал охватившую его легкую панику - он забыл, как ее зовут, ничего глупее и придумать невозможно! В досаде прикусив губу, обхватил голову руками. Как он мог это забыть!? И окончательно разозлился на себя - о чем он, спрашивается, думает?
«Как все неправильно!» - повторил он, перебирая в памяти их разговор в комнате, чувствуя, как твердая почва все больше уходит из-под ног и опереться не на что. Он-то рассчитывал, что после его выходки она кинется его продавать, или, что было бы лучше, прибьет на месте, а она наговорила такого… Может он, безымянный раб, хоть на минутку позволить себе представить, что это все правда и теперь все в его жизни будет хорошо? Нет! Тут же одернул он себя. Не может! Этой девчонке что-то от него надо, не может хозяйка просто так снять с раба ошейник и ничего не потребовать взамен. Но чего не хотела бы от него эта сумасшедшая, он ей этого не позволит, хватит! Надоело! Все надоело - подчиняться, постоянно испытывая страх, бороться против них всех, играя с судьбой и возможностями собственного тела, не отпускающего его на свободу. Их слишком много на него одного! Надо сбежать или умереть. По-другому быть не может. Но жить хотелось, как никогда раньше. Его буквально рвало на части от этих противоположностей, заставляя всерьез опасаться за собственный рассудок. К тому же пора бы и определиться чего именно он от жизни хочет.
Бессонная ночь дала о себе знать, путая мысли, а расслабленное в теплой воде тело начало тяжелеть. Заснуть не давало какое-то смутное чувство то ли тревога, то ли надежда. Влад потряс головой, отгоняя дрему. Вот хозяйка сказала - продавать не будет, и тут же оговорилась, что им придется прожить рядом всего некоторое время. Вывод напрашивался сам собой, но он был настолько невероятным и неправдоподобным, что Влад думать о нем боялся, не то, что произнести вслух, даже наедине с собой. Может ли это означать, что она даст вольную? Или не может? Влад отогнал абсурдную мысль. Нет, скорее всего, поиграет и свернет шею, как куренку. А вдруг…
Влад медленно поднялся, вытянул из раковины мочалку и твердый кусок кремового мыла, решив отложить решение глобальных вопросов на более спокойные времена, приступил к смыванию с себя многолетней грязи. Он ожесточенно тер мочалкой тело, шипя, когда мыло попадало в распаренные ссадины. Влад открывал задвижку и спускал воду раз шесть никак не меньше, пока кожа не начала поскрипывать под пальцами. Кто его знает, когда еще выпадет такое блаженство.
Выбравшись из теплого водяного плена, уставился на свое отражение в зеркале. С той стороны холодного стекла на него смотрело вполне симпатичное лицо, вот только шрам у виска, почти скрытый волосами, да багрово-фиолетовый синяк на левой скуле, почти во всю щеку, подарок вчерашнего надсмотрщика – кнутовищем по лицу огладил, скотина! Ну, ничего, синяк скоро сойдет! Влад осторожно потрогал припухшую скулу, провел ладонью по впалой щеке, насколько же приятно быть выбритым! Досадливо шмыгнул носом – для того, что бы сбежать, надо усыпить ее внимание. Значит, ему предстоит понравиться этой маленькой сумасшедшей. Если возле нее не будет крутиться тот тип из коридора, рабу быстро удастся это сделать. Пока он не заметил никого рядом, значит, в номере они были одни. Остается надеяться, что где-нибудь рядом не бродит ее муж или папаша. Улыбнулся себе, смерть на время откладывается, попробуем выбраться отсюда с малыми потерями. Оглянулся вокруг отыскивая чем бы прикрыться, не найдя ничего подходящего, махнул рукой и испытывая некоторую неловкость от своего вида шагнул к выходу...

Я отыскала под диваном ошейник и, кривясь от брезгливости, упаковала в прозрачный пакет - не дай Бог попадется на глаза горничной, проблем не оберемся, туда же отправилась рвань, которую он использовал как одежду. Герметично заклеив пакет, сунула его в сумку. Покончив с этим, связалась с сервисной службой отеля и попросила приобрести одежду и обувь. Оператор долго уточняла размеры и уверяла меня, что все будет сделано в лучшем виде и доставлено в мой номер в течение получаса.
Я понимала, что протащить Влада на станцию так просто не получится, можно конечно обратиться к капитану, но тогда я завязну в оформлении всяческих никому не нужных бумаг. Влада же на это время запрут в карантин. В мои планы это не входит, между нами уже возникает некоторое подобие контакта. У меня остается один выход - звонить отцу, а этого делать крайне не хочется. Мы с отцом вот уже три месяца в ссоре. Меня вырастил папа, поскольку мама пропала где-то на просторах космоса. Как и почему это произошло, папа упорно умалчивал. Но это не главное. Главное, что папа никак не мог понять, что пока он слонялся по засадам и моргам, вел свои расследования и ловил преступников, дочь успела вырасти, и желает принимать решения самостоятельно. А он получив пару лет назад генеральские погоны и немного больше свободного времени начал трястись надо мной, словно наседка и опекать везде, куда только мог влезть. А влезть со своими связями он мог практически везде.
Его заботы порой доходили до абсурда. Подобная тотальная опека вполне приемлема для шестилетнего ребенка, но не для двадцатилетней женщины. Что за блажь являться ни свет ни заря и разогревать мне завтрак? Я и сама могу! Моя подруга психолог успокаивает меня, что таким образом он пытается расплатиться за мое испорченное детство и ему это надо больше, чем мне. Интересно, с чего он взял, что детство мое было испорченным? Немного необычным, да, но мне нравилось.
Несмотря на его чувство вины эта забота вызывала живейший протест с моей стороны, а уж когда он практически спустил с трапа моего ухажера я начала тихо сатанеть.
Последней каплей оказалось то, что папа был крайне против моего поступления в медицинскую академию и настоятельно просил меня туда не принимать. Это выяснилось случайно, я уже получила образование и работала, но это дело не меняло. Все скрутилось в тугой клубок, и разразился страшный скандал. Мы наговорили друг другу кучу гадких и обидных вещей. Я побросала вещи в сумку и ушла на вольные хлеба. При этом мы продолжали жить на одной станции, только на разных уровнях. Иногда сталкиваясь в госпитальном отсеке делали вид, будто не знакомы друг с другом, хотя очень мучились от этого. Я, потому что не хотела подходить первой, а он, очевидно, что-то вспомнил про гордость. Раньше надо было!
Потомившись немного около видеофона, я так и не решила, как же следует начинать. Но как ни крути, а звонить надо. На кону человеческая жизнь. Я тяжко вздохнула и набрала знакомый номер.
- Генерал Романов, - недовольно рявкнул он только после пятого гудка, но, увидев меня на экране своего видеофона, тут же сменил тон на настороженный. - Ребенок? Что случилось? У тебя все в порядке?
- Здравствуй, папа... - нерешительно выдавила я, моментально почувствовав как настороженный папин голос, обволакивая, обещает защиту от всех бед на свете. Как же мне этого не хватало! Жалость к себе предательской змеей вползает в душу и выливается слезами из глаз.
- Анечка, ты плачешь? - еще больше насторожился он, - Да что случилось? Я сейчас приеду!
- Не надо, пап, - я смахнула слезу со щеки, - не волнуйся, у меня все в порядке, точнее почти в порядке, ехать не надо, меня никто не обидел! - выпалила я на одном дыхании, боясь, что он сейчас отключится и, подняв на уши всю базу, прилетит на первом попавшемся транспорте.
- Но ты плачешь! - усомнился он в моей честности. - Аня, ты, что была в казино? Ты проигралась? У тебя неприятности? - продолжал он беспокоиться, ну, вот, пожалуйста - стоит только раз оступиться, как об этом будут помнить всю твою оставшуюся жизнь. Папино заявление о казино заставило меня взять себя в руки.
- Пап, мне нужна твоя помощь, пожалуйста, выслушай меня, - сказала я как можно спокойнее. И, собравшись с духом, честно выложила ему все, что со мной приключилось. И про стоянку вертолетов, и про казино, и про невольничий рынок, про того соседа на аукционе, и что случилось потом. Он слушал на удивление спокойно. - Понимаешь, бросить я его не могу, он просто пропадет. А привезти его на станцию без разрешения капитана мне не позволят... - я замялась, подбирая слова.
- Аня, Аня, - покачал головой папа, расслабленно откидываясь на спинку кресла, и внимательно изучая меня, на его губах играла легкая улыбка, - только с тобой могло случиться что-то подобное. Ты не думай, я ни в коей мере на тебя не сержусь и не осуждаю, просто я очень рад, что ты сразу обратилась ко мне. Ладно, это все потом, сейчас от меня нужно организовать ему пропуск, ведь так? - Я молча кивнула. - Это не сложно, минут через двадцать пропуск будет у пилотов. Меня интересует, где ты собираешься его разместить? Хотя я и так знаю, у себя.
- Естественно у себя! – с некоторым вызовом заявила я.
- Кто бы сомневался, - проворчал папа нахмурившись, - но может ты еще раз подумаешь? Может еще не поздно и можно попробовать пристроить его куда-нибудь. Нет, подожди на меня рычать. Просто это все как-то неожиданно. Ты хоть представляешь, какую взваливаешь на себя ответственность? За ним глаз да глаз нужен, а у тебя работа… Ну что ты хохочешь?
- Пап, у меня такое ощущение, что мне десять лет и я прошу разрешения завести собаку, - пробормотала я сдерживая прорывающийся смех. - Если ты забыл, мне давно не десять и даже не пятнадцать, а этот парень даже отдаленно не смахивает на собаку. И ответственность я примерно себе представляю, и что кормить его надо тоже помню, и учить многому придется, и нервы он мне потреплет, мама моя как, куда от этого денешься? Но я не прошу у тебя разрешения, я прошу у тебя помощи, понимаешь разницу?
- Понимаю, - с беспомощной улыбкой протянул генерал, - значит, переубедить тебя не удастся…
- Значит… - развела я руками. – Да и не могу я его бросить. Все-таки он моя законно приобретенная собственность и переделывать это уже поздно.
- А может…
- Не может!
- Хорошо, - окончательно сдался он, - но если что не говори, что я не… - папа замолк посреди фразы и удивленно уставился куда-то за мою спину. Я проследила за его взглядом и, кажись, слабо охнула. В дверях ванной комнаты стоял обнаженный Влад, на пол струйками стекала вода.
- Влад, будь добр, пойди в комнату, там, на кровати лежит полотенце, вытрись, сделай милость, - как можно спокойнее проговорила я, указывая рукой нужное направление. Когда он скрылся, я повернулась к экрану с намерением продолжить разговор.
- Что это было? - негодующе спросил отец.
- Папа, - укорила я его, - все сначала? Я же тебе все объяснила, или ты уже забыл?
- Ничего я не забыл! - прорычал родитель, - Он ходит у тебя по номеру голый!
- Естественно, - пожала я плечами, так, словно появление в моей комнате голого мужчины было чем-то само собой разумеющимся и происходящим чуть ли не ежедневно. - Полотенце я не принесла, а другой одежды у него пока нет.
- Но он не должен ходить по номеру в таком виде! - не унимался отец.
- Я не понимаю причин твоего волнения, - хмыкнула я, - ты опять забыл сколько мне лет и кем я работаю? Как говорил персонаж одного романа – я видел не только голых мужчин, но и без кожи… Так что одним больше, одним меньше - роли уже не играет.
- Он видел женщин, - с вздохом поправил он смиряясь с моим выбором и добавил слегка ворчливо, - но его не мешает одеть и накормить. В следующий раз, когда тебе взбредет в голову делать подобные покупки, лучше подбирай фактуру - у этого все кости наружу.
Я укоризненно посмотрела на отца, он рассмеялся и махнув рукой на мою несговорчивость в двух словах разъяснил что говорить на таможне чтобы не возникало лишних вопросов.

...Пытаясь не обращать внимания на потрясенные лица хозяев, он прошествовал в указанном направлении и начал дышать, только когда за ним закрылась дверь. Он слушал, стоя под дверью, как хозяйка успокаивала того мужика, с которым разговаривала. Она явно была шокирована видом раба, но старалась не подать виду. Ему впервые захотелось рассмеяться, как забавно расширились от удивления ее глаза. Однако надо подумать о будущем, если не удастся бежать сегодня, ему предстоит жить с ней и стоит как-нибудь выяснить, как, а главное с кем, она живет. Живи она одна, это будет просто великолепно, а вот если с этим мужиком, похоже, это ее отец, а значит его старший хозяин, то в жизни начнутся неприятные осложнения. Вона как глянул, через экран и то мороз по коже продрал, будто по кускам разбирать собирается. Захотелось скорчиться и заползти под диван, спасаясь от его пронзительного взгляда. А как выяснишь - опасный он или нет? Спросить ее, так разве ответит?
Влад почувствовал, что мороз по коже начинает пробирать не придуманный, а самый настоящий. Увлекшись размышлениями, совершенно забыл, что стоит посреди комнаты голый и еще мокрый после ванны. Оглянулся вокруг в поисках своих лохмотьев, надеясь вытереться и одеться, пока хозяйка занята разговорами. Одетый человек всегда чувствует себя увереннее. Беспомощно обшаривая глазами комнату, нигде не мог обнаружить ничего похожего на свою одежонку. На огромной кровати, правда, лежал кусок мохнатой мягкой ткани, но раб и подумать не мог, что это имеет к нему отношение. Он осторожно провел рукой по мягкому ворсу, она, наверное, теплая, подумал с завистью, быстро отдернул руку, заслышав звук открывающейся двери.
Резко повернувшись навстречу хозяйке, успел заметить, с каким ужасом и жалостью она его рассматривала. В другой раз, раб обязательно позлорадствовал бы, но мимолетный триумф оказался погребен под чувством унижения и стыда за себя такого. Ощущая себя виновным во всех возможных и невозможных грехах, опустил голову, что бы ни видеть отвращения на ее лице.
Она обошла его разглядывая, будто какое-то диковинное животное. Раб стоял, не шелохнувшись, позволяя хозяйке вдоволь налюбоваться ее имуществом. Да и с чего ему возражать? Вещи возражать не положено. К тому же госпожа должна знать, за что отвалила кучу денег! Но это был не обычный осмотр – она его жалела! Таким униженным и раздавленным он еще не ощущал себя ни разу. Даже попадая на аукцион. Хотя с чего спрашивается, должен же был давно привыкнуть! Откуда у простого раба эта непонятная скромность? Ведь ничего другого-то в жизни своей не видел!
Она легко коснулась теплыми пальцами его спины, провела, заставляя вздрагивать и стискивать зубы, закипая от ярости. Уж лучше пусть бьет, чем жалеет...

Я застала Влада в том же виде, в каком он появился из ванной. Все заготовленные слова застряли в горле. Я застыла, пораженная жалким зрелищем, представшим передо мной. Он был худой до невероятности, казалось, через живот можно спокойно посчитать позвонки. Я обошла Влада рассматривая его тело с ужасом, который и не пыталась скрыть,.
Смыв слой грязи в несколько сантиметров он обнажил многочисленные не успевшие толком побелеть полоски шрамов. Память о бывших хозяевах. Свежие рубцы на спине и боках расцвели всеми цветами радуги.
Только не жалей! Не смей жалеть, слышишь!? Жалость унижает! Даже убогих жалеть не рекомендуется, жалость унижает гораздо больше самой больной насмешки! А он вполне нормальный мужик, только слегка потрепанный! Но как быть, если слезы наворачиваются сами собой? И злость поднимается откуда-то из глубины. Скоты! Вот скоты! Чем же надо быть, чтобы сотворить такое!
Осторожно протянув руку дотронулась до одного из шрамов, провела пальцем по белой полосе. От прикосновения он напрягся, еще ниже опуская голову. Ничего не поделаешь, придется тебе еще немного потерпеть, - думала я, прикусив губу, - когда приедем домой, тебе предстоит пережить еще более унизительный осмотр. Как бы это тебе ненавязчиво объяснить, что в этом нет ничего страшного.

...Владу вдруг до глубины души осточертела роль, навязанная жизнью. Он не нуждался ни в чьем сочувствии, а уж тем более в жалости этой девчонки, которой в жизни, похоже, все доставалось слишком легко. Или сейчас, или никогда. Особо раззадоривать себя не пришло. Ее неожиданное сострадание раздражало, он не стал останавливать себя. Желание нагрубить ей, обидеть, выплюнув в это симпатичное личико всю горечь и злость копившуюся годами вот-вот готово было выплеснуться. Дождавшись, когда она отступит на шаг, он чуть подался вперед бедрами, выставляя безображенный шрамами живот и принадлежность к мужскому роду племени.
- Нравиться? - с вызовом поинтересовался он, а в его глазах застыло презрение.
- Вполне приемлемо, - приподняв брови с видом знатока, оценила она, - но думаю, станет лучше, если попробовать тебя откормить.
- Значит не по душе, когда кости выпирают? - зло хохотнул он и добавил с деланным сожалением, - ничего не поделаешь, тогда придется немного подождать, прежде чем...

Опять?! Я склонила голову. Черт! Да что же ты делаешь? На истерика парень совсем не походил. Иначе не смог бы так долго выживать… Внезапная догадка поразила, заставив замереть, прилагая все усилия, чтобы удержать на месте, готовую отвиснуть челюсть. Вот придурок! Самоубийца недоделанный! Ты на что же это меня подталкиваешь, твою мать!?? Осторожно, Аня, не спеши! Это тебе не операцию на сердце делать, тут тоньше надо, филигранее!

…- Ты чего добиваешься? - прервала она усталым голосом и грустно улыбнулась так, будто перед ним стояла не молодая девушка, а старуха, на досуге разменявшая тысячелетие. - Решил все-таки проверить, на что я способна? Желаешь вывести из себя, - она понимающе покачала головой и усмехнулась, видя его растерянность, - по кнуту затосковал? Если так, придется тебя разочаровать - желаемого от меня не добьешься, а уж продажи или смерти и подавно! Так что прекрати паясничать, и прими нормальную позу, иначе тазобедренные суставы вывернешь - вправлять придется.
Раб смотрел на нее, пытаясь понять, кто она такая его новая госпожа. Она тоже продолжала заглядывать ему в глаза, открыто и немного насмешливо. К такому он явно не был готов и посему позорно проиграл их молчаливый поединок, отвел глаза, все больше смущаясь под этим пристальным взором. Хамить и провоцировать как-то сразу расхотелось. Недооценил, уж слишком быстро она его раскусила. Ему действительно хотелось узнать, на что она способна. Правда, получать побои не жизненно необходимо, но раб давно смирился с ними, как с неизбежным злом и воспринимал вполне спокойно.
Лицо залила предательская краска, откуда-то вылезло чувство вины и, не смотря на все упрямство, пришлось признать – все сказанное справедливо, а он со своим хамством ведет себя, как последняя скотина. Может, действительно к ней несправедлив, а все это какая-то непостижимая жизненная ошибка? Цепь случайностей, связавших вместе двух совершенно непохожих людей, находящихся по разные стороны границы жизни?..

- Ты собираешься вытираться? – немного помолчав, позволяя пережить ему поражение, поинтересовалась я. О том, что догадка оказалась верна, можно было судить по его смущенному лицу.
- Я не знаю чем, - буркнул он, все еще переживая нашу стычку.
- Я же тебе сказала... - я осеклась на полуслове, вспомнив с кем разговариваю, - Ты не знаешь что такое полотенце? - он отрицательно мотнул головой.
Ругая себя за этот досадный промах, накинула полотенце ему на плечи.
- Замерз? Ничего, сейчас согреешься! - пообещала я, толкая его на кровать, набросила сверху еще и одеяло, опустилась рядом и принялась машинально поглаживать по спине.
- Не надо, - тихо попросил он.
- Извини, - я убирала руку.
- Зачем? - спросил он, помолчав некоторое время.
- Что? - не поняла я.
- Зачем вы так со мной возитесь... - голос его сорвался.
- Как так? – не поняла я.
- Со мной еще ни разу так не разговаривали…
- Ну, во-первых, не «вы», а «ты», - поправила я его. - А во-вторых, как же еще? Извини, я знаю, я по-твоему спрашиваю несусветную глупость, но ты у меня первый раб.
- Хозяева обычно так не поступают, - смущенно пробормотал он.
- Ну, я же не они, - вполне резонно обиделась я.
Было любопытно, как поступают обычные хозяева, но спрашивать я поостереглась, уверенная, что это знание мне ни к чему. Древние всегда правы – в большом знании большая печаль. Я дочь полицейского и кое-что знаю о тех страшных вещах, какие может породить человеческий мозг, обличенный безграничной властью и обремененный сознанием полной безнаказанности.
- Судя по твоему состоянию, жизнь у тебя была веселенькая, - криво улыбнулась я, - таких развлечений я тебе не обеспечу, уж извини. И я не надеюсь, что ты сейчас примешь и поймешь сказанное мной. Я прошу просто поверить - для тебя та жизнь закончилась и больше никогда не вернется. Я тебе обещаю - больше тебя никто продавать не будет. Ты мне веришь?
- Не знаю, - честно ответил он.
- Но ведь это лучше чем нет, правда? - хмыкнула я поднимаясь.
Сходив в ванну, разыскала аптечку, их в последнее время держит в номерах любой уважающий себя отель. На мой профессиональный взгляд набор медикаментов поможет разве что постояльцам ближайшего морга. Но я чуть смягчилась, обнаружив на самом дне небольшую бутылочку с вполне приличным антисептиком и несколько тампонов упакованной стерильной ваты, а так же кусок бинта. Вооружившись всем этим, вернулась в комнату.
Первым делом я обработала Владу шею и запястья. Надо купить ему свитер с высоким воротником и длинными рукавами, что бы скрыть повязки. Когда дело дошло до спины, пришлось даже прикрикнуть на него, заставляя лечь. Оказавшись лицом вниз, он инстинктивно сжался, похоже, подобное положение вещей его совсем не вдохновляло. Все пришлось делать медленно, то и дело успокаивая его и никуда не спеша. Я делала так, несколько лет назад приручая раненого волка, когда была на каникулах у своего дяди егеря, не сомневаясь - Влад сейчас не менее страшное и опасное животное, чем был когда-то Арк. Подействовало, он немного успокоился, и дал промокнуть антисептиком самые устрашающие ссадины.

...Лежать на мягкой кровати было непривычно, но очень приятно. От подушки, в которую он уткнулся носом, пахло чем-то очень приятным. «Так вот как, оказывается, спят хозяева», - ощущая зависть и раздражение, подумал он, вспоминая свое ложе - грязный мешок набитый гнилой соломой. Меж тем хозяйка дотронулась до кожи чем-то мягким и мокрым, сильно защипало, затем острым ножом врезалась боль, и мышцы спины непроизвольно скрутило тугим узлом. Точно так же было, когда она смазывала шею какой-то вонючей водой. Влад стиснул зубы и с шумом втянул в себя воздух. Под одеялом было тепло, ее голос убаюкивал, Влад почувствовал, что смертельно устал и если сейчас не закроет глаза, хоть на минуточку - скончается на месте. Постоянно напоминая себе, что спать ни в коем случае нельзя он еще немного поборолся с собой, но веки внезапно отяжелели и стали закрываться без его участия. Стоило только позволить глазам закрыться, как к сознанию подкралась дрема, накрыла своей теплой лапой и потащила куда-то...

- Ну, кажется, все, - вздохнула я, вытирая руки о полотенце.
Влад ничего не ответил, меня начало раздражать его постоянное хамство и я уже собиралась выговорить ему за это, но вовремя догадалась обойти кровать и заглянуть парню в лицо. Как ни странно он спал. Я бы не в жизнь не заснула, если б со мной что-нибудь делали. Он же, вытянувшись во весь рост тихо посапывал, положив руки под голову. Я вздохнула, натянула одеяло ему на плечи, присела рядом. Сон разгладил суровые складки на его лице и теперь он больше походил на шестнадцатилетнего мальчишку, а не на двадцатитрехлетнего мужчину повидавшего столько, что чертям тошно станет.
Бледное, изможденное лицо, в обрамлении темно каштановых, кое-как постриженных, волос. Черные брови, густые короткие ресницы. Резко выдающиеся, из-за худобы, скулы (надо срочно откармливать парня), красиво очерченные губы, пожалуй, чуть узковаты, но картины не портят, ее не портит даже беловатый еле заметный шрам на правом виске, теряющийся в волосах. Цвет глаз я не запомнила, но мне почему-то казалось, что они непременно должны быть либо серыми, либо голубыми.
«Ну, и что нам с тобой делать?» - пробормотала я, откинула непослушную прядь с его лба, погладила по впалой щеке. А ты красив, продолжала я размышлять, теребя край одеяла, интересно, кто ты такой? Не думаю, что все рабы наделены такими тонкими чертами лица. Да и глаза тебя здорово выдают, не может быть у раба такого твердого и упрямого взгляда. Рабы, уж тем более потомственные они, как правило, народ дюже запуганный и линию свою гнуть никак не приученный. А такой вот волчий взгляд он с породой из поколения в поколение приобретается. Когда даже стоя на коленях перед тобой человек кажется намного выше тебя. И доставалось тебе, скорее всего, именно из-за этого, а все остальные прегрешения были просто отвода глаз ради выдуманы. Кто там знает? И не стоит здесь быть особо приближенным к той или иной грани жизни, достаточно лишь немного знаний в психологии и генетики. Да и людей я на своем коротком веку повидала достаточно и самых разных, так что некоторые выводы сделать вправе. Может ты какой-нибудь принц или граф? Внезапно пришедшая в голову мысль показалась забавной, но не очень уж невероятной, кажись, что-то подобное я читала в детстве в старых книжках. Надо будет попросить папу установить твою личность, если, конечно это возможно...
Мои размышления прервал стук в дверь, пришлось идти открывать. Это оказался посыльный, доставивший мой заказ, я поблагодарила его и дала щедрые чаевые. Я занесла сумку в спальню, и тихо распаковав, разложила на кресле одежду. На случай если мне придется отлучиться. Покончив с распаковкой, я задернула шторы. Пусть спокойно отсыпается, похоже, это первый раз за всю жизнь. Я покинула комнату, тихо прикрыв за собой дверь.
Я открыла створку окна. Помещение необходимо проветрить – не смотря на то, что я герметично упаковала лохмотья и отмыла Влада, в комнате по-прежнему стоял удушливый запах. Дикая смесь страха, горя, пота, крови и что-то еще еле уловимого, от чего хочется бежать как можно дальше. Так пахнет беда. Устроившись в кресле, я достала из столика-холодильника бутылку пива. Итак, подведем итоги - он враждебно настроенный, ожесточившийся, в чем винить его не может никто, немного нагловатый, скрывающий за своей наглостью самый обычный страх, вполне взрослый мужчина. Это сверху. А что внутри? Предстоит еще покопаться и, я не удивлюсь, обнаружив под всем этим маленького напуганного мальчишку, каким он был когда-то в детстве, конечно, если оно было. Психов подключать не хочется, думаю, сама справлюсь. Надо, всего лишь, не показывать своего недовольства, враждебности, а еще надо научить его смеяться. Боже, дай мне терпения!
В дверь настойчиво постучали. Вести разносятся быстро. Я отставила полупустую бутылку и не спеша пошла открывать.
- Аня! – на пороге номера стояли Алиса и Вика, обе не в лучшем расположении духа. Похоже, меня ожидает допрос с пристрастием
- Может, для начала пройдете? – меланхолично поинтересовалась я.
Они переглянулись и не очень-то вежливо отодвинув меня в сторону прошли в комнату. Лиса плюхнулась в мое кресло, а Вика, остановившись посреди комнаты, уперла руки в бока и подозрительно потянула носом. Ну конечно, вонь не успела выветриться.
- Значит, все, что наговорил мой взбалмошный супруг правда, - недовольно скривилась она.
- И что с того? – хмыкнула я и сразу же предупредила, - продавать его или еще что-то в этом роде я не собираюсь, так что даже не пытайтесь!
- Об этом Эж тоже что-то говорил, - подала голос Лиса. – Слушай, а он какой?
- Приставучий!
- Да я не про Эжа спрашиваю, а про этого твоего, - Лиса замялась, не зная, какое слово подобрать, - показала бы его, что ли…
- Алиса! – ахнули мы с Викой.
- Что? Интересно же, будто ты Вика шла сюда не за этим! Смешно просто. Если Анька чего решила, ее не свернуть и никакие доводы рассудка здесь не работают. А посмотреть очень даже любопытно.
- Он спит, - сопротивлялась я. Спящий человек беззащитен, и разглядывать его все равно, что подглядывать в бане – извращение! Но, похоже, подруги моего мнения не разделяли.
- Тем более, - пришла Викина очередь клянчить, - с него не убудет! Шила в мешке не утаишь!
- Вот-вот, - поддакнула Алиса.
Я могу беситься сколько угодно, но они не отстанут! А если посмотреть на это дело с другой стороны? Вика права насчет мешка и шила, мне придется предъявлять Влада и совсем скоро, так пусть уж посмотрят и успокоятся. Парню так спокойней будет – он и так слабо устойчив, в смысле психики и ему совершенно не обязательно выслушивать замечания двух язв!
- Черт с вами, - решилась я, - но не дай бог, вы его разбудите…
- Мы тихонечко, - пообещала повеселевшая Алиса.
- Знаю я ваше тихонечко, - пробормотала я, распахивая комнату, где спал Влад.
Приглушенный шторами свет уютно заливал комнату. Алиса с жадным любопытством вытягивала шею стараясь разглядеть как можно больше. Ей мешало одеяло укрывавшее парня, давая мне повод молча злорадствовать.
- А он сильный, - прокомментировала Вика, - мощная шея, широкая кость…
- И голый, - хмыкнула Алиса, беззастенчиво приподнимая одеяло, за что получила от меня по рукам.
- Только уж очень худой, – не обращая внимания на нашу возню продолжила Вика. - Кормить не пробовала?
- А что – помогает? – изобразила я изумление.
- А чего он такой ребристый? – поинтересовалась Алиса, намекая на шрамы.
- Неспокойный, наверное, - предположила Вика.
- Вы все увидели что хотели? – со змеиной улыбкой осведомилась я. – По-моему, больше чем достаточно. Пошли вон отсюда!
Я вытолкала хихикающих подруг из комнаты.

Глава 6.

...Проснулся оттого, что было жарко. Такого с ним еще не случалось. Обычно просыпался от утреннего холода, змеей заползающего под рваные лохмотья. Открыв глаза, обнаружил себя лежащим на кровати, почти с головой укрытым чем-то теплым и большим. Поднял голову с подушки, огляделся сонными глазами, приняв сперва все это за продолжение сна. Влад перекатился на спину и блаженно вытянулся, намереваясь еще немного поспать. Грех упускать такой сон. Ладонь скользнула под шею... что это!? Дрему как рукой сняло – вместо грубой растрескавшейся кожи ошейника под пальцами мягкая ткань. После сна голова была словно в тумане и решительно отказывалась работать. Влад уставился на запястья так же замотанные белой плотной тканью. Где это он? Влад потряс головой в надежде вытрясти хоть одну связную мысль. Голова отозвалась легкой болью, но мысль все-таки выдала.
Ах, да, вспомнил – его вчера купила одна ненормальная. За пятнадцать кредов. Так дешево его еще ни разу не продавали. Купила, отмыла и даже позволила называться именем!
Влад заволновался, представив, что могла сотворить с ним хозяйка, пока он спал. Он быстро сел откидывая одеяло. Вроде, все на месте. Он даже ощупал себя, убеждаясь, что зрение не обманывает. Или те, кто рассказывал по ночам в бараках страшные истории просто врали, или ему действительно попалась ненормальная хозяйка. В справедливости этого предположения его убеждал и тот разговор, воспоминания о котором заставили щеки залиться жгучей краской.
Теперь, выспавшись, он понимал, какую глупость сморозил и сам удивлялся, как это ему до сих пор удалось избежать наказания за неимоверно длинный язык. По всем правилам его тело уже должно было бы остывать в какой-нибудь мусорной яме. И откуда взялась вся эта спесь? Вроде как раньше за ним такого не наблюдалось. Да, он мог быть непокорным, да, он их всех ненавидел, но что б вот так развязался язык…
Интересно, она наденет ошейник, когда шея подживет? Он еще раз дотронулся до шеи, желая убедиться, что это действительно бинты. А что, если новая госпожа действительно ненормальная? Надо поскорее раздобыть одежду и сматываться отсюда, чего понапрасну судьбу-то испытывать?
Он оглянулся, отыскивая в комнате что-нибудь похожее на одежду, поразился еще больше, обнаружив искомое свободно лежащим на кресле.
Влад покопался в вещах, все они были его размера, правда, с некоторыми из них возникли трудности - к чему, спрашивается, непонятное приспособление с тремя дырками? В те, что поменьше руки не пролезают, а если и пролезают, получается непонятно что. В большую дырку, конечно, спокойно проходит голова, но тогда ничего не видно. В общем, чушь какая-то. Спросить было не у кого, и он просто откинул непонятную штуковину в сторону, решив, что она ему без надобности.
Натянул штаны. Но тут обнаружилась следующая проблема – они все время сползали! Вместо веревки на поясе спереди была прорезь, щетинившаяся десятком крючков. Догадавшись об их предназначении он стал застегивать их и не имея должной сноровки больно прищемил ту часть тела, которую несколько минут назад так боялся потерять. Дернул злополучный крючок в попытке расстегнуть его. От рывка стало так больно, что едва не взвыл. Стоя посреди комнаты и тихонько поскуливая от усиливающейся боли, Влад продолжал воевать с непокорным замком. В таком виде его и застала хозяйка. Она нерешительно застыла на пороге, удивленно разглядывая его скорчившуюся фигуру еще не подозревая, в каком отчаянном положении он оказался. Но стоило лишь поднять на нее полные боли и страдания глаза, она кинулась на помощь.
- Как же ты так? - покачала она головой, опускаясь на колени и рассматривая причину его бедственного положения, - Надо ж было подождать пока я приду. Кто ж брюки без нижнего белья надевает?
Все еще цокая языком, она просунула руку за пояс штанов, пытаясь высвободить его с той стороны. Она не дергала, как это делал Влад, а осторожно касалась. Совсем не больно. От ее легких прикосновений по низу живота пробегала приятная дрожь, совладать с которой он не мог, а зажатый орган, независимо от желания хозяина начал напрягаться.
- Ну-ка, успокойся, - прикрикнула она, укоризненно посмотрела снизу вверх, и не сильно шлепнула его пониже спины. Попала по свежему рубцу. Помогло – боль уняла возбуждение.
- Простите, госпожа, - пробормотал Влад, чувствуя, как лицо заливает краска.
- Ничего, бывает.
Она поднялась, оставив его на некоторое время. Достала маленькую коробочку из своей сумки, начала сосредоточено в ней копаться, что-то тихо насвистывая. Оставшись довольной поисками, вернулась к нему и снова опустилась на колени.
- Посмотри мне в глаза, - попросила она и он, отчего-то не посмев ослушаться, уставился в глубину этих фантастических глаз, которые, казалось, полностью поглотили его, вместе с его бедой, он на мгновенье совсем забыл о том, что должен ее бояться. - Ты мне веришь?
- Да, госпожа, - твердо ответил Влад, готовый поверить не только ей, но и самому черту.
- Хорошо, - улыбнувшись проворковала она, - тогда отвернись и ничего не бойся.
Сделал так, как она просила, покорно уставившись на соседнее здание за окном. Она возилась со штанами довольно долго, изредка делая очень больно. Он уже мысленно попрощался с зажатой частью тела. Любопытство одолевало. Влад, не стерпев, скосил глаза и непроизвольно вздрогнул, увидав, как она орудует маленькими острыми ножницами, полностью подтверждая его догадки.
- Я же сказала - отвернись, - не отрываясь от работы, тихо приказала она.
Он поспешно перевел взгляд на стену. На стене висела большая странная картина. В чем странность Влад определил не сразу. На картине белые деревья с черными разводами на стволах, под ними ручей, теряющийся в сочной траве. Красиво. Влад склонил голову, набок разглядывая картину стараясь разгадать ее странность. Понимание пришло не сразу, а когда пришло, едва сдержал смех – ручей тек, да-да, именно тек, густые травы покорными волнами клонились от ветра, а с ветки дерева вспорхнула птаха. Все это было настолько ярким и правдоподобным, что казалось, протяни руку и сможешь растянуться на мягком зеленом ковре.
- Ты там живой? - она похлопала его по бедру.
Влад с сожалением оторвался от картины и посмотрел на нее сверху вниз.
- Да, госпожа.
- Я закончила, - весело сообщила она, поднимаясь, - принимай работу.
Решив, что она издевается, молодой человек перевел глаза на, как уже казалось, отсутствующий орган и был приятно поражен второй раз за то время, что проснулся - все было на своих местах и никуда не собиралось перемещаться.
- Поболит немного, - извиняющимся тоном проговорила она, укладывая ножницы в чехол, - но это ничего, главное, все на месте.
Он стоял беспомощно хлопая ресницами, не зная, как выразить благодарность. Ему почему-то казалось, что ей не понравится, если он бухнется на колени, как того требовали другие, до нее. Видя его нерешительность, она снова пришла на помощь, сказав, что достаточно сказать «спасибо».
- Спасибо, - послушно пробормотал он.
- Не за что! - рассмеялась она.
Прежде чем он успел еще что-нибудь добавить, из сумки был извлечен еще один упакованный в приятно хрустящую обертку комплект. С хозяйкой одеваться оказалось гораздо проще, не смотря на неловкие пальцы и путаницу в непривычных вещах. Влад прилежно выполнял ее указания и скоро был одет не хуже любого другого свободного парня во вселенной, с той лишь разницей, что, раздевшись, вряд ли, смог бы повторить процедуру одевания самостоятельно. Новая одежда показалась тесноватой, неудобной и немного сковывала движения. Критически оглядев одетого раба, хозяйка поправила высокий воротник мягкого свитера, удовлетворенно кивнула.
- А теперь тебя надо покормить, - сообщила она. – Пошли.
Она взяла его за руку и потащила в соседнюю комнату, усадила за стол и сунула в руки чашку и кусок хлеба. В чашке оказалась мутноватая водица переливающаяся радугой жиринок. «Такой дрянью даже на кораблях не кормили», - скривившись подумал он, с подозрением разглядывая содержимое чашки. Хозяйка, правильно истолковав его гримасу, нахмурила брови. Владу ничего не оставалось кроме как, преодолевая отвращение, сделать первый глоток. На вкус водица оказалась не такой противной, как на вид, и приятно согрела голодный желудок. Он выпил ее всю до последней капли зажевывая черствым хлебом. Голод не утолил, но на первое время и этого достаточно. Влад отставил от себя пустую чашку и преданно уставился на хозяйку. Теперь, когда он был одет и накормлен, а главное с него сняли ошейник, он чувствовал себя гораздо увереннее. Интересно, входная дверь закрыта на замок или нет?..

Я распиналась битых пятнадцать минут, разъясняя ему, как мы будем проходить таможню и как попадем на транспорт. Он не слушал. Продолжая разглядывать меня со всем возможным вниманием, думал о чем-то своем. Бежать собирается, как пить дать, бежать. Вот охламон! Это было обидно до крайности, тем более плохого я ему ничего не сделала! К тому же считала этот вопрос решенным, после того, как он добровольно вернулся в мой номер! Я прикусила губу, борясь с желанием залепить ему пощечину, сосчитала до десяти и обратно.
- Влад! – от резкого окрика он вздрогнул и испуганно покосился на меня.
- Если собрался сбежать – вперед! Дверь не заперта, – процедила я сквозь зубы.
В подтверждении своих слов я подошла к двери и распахнув ее, сделав приглашающий жест. Я была в бешенстве.

…Он начинал ее бояться. Она слишком внимательна. Ее следовало как можно скорее успокоить, иначе о побеге можно забыть – глаз не спустит. Давай, придумай что-нибудь, ты же умный! Ну, давай же! Влад поднялся со своего места и двинулся к двери. Нужно было сделать около десяти шагов. Всего десять шагов, превратившиеся в тяжелый переход.
Влад остановился напротив взбешенной хозяйки, тихо прикрыл входную дверь. Медленно опустился на колени, всем своим существом выказывая покорность.
- Госпожа ошибается, - проговорил он, голос звучал хрипло, - я не думал бежать.
Влад непроизвольно зажмурился, ожидая удара. Никому не позволено указывать хозяйке, тем более упрекать в ошибке. Ну чего она тянет-то!? На виске выступил пот, предательская капелька унизительной влаги скатилась по щеке… Хозяйка медлила…

Покусывая губу, я разглядывала взлохмаченный затылок, держа паузу. Ах, какие мы покорные, посмотри ж ты! И врал он, что ничего не боится, вон взмок весь. Пауза затягивалась, от напряжения Влад начал подрагивать. Могу себе представить, насколько раздавленным он себя чувствует. Бешенство постепенно улеглось. Конечно же, эта покорность спектакль. Достаточно хороший спектакль, надо признать. Но расправы он боится по-настоящему. Хорош над парнем издеваться, еще немного и у него разрыв сердца случится.
- Вставай и марш на свое место, - сквозь зубы процедила я.
Влад недоверчиво поднял голову желая убедиться, что я не шучу. Я спокойно смотрела на него, решив в виде вознаграждения не заметить взмокшего виска.
- Итак, - проговорила я, дождавшись, когда он займет свое место, - отсюда мы поедем прямо в порт. Туда мы прибудем минут за пять до посадки. Я хочу, чтобы ты вел себя пристойно и ни на шаг от меня не отходил. Самое сложное – таможня. Если пройдем ее, считай мы дома. В твоих интересах выполнить все, что я от тебя требую, поскольку если что-то пойдет не так тебя снова закуют в кандалы, и ты полетишь в багажном отсеке, а на нашем транспорте багажу воздух не положен! Осознал? Теперь слушай и запоминай: ты мой дальний родственник, чудом выживший после авиакатастрофы, ясно? Я тебя спрашиваю, ясно?
- Да, госпожа, - потеряно проговорил он.
- Посмей еще раз меня так назвать или рухнуть на колени, тем более на людях... – задохнулась я от вновь нахлынувшего бешенства, но тут же взяла себя в руки. – Только попробуй еще раз провернуть что-то подобное – голову отверну!
- Да, г… - Влад вовремя сглотнул запрещенное слово, - Аня.
- Молодец, - похвалила я, - дальше. Разговаривать буду я. Рта не раскрывать, пока не спросят. А теперь запоминай - тебя зовут Владислав Дмитриевич Романов. После катастрофы у тебя потеря памяти и ты в моем сопровождении направляешься для дальнейшего лечения. Повтори!
- Меня зовут В… Владислав Дмитриевич Романов, - едва слышно повторил он, - у меня потеря памяти, и ты везешь меня лечиться.
- Хорошо. До вылета, - я глянула на наручные часы, - чуть больше часа. Иди в комнату и можешь немного подремать.
Влад, едва заметно прихрамывая, потащился в указанном направлении, вид у него был пришибленный, парня было жалко до слез. А ты хороша, язвительно похвалила я себя, ох, хороша! Он всего-навсего глупый мальчишка, хоть и корчит из себя камикадзе. Как ты могла так с ним? Зачем было давить? Мягче надо, мягче! Ага, мягче, как же! Он врет на каждом шагу и как тот волк, все время в лес смотрит! Ну, ничего, пережить еще три часа, а там будет легче. На станции много не набегаешься! Впрочем, до станции нужно сперва добраться, а порт действительно самое слабое звено в нашем путешествии. Я потянулась к внутреннему телефону.
- Эжен? Привет, это я, извини, что отрываю…
–>

LOVE.NET
15-Aug-08 20:54
Автор: Динго   Раздел: Проза
Далекому городу Новосибирску посвящается

В плену ощущения нереальности происходящего, наблюдаю, как мои босоножки медленно ступают на сизую грудь асфальта. Голова подобна острову, который огибают потоки людей с необычными лицами. То ли монголы, то ли корейцы, то ли китайцы… Нет-нет!! ЯПОНЦЫ!!!! Милые, аккуратные. Разбившись на пары, они лениво обтекают каменистые берега острова и все, как один, шепчут мне в уши, что у тебя бесконечно грустные и добрые глаза. Наверное, ты и вправду существуешь и где-то пишешь свои научно-фантастические романы. Однако я никогда не узнаю этого наверняка. Да если бы и узнала, то мне нечего было бы делать с этим потом. Разве что положить под цветное стеклышко и спрятать в лесу, позабыв место, где зарыт этот клад. Быть может, самый дорогой на свете клад.
Японцы… Среди залитых борщом с селедкой плит и осколков орбитальных станций, они сшивают меня из лоскутков городских улиц. Тело горит отпечатками твоих губ, и эти чудаки, люди-рентгены, считывают коды моей страсти, слепящие их узкие глазки сквозь тонкую ткань платья. Нет, конечно нет, от них мне не скрыться ни под какой броней. Фиксируют. Предоставляют тебе полные отчеты о моем посекундном состоянии: пульс, давление, влажность...
И откуда ты взялся такой? В этом вонючем гадюшнике, кишащем пустоголовыми шлюшками и беспринципными мнимыми авторитетами, графоманами и лжемудрецами, безбожниками, безумцами, врачами…Что делаешь здесь? Что ТЫ делаешь ЗДЕСЬ? Не отвечай. Не хочу. Знать. Боюсь знать. Боюсь…
Мой отчаянный, не ведающий страха боец, я занимаюсь любовью с твоей тенью каждую ночь, когда время от времени кажется, что ненавижу тебя не меньше, чем твои враги, бесспорно, такие же дерзкие и хитрые воины, как ты сам. Окажись я одним из них, твой меч быстро и безжалостно искромсал бы мое тело, ведь ты можешь бить на поражение, легко и без лишних сантиментов. При необходимости. Но в этой схватке я лишь стонущая от неземного наслаждения женщина, в глазах которой отражается металлический блеск твоего оружия, мирно дремлющего на полу.
Какой-нибудь умник мог бы сказать, что я переселилась в выдуманный мир, и я бы вяло кивнула в ответ, мол, да, он прав, вне всяких сомнений: нет никаких физических причин замечать оглушительный грохот в моей груди, постоянно зреющие между ног капли и то, что в бормочущем в соседней комнате телевизоре нет никого, кроме японцев, вежливо передающих мне твои обжигающие приветы.
Неожиданно для себя рассмеялась посреди улицы. До чего же вы надоели, умники, со своими серьезными лицами! Одергиваю платье и делаю шаг в параллельный мир, в твои самые добрые и грустные на свете глаза, в тебя, моя любовь…

–>   Отзывы (2)

Ключи
14-Aug-08 07:16
Автор: christoph   Раздел: Проза
Семенов потерял ключи. Осознание этого пришло не сразу. Противный тоненький голосок, звучащий в его голове продолжал настаивать:
- Поищи получше, дурень. Во внутреннем кармане, например. А может за подкладку завалились?
Семенов послушно поискал в указанных местах и обнаружил, что потерял ещё бумажник и мобильный телефон. Но все карманы были целы.
- Обокрали! Нас обокрали! - существо в панике забегало по черепной коробке, распространяя в мозгу человека мутные хаотичные волны. - Что делается то? Уже на улицу выходить страшно!
Семенов сделал несколько глубоких вдохов, наполняя легкие затхлыми запахами подъезда, и на мгновение закрыл глаза. Не помогло. Он по прежнему стоял перед массивной железной дверью, которая преграждала ему путь к холостяцкому ужину из полуфабрикатов, телевизору и дивану.
Писклявый голос тихо захныкал, сжавшись где-то в уголке:
- Нарочно пораньше сегодня вернулись. Целый день на этой работе, не продохнуть.
Семенов был солидарен со своим маленьким другом. Потеря ключей не входила в его радужные планы. Добираясь домой, он уже мысленно видел себя с бокалом пива в одной руке и куском пиццы в другой. А потом можно было набрать номер и своим приятных бархатным голосом пригласить Лиду на свидание. А может – Катю. Хотелось бы конечно обеих сразу – но они для этого слишком консервативны и эгоистичны. Сложно с этими женщинами...
- Эй, ну делай что-нибудь!
Семенов с трудом разогнал клубящийся рой мыслей и очнулся в своем подъезде. Все было по прежнему. Ключей нет. Денег нет. Связи нет. Дверь заперта на два замка. Дверной глазок бесстрастно буравит лоб своему хозяину. Лампочка над дверью давно перегорела. В руке шелестит фирменный пакет из супермаркета. В нем четыре банки пива и замороженная пицца. Тяжесть от него, довольно незначительная, начала расти. Ведь это тяжесть несбывшегося желания.
- Ломать! Будем ломать! Зови слесаря из ЖЭУ, будем ломать дверь! - неугомонный квартирант в голове Семенова снова взялся за своё.
- Эх...что же не везет нам, а? Дверь-то хорошая, надежная. Как же потом то? Эй, подумай, может дубликаты у кого есть?
Семенов послушно отправился в нужные сегменты памяти. Но там ничего не было. Почти ничего. Кроме одной ссылки. Семенов, извлек её из недр памяти и немного холодея, произнес слово, которое не произносил уже давно:
- Мая...
Это короткое слово он не произносил уже два года. Два века. Два тысячелетия.
Голосок, предчувствуя недоброе, поинтересовался:
- И как мы сейчас к ней попадем?
- Мы пойдем пешком! - утвердительно ответил Семенов.
- Что???? Человече, приди в себя! Тебя по голове ударили? Это больше 20 километров!
- У тебя есть идеи получше?
- Ты мог бы попросить у соседей взаймы денег на автобус. А лучше на такси.
- Ещё скажи на вертолет. Я не беру и не даю взаймы. Это принципиально, ты же знаешь...
- Опомнись! У нас чрезвычайная ситуация! Неужели ты хочешь убить свободный вечер на пеший поход в другой конец города?
Семенов не хотел убивать вечер. Потому он позвонил в дверь напротив. Тишина. Подождал для приличия несколько минут. Тихо. Немудрено, три часа дня. Народ наверняка на работе ещё. Он с облегчением вздохнул и нажал кнопку вызова лифта.
- Ааааааа!!!!! Семенов – ты идиот! И неудачник!
Но Семенов мысленно накрыл мерзкое существо железным тазом. Оно отчаянно заколотило по нему маленькими кулачками, немного похныкало и затихло. В голове наступила благословенная тишина.
На улице было ещё светло. Семенов, торопясь в свою крепость на восьмом этаже кирпичной многоэтажки, совершенно не заметил, как город проснулся от спячки. Небо конечно оставалось по прежнему серым. Дома в спальном районе по прежнему оставались унылыми. Но, на уставших от зимы деревьях пробивались первые почки. А в лицо дул ветер, в котором впервые за четыре месяца были... запахи. Не солярки , не сероводорода, а чего-то свежего, радостного. Весеннего.
Семенов понял, что пора просыпаться. Зима слишком затянулась. Медведи в это время вылезают из берлоги. Может эта потеря – знак свыше? Да... какие глупости приходят в голову сегодня. Семенов то не какой-нибудь мальчик с избытком гормонов и пустыми карманами. Нет. Серьезный человек, много работает, зарабатывает. Имеет же право культурно отдохнуть, выпить пива. Быстрыми кликами пульта пробежаться по всем каналам, обновить в себе лоскутный портрет действительности. И уснуть. Но надо ж такому случиться именно сегодня?... Эх. Но все таки хорошо просто так идти по улице. Сколько он пешком уже не ходил? Лет пять, не меньше. Точно, перед свадьбой в последний раз это было. Устроили в тот день мальчишник. Он же девичник. Друзей у Семенова особенно никогда не было. И у Маи тоже. Впрочем, этой странной паре вообще никто не был нужен. Два одиночества гармонично дополняли друг друга. Потому весь день перед свадьбой они провели вместе, как два закадычных друга нажрались водки в кафе «Первоцвет». А потом шли пешком. Иногда делали долгие остановки, чтобы поцеловаться. Была весна, самый её разгар. Семенову казалось, что стоит только подпрыгнуть и он коснется головой огромной, почти полной сырно-желтой луны.
А вот кстати и Первоцвет. Сквозь мутноватые окна было видно, что там сейчас никого нет. Почти никого. За крайним столиком сидел завсегдатай-старичок. Он прихлебывал пиво из большой кружки, не сводя глаз с потолка. Вернее так казалось Семенову с улицы. Но воссоздав в голове внутренности кафешки, он понял, что старичок смотрит телевизор, висящий на стене.
Семенов присел на лавочку напротив питейного заведения и достал из пакета банку пива. Она смачно пшикнула под напором его пальца и пошла пеной. Несколько хлопьев украсили дорогой семеновский плащ. Но его хозяина это почему-то не расстроило. Его мысли облепили того старичка.
- Это же я в будущем. Такой же одинокий. Пиво и ТВ – вот единственные спутники жизни...
От этой мысли ему стало так жаль себя, что на обветренную щеку выступила скупая мужская слеза.
- Жизнь-говно... и пиво тёплое. Парадокс все таки. На улице холодно, а пиво теплое. Сволочь.
Вспомнилась опять Мая. Она пихала Семенова в только намечающееся брюшко и весело говорила:
- Тааак... завтра подъем в пять утра и на стадион. А то ишь-ты... расслабился.
- А сама то... - бурчал он в ответ.
- А что я? - Мая мастерски умела изображать большие невинные глаза – Что я? Я в прекрасной форме. Всего на один размер поправилась. Пропорции-то все те же...
- Ну да... ну да... - рассеянно отвечал он, вспоминая её до свадьбы.
Она такая была. Даже слов не хватает. Красивая?... Нет. Ослепительная. А может он ослепленный просто не видел какая она в самом деле? Хитрая. Создала вокруг себя ауру. То что иранцы называли Хварно. Ослепила мужчину в расцвете сил этой самой хварной и под венец. Коварная женщина. Только почему сейчас, когда снова свобода, снова горизонты первозданно чисты, так хреново? И почему все помыслы к ней возвращаются? Хаотично-настойчиво. Вот Лида кричит всегда громко и наверняка оргазм имитирует. Лежишь потом и думаешь:
- А с Маей не так было... Все по-настоящему было. Как надо...
Тазик в голове противно зазвенел. Существо, накрытое им, торжествующе провозгласило:
- Ура! Свобода! - а после более капризным тоном обратилось к Семенову:
- Я это запомню. Наплачешься ты ещё у меня, человече...
- Ой, напугал... боюсь-боюсь. Ты ведь – это я.
- Неправда! Я идеал, по недоразумению затесавшийся в твою неразумную голову.
- Идеал... одеял... какая глупость. Так и до дурки недалеко.
- Тебе там самое место – отозвался Одеял – может быть они вынут меня из тебя... и я стану по-настоящему свободным.
- Пригрел змееныша. Откуда ты вообще взялся? Раньше у меня в голове не было квартирантов.
- Они появляются, когда крыша протекает. Через щели, отверстия, дыры... В общем, не настроен я с тобой сегодня разговаривать, Семенов.
- Хвала Небесам. Побуду хоть немного в тишине. Один.
- А не боишься оставаться с самим собой наедине?
Семенов ничего не ответил. Из-за угла вальяжно выворачивал милицейский «УАЗик». Семенов быстро выбросил недопитое пиво в урну и встал.
- Хватит рассиживаться. Путь неблизкий.
Немного постояв, он отправил в урну и весь пакет.
- Ой... неэкономно то как... - привычно занудил Одеял.
- Ты обещал заткнуться вроде.
- Ну не могу я молча смотреть на такое расточительство!
Семенов многозначительно погремел тазиком и существо замолчало.
Перейдя дорогу, Семенов вступил в уютный парк. Несмотря на то, что деревья были ещё голые, а лавочки сплошь затоптаны высохшей грязью, парк все равно создавал какую-то неуловимую приятную атмосферу.
- Тут так хорошо... как дома. Даже лучше. Вот, что я хотел бы... Чтобы дома было как в этом парке. Тихо. Размеренно. Здесь даже нет желания громко кричать, топать. Само окружение приглушает все звуки... Здесь все происходит более медленно. Может, живи мы в парках, жили б лет по двести? Или триста.
Семенов подумал о своей холостяцкой квартире и понял, что она больше подобна пещере людоеда, чем Дому. Вот Одеялу там нравится. Может он огр? Только ещё маленький. Или Семенов – огр. С раздвоением личности. Огр, а внутри гоблин. Точнее, хобгоблин. Домовой.
Мая любила этот парк. Большая часть молодежи обычно обреталась в другом, который в центре города. Большом, с аттракционами, ледовым катком, множеством кафе. Этот же, старший по возрасту и привычкам, был более запущен и спокоен. Его любили смешные старички и разные странные личности. Потому неудивительно, что Семенов увидел Маю именно здесь. Она сидела на лавочке, поджав под себя ноги и читала какую-то книгу, время от времени поправляя очки. А так уж совпало, что Семенову нравились девушки в очках. Он сам не знал почему, но нравились и все тут. Их сразу хотелось хватать в охапку и защищать. Тем более, что лицо у неё было вполне симпатичное. И фигура хорошая. Но самое главное – это Хварно. Семенов с детства знал: там где свет, там и тепло. А ему как раз так его не хватало. Ну и стал тянутся к его источнику. Мае – вечной весне. Грелся. А она читала и подзаряжалась энергией от старых деревьев. Семёнов в то время был весь неживой. Ноги из глины, зад из меди, тело серебряное. Голова хоть золотая, хвала Солнцу. Но все эти полезные ископаемые были покрыты вечной мерзлотой. Ну тут он конечно сам виноват, не без этого. Но это дело прошлое.
А сейчас Майское тепло отогрело семеновское тело. И он зацвел. Распустился цветочками, посвежел, начал приятно пахнуть. Стихи даже стал писать. Знакомые хмыкали втихомолку. Завидовали. А она каждый день освещала ему этот мир. И многие вещи он начал видеть в совершенно новом спектре. Вообще, свет, звук, радиация, Х-лучи имеют одну природу. Семенову в тот момент показалось, что он видит звук, слышит свет, каждой клеточкой чувствует вселенские ритмы. Это было... вкусно. Его наполнял невероятно насыщенный вкус. Сладкий, с пикантными нотками горечи. Немного солоноватый, сопровождаемый богатейшим ароматным букетом. И все удивительно в меру. Не приторно.
Мая была странной. И странствия её не ограничивались только нашей планетой. Её душа была столь широка, что просто не помещалась в пределы этой Галактики.
Но ещё более удивительной была комната Маи. Вообще, если у человека есть своя личная комната, это не просто то место, где проводишь досуг. Это твой персональный корабль, в котором ты плывешь по мутным волнам бытия. Майский корабль подобно своему капитану подавлял своей пестротой. Кружка кофе под стулом, какие-то чертежи на полу, ноутбук, раскрашенный фломастерами, феньки, книги, сотни самых разнообразных книг, разбросанных повсюду, иногда просто сложенные стопками в неожиданных местах. На стенах не было обоев. Вернее, их не было видно, ибо там красовались плакаты, иероглифы, клинопись,списки древних царей, фотографии каких-то руин и людей в карнавальных костюмах.
Семенова подхватил этот карнавал и потащил куда-то. Это было безумно прекрасно. Или прекрасно безумно. Он только и успевал впитывать в себя новые мысли, образы, слова.
Время, которое было остановилось замороженное, теперь шло в бешеный скач. Семенов за ним не успевал. Мая опережала. Ему иногда казалось, что она, огромная, несется куда-то, а он болтается на её полосатом шарфике, конвульсивно вонзив в него пальцы. Шарфик от ветра забросило ей за спину, он полощется, подобно знамени. И к этой значительности прицепился Семенов. Хоть, с золотой головой, но все таки такой обыденный.
Когда глаза свыклись с яркостью, Семёнов увидел совсем другую Маю. Беззащитную, маленькую, потерянную. Она боялась жизни. Пряталась от неё, притворяясь книжной закладкой. Она боялась, что будет похожа на родителей, боялась друзей, ведь они могут предать. И даже Семёнова побаивалась. Потому что он мог увидеть её страхи. Хотя, на золотой голове не всегда глаз-алмаз.
После первой близости, она оседлала грудь Семёнова и они начали разговаривать. Много, без устали, до хрипоты. Во рту пересыхало, они пили кофе, потом снова разговаривали, опять занимались сексом, разговаривали, пили кофе, пока рот не наполнялся кислой слюной. Они не выходили из её комнаты несколько дней. Когда же дверь отворилась и туда проникли лучи солнца и её родители, вернувшиеся из какого-то путешествия, он знал о ней всё. Как ему тогда казалось.
Парк закончился железной решеткой. Правда, в одном месте она была раздвинута могучими руками неизвестного доброхота. Семёнов, хмыкнув, воспользовался самодельной дверью и выскользнул в грохот и дым большого города. Начало накрапывать что-то гадостное. Не то дождь, не то снег. Колючее, противное. Это белое крошево довольно быстро покрыло мостовую, за Семёновым потянулась цепочка черных следов. Он натянул посильнее шапку на уши и спрятал окоченевшие руки в карманы.
- Эх, мороооз, мороооз. Не морозь меняяяя, не морозь меняааа, моего коняяааа... - домовому было явно скучно. А когда ему было скучно он затягивал тоскливые песни. Как правило, традиционно народные и при этом, какие-то инородные в его исполнении.
- Коня он нашел...
- Да какой с тебя конь – вяло махнул ручкой Одеял – волчья сыть, дровяной мешок...
- Травяной – автоматически поправил его Семёнов.
- Не... именно ты – дровяной. - Говорю тебе, как личность, знакомая с твоей личностью, немало лет.
- Да, что ты вообще обо мне знаешь, чудище?
- Рассказать?
- Ну, валяй...
- Я подозреваю, что тебя родители выстругали из дерева. И привязали к ручкам-ножкам ниточки. Они все за тебя продумали. Ты должен был стать Должен. Но кукловоды твои рассорились. И каждый начал тянуть в свою сторону. Ниточки лопнули. Ты упал. Поплакал немного, и побрел непонятно куда, непонятно зачем. Тебя начало манить все не стандартное, не шаблонное, не такое. Короче, всё перед чем маячила частичка «не». Сменил белую рубашку черной майкой. Но тебе это не помогло. Ты как был деревянной поделкой, так и останешься. Ты и к Мае своей прилепился, потому что тебе нравится быть ведомым. Хоть и в другом направлении. А когда увидел, что она рулить тобой не хочет, так сразу и ушел. Опять сейчас бредешь. Куда? Зачем?
- Ну куда и зачем – как раз таки понятно...
- А мне – нет.
- Оставишь меня в покое?
Холод усиливался. Семёнов шел. Одеял вяло ворошил прутиком тлеющие глупости. А потом, видимо, уснул. Семёнов заботливо укрыл его тазиком. На сером небе полыхнуло оранжевое пятно уходящего солнца. Из подворотни воровато выползала темнота.
Земля содрогнулась. Замерзший город потряс протяжный гудок, подобный пароходному. Мимо Семёнова пронесся тягач без прицепа. Украшенный шариками и двумя кольцами. Беременная невеста, высунувшись из окна, что-то кричала, счастливая.
- Да уж... темнота, холод, а дальнобойщики свадьбу гуляют. Крепкие ребята.
Свадьба Семёнова проходила в более приемлемых погодных условиях. Но могла и вообще не состояться. Родители с обеих сторон были единодушно против.
- И что у неё там такого, чего у других баб нету? - гремел отец.
- Маечка! Солнышко! Этот твой... Он же копия твоего папы! Зачем нам ещё одно пустое место в доме? Он у нас и так просторный... - зудела будущая тёща.
Но разве это препятствие когда-нибудь останавливало двух молодых? Пошли, потихоньку расписались. Собрали немногих знакомых и приятелей. Поехали за город. Развели костёр. Семёнов и Мая сплели венки из весенних цветов и возложили друг другу на головы. Танцевали, пели. Кто-то бил в бубен.
- За тебя, Семёнов! - кричал Вася, дружка жениха – и за Маню!
- Я не Маня! - возмущалась Мая.
Вася ничего не отвечал, шумно глотая шампанское из бутылки. Когда лес, уставший за день, укутался ночным одеялом, все собрались вокруг огня. И просто молча сидели, любуясь тоненькими искорками, которые исполняли танец в честь новобрачных.
- Так вот как люди развлекались до появления ТВ – подумалось Семёнову. Уставшая Мая положила голову ему на плечо. Все застыли, стали похожи на бронзоволицых питекантропов с запавшими глазами. Они сидели в своем стойбище и боялись спугнуть волшебство.
Утром костёр догорел и Семёнову стало грустно. Молодость закончилась. Да и Мая плелась за ним тихая, сонная, предсказуемая.
Когда родителям предъявили кольца и венки, они тяжело вздохнули и смирились. Началась совместная жизнь. Она ознаменовалась множеством открытий. Семёнов открыл для себя, что такое ПМС. Мая открыла для себя, что такое грязные носки, брошенные под диван. Семёнов открыл для себя, что такое ужин из полуфабрикатов. Мая открыла для себя, что такое трехдневная щетина. Такие сюрпризов становилось больше, день ото дня. Мая потускнела. Семёнов обрюзг.
Они сидели вместе в одной комнате. Он, лежа на диване, нажимал кнопки пульта. Она, улегшись животом на пол, листала книгу. И это был даже не барьер. Просто в одной комнате было два образа. Две голограммы. Две тени.
Семёнову было плохо. Он часто хныкал, жаловался, нудел. Как ребёнок, у которого болит что-то внутри, но внятно рассказать об этом не может. Потому это выливалось в короткие мужские истерики, которые подобно искре взрывали ответные затяжные женские. В этот момент они оба подходили к самому краю. И тут они, словно просыпались.
- Что ж мы делаем то? - восклицал прозревший Семёнов, хватая Маю за руку.
- Синяки останутся, придурок... – по-кошачьи шипела она в ответ.
Но наступала разрядка. Они страстно целовались, уединялись при первой возможности, гуляли вместе, взявшись за руки. Заглянув в глубины пропасти, они оба начинали снова ценить друг друга. И даже строить планы на будущее.
Время шло. Грозы внутри маленькой семьи становились все более затяжными. Солнечных дней становилось все меньше.
Семёнов замыкался в себе, а ключи забрасывал куда подальше. Он наблюдал за внешним миром сквозь маленькое, замызганное грязью окошко. А там снаружи его телом правил кто-то другой. Мерзкий, противный. С писклявым голосом и капризными интонациями. Видя, что терпение Маи на исходе, Семёнов встряхивался и выходил наружу, беря управление на себя. Но потом снова уходил. Снова забрасывал ключи куда подальше. И однажды не нашел их. Впрочем, было уже поздно. Его суррогатная сущность, взяв власть, наводила в микрокосме новый мировой порядок. В нем не было места для любви.
- Где я? Где я? - Семёнов вынырнул из мутного водоворота. Вокруг было темно. Слезящиеся глаза резал снег. Ни улиц, ни домов, ни прохожих. Черная темень и белый снег. А вокруг страшная ледяная пустота. Семёнов закричал. Но изо рта лишь бесшумно вырвалась струйка пара.
- Одеял, проснись! Проснись, сволочь! Проснись, я всё знаю! Это все из-за тебя, сволочь. Проснись, я убью тебя, скотина!
Одеял материализовался перед Семёновым. Не маленький чертик в голове, огромный, волосатый снежный человек.
- Можешь начинать – сказал он, скалясь.
- Вот ты какой...
- Какой есть. Ты постарался. Вырастил.
Семёнов молчал. Чудовище сверлило его лоб маленькими глазками.
- Зачем тебе это всё?
- Что?
- Ну... зачем ты в моей голове?
- Этот вопрос задай себе.
- Зачем ты прогнал Маю?
- Она тебе не нужна. Тебе никто не нужен. Она пыталась до тебя достучаться. Помнишь?
Семёнов помнил. Видел через окно.
- Тебе нравится жить прошлым – говорила Мая. Какая-то новая в тот день. Спокойная. Одухотворенная. - ты вспоминаешь, как хорошо было до меня. Но я сейчас ухожу. И дальше что? Ты будешь вспоминать меня. Как нам было хорошо. Но будет уже поздно. Мне жаль тебя, Семёнов.
Он ничего тогда не сказал. Она ушла. Он не стал останавливать.
- Свобода – пульсировала жилка в его виске.
- Свобода! - радовался он, запертый в маленькой пыльной комнатушке. Наконец-то его оставили в покое.
- Ты идешь назад... -прорезался откуда-то голос Одеяла.
- Мне надо вернуться... У неё есть дубликаты от тех ключей, понимаешь? От тех самых.
- Ты сегодня вышел наружу сам... Понимаешь, сам... Семёнов, я твой друг. Я хочу как лучше. Она тебе не нужна. Поверь...
- А ты ревнуешь?
- Она посягнула на нашу с тобой свободу...
- Нет... Это не свобода. Это самое обычное одиночество. Уйди с дороги.
- Как знаешь... я тебя предупредил...
С этими словами, великан растворился пустоте. Снежная пелена разорвалась. Семёнова окружил привычный шум улицы. Замерзший, уставший, он дошел.
Знакомая дверь, звонок. Острая боль ожидания. Ещё звонок. Боль сильнее. Какой-то садист выкручивает душу, как белье после стирки. Третий. Последний. Потом опять, через весь город обратно. Боже, на что он надеялся? Зачем это всё? ...
Шарканье. Тьму разрезает маленький лучик из глазка. Дверь медленно открывается. Да, это она. Растрепанная, слепо щурится без очков. Её не было два года. Два века. Два тысячелетия...
- Эдик... ты?
- Май, я это... ключи потерял.

апрель-август 2008 г.
–>   Отзывы (3)

Веранда
13-Aug-08 11:02
Автор: christoph   Раздел: Проза
Множество голосов слились в немного монотонную, наполненную уютом звуковую дорожку. Здесь, на веранде, сидело много людей, которые были одним целым. Общностью под названием Семья. Эта многоголовая гусеница обвила своим телом длинный деревянный стол, на котором уже красовались щедрые, невероятно вкусные дары природы и стройные ряды разнокалиберных бутылок. Солнце глядя на это изобилие, щурилось и завидовало. Оно нагревало мою голову снаружи, а холодная водка грела изнутри. Я сидел и наслаждался нашей семейной общностью. Да, ведь не зря такие длинные столы всегда были в самом центре избы. Это не просто место для совместной трапезы. Это - стержень Рода. Великий генеалогический Игдрассиль. В нашу эпоху равнодушия и одиночества так приятно чувствовать себя частью большого Монолита. Как жаль, что мы редко собираемся вот так . Вместе.
Когда мой двоюродный брат Макс наливал очередную порцию прозрачного дурмана, я поделился с ним нехитрыми мыслями о семейном единстве. А он как всегда меня высмеял. Он всегда такой. Ироничный, немного злой, но очень умный.
– Мой юный друг, ты совершенно не прав в своих недалеких наблюдениях – самоуверенно заявил Макс, чокаясь со мной.
– В чем же я неправ, о Мудрейший из Мудрых? - спросил я, попытавшись превратить своё раздражение в иронию. Мой вежливый собеседник изобразил на своем прыщавом лице фирменную ухмылку:
- Эта иллюзорная идиллия так легко тебя обманула. Не разочаровывай меня. Прислушайся внимательно и ты сам все поймешь.
После чего он залпом выпил и, издав странный звук, вдохнул в себя маринованный гриб.
Я последовал его совету, и первым кого я услышал, был наш дед. Он громко стукнул рюмкой по столу и обратился в пустоту:
- Такую страну развалили, дерьмократы… Нету на вас Сталина, христопродавцы. Ну ничего... Недолго народ терпеть будет воров на своей шее.
После снова налил.
На заднем фоне, словно где-то далеко за кадром зазвучал голос Макса:
– Наш любимый дедушка пьет сейчас столичную в 91 году. Развал СССР стал для него огромным потрясением, и потому он застрял в этом маленьком временном промежутке. Он уже никогда не увидит нового мира.
– Что за глупости? Если я сейчас его о чем-то спрошу, он ведь ответит...
– Попробуй – неожиданно легко согласился мой злонравный кузен.
– Деда... передай шашлычок, пожалуйста!
– А армия какая была... эх... Сижу я в бункере, под землей, а там такая сила спрятана, что всю их Америку...
Дальше его речь превратилась в сбивчивое бормотание-мантру, и я уже ничего не смог расслышать. Просьба о передаче мяса была проигнорирована. Престарелый офицер в отставке продолжал активную дискуссию с невидимыми собеседниками.
– Вот видишь, он остался на том поле боя. Он застрял во время Разлома. Потому его мир – это Вечная Война.
– Может ты и прав конечно... Но это же старческое, бывает... Остальные то точно тут.
– Ты не прав, дружище! Обрати свое драгоценное внимание на твою маман и тетю Лиду.
Мама вместе с соседкой, по совместительству лучшей подругой, обсуждала преимущества новой жидкости для мытья посуды. Прямо идиллическая сценка из телевизионной рекламы.
– Они вроде бы в своем времени… - неуверенно начал я, на что Макс, усмехнувшись, ответил:
– Да, во времени они не переместились, но пространственно не здесь, а дома. Причем каждая у себя.
Отец радостно, перекрывая общий гомон, общался с бывшим однополчанином.
– А вот твой отец преодолел одновременно и пространство и время.
Папа, окончив говорить по телефону, радостно сообщил маме:
– Мишка звонил… Ну, помнишь, мы вместе в госпитале лежали…
Но мама его не услышала, поскольку была в наше время и дома, а он в 87 году, в Кандагаре. Дядя и его новая молодая жена рассказывали об очередном для дяди и первом для его жены медовом месяце.
– Наши молодожены сейчас находятся в прошлом году, в турецком поселке Сиде – догадался я, а мой брат поморщился.
– Угадай, где сейчас твоя сестра – предложил он.
Сестра что-то быстро набирала в ноутбуке. Иногда отрывалась, чтобы взглянуть на небо и улыбнуться чему-то своему. Скрытому.
– Она сейчас где-то в будущем – предположил я.
- Точно, на аниме-фестивале в Таганроге. Он будет через месяц. Костюм для косплея ещё не готов, но она уже там. Общности нет. И никогда не было. Эта веранда – не крепость среди бушующей жизни. Это бесконечное множество одиноких, разобщенных миров. Они не стыкуются друг с другом, не видят друг друга. В их вселенных нет иной жизни...
- А как же мы? Мы-то понимаем друг друга.
- Мы с тобой – сталкеры. Мы способны путешествовать между ними. Мы умеем сжимать наши огромные вселенные до размеров небольшой сферы, которая летит в бесконечном вакууме между мирами.
...В голове что-то щелкнуло. Наша веранда в одно мгновение расширилась до бесконечности, стала похожа на странный лоскутный ковер, фантасмагорическое переплетение множества странных и непохожих друг на друга миров. В этих мирах жили люди. Они что-то кричали, доказывали, тужились, но были друг от друга слишком далеко, чтобы увидеть и понять других. Я слышал общий гомон, это была одна большая общность монологов. Пространственно-временной континуум разорвался, словно кинопленка под напором пламени, и сквозь дыры я увидел множество порталов в иные реальности. В одной из этих дыр дядя Женя, ещё молодой и кучерявый, играл на баяне, в другой племянник в костюме Спайдермена сражался со злобным динозавром, до боли напоминающим крокодила Гену, в третьей… в третьей темной комнате сидел ещё совсем маленький Макс и плакал.
Я моргнул и картинка исчезла.
– А где ты? – спросил я у брата.
– Здесь и сейчас… - ответил он, опустив глаза.
– Я тебе не верю.
– Послушай, это всего лишь игра – сказал он зло – у тебя дурацкая привычка принимать все мои слова всерьез.
С этими словами он встал и пошел в сторону деревянного туалета. Он шел, опустив плечи и голову, внезапно поникший, словно злобный вампир одним глотком выпил из него всю жизнь. Таким я его видел только однажды. На похоронах его матери…
– Это не игра! - крикнул я вслед - Это совсем не игрушки! Мы видим их всех... и у нас есть ключи. Нужно открыть эти двери. Соединить их.
Макс ничего мне не ответил, громко захлопнув дверь своей персональной вселенной. Это будет очень непростым занятием – строить мосты, соединяя их всех. Но я неожиданно понял, что готов потратить на это свою бесконечно короткую жизнь.
Налил себе снова, встал и произнес тост:
– Я хочу выпить за Общность. Общность всех собравшихся здесь людей. За всех вас, дорогие!
Члены семьи наградили меня осоловелыми взглядами, но ничего не ответили. Что ж, у меня ещё будет много времени, а пока...
Я сел в тень каштана, достал плеер, вставил в уши наушники и перенесся к холодным берегам Альбиона, в начало 80-х, на концерт Пинк Флойд.

23 октября 2007 г.
–>   Отзывы (3)

Девочка-шок
28-Jul-08 20:47
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Девочка-шок с розовой футболки, как ночь на холодной пристани под жалобным воем ветра и мерцанием бледных звездочек на безмятежном небе Лондона.

Девочка-блеск с планеты Пьяного Удава, упала на землю когда ей стукнуло девятьсот семьдесят семь лет и ещё два кучерявых хвостика.
Она просто не удачно припарковала свою машину возле супермаркета и грохнулась вместе с ней в гигантскую расщелину. До земли она летела несколько веков, её за это время замучила жажда, поэтому, плюхнувшись в древнее Пермское море, она не долго думаю, залпом его выпила.

Трехглазая озорная бестия на кривых копытцах, третьим глазом, которой наполнен солью высохшего миллионы лет назад древнего моря, она влюбляет, притягивает, очаровывает, бросает в дрожь и разбивает сердца на осколки как виниловые пластинки или рвет судьбы как магнитофонные ленты. Его не возможно закрыть, потому что больно – соль сильно жжет, поэтому чертовка никогда не спит.

Не чурается табачного дыма, нескольких капель рома и аромата флердоранжа.

Она же

Девочка-дрянь с выцветшей футболки - среднестатистический россиянин в зеркале второго января.
Звон в ушах, потеря координации в собственном туалете, пятна на мятом лице – такое с ней бывает постоянно.



Каждый день мы гуляем с ней по ночному городу – редкие фонари ослепляют чёрный образ, что заставляет обходить лучи стороной. Бродячие коты становятся в это время нашими спутниками, не отходя ни на шаг, они истошно орут, думая, что поют серенады.

Днем мы тоже гуляем, хоть и редко. Прохожие открывают рот, удивляются, оборачиваются, смеются и не могут оторвать взгляд, потому что глаз у неё волшебный, большой и по-детски удивительный. Она пытается проникнуть в каждого как можно глубже, как можно дальше, чтобы не умереть…

И без моих прогулок она ведёт довольно активную жизнь – в темном шкафу она довольствуется тем, что травит байки подвыпившей моли и другой не совсем адекватной мелкой живности.

Всё обычно начинается с того, что какой-нибудь наглотавшийся с дуру нафталина таракан начинает громко свистеть, хлопать в ладоши и требовать тех самых баек, большая часть из которых огромный вымысел, а остальная часть очень маленькая, но очень ядовитая глупость.

…Вытягивают свои ушки блошки, пес тычется мокрым носом в дверцы шкафа, с подоконника тянут свои стебли растения и даже ковер приподнимается с пола…

Она моя, девочка с футболки, но я всё равно не главный - она постоянно на мне…
–>   Отзывы (2)

Кассир
28-Jul-08 04:21
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
На город сползало холодное утро. Ветер гонял, обожженные желтым цветом, листья. Солнце появлялось изредка, и светило нехотя. Оно тусклыми полосками освещало комнату в трехэтажном доме, где в углу на железной кровати спал человек.

Неожиданно утренняя тишина раскололась рычанием мотора, и вспышками голосов. Спящий, проснулся. Некоторое время смотрел на стену, потом резким движением сбросил одеяло, опустил ноги на пол, стараясь попасть в тапочки. Сел. Первое, что ворвалось в его сознание - был вчерашний разговор с женой... Вздохнул, и стал медленно, словно преодолевая трудности, одеваться.

Шаркая старыми, стоптанными туфлями, побрел в ванную. Умылся, стараясь не заглядывать в зеркало. Выйдя, осторожно прикрыл дверь, посмотрел на кухню и, без всякого желания, пошел есть.

Кухня была небольшая: прямо около окна плита, к ней приклеился холодильник, напротив небольшой стол с двумя старыми табуретками, какие были до войны. У плиты стояла жена. Подойдя к столу, молча сел. Кусал бутерброд, монотонно двигая челюстями, запивая чаем. Вдруг застыл, не в силах ни опустить, ни поднять руку.

Стало не по себе. Хотел что-то сказать, но внутри что-то скрипнуло, и из горла вырвался хрип. Захотелось встать и выйти... Но всё окаменело. Неожиданно рука, сама по себе, опустилась на стол с глухим ударом. Мир исчез. Через некоторое время он вернулся к жизни, медленно поднялся, оставив недоеденным завтрак, вышел в прихожую.

Жена стояла спиной к нему и смотрела в окно. От соседей доносились какие-то обрывки слов, скрипы, шарканье.

Выйдя из подъезда, он быстро смешался с прохожими. Людской поток захватил его и понёс. Замелькали окна, лица людей. Неприятное чувство отступило.
Получив в банке деньги, поехал на завод, выдавать зарплату. Открыв окошечко, следя за росписями, ставя крестики, пересчитывая деньги, он начисто забыл об утреннем настроении.

В перерыв, закрыв окошечко, достал термос, и расположился обедать, аккуратно расстелив газету и выложив еду, приготовленную женой. От чая тепло разлилось по телу. Стало сытно и уютно. Тело отяжелело, веки падали вниз и не хотели открываться. Потянуло в сон. Случайно взглянув на часы, вспомнил, что ему еще в пошивочной мастерской надо выдать зарплату. Засуетился. Там хотя и было человек двенадцать, он почувствовал непонятную ответственность.

Всё делал быстро, будто его подстегивали. Если пытались заговорить с ним - отвечал раздраженно. Люди терялись и замолкали. Им было удивительно слышать такое от молчаливого, но доброжелательного человека.

А он спешил... Бег был утомительным. Ноги становились свинцовыми, сделав шаг, казалось, что на другой не хватит сил. Неожиданно остановился. Рука была легкой... Чемодана с деньгами не было. Мысли рассыпались. Стараясь успокоить дыхание, пытаясь найти поддержку, затравленно посмотрел по сторонам. Мимо проносились люди. Всё мелькало, как в немом кино. Уши заложило ватой. Посмотрел на небо. Словно кинжал, из серой, рваной тучи, выскользнул луч. Неожиданно связь с действительностью оборвалась, и на него опрокинулось прошлое неясными очертаниями, какими-то голосами. Действительность застилалась клетчатой пеленой...

Перед глазами поплыл забор. Длинный шершавый. Откуда-то издалека произнеслось: «Где-то я его видел...». Потом он увидел, как побежал мальчик. Всё оборвалось. Несколько мгновений он был в полной темноте. Потом яркий свет и тут же ворвался уличный шум. Его толкнули. Он, как слепой, побрел в сторону.

Почти всю жизнь он проработал кассиром и забыл всё остальное. Правда, иногда из памяти выскакивала картинка: он стоит около дороги, ведущий в город и смотрит... Потом забор. И всё. Больше ничего.

Часто припоминалось, как он шел с первой зарплатой... Со временем ему стало нравиться выдавать деньги, слышать случайные «спасибо».
И вот - на тебе! Когда оставался месяц до пенсии, случилось такое несчастье: он начисто забыл, где оставил чемодан.

И как только он начинал вспоминать, прошлое ускользало, и перед глазами плыл забор: серый, шершавый... Не понимая, что делает, как заводная кукла, побежал. Перед глазами мелькали пятна, наталкиваясь на прохожих, которые шарахались от него в разные стороны, пожимали плечами, а некоторые, выкрикивали обидные слова. Как лошадь, потерявшая управление, подчиняясь неведомому голосу, он направился к дому... Бежать стало невозможно. Силы кончились. Остановился. Дыхание ударами молота, сотрясало тело. Воздух хрипом и бульканьем вырывался наружу. Его толкнули, он пошатнулся. Потом, покачиваясь, побрел в сторону. Земля потянула к себе. Всё завертелось, закружилось. Как слепой протянул руку и наткнулся на что шершавое. Это было дерево.

Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине. В ушах гудело. Одинокий и тоскливый удар явственно прозвучал в груди...

Произошло нечто странное: он увидел себя со стороны. Картина была невеселая: около дерева, обхватив ствол руками, притаился старик, сгорбившийся, вздрагивающий, с перекошенным ртом, потухшими глазами одетый в сбившийся, разъехавшийся по всему телу, серый костюм.

Колени подкашивались. Откуда-то снизу вынырнуло прошлое. Сквозь пелену пота воздух качнулся и стал сгущаться. Мгновение - и он увидел: комната, дверь открывается, вбегает женщина. Лица не разобрать. Прислушивается. Усталость исчезает. Тишина рассекается криком:
- У нас будет ребёнок!
Все заплясало... Мгновение - и он уже не у дерева, а в своей довоенной квартире - перед ним жена. Лицо молодое. Он стоит, опустив руки, потрясенный известием, боясь ослышаться. Ведь столько лет ждали, чужим, надорванным голосом хрипит:
- Что... что ты сказала?!
- Ребёночек у нас будет... маленький, - она всхлипнула и дробно засмеялась.
На секунду по глазам ударила темнота - плотная и липкая.
Родился мальчик. Время шло быстро, и не успел оглянуться - сын вырос.

Небо качнулось, сорвалось и полетело к нему. Изо всех сил, вцепившись в дерево, - он боялся оторваться. Закрыл глаза - темнота поглотила всё.

Открыл - перед глазами клочок бумаги. Всмотрелся - похоронка... Огненными буквами поплыли слова: "Ваш… сын... пал... смертью храбрых..."

Бумажка вырвалась, скользнула вниз, он нагнулся, потом резко отшатнулся, увидев на земле извивающегося липкого гада...

С этого момента он стал кассиром.

С правой стороны предательски ударил ветер, старик покачнулся, тело стало смещаться в сторону, он еще сильнее руками вцепился в кору.

Кольнуло в правой стороне. Он затаил дыхание, стараясь собраться с силами и пойти дальше, но ничего не получалось - руки, словно вросли в кору дерева. Он закрыл глаза. Шум в ушах усилился и стал похож на гул летящего самолета. Перед глазами ослепительно вспыхнул свет, и он увидел, как по аллее ему навстречу бежит сын, он останавливался, подпрыгивал на одной ножке, весело смеялся и продолжал к нему бежать, потом крикнул: «Па... а... а... а...», - голос взмыл вверх и потух. Темень поглотила всё, и только удар внутри него вывел его из этого состояния.

Раньше, даже при воспоминании о сыне, он вздрагивал, подходил к буфету и доставал графин с водкой, не говоря ни слова, усаживался за стол и пил. Жена вздыхала, готовила закуску.

Когда водка кончалась, он некоторое время сидел в неподвижности, потом низко опускал голову и смотрел в пол. Так длилось долго. А началось это после похоронки. Он сразу же пошел в военкомат.
- Вам что? - Спросил его дежурный офицер.
- Мне на вой..., - не договорил, все предметы закружились, и он полетел куда-то вправо, а потом вниз. Сознание покинуло его.

Дома, лежа на диване, ощутил непомерную тяжесть, которая давила на него и казалось, что сейчас раздавит. Он был рад этому, потому что теперь не знал - зачем ему жить?

Медленно уползали воспоминания. Вздрогнул, чувствуя, как его заносит в сторону. Судорожным движением, срывая с пальцев ногти, впился в дерево.
- Нализался, - донесся до слуха осуждающий голос, не вызывая в нем ни обиды, ни протеста. Все мысли об одном: «Только бы не упасть!».
- Вам помочь?
Усилием воли он заставил себя поднять голову. Расплывчато мелькнуло лицо. Потом оно, как бы стало наплывать, он пригляделся - сын! Он видел его так ясно, так отчетливо, что болезни, старость, горькие и страшные минуты одиночества отодвинулись.
- Сынок... ты пришёл..., - прошептал старик.
И в тот же момент, будто наблюдая за собой со стороны, увидел себя и сына, сидящими в пустой комнате. Мебели не было. Стояли стол и два стула.

Молодой человек, остановившийся около старика, спросил второй раз: "Вам помочь?" - Старик молчал, а молодой человек не знал, что ему делать, беспомощно оглядываясь вокруг.

Старик открыл рот, судорожно глотнул воздуха, и тело стадо медленно сползать по дереву. Руки не расцеплялись. Молодой человек подхватил Старика, попытался освободить руки. Ничего не получалось. Они как бы вросли в это последние пристанище.

И вновь старику почудилось, что он слышит голос сына. Видения повторилось. Наступила тишина. Он тревожно спросил:
- Сынок, почему ты молчишь?
- Папа, я так устал...
- Сынок, милый... - он не мог говорить. Теплая волна захлестнула его. Все погрузилось в тишину, неожиданно расколовшуюся от скрипа открываемой двери.
- Мне пора, папа...

Молодой человек, чувствуя неладное, огляделся, желая позвать на помощь, - рядом никого - тогда третий раз, вздрагивающим голосом спросил: «Вам помочь?..». Он не знал, что делать. Тело старика содрогнулось, как от удара электрического тока, пальцы скрючились и, оставляя коричневые неровные полосы, под тяжестью тела, заскользил по коре ...

В этот же день жена узнала о его смерти. Она выслушала, не сказав ни слова. Она была готова к этому, только ожидала, когда это произойдет. После похоронки она услышала два выстрела - один унес жизнь сына, другой - душу мужа...

Ночью она не спала. Сев на краю постели, раскачивалась из стороны в сторону и упрямо смотрела в одну точку перед собой. Когда лезвие луча вспороло предутреннюю темноту, она не сменила позы, всё время, рассматривая перед собой сгущающееся от пристального взгляда пространство. Течение времени перестало для неё существовать. Окружающее потеряло смысл. Вокруг плотно сомкнулась пустота.

В прихожей раздался звонок. Он был резкий и короткий, как крик о помощи. Она на мгновение замерла, потом, ни о чём, не думая, поднялась и по привычке направилась к входной двери. На мгновение она представила, независимо от себя, что идет встречать мужа, но потом словно молния мелькнули вчерашние события, и она неслышно ступая на паркет, который перестал скрипеть от тяжести ее тела, подошла к двери.

Открыв замок, увидела перед собой человека средних лет, в большой серой кепке, которая слегка съехала в сторону, смущенно улыбающегося. Глаза у него были большие и серые. Взглянув на него, она вдруг ощутила тревогу, непонятное чувство захлестнула ее, ей показалось, что она уже когда-то очень давно видела эти глаза. Пришедший смутился, забыл поздороваться и сразу же спросил:
- Здесь живет... - он назвал фамилию. Продолжая в него всматриваться, она кивнула.
- Я вот деньги принес, - сказал он и окончательно смутился, на скулах выступили два больших красных пятна, желваки судорожно дернулись.
- Какие деньги? - Она услышала свой голос - бесцветный, безразличный.
- Эти... вот кассир... Ну, я не знаю, кем он вам приходится.
- Муж, - она резко оборвала его.
- Ну, забыл он их на заводе, у проходной. Сегодня обнаружили.
Он замешкался и протянул чемодан. Её брови медленно поползли вверх. Она взяла чемодан и, оставаясь в той же позе, почему-то не могла оторвать взгляда от глаз молодого человека.
Тот окончательно смутился от пристального взгляда и неизвестно почему стал оправдываться:
- Я... вы не думайте! Меня каждый знает... Я все принес, можете пересчитать...

Но она уже не слышала его голоса.

Почувствовав необычайную легкость, как птица, она легко вспорхнула, и, ощутив невесомость, медленно парила над происходящем.

Все оставалось, где-то внизу, а она легкая и свободная от всего, догоняла тех, кто волею случайности, ушел раньше......


–>   Отзывы (3)

Я буду к тебе приходить…
21-Jul-08 04:31
Автор: *ai   Раздел: Проза
Давай, я потушу свет и включу музыку. Мне будет казаться, что ты отвечаешь , а я просто не слышу.

Я буду скучать. Мне грустно оставлять тебя. За эти годы мы так привыкли друг к другу, что когда приходилось расставаться, ты всё равно напоминал о себе. Тонко, нежно и всегда по-доброму. Даже ночью, которая даётся , чтобы человек отдохнул сам от себя, всё равно был рядом. Меня не было, а ты был.

А помнишь, как мы познакомились? Необжитое пространство напоминает новую игрушку-трансформер. И от того, какую фигуру ты вообразишь и сделаешь вначале, зависит не только твоя игра, но и жизнь игрушки. Мне приходилось учиться играть заново. И это иногда получалось, потому что никогда не покидало ощущение твоей терпеливости, граничащей с великодушием. Не тем , пафосно напускным, когда тебе протягивают руку глядя сверху вниз, а настоящим. Великая душа – наверное, старая, с запасом достоинств, скопленных за времена.

Ты был разным: задумчиво-печальным, созерцательно-глубинным, шутливо-легкомысленным или серьёзным. Но всегда оставалось одно ощущение. Тебя делали с любовью, как ребёнка, который рождается раньше, чем появляется на свет. Правда, не все это чувствовали. Но ведь в этом и есть одна из тайн жизни. Красота сама выбирает , кому открыть своё лицо, а кому только…

Однажды нам не удалось договориться. Но ты терпеливо сносил все мои ошибки. И великая переделка осталась на моей памяти ещё одной иллюзией, не стоящей и бессмысленной. Желание измениться самому, глупо отражать на других. Мир меняется изнутри тихими импульсами намерений . И очень часто крик хуже шёпота, он оглушает, и внутри не остаётся ничего, кроме раздражения.

Я очень люблю твой холодный небесный цвет. Он напоминает небо и мою любимую игрушку в детстве. Может быть, эта цветовая перекличка что-то замкнула внутри меня, и детство вывернулось наружу. Делиться им с тобой было не страшно, сначала не страшно. Но взрослые , а иногда я всё-таки не могу отделаться от этого ощущения, однажды упав, уже не могут играть как ни в чём не бывало.

А сколько встреч ты подарил .Случайных сочетаний людей, оказавшихся в одном поезде. И даже когда они ни к чему не обязывали, хотелось просто верить под стук колёс, что они все едут именно туда, где их ждут. Иногда поезд останавливался. Но ведь любая остановка может быть и передышкой и ожиданием, когда у тебя много времени, чтобы позволить себе не спешить. Иногда казалось, что ты везёшь хрупкие зеркала, которые смещают картинку , когда движение теряет плавность. И если в них долго смотреться, можно забыть, что ты всего навсего маленькая точка. Их было так много, что ты стал хранителем самой необычной коллекции зеркальных отражений – от весенних восторгов до зимних опустошений.

Голубая синусоида дороги, горки и качели. Но память добрая, по ночам выметает сор. Не ленится, как иногда бывает с нами, потому что она - Золушка души.

Ты научил терять и находить, уходить и возвращаться. Это больно, когда по-одиночке. Но если знаешь, что найдётся сила внутри, чтобы договориться с гадким утёнком, можно учиться дальше.

Последний полёт к себе мог и не состояться. Ведь бывают не только не сказанные вовремя слова, но и непрочитанные . Но зато меня научили менять прошлое. Пока только своё. И теперь я знаю, что это возможно. А время - не стрела с ядовитым наконечником, и даже не кольцо змеи, кусающей свой хвост…это хрустальный шар непредсказуемой игры восприятий. Иногда он прозрачный, и тогда маленький мир перевёрнут вверх ногами, иногда матовый , на котором остаются краски твоего «сегодня» , порой - чёрный шар , тёмное убежище старых пережитых страхов. Нет почти ни одной случайности в том, что он меняет цвет. Если научиться не жалеть, то очень скоро начинаешь верить, что всё что не делается – друг, а не враг хорошего. А самое интересное и значительное находится вообще за пределами колючей проволоки «плохо-хорошо». Там живут другие, воздушные змеи.

Я буду к тебе приходить, и даже если не буду, меня остаётся так много, что ты не почувствуешь колкого чувства разлуки. А твоего друга, воздушного змея на люстре я оставляю тебе на память. Вы будете вспоминать небо и третью силу, получившую неожиданное продолжение.

Однажды , месяц спустя после её появления, ничего не зная о моих литературных опытах, сын сделал фотографию с надписью «Бог есть..» Да я и не спорил.
На ней была лампочка. Кто говорил со мной через него?
Мы не расстаёмся, а просто меняемся.

Мой добрый старый дом. Я бы переехал вместе с тобой…но так не бывает.

Ну вот, всё-таки ты обиделся..замкнул проводку, музыка затихла…и я слушаю твоё молчание. Однажды я расскажу тебе о чём ты любишь молчать больше всего …

Я буду к тебе приходить..Ты только не меняй замки..


–>   Отзывы (7)

Тебе
20-Jul-08 04:31
Автор: Есенин   Раздел: Проза
Ты знаешь, сейчас в моих глазах отражается небо. Мотыльки звезд слетелись к огоньку луны. И я вижу краешек заката…

Ты знаешь, глупо пытаться зарифмовать все то, что я сейчас вижу, и поэтому я пишу тебе это длинное письмо по строчкам, чтобы ты думала, что всё это – какие-то странные стихи.

Ты знаешь, я нашел столько великолепных алмазов, рассыпанных в траве после росы, и я хотел бы подарить их тебе. Я хотел бы подарить тебе всё свое лето, с его бесконечностью солнца и счастья. Бесконечные рассветы и сотни дней – всё это я хотел бы подарить тебе.

Ты знаешь, я уже много лет ищу тебя, ведь ты меняешь имя, внешность, возраст как перчатки. Ты то смеешься надо мной, то пишешь вместе со мной стихи. Ты вместе со мной растворяешься в ночи и одновременно еще спишь у себя дома. Ты любишь смотреть со стороны на людей, и, порой, они кажутся тебе очень смешными. Ты хочешь выглядеть серьезной, но в твоей улыбке – всегда есть краешек солнца из детства.

Да, ты, наверное, много раз падала. В такие жуткие пропасти, что никто и не видел, как ты оттуда выбираешься. Но! Ты всегда веришь в то, что завтра будет солнце.

Да, вспомнил – тебе, как и мне, сложно усидеть на одном месте. Мы с тобой – два перекати-поля, гонимые вперед ветром дороги. Ты любишь мокрый асфальт и ночные прогулки, когда иногда кажется, что весь мир умер, и есть только одна бесконечная дорога…

Ты знаешь, я смотрю сейчас в небо и вспоминаю цвет твоих глаз… Они такие же синие..? Или, может быть, карие? А вдруг ты зеленоглаза? Нет, определенно, ты меняешь цвет глаз вместе с именем…

Не знаю, где ты сейчас, что видишь, куда идешь. Может быть, вы сейчас летите вперед на крыльях любви. Может быть, ты смотришь в окно, и из твоих глаз падает по каплям грусть… Может быть, ты смотришь на закат, как и я, и ждешь следующего дня, когда обязательно будет лучше…

Но мне хочется верить, что ты, что именно ты читаешь этот бред, и тихонько про себя улыбаешься…
–>   Отзывы (3)

Выстрел
14-Jul-08 04:14
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
ВЫСТРЕЛ
Всем, кто играл в одноимённом спектакле в театр_студии
«Спектр».
1
Посмотрев в дуло пистолета, он увидел нечищеный ствол, вяло, будто нехотя, подумал: «Совсем распустился, мерзавец...».

Потом, положив его на стол, медленными шагами, будто подкрадываясь, подошёл к кровати и застыл, прислушиваясь к чему-то. С улицы доносились крики людей, ржание лошадей и странные, непривычные звуки.

Лёг. Кровать под тяжестью тела застонала, как будто умоляя, не ложиться на неё. Вздохнув, уставился на стену. Захотелось сделать так, чтобы мысли прекратились, и остался только взгляд и больше ничего; но они, как непрошеные гости, врывались в сознание и будили воспоминания, мелькавшие несвязанными между собой отрывками.

Кровать стояла напротив окна, и сев на неё, можно было рассмотреть всю комнату: стены, окрашенные в мутно-серый цвет, смотря на которые, перестаешь ощущать себя человеком, потому что они давили, заставляли горбиться и ощущать вину, неизвестно за что. Окно, прорубленное так высоко и такое маленькое, больше напоминавшее тюремное, с тем незначительным отличием, что не было решеток. В противоположном углу, прислонившись от усталости, стоял умывальник - старый, ржавый.

Эту невесёлую картину завершал стол, и стоявший рядом стул, точнее, остатки от него. Всё это нагоняло тоску и уныние.

Как только Капитан приподнялся с кровати, раздался писк, оглянувшись, он сплюнул и, шаркающей походной, будто его вели на казнь, подошёл к столу, на поверхности которого валялись обрывки газет, и многое другое, чего уже нельзя было узнать, и, наконец, мутный стакан, наполовину наполненный жидкостью неопределенного цвета.

Рука автоматически потянулась к стакану, на некоторое время застыла, потом пальцы вцепились в него и сжали - еще мгновение и стакан должен бы рассыпаться на осколки. Рука вздрогнула. Напряжение ослабло. Капитан, приподняв стакан до уровня глаз, стал рассматривать колеблющуюся в стакане жидкость.

Постояв несколько минут, Капитан поставил стакан. Руки безвольно рухнули вдоль тела. Непонимающим взором взглянул на стакан, словно пытаясь вспомнить, что он хотел сделать, потом судорожно схватил бутылку, опрокинул содержимое в стакан и, боясь, опоздать, будто спешил на последний поезд, давясь, не отрываясь, выпил. Поморщился. По горлу словно провели колючей щеткой. Посмотрев на стол, ни к кому не обращаясь, крикнул сдавленным голосом: «Ваше здоровье... Господин, бывший капитан...». Была в этом высказывании насмешка над собой. Потом засмеялся так, словно его душили и щекотали одновременно. Из горла вырывалась хриплое покашливание, отдаленно напоминавшее смех.

Здесь, в этой комнате, он существовал. Жизнь переместилась в прошлое. Но одно он знал точно: его время ещё не пришло.

Выпитое, на мгновение вырвало его из действительности, на секунду обдало успокоенностью, устремило в неизвестное и смирило с окружающим. Наступила передышка.

Захотелось курить. По привычке похлопал по карманам - пусто, скользнув взглядом по столу, - среди обрывков серого мусора, злобно смотрящего на него, - увидел окурок. И вот это событие, которое раньше вызвало бы отвращение, сейчас - радость.

Затянувшись, почувствовал, как в нос пахнуло кислым. Голова закружилась. Стена качнулась, поплыла в сторону. Во рту почувствовался соленый привкус. В ушах зазвенело. Послышался шум. Через некоторое время он стал утихать и тут же где-то вдали, вначале как гул, а потом все яснее и яснее зазвучали голоса. Капитан напрягся, превратившись вслух.

«Не мешало бы…», - мысль неожиданно оборвалась. Наступила пронзительная тишина, и тут же вынырнула действительность и, как наемный убийца, застыла перед глазами, представ перед ним отсутствием денег, городом, где нельзя найти человека, который смог бы одолжить под честное слово.

Единственное, что его мучило, не давало ему покоя - невозвратность прошлого. Капитан застонал от пронзительной душевной боли. Поморщился и стал метаться взглядом по стене. Вначале взгляд покачнулся куда-то вправо, потом влево. На мгновение он замер. Капитан оглянулся, как будто надеясь обрести помощь. Увы!

Взгляд пополз, медленно, как червь, вниз и, наконец, опустился до умывальника, где чуть повыше, этого странного устройства, расползлось пятно коричнево-бурого цвета, похожее на высохшую кровь. Капитан сел на кровать и стал рассматривать его. Ему захотелось забыться, чтобы не вспоминать, о его раз и навсегда потерянной жизни, которая осталось где-то далеко - далеко, в несуществующей стране.


2
Неожиданно, словно во сне, ему привиделся таракан с длинющими усами, которые шевелились. Он полз медленно, степенно, не проявляя признаков беспокойства, по всему чувствовалось - ползёт хозяин. Таракан остановился возле пятна, поводил усами и снова с важностью продолжил свой путь. «Ему хорошо, - медленно в голове проплыла мысль, - он дома... А где мой дом?» - Чувство обиды захлестнуло его: «Где? Где, милостивые государи, то, что имеет каждый человек - Дом? Я вас спрашиваю...»,- последние слова были произнесены вслух и обращены к таракану.

В ушах Капитана зазвенело. Ему не было слышно собственного, надрывного крика, только ощущалось биение сердца: тук-тук... тук-тук... - это часы жизни отсчитывали, оставшееся ему время. Голос глухо ударялся в стены и обида, как жилка, пульсировала на виске.

Капитан заговорил с тараканом, потеряв ощущение времени и пространства: «Вот ты, мерзкая тварь, - он ненавидел его, будто тот был причиной всех его несчастий, - ползешь... Не боишься меня. Чего бояться? Ты дома. Да! Дома! И всё тебе привычно, потому, что ты родился здесь и вырос, а я постоялец. Не здесь... Не в этой квартире, я постоялец в жизни. Мне кажется, что если ты захочешь, пошевелишь усами, то мне придётся искать новое место. Но где? Не знаю... Как Вечный Жид, я иду и не могу остановиться... Но куда? - Показалось, что таракан прошептал: «Что изволите сказать? Молчите. Понимаю. С кем говорить. С кем!?».

Капитан не заметил, как начал называть Таракана на «Вы» - «...Вы Дома... О, Господи! А где же мой Дом? Почему ты мучаешь меня? Если моя роль сыграна - возьми, возьми... Ведь мой дом... Что вылупился?» - Таракан приподнял голову и стал смотреть на Капитана. «А мой дом, господин Таракан, отняли. Восстала чернь и тю-тю! Баста! А что я сделал плохого? Что? Кому? Честно служил, воевал... И вот, извольте, дослужился!» Он осёкся, - Таракан улыбался.

Капитан замолчал. Говорить не хотелось. Руки опустились, и тут жалость к себе, как игла, вонзилась в сердце. Заплакал. Из груди не вырвалось ни стонов, ни криков - только струйки соленой воды смывали грязь со щек, подбородка...

Отчаянье выдохлось. Всё окружающее теряло смысл. Собственное существование стало неразличимым. Инстинкт самосохранения угасал.

Наступила гнетущая тишина. Потом на него обрушился поток воспоминаний. Они возникали так стремительно, что он переживал это так, будто всё происходило на самом деле. И это сопровождалось грохотом, от которого, казалось, лопнут перепонки. Сквозь него Капитан услышал голос, который нельзя было спутать ни с одним в мире, звучавшем как откровение, как - то единственное, что единит нас с миром:
- Володя, ну, что ты? Мы ждём...
- Иду! - Закричал Капитан, вскочил с кровати, и тут же пелена исчезла. Грохот сразу же, как по мановению волшебной палочки, обратился в тишину. Перед ним был угол и больше ничего. Все тело сотрясалось, будто его раздели в лютый мороз. Шатаясь, направился к столу. Взял бутылку и увидал, что она пуста, усмехнулся и, обращаясь к таракану, пытаясь подавить дрожь, сказал: «Вот здесь, мой последний..., - он не мог подобрать слова, махнул рукой и продолжил, - видишь, что...» - Капитан осёкся, будто спотыкнувшись, и в его воспаленной голове стало ясно, словно наступило утро. Дрожь исчезла.


Посмотрев на пятно, увидел, что там копошились уже два таракана. «Вашего полку прибыло? Что ж? Приветствую вас, господа!» - Он говорил это спокойно. Тишина тревожно зажужжала, и одиночество стало ощутимым. Закрыл лицо руками. И увидел поле... Заснеженное... Руки, устали, потому что он боялся их оторвать от лица. В душе сладостно заныло. И вот уже несётся мысль, что обязательно должно что-то изменится, не важно, как и когда… И всё вернётся…

Действительность раскололась. Казалось, что он отделился от тела и стал зрением.
3
Белая простыня снегов лежала на знакомом с детства просторе. Она была продолжением тела. Более того - души.

Это было так правдиво, как будто всё происходило в синематографе. Он, тогда ещё поручик, ехал с товарищем домой на побывку. На сердце было хорошо и уютно. Впереди ожидала встреча с родителями. Неожиданно повернувшись, будто его толкнули, он увидел волка, бежавшего за санями…

Капитан смотрел на него и вдруг почувствовал, что он бежит не для того, чтобы напасть. Какая-то другая причина движет им. Он смотрел в глаза Волка, и ему показалось, что Волк смотрит на него…. человечьими глазами.

Приятель, повернувшись, перехватил его взгляд, тут же вскинул ружье. Капитан, даже сейчас не понимал своего тогдашнего поступка, схватился за ствол и резко поднял вверх. Прогремел выстрел.
- Ты что?! - На лице Приятеля было удивление.
- Я... я... Бог его знает! Жалко, что ли, стало... Один всё –таки . Это похоже на убийство. Извини...
- Поверь мне, он бы, повстречавшись с тобой в лесу, извиняться бы не стал. - Засмеялся товарищ.
Волк остановился. Капитан не мог оторвать от него взгляда. Может быть, это привиделось, но он ясно видел глаза. Не волчьи. Совсем близко. Будто Капитан и Волк стояли друг перед другом. В глазах была тоска. Капитану стало не по себе. Он как бы прочитал в них: «Зачем ты это сделал?».

Теперь, в этом забытом богом, южном городе, Капитану вдруг стало ясно, что он обрекал Волка на беспрестанный бег по всему расхристанному пространству, а жизнь, как безжалостный охотник, будет преследовать его, ни давая, ни на секунду остановиться, перевести дух. Вокруг всё чужое и враждебное. А так хочется остановить бег!
Волчьи глаза кричали и обвиняли.
Но его время ещё не наступило.

Воспоминание исчезло. Капитан закрыл глаза, когда открыл - тут же наткнулся на взгляд. Он подумал: «Волк?» И тут же понял: он смотрел не в волчьи глаза, а в свои.

Это было невыносимо, но отвести взгляда он не мог. Иногда прошлое, отделенное от сегодняшнего дня пространством и временем, выплывает из памяти так ясно и отчётливо, что кажется, что мы живём там.

Происходящее потеряло очертания и утратило смысл. Остался бег, бессмысленный и тоскливый, как вой, вырывающийся из груди Волка на бескрайнем белом одиночестве.
4
Капитана озарило: происходящее сейчас, здесь - не жизнь, это только декорация. А там, за какой-то незримой чертой, всё будет не так. Он не мог вырваться из этого белого простора, который как полноводная река, захватил его и уносил в бескрайние дали, и не было на земле силы, которая смогла бы остановить это течение.

Капитан стал ходить и считать.
- Десять…, - досчитал Капитан, дойдя до угла, повернулся и снова и снова повторял это движение. Этот бег в одиночестве комнаты.

В сознании всё смешалось: прошлое вытесняло настоящее. Он жил только тогда, когда в памяти вспыхивали картинки прошлого. Это длилось считанные минуты, секунды. Жизнь теплилась былым, а настоящего и будущего не было. Оно растворилось. Ушло.

Как затравленный зверь, метался Капитан из угла в угол, пытаясь найти лазейку. Кружилась голова. В груди так колотилось сердце, что стало трудно дышать. В ушах звенело. На лбу выступил пот. Руки тряслись мелкой неприятной дрожью. Разрывая тишину, зазвучали голоса - звонкие и чистые. Он прислушался. Смысл слов нельзя было разобрать. Капитан напрягся - ничего не получалось. Вот, снова голоса, потом - обрывки песен. Капитан не понимал своего состояния, но тревога ощущалась так ясно, что казалось, что кроме этого всепоглощающего чувства пустоты ничего больше и нет. И вдруг какое-то чувство, сменило тревогу.
Наступало оцепенение, похожее на сон наяву, когда все ощущения притупляются. Правда, сейчас была ещё горечь.

Всё проходит, но это не пройдёт.

Это Капитан знал точно.

«Что со мной?» - думал он. На мгновение, с новой силой, вспыхнула тревога, но под натиском безразличия, быстро угасала. Настоящее отодвинулось, стало ненужным.

Убогая обстановка и одиночество уже не пугали. Он привык к этому, свыкся. Капитан не ощущал себя живущим в этой маленькой грязной комнате, которую ему сдал ему турок. А жил он там, где прошелестели, словно листья, лучшие годы его жизни.

Там, где была Она…
5
Они встретились случайно. Как она потом говорила, что вначале он ей не понравился, но потом они как-то незаметно для себя стали встречаться. И, неожиданно для обоих, любовь поразила их.

Это был гром среди ясного неба.

Они как бы забыли про весь мир.

Но мир помнил их.

Страшна его память.

Война, революция…

Вьюга, метель, тоска….

И больше ничего.

Они потерялись. Теперь Капитан и не смел, надеяться на встречу.

Это было тяжело.Потому что по всей действительности разливалась безнадёжность.
6
Подойдя к кровати, он ничком упал на неё. Некоторое время прислушивался к самому себе, потом закрыл глаза. И снова перед его мысленным звором раскинулось белое пространство, по всей земле, которую он любил больше всего на свете. Капитан никогда не жаловался, никого не винил. Молча, принимал удары судьбы.

И вот, оставшись один на один с этим белым пространством, он, боевой офицер, не раз, глядевший в глаза смерти, растерялся. На этой белизне Капитан увидел фотографию. Приглядевшись, он увидел лицо мальчика. Лицо показалось очень знакомым.

Вспомнилось одно событие.

Ребёнком он очень любил бродить по оврагу. Однажды, гуляя, дошел до места, где дорога пересекала ручей. Никто не мог сказать, почему дорога проходила здесь, но все привыкли, стерпелись. Ни у кого не возникало мысли, что - изменить. Вся наша жизнь – сплошные привычки!

Часто, пытаясь переехать ручей, возницы застревали.

Он просто так, из любопытства, посмотрел вниз и увидел повозку, которая несколько накренилась под тяжестью груза, а несчастная лошадь, напрягая последние силы, да так, что казалось, что жилы, высыпавшие по всему телу, лопнут, не могла её вытащить. Телега словно вросла в землю.

Возница, обливаясь потом, и не зная, что делать, бестолково говорил, и временами, впадая в совершенное отчаяние, нещадно бил животное кнутом, зло матерясь.

И тогда Капитан, в то время, десятилетний гимназист, увидел страшное: лошадь плакала... Он закричал, не помня себя, бросился на возницу, и стал бить его кулаками.

Оторопевший Возница, видя перед собой барчука, старался только закрыть руками лицо, не понимая, что происходит, только беспрерывно повторяя:
- Что, Вы, Барчук, что Вы?!..

От этого воспоминания Капитан вздрогнул, и испытал жгучий стыд. Есть в жизни такие моменты, которые окружающим кажутся пустяковыми, но они, как раскаленные угли, жгут сознание, делая жизнь почти невыносимой. Со всей ясностью возникло в его воспалённом сознании, лицо мужика, по которому вперемешку скользили слезы и кровь. Возница уже не сопротивлялся, его руки повисли, вдоль тела.

Капитан застонал – и с какой-то непостижимой ясностью, все представилось ему, потом возникли глаза, точь-в-точь лошадиные. Все тело мальчишки содрогнулось, откуда-то из глубин раздался пронзительный и страшный вой, и, не помня себя, он бросился бежать, преследуемый глазами, - покорными и бесконечно добрыми, которые мешались - то возницы, то лошади.

Жизнь стала ни к чему...
И если бы не староста, который случайно оказался поблизости - быть бы беде. Староста, - огромный мужик, которого все любили и уважали, но и побаивались за физическую силу, - в несколько прыжков, догнал барчука и подмял под себя, но тот, не помня ничего, хрипел, вырывался, кричал, что он не должен жить: потом затих, еще раз дернулся, и на губах выступила пена. В его сознании, с необычайной яркостью, вспыхнуло белое пятно, потом показалось, что это дверь, которая распахнулась, обнажив пропасть пространства, и какая-то сила повлекла мальчика к себе. Ещё бы одно мгновение – и всё бы поглотил свет.

Но его время ещё не наступило.

В это же время лошадь дернулась, сделала немыслимое усилие и вытащила возок…

Капитан вздрогнул, ясно ощутив, что очнулся в том времени. Первое, что увидел - потолок. Вначале трудно было понять: где он? Как здесь очутился... В голове гудело. Потом откуда-то стали восстанавливаться события... И вновь перед его внутренним взором возникли глаза - он вскочил. Тело стало сотрясаться, было только одно желание - бежать... Бежать, не останавливаясь, чтобы в беге израсходовать и боль, и обиду. Нянька обняла его, и силой, на какую была способна, наклонила голову мальчика к подушке.
Потом он рыдал.
Прорываясь сквозь слезы, кричал:
- Няня... Я подлец... Я не могу жить... Не имею права...
- Володечка, сыночек, успокойся, ну что же ты, так убиваешься... Успокойся родненький.
Все пройдет...
Все пройдет...
Всё проходит….
Здесь, в забытом Богом месте, где все было чужое и невыносимо враждебное, он не только ощутил всё пережитое как явь, но даже почувствовал руку Няни и, сразу же свалился с сердца камень, который давил, давил...

Внезапно, как молния в воде, на поверхности сознания вспыхнуло: глаза Лошади, Возницы и Волка. Они кружились и трудно было разгадать эту загадку: чьи это были глаза?

Капитан старался отгадать, но не мог. Что-то ускользало. Перед мысленным взором мелькали жёлтые пески. Это пустыня, которая изнывала от жары. И так хотелось пить, что казалось, что не хватит целого океана, чтобы утолить жажду.

Как выстрел, нашло оцепенение. Мышцы сковало. Все замерло, стало сжиматься. «Вот, - думал он, - я бил мужика, он лошадь, лошадь топтала каких-то маленьких жильцов ручья... И волк понял это. Он больше не хотел бежать... Он хотел одного - прервать бег...».

Мысль, что все живое и неживое объединяет на земле страдание, хотя и не была нова, но в этот момент подействовала на Капитана успокаивающе. Оцепенение улетучилось так же неожиданно, как и возникло. Воспоминания оборвались. По телу проползла истома.
7
В глазах вспыхнул свет такой яркости, что он зажмурился, и, открыв глаза, увидел перед собой стволы деревьев - это было так неожиданно, что он даже не успел удивиться.

Капитан сидел, прислонившись спиной к стволу, на маленькой полянке. Было покойно. Наверху, в венце из крон, сияло солнце. Вспоминалось его последнее прибежище - он вздрогнул, и стал думать о деревьях, стволах... О чем угодно, только не о том. И оно исчезло, погрузившись в тину без_сознания. Из памяти ушло всё пугающее и тревожащее, она как бы очищалась и сбрасывала с себя отжившую кожу. Стало хорошо. Наступила умиротворенность.
- Володя..., - голос быт такой родной, такой знакомый, что Капитан почувствовал, как глаза защипало, и маленькая искорка обожгла щеку.
Осмотревшись, он ничего не увидел. Деревья сливались и вдали становились стеной. Зажмурился, потом открыл глаза, и увидел мальчика, который стоял и приближался одновременно. Его лицо казалось знакомым. «Да я его видел… на фотографии, что валялась на снегу…»

И тут же его осенило: этот мальчик - он в детстве.
- Володя, мне страшно, - прошептал Мальчик, озираясь.
- А-а-а-а..., - вырвалось из груди Капитана.
- Что с тобой? - Мальчик встревожился.
- Ничего... Ничего... сейчас пройдёт, - трясущимися пальцами, он дотронулся до глаз. Прикрыл их. Разноцветные шарики вначале собрались воедино, потом разлетелись.
- А ты знаешь, я был у мамы..., - упал на Капитана голос.
- Ма-ма..., - прошептал Капитан. Все внутри сжалось. Разрывая пелену, становящуюся безбрежным отчаянием, к ним подходила Мама.
Подойдя, она остановилась, обняла мальчика за плечи и, посмотрев на Капитана, спросила:
- Тяжело, сынок?
- Нет... - одними губами прошептал Капитан.
- Ничего, Володечка, ничего сыночек, все пройдет. Все будет хорошо. Ничего не бойся. Прости, родной, нам пора...
- Володя, не бойся, - сказал мальчик- скоро наступит твоё время...

Пелена стала плотнее. Они удалялись. Очертания их медленно таяли в пространстве. Хотелось вскочить, броситься за ними, догнать, быть рядом, но какая-то сила властно удерживала его.

В памяти всплыла картинка, которую в детстве он часто рассматривал: Святой Себастьян стоял привязанный к столбу, а в него вонзались стрелы, но он не замечал их. Тёмное, земное ушло. Взгляд устремился к небу. Во всей фигуре было просветление, будто в синеве он разглядел что-то такое, что дало силу превозмочь боль.
8

- Что, Капитан, струсил? - перед ним стоял Комиссар, которому он спас жизнь. Пелена распалась.
-Что?
- Струсил, говорю, аль оглох? - повторил Комиссар. Капитан узнал этот голос. Фигура была какой-то расплывчатой.
- Кого же, позволь узнать? - Капитан усмехнулся. Губы скривились.
- Жизни!
- Да ты философ, оказывается! Ничего я не струсил. Просто устал, понимаешь, ты, смертельно устал от бега... А ты зачем здесь?
- Как же, ваше благородие, запамятовали, я обещал вернуться, вот и пришёл.
- Ну?
- Не запрягли, чай, Ваше благородие, а понукаете!
- Чего ты хочешь, братец? - снисходительно спросил Капитан.
- Убедиться.
- В чём?
- Хотел видеть тебя богатым... Тогда ясно: суть твоя крысиная, ан, нет - страдаешь. А, ежели, страдаешь - человек... Но, вот, непонятно мне, чего ж человек-то на человека восстал, а? И, ни правых, ни виноватых. Как же так?
Капитан молчал. Ощущая спиной кору дерева, понимал, что это не сон, а действительность. Кружилась голова, слегка поташнивало. Лицо становилось маской, на которой застыла гримаса непонимания и отчаяния. Эти вопросы мучили и его, особенно страшно было убивать... Убивать людей... Неожиданно стало светлее. Фигура Комиссара стала отчетливее.

Взглянув на него, Капитан обратил внимание, что от правого виска наискосок протянулась красная линия, она была такой свежей, будто ее сделали сейчас. По щеке чертила замысловатые рисунки кровь.
- Что с тобой? - с участием спросил Капитан.
- А-а... меня в тот день, как ты меня отпустил, кончили, как вернулся к своим.
- Как?
- Как, как, ясно дело, как, - шлепнули! Думали – гад, я. Они, дуралеи, не поверили, что я не продавал... Все товарищи, светлая им память, полегли, а я остался живым... Да, что я тебе говорю, чай не забыл, что у балки было?
- Помню...
-Решили, что я Иуда... Ну, и без лишних разговорчиков и сантиментов кончили... Вот дела! Да, что там баить! Время-то какое было? Брат на брата... Эх, ма!..
- Выходит, не спас я тебя, а погубил?
- Бросьте, Ваше благородие! Чего сюсюкать. Я бы на их месте тоже кончил... Чего там! А вот мысли стали меня одолевать: почему человек на человека-то, а?

Капитан неожиданно испытал странное чувство: внутри все похолодело и в голове мелькнуло, словно обожгло: «Он же мертвый!».
- Не о том вы, Ваше благородие! — Тихо, но выразительно сказал Комиссар, будто прочитал его мысли.

Капитан вздрогнул, словно его застали за нехорошим делом, в голове пронесся чей-то крик, словно табун проскакал перед глазами - неожиданно стало ясно: он незащищён перед этим человеком, с его невероятной уверенностью в правоте своего дела. Уверенных в себе Капитану приходилось видеть еще в Германскую, но здесь было, что-то другое.
Этот пёкся обо всех, стремясь сделать всех счастливыми, не жалея своей жизни, а ведь он, Капитан, не был таким, он жалел только своё прошлое, к которому привык, без которого не мог и не хотел жить.
- А... вот сейчас ты веришь, что ваше дело было правильным? Что все загубили не зря, а?
- Да... Но вот мутит... Не дает покоя, как оса жужжит - почему же человек на человека восстал, а?
- Не знаю... Но одно я знаю твёрдо, поверь мне, пройдёт время и все вернется на свои места... Как говорится: на круги своя! Всегда кто-нибудь хочет, чтобы у нёго было лучше, чем у остальных. Нельзя изменить природу человека, его историю, где эгоизм остается главным, а ведь чтобы наступило то, что вы провозглашаете должен родиться другой человек, не похожий на нас. Это уже другая эра...
- Чего вы говорите такое, а ещё боевой офицер! - воскликнул Комиссар.
- Причём здесь это?
- Да притом, что, когда на Германской были, чай, по кустам не прятались или ошибаюсь?
- Что?! - Кровь ударила Капитану в лицо.
- То-то же. Другого не ждал. Так, значит, там была одна цель, - изгнать врага ненавистного, а здесь надо перешагнуть через себя, через то, что мешает, ведь это тоже враг. Надо посмотреть на мир другими глазами и превозмочь то поганенькое, что таиться в уголках души... Тяжко - дело ясное, но ведь надо. Как иначе? Иначе никак! Это дело такое.
- Но ведь не все так думают.
- Тех, кто не так думает - шлепнуть!
- Как у тебя всё просто, если кто не понимает, - шлёпнуть! Больше у тебя ничего нет? Раньше помню, ты пел о людях-братьях.
- Гады, мне не братья!
- Но, ведь все - люди!
- Ох! Вот то-то и оно! Мне не понятно, почему человек на человека пошёл…. договориться, что ли нельзя? – Комиссар пожевал губами, посмотрел куда-то в сторону и продолжил,- а с другой стороны - как договориться, коль скоро вот тебя, а ты человек не дрянь, как ко дну прошлое тянет и, нет сил перешагнуть, а? Почему?
- Ничего нельзя изменить... Вы смените нас... Лучших из вас, таких как ты, как ты говоришь - шлёпнут, а вот дрянь - всплывет. Она всегда скрывается, когда что для неё опасное, но потом всплывёт и присвоит то... за что плачено кровью и повернет все к старому, но только не к тому, что было у нас, нет, мы это несколько столетий создавали, было время! А страшнее, хуже, у них будет одно правило - под себя и под одеяло, а там, чавкая, давясь, будут жрать то, что нахапали за день. Всё на круги своя... Как в Писании... Все уже было и будет ещё.

- Может быть и так... Оно-то тебе видней, ты грамотный. Я - нет. Но появится человек, который превозможет и тебя и меня и тех... свиней, о которых ты говорил. Это точно... Ради него и принял...
- Блажен, кто верует!
- Верую! - Рявкнул Комиссар.
- Вон как?! - искренно удивился Капитан.
- И не иначе. Мы за человека... Может не за этого... Может быть ты и прав... время не подошло. Но лиха беда начало. Путь не прост... Мне попик в детстве говорил, хороший был человек, что Христа предали богатые, что он против них был... Точно. Он за бедных, за тех, кто презрел имущество, кто ради духа - на казнь, на растерзание. Вот за это и принял смерть... Путь не прост. Идешь, идешь, вроде ровно, хвать, - ямка под ногами. И не успеешь опомниться - мордой о землю. Больно! Но другие-то увидят, что там опасно, обойдут... вот и мы... чтобы другие обошли... Ведь Христос-то он тоже... Чтобы другие знали, что делать и куда идти…
- Ты же в Бога-то не вернешь?
- Да причём здесь это! Бог - выдумка... Это тот, там... далеко…,- Комиссар неопределенно махнул рукой, - а Христос по-людски страдал. Попик сказывал, боялся он... Значит человек. И страдал. Как мы - страдал. Значит за нас, за людей... Вот оно что! Если упал, встань, кровь – вытри, и иди, а ежели смеются, не обращай внимания. Иди! Вот и превозможешь.
- Ну-ну! Тебе виднее... Вон ты уже получил в награду... Может другим чего достанется.
- Не разобрались...
- Это неразбериха еще долго будет продолжаться. Ох, как долго! И столько еще пуль найдут в хороших сердцах покой.
- Если строить, надо место расчистить.
- А освободившееся место усеять человеческими жизнями?
- Это ты зря... Всему своё время. - Упрекнул Комиссар.
- Мне бы такую уверенность, - с тоской прошептал Капитан.
- И что бы ты с ней стал делать?
- Определился бы к вам на службу, и вёл бы тихую и незаметную жизнь маленькой гаечки большого коллектива, проводя время в строительстве и в мыслях о нем... Что вы там строите? Новую жизнь? Hу, вот... её бы и строил, хотя, если быть честным, построит такую жизнь нельзя...
- Ну, валяй, что мешает?
- Хм... Оно, конечно, так, но есть одно обстоятельство, о котором поэт сказал: «привычка свыше нам дана, замена счастию она». Это память привычек. Память, ты - знаешь, мил человек, её никто не отменял. Её не отменишь, не запретишь как там, у вас, мандатом? И порой, хотя бы вот сейчас, хотелось бы от нее убежать, да ничего не получается, нет сил! Бежать то некуда, да и чудище держит цепко. Не вырваться. Оно о себе напомнит в самое неподходящее время. Никто на этой земле не поможет. Эта тварь в нас разворачивается, независимо, хотим мы этого или нет, как пружина, кольцо - за кольцом и не спастись от этого, не переменить.

Всё предрешено и только безумная воля может это перечеркнуть. Возвыситься над всем, и парить в свободных эфирах, могут только отдельные люди. А остальные... Это мы с тобой. Отбросы человечества, только с разных сторон, а суть, впрочем, одна.
- Складно поёшь. Но не верю я тебе... Ничего ты не понимаешь. Испугался ты жизни! Запутался в своей одежде, а главное - не веришь в себя, вот и хватаешься за старое, зато свято веришь в своё прошлоё... Эх, не то ты копил!
- Может, ты накопил? - С издёвкой спросил Капитан.
- Ничего, прав... - Комиссар не договорил и стал прислушиваться.
Казалось, что он как бы пытается что-то рассмотреть в себе в каких-то неведомых, неизвестных глубинах.
- Ну, будь здоров. Моё время пришло. Пора. Бывай! - Комиссар повернулся и медленно стал удаляться, и через мгновение исчез в неизвестно откуда наступивших сумерках. Стало прохладно. Капитан попытался встать - не получилось.

9
Солнце исчезло, посылая последние прощальные лучи, и в них он различил фигурку. Капитан напряг зрение, пытаясь рассмотреть, но так ничего и не увидел. Темнота становилась плотнее.
Вдруг, ни с того ни с сего, вспомнилась лошадь. И следом - мелькнули глаза Возницы, потом появились огромные тараканьи усы, надвигающиеся на него, и казалось, что ещё немного, и они коснуться его.

Как выстрел, неожиданно, неизвестно откуда появились глаза Волка.

Они дразнили, звали его.

Протирая глаза, Капитан силился понять, что было несколько минут назад - сон или явь? Перед ним была все та же комната, тогда он встал, движения были четкими, даже немного резковатыми, как много-много лет назад, и казалось, что сейчас в его сознании созрело единственно правильное решение, которое нельзя ни отменить, ни запретить: оно ставило всё на свои места.

Он – человек прошлого и ему не хватило место в настоящем.

Взяв в руки пистолет, посмотрел в дуло, и все до этого грязное и чужое, что окружало его, стало растворяться в последнем желании.

Лёгкая грань, разделяющая явь и сон исчезла и он, поднёс пистолет к виску и уже палец устремился к пусковому крючку, как вдруг, Капитан услышал голос матери, который он смог бы различить из тысячи голосов:

- Володя, ну, что ты там замешкался, иди же скорее, мы ждём тебя!
Пришло его время.
–>

И небо...
09-Jul-08 02:22
Автор: *ai   Раздел: Проза

Там..по другую сторону горизонта всё по-другому.
Самое обидное , что там нет самого горизонта. Туман, плавно переходящий в облака и тихая музыка. Иногда Бетховен со всей своей несусветной нездешностью, порой, колокольным речетативом - драйв Моцарта ,а то и Бах, органный и органичный фа минорный сон.
Что-то происходит..случается, но натяжение нити такое слабое, что ответный всплеск появляется не сразу и невпопад. События становятся лишь фоном того, что о них думаешь, и наоборот. Что думаешь, то и происходит. Непривычное ощущение калифа не на час, а на целое время.
Оно приходит секундами и..иногда проходит мимо , его можно вертеть как юлу или останавливать внутренним движком.
Но самое интересное там – люди. Они совсем, ну почти совсем другие. Как-будто кто-то снял слой тонировки. А вместе с ней то, чему мы отдаём почти всех себя, даже понимая , что играем мимо.
Мимо того, самого-самого, ради чего стоит вытерпеть потерю горизонта.

Вы были там такие красивые и настоящие. Интересные , неожиданные, раскрепощённые.
Хорошо, что вы там были.
Обрывками ..как разноцветная кокосовая стружка на белой глазури ,
играли когда-то оброненные вами слова
…ты еще любишь этот мир…
…кому-то было нужно посадить тебя перед экраном…
…душа, сбежавшая на днях…
…мне так до Вас…
…что значат не слова а сами…
…я чувствую небо без солнца…
…осталось яблоко дружбы…
…печаль моя тонка…
…друг поможет выбраться из коробки…
…никогда не увижу…

Шить..Жить.. Нить.
Дышать, глубже и тише , запустить время и вот..робкая линия вдалеке. Вернулся горизонт. Слова нарисовали его ещё тогда, заранее. И небо…
Виртуалие.
Всё почти как раньше, и только вы так и остались оттуда…Настоящими…

–>   Отзывы (5)

Похороны начались (часть 3 из 3)
23-Jun-08 02:32
Автор: Maksim Usachov   Раздел: Проза
Разве что считать сказкой жизнь самого дяди Яши. Променявшего свою магию и связи на благополучие детей, которым там должно быть лучше, и унылую, грязную, так себе оплачиваемую работу уборщиком. Меня раньше мучил вопрос: специально ли он забрал книгу? Случайность или мелкая запланированная мерзость? Некоторые люди бредят Богом, другие никак не мог отвязаться от вопроса о смысле жизни. Мне же не давал покоя этот вопрос. Каждый раз я возвращался к нему. Я ложился спать, и вдруг, разгоняя дрему, ко мне врывалось: Если специально, то зачем? Что такого страшного в том, что книга на время, безусловно не навсегда, перебралась бы в мою комнату? Я поднимался, шел на кухню, пил из чайника воду и не мог успокоится… Мне казалось: где-то, возможно даже в соседнем доме, жил тихий человек, который каждый день выходил на прогулку. В любую погоду, солнце, дождь, снег. Худой, будто высохший до кости. Рано утром он спускался вниз и исчезал до позднего вечера. Соседей, естественно, беспокоило его странное поведение, все-таки жить на одной лестничной площадке с сумасшедшим – не очень приятно. Они оставляли ему записки, пытались подсматривать и даже в наглую просились в гости. Но сосед такого нездорового проявления любопытства сторонился, испуганно убегая к себе, когда с ним пытались заговорить.

Любая странность порождает глупые сплетни, зачастую настолько неправдоподобные, что реальность от стыда краснеет. А когда по телевизору стали множиться истории про маньяков, от некоторых предположений, чем же занимается этот странный сосед, реальность подташнивало. Участковый несколько раз сплетни проверял, но ничего необычного в квартире не находил. Обычная трехкомнатная, чешского проекта, не очень ухоженная, пыльная. Единственное что удивляло: большая комната полностью отдана под библиотеку. Книжные полки весели на всех стенах, даже закрывали окно, а посередине стояли еще и комоды, доверху забитые макулатурой. Вот и все странности. Участковый доложился, поделился со сплетниками данными и отбыл бухать дальше… И зря. Именно эта комната делала соседа необычным шизофреником. Собственно совсем не психическим, а волшебником.

Волшебником он стал, как только переехал из своего ветхого старого фонда, в красивый новый дом по проспекту им. Академика Г…ва. Тогда у него была жена, двое детей, работа, должность и некоторые приятные иллюзии. Квартира досталась ему по обмену, с доплатой, нервами и не совсем чистыми документами, но светлая, чистая и самостоятельная. К этим приятственностям ему досталась библиотека. В первый же день, насладившись утренним кофе, он зашел в так нерационально используемую комнату, чтобы обмозговать, где поставить телевизор. Полки и комоды уродские он сразу решил выбросить, а книги перебрать, … И вдруг замечает он книгу. Детскую, ту которую так любил в детстве: о мальчике Коле, который забрался в будущее, и натворил мужественные глупости. Рука как-то сама потянулась, книга сама открылась на самом любимом моменте, почти хрестоматийном, в котором подростковая сексуальность грубо изнасилована воздушный соцреализм произведения. Он стоял, страницы мелькали, пока не иссякла книга, а он еще минут пять смотрел на безучастное «Конец». Он сбросил с себя оцепенение и, засунув книгу в портфель, убежал на работу.
Там его ждал сюрприз. Он стал начальником. Без интриг. И даже без приказа. Просто раз – после взмаха волшебной палочки – и он начальник. Самое поразительное, что о прошлом начальнике никто и не помнил, ни имени, ни фамилии, ни личных вещей. Не было его никогда и не будет. Уже. Все. Волшебник удивился, но вида не подал. Потому что начальникам там, где он работал, сложно стать, но если уж стал, то как сыр в масле. Да и времени особо удивляться не было. Накатила текучка, проблемы какие-то, несуразности с документами. Пока разгреб, пообтесался, будто всегда начальником был. А домой пришел, портфель открыл. А книги нет. Толи забыл когда бутерброды вытаскивал, толи вместе с папкой с докладом для исчезнувшего руководства выбросил… Расстроился, но не сильно. Не деньги же потерял. Пошел библиотеку перебирать: что в мусорное ведро, что в вечность. На первой же полке он здорово притормозил. Слишком уж странной была подборка. Какие-то неизвестные авторы, мертвые классики, техническая литература. И все без системы. Стоят как стоят. Фамилия и год издания ни причем – хаос одним словом. Он кое-как порядок навел, устал и спать завалился.

Просыпается утром, а детей нет. Совсем. И жена ничего о детях не знает, говорит и не было их никогда. Вот это соседа проняло. По-настоящему. Сразу понял, что книги во всем виноваты. Бросился в библиотеку, восстанавливать все как было. Только не помнил он как в точности все стояло. Системы же никакой не было, как визуально запомнил, так и расставил. Вышел в коридор, детей крикнул. Тишина. Пошел жену искать. А жены-то и нет. Будто корова языком слизала. Заплакал он, в истерику ударился. Но как-то успокоился и вернулся к книгам. Дальше экспериментировать. Несколько раз возвращалась жена, иногда даже та, первая. Появлялись и другие родственники. Чаще всего мать и брат. Однажды вышел в магазин за газетами, так оказалась куда-то ушла страна и партия. В следующий раз пельмени вышел в рабочей столовой поесть, так вместо неё игровые автоматы. В конце концов, смирился.
С тех пор он старался не бывать дома. Встает рано утром, чистит зубы и убегает в город. Подальше от книг. Приходит поздно, постоит у двери в библиотеку, и идет спать. От греха подальше. И не знал он бедный, что все его беды начались из-за дяди Яши. Именно он, злой волшебник и спекулянт, украл книгу о приключениях советского пионера Николая в коммунистическом будущем. И теперь из-за этой кражи не будет этого замечательного будущего… Реальность оказалась намного поплоше чем эта сказка. Но об этом я узнал только, когда дядя Яша вернулся.
Был как раз тот период, когда людям все было пофиг. Казалось бы уехал он совсем недавно, десять лет прошло, но от бурных дебатов по малейшему поводу, дядя Яша не застал даже осколков. Город и так свысока посматривающий на политические трепыхания, в этот момент полностью отдался коммерции. На вопрос: «Какие новости в парламенте» что-то удивленно мычали, в крайнем случае нецензурно склоняли. Поэтому к приглашению дяди Яши посидеть, выпить коньячку и обсудить текущий момент, мы с отцом отнеслись скептически. Что обсуждать? За окном дождь, зонты и чахлые лотки с колониальным товаром. Новости есть. Но то, что волнует наше болото, такая мелочь по сравнению с терактами, что делиться этими национальными политическими прыщиками совершенно не хотелось.

Но посидели замечательно.
– Это все потому, Яша, – сказал мой отец, когда сосед произнес сакраментальное «хорошо сидим», – что раньше мы с тобой на двоих искали дно. А теперь когда малолетство суну уже не оправдание, гораздо веселей.
– Угум, – выдавил я из себя, прожевывая сразу четыре оливки.
– Я тебя прошу, Толик, можно подумать ты веришь в магию чисел! – воскликнул дядя Яша. – Два, три, да хоть сорок пять! Главное беседа. Поверь мне! Там многое кажется таким очевидным, но я пообщался с тобой мелочь, а уже комплексную. Я-то думал, что вот они сволочи и воры мешают стране жить, а оказывается мешает воровать…
– Ну, правильно – подтвердил папа. – Ему конкуренты не нужны.
– Вот! Вот! – дядя Яша затряс указательным пальцем. – А мы-то там смотрим телевизор и воображаем, что народ стонет от воров, а на самом деле народ просто мается… что ему самому нельзя.
– Ну, допустим не все! – начал отец. – Есть еще идейные…
– Идейные – это не народ, – перебил его дядя Яша. – Идейные – это плесень! Им надо чтобы сыро, темно и прохладно.

Я большей частью либерально молчал, налегая на содержимое баночек. Обсуждение крутилось вокруг тем далеких от меня. Папа кого-то привычно хвалил, дядя Яша плевался ядом и язвил. Почему-то ругали Горбачева и поминая, уж совсем невинного в нашем бардаке, Ельцина незлым тихим словом – демократ. Ни папа, ни дядя Яша не утруждали себя какими-то политическими взглядами. Они хаотически листали газеты, вырывая фразы из первых попавшихся статей, чтобы к месту и не к месту возразить автору на основании собственной житейской мудрости.

– Можно подумать ты сам никогда не воровал! – воскликнул мой отец. – Ты же еврей! Еврей, который не воровал у государства – так не бывает.
Дядя Яша возмущенно всплеснул руками и закатил глаза.
– Я воровал? Да то, что я делал, сейчас называется коммерция, за это медали дают! – не могу сказать, что сосед был сильно возмущен папиным заявлением. Мне даже показалось, что искренне обрадовался. Видимо прерванный когда-то спор продолжился и сейчас у него появился реальный шанс что-то доказать моему отцу.
– Но налоги не платил? – спросил папа и сам же ответил. – Не платил!
– Так их не было! Был уголовный кодекс. Вместо налогов – если попадешься – статья.
– А как статья называлась?
– Я тебя умоляю! – засмеялся дядя Яша. – Шо я тебе статью помнить буду? Пока не попался с юристами дела лучше не иметь.
– Но слово хищение там было? – наседал папа.
– А если и было, то что? – пожал плечами сосед. – Это как за антисоветскую пропаганду. Слова в статье есть, а сажают все равно за стишки какие-то.
– Ну а когда за бугор дернул, неужели пустой?
– Я кровное вывозил. Мне что тут бриллианты оставлять? Спонсорская помощь молодой демократии? В которой вор на воре?
– И как вывез кстати? – неожиданно спросил папа.
– О! – довольно протянул дядя Яша и достал из не распакованного чемодана какую-то книгу. – Горжусь. В тайнике. Вырезал нишу, все в тряпочку и туда. А книгу племяннику дал в руки. Типа балбес читает.

Старшие рассмеялись, видимо радуясь, что таможенник оказался настолько тупым, и даже не заметил этот нехитрый тайник. Никто не обратил внимания на вырвавшийся из меня вздох. Потрепанный пособник контрабандиста в руках дяди Яши выбрался как раз из той страшной сказки… Интересно, что чувствовал мальчик Коля, когда его вырезали из этого мира. Наверное ничего. Все-таки тираж. Что такое ненависть? Хрен его знает. Папа называет меня ленивым на чувства. И это правда. Я стараюсь не обращать внимание на мелочи. И в этот момент я не стал биться в истерике. Просто принял как факт. Не винить же, в самом деле, дядю Яшу в том, что под руку попалась моя мечта?

На следующий день, рано утром грузчики из магазина прикатили тележку и помогли нам вытащить гроб с телом. Мы поставили его на две табуретки и стали ждать, когда соберутся гости. Из окон выглядывали соседи, но тех, которые знали дядю Яшу, в нашем доме практически не осталось, поэтому особенного интереса они не проявляли. Появился Володя. Прямо на месте натянул футболку Черноморца, обвязался шарфиком и успокаивающе замахал руками. Папа что-то зашептал мне на ухо, но я только покивал в ответ. Постепенно подтянулись остальные члены фанатского клуба. Прибежала сестра со скаченным где-то реквиемом. Фанаты на своих дудках попытались прогудеть мелодию. Получилось нестройно, но трогательно. Похороны начались…
–>

Похороны начались (часть 2 из 3)
20-Jun-08 03:50
Автор: Maksim Usachov   Раздел: Проза

Наверное, существуют какой-то закон, с большой буквы, с необходимым пафосом, что-то вроде: Закон О Круговороте Гостей в Природе. Малый круг, большой, аномалии и прочие глупости выведены в стройную, логичную и единственно верную систему. Только закон этот еще не открыт. Не приснился, не был дан свыше, не въелся до условного рефлекса. Поэтому, не зная закономерностей, мы каждый раз нарываемся на удивленный взгляд хозяина дома: что вы тут, а мы и не ждали! Нарываемся, обижаемся, но на следующий день уже сами открываем дверь и спрашиваем: вроде же на шесть договорено!? Мы опаздываем, торопимся, не приходим вообще, врываемся неожиданно с тремя бутылками портвейна и ужасным настроением, хлопочем о чем-то по телефону, воображая, будто какие-то предварительные договоренности в состоянии вырвать нас из этого броуновского движения. Поэтому дядя Яша гостей не любил. Желательно позвонить, предупредить, перед выходом напомнить. Особенно не везло родственникам, соседям меньше. Мы, например, обладали невиданной привилегией «заскочить просто на огонек». И пусть свет на кухне почти всегда был предусмотрительно выключен. Маму интересовали рецепты, папу коньяк, а меня книги. Но кроме нас были еще одни гости, дверь для которых почти всегда была открыта. Их я называл «по приглашению».
Знаете, в те времена еще существовал дефицит. Огромный спрут итальянской мафии, как раз отгремевший по телевизору, был детскими соплями по сравнению с ним. Но общее впечатление... Куда не пожелает ткнуться счастливый гражданин страны советов, приходится с гордость выносить не финскую сантехнику и румынскую мебель, а слово дефицит на своем лбу. Папа винил общие неурядицы, какие-то загадочные перебои и кое в чем не совсем верный курс, конечно исключительно в рамках здоровой критики и общепартийной дисциплины. Мама не соглашалась: он-де был всегда, сколько она себя помнила. Просто раньше носил точеный характер, когда пораженными оказывались какие-то единичные виды товара. Например, она больше всего страдала от невозможности купить колготки. А в последние годы дефицит вдруг стал захватывать все новые, подчас совершенно неожиданные, плацдармы.
А дядя Яша всегда относил дефицит к магии.
– Да-да, как вы и хотели, Семен Маркович, чудесные джинсы для вашего мальчика, другого не держим, как всегда, три звонка, по приглашению, – говорил он кому-то в трубку. – Что такое магия, Максим? – положив трубку, обращался ко мне. – Это искусство, которое позволяет, с помощью манипуляции с предметами вещественного мира, воздействовать на не связанные с ними материальный и духовный мир. Я понятно выражаюсь?
Я только плечами пожимал.
– В чем-то и понятно. Но вообще-то нет, – честно признавался я.
– Ах, – всплеснув руками, огорчался он. – Ты же умный мальчик, тут все очевидно. Какие-то шаманы в своих юртах прыгают с барабанами в надежде изгнать духов и вылечить больного. Магия? Магия. Предметом – в данном случае барабаном – они пытаются воздействовать на тело больного. Так же и в спекуляции. Хотя мне и не нравится это слово. В нем отдает уголовным кодексом.
– А кодексом же почему? – удивлялся я.
– Статья потому что, – со вздохом отвечал дядя Яша.
Мы сидели на балконе, на самодельных табуретках и ждали моего отца, который пошел за коньяком к знакомому барыге. Мне было тринадцать и я с нетерпением ждал, когда же в моей стране восторжествует демократия и когда смогу купить себе плеер. До этого светлого часа, как и до осени, оставалось совсем немного, и мужская половина города с жаром обсуждала приближение этого события. На его фоне меркли даже строгие силуэты настоящего Мерседеса, непонятно каким образом провезенного через все границы капитаном дальнего плаванья из третьей парадной. Несмотря на свирепый «сухой закон», благодаря которому вырубили виноградники за домами, лишив всех окрестных мальчишек ворованного угощения, мужчины ожидать демократию предпочитали за выпивкой. Даже те, которые вообще-то не по этим делам, как мой папа и дядя Яша, стремились как-то доказать эпохе, что все как один единым порывом, под «будьмо!», готовы слиться с неизбежным будущим и счастливым изобилием капитализма. Поэтому собирались, переводили продукты на закуску и втаптывали в себя бутылочку. Благо папа знал, где можно достать. Дядя Яша шинковал соленые огурчики и нарезал колечками лимоны, параллельно занимаясь коммерцией. Он вытащил на балкон модный импортный радиотелефон и обзванивал клиентов, сообщая, что у него в руках оказалась целая партия настоящего фирменного счастья, всех размеров, ведущих американских производителей, в том числе одесского эмигранта Евгения Клейна, с которым он был знаком еще в детстве.
– Нет. На самом деле это совершенно не спекуляция. Это магия. Казалось бы: что такого сложного в джинсах? Вот на тебе джинсы – простая и даже в чем-то банальная вещь. Но чтобы попасть к тебе они пережили два шторма, одну границу и два склада. Последнее особенно тяжелое испытание. И если бы не свадьба заведующего, из-за которой возникла острая потребность в птице, твоя мать никогда бы не смогла принести их тебе. И это еще легко. Ингредиенты зачастую живут самостоятельной жизнью. Их приходится приманивать, как будто они самостоятельные участники круговорота вещей. Они даже умеют мстить. Разве это не магия?
– Магия – искренне соглашаюсь я, и тут же вспоминаю какими невообразимыми бедствиями и самыми откровенными скандалами грозит отсутствие сахара в сезон закруток. – И сахар тоже магия?
– Сахар – это наказание, сахар – это стыдно , – жаловался он, сморкаясь с балкона на соседку с шестого этажа, которую никто не любил, из-за нервного пекинеса и мужа-следователя. –Это черная магия. Жертвоприношения и кровь младенцев мелочь по сравнению с поиском сахара и папирос. И я! Я! – энергично размахивая телефоном, он принимал у вернувшегося отца бутылку, – Я, который мог найти настоящего версачи, не говоря уже о таких мелочах как «хьюго босс», должен заниматься этой некромантией? Копаться во внутренностях строя, безусловно социалистического, чтобы вытащить на свет божий мешок крупы?
Мой папа смеялся и разливал. Сразу после первой рюмки, он отбирал у дяди Яши телефон, уносил его и говорил ему прямо в глаза:
– Вот сколько лет тебя знаю, Яша, как был баламутом, так и остался.
– Я? – возмущался тот, поднимая вверх руки, будто в немой мольбе к потолку.
– Ты чему ребенка учишь? – возмущался папа. – Ты что думаешь: раз магия, то уже не статья?
– Нет такой статьи за магию! – тоже вспыхивал дядя Яша.
– А что антисоветскую агитацию уже отменили? Ты что, Яша, – грозно спрашивал папа, – веришь, что вся материалистическая мощь партии не справилась бы с дефицитом, если бы он был вульгарной мистикой?
– Не верю, – осторожно соглашался с отцом дядя Яша. – Про партию я ничего не говорю. Партия с дефицитом более-менее справляется. Я о простом народе, о нас с тобой.
Папа уже открыл рот, чтобы уточнить насколько дядя Яша простой, как звучит звонок, и хозяин торопится открыть дверь.
– Ты смотри, сынок, – шепчет мне папа. – Яшка балабол, устроился на хлебное место и толкает налево все что с лейбой. А магия-шмагия к расхищению в особо наглом размере не имеет никакого отношения. И хотя человек он хороший, но сколько веревочке не виться…
И в этот момент мы сквозь окно видим, как дядя Яша входит на кухню в сопровождении двух милиционеров. Мой папа бледнеет и замирает с открытым ртом. А менты тем временем не теряются и помогают дяде Яше достать из шкафа мишки с джинсами, открывают, достают, перечитывают и… рассчитываются. В момент расплаты папа шумно вздыхает. Дядя Яша вернулся довольный и заявил, что гостям всегда рад, особенно тем, которые при деньгах – это почти друзья. Это уже потом, когда он вернулся, уже почти лежащий, он мне признался, что друзей у него никогда не было. Только родственники, соседи и клиенты. И все они были только гостями в его жизни. Приходили, уходили, иногда оставались, иногда зазывали, так сказать с ответным визитом.
Я тогда решил, что он просто жалеет себя. Вспоминая гулянку, которую он закатил, как только заново обжился в своей квартире, то количество коньяка, окурков под окнами и нестройных песен, сложно заподозрить его в одиночестве. Мы с отцом, неприглашенные на этот праздник жизни, даже немного завидовали умению оттянутся со вкусом. Но дядя Яша лучше разбирался в друзьях. Большинство из тех, кого я обзвонил лично, не смогли вспомнить ни его, ни тети Стэфы, мне даже показалось, что записную книжку он составил однажды вечером, просто выбрав приглянувшиеся фамилии из телефонного справочника. И на собственных похоронах у него будут только гости. Если конечно я их найду…
Искать их я начал со двора. Это только в сказках все начинается где попало. В жизни все проистекает отсюда. Оставляя в детских колясках немного дерьма, мы выбираемся во двор, чтобы в тени акаций в первый раз разбить губу, в кустах закурить первую сигарету, под лунным светом запить первой рюмкой первый жалкий поцелуй. И после этого (кратковременного!) взлета к вершинам человеческого счастья выблевать громкие посиделки, нудное домино и инвалидное созерцание родного двора из окна своей пустой квартиры. В нашем до безобразия культурном и ухоженном, клумбы соседствовали с качелями и песочницей, а вокруг всего этого, в самых тенистых местах, разместились скамейки. Исполненные пьяными мастерами в легком индустриальном стили все эти архитектуры: грубые плетения арматуры и прочего металлолома, доставшиеся нам в наследство из времен позднего застоя, чуть ли не с самого своего создания стали базой для всех молодежных волн нашего спального микрорайона. Именно туда я направился в поисках гостей.
Неформальным лидером всей местной шантрапы был известный босяк Володя. В свои восемнадцать лет он так и не решил, кем стать во взрослом мире: растаманом или гопником. Его вполне устраивала такая разбитная неопределенность. Благо уж где-где, а в огромном одесском дворе спального района царила полная демократия и свобода. И никто не запрещал увлекаться по-настоящему тяжелой музыкой и быть идейным вдохновителем местного футбольного фанатского движения, при этом изящно приторговывать травкой. Володю знали, боялись и любили.
Как всегда он релаксировал под грибком лежа в песке, положив голову на колени очередной подруги по жизни.
– Володя, – обратился я к нему.
Я был старше его, сильней и при деньгах, но абсолютно не авторитете и даже почти ущербен в его глазах, из-за своего увлечения всякими градскими и окуджавами. Поэтому он открыл один глаз, спросил «Ну?» и тут же его закрыл.
– Один человек умер, – сказал я осторожно.
– Ну? – повторил он.
– Хороший человек, – произнес я и добавил важно, – Фанат.
– Ну? – опять повторил он.
Я достал из заднего кармана джинс заранее приготовленную бумажку.
– Фанат. Будет обидно если наш фанатский клуб не проводит его в последний путь.
Услышав шелест денег Володя открыл глаза и встал.
– А что за человек-то хоть?
– Фанат. Ни одного матча не пропустил, даже из Израиля специально приехал посмотреть на финал кубка. И умер…
– Да, – вздохнул Володя, – с кубком неудачно получились. И пеналь левый и этот – деревянко, блин – из такой жопы забил… да…
– И вот он умер… Родственники остались там, надо похоронить. Ну не с размахом, конечно, но и как простого чела, не фаната, тоже не хочется… Может он из-за кубка так расстроился… – не могу сказать, что говорил я особенно убедительно. Все-таки экспромт.
– Да… Киевляне конечно звери… – он на мгновение замолчал… – А кто умер-то? Из какой квартиры?
– Из пятой.
– Дядя Яша что ли? – удивился Володя. – Макс, прячь деньги. Дядю Яшу жалко. Когда похороны?
Вот тут удивился.
– Завтра, в восемь. По холодку понесем.
– Пешком?
– Да сколько тут?
– Ага… – Володя задумался, – Толпу не обещаю, но поддержку обеспечу. С флагами, дудками…
– Речевки не надо, – предупредил я.
– Что я не понимаю, Макс? – Володя развел руками. – Без пошлости. Такой момент! Все понимаю.
– Ну, хорошо. Завтра в восемь? – уточнил я.
– Я его помню. Хороший дядька, он мне конфеты дарил. Всегда. Вот тебе фифа конфеты в детстве дарили? – вспомнил он о подруге.
– Да была мнага раааз, – ответила та.
– А мне только он и дарил, – вздохнул о своём Володя.
Я вернулся к покойному. Улыбаясь. Мне он тоже дарил конфеты… Только я сладкое не любил. Я любил книги и мне хотелось, чтобы он когда-то подарил книгу. Одну. Ту самую, о мальчике Коле, который побывал в будущем. И встретил там мою первую любовь Алису. У меня было много книг, в нашей районной библиотеки их было еще больше, но именно этой книги не было. Нигде. Папа помочь в этом не мог совершенно. Мама, конечно, подключила знакомых и ей даже обещали, но у дяди Яши она уже была. Мне, конечно, давали почитать, а в гостях так вообще без ограничения: приходи и читай. Но мне хотелось свою. В полное и безраздельное пользование. Когда они уезжали в Израиль, продавать квартиру они не стали. И нам поручили присматривать за ней. Я, чуть ли не на следующий день, взял у мамы ключи и побежал к ним, чтобы схватить и перенести к себе мечту. Я чувствовал себя разведчиком, похищающим жутко секретные материалы, участником одиссеи, бедным горцем, собирающимся украсть невесту. В общем, чувствовал себя глупо. Еще бы Урфина Джуса вспомнил. Но книги на месте не было. И кем бы я себя не чувствовал, был я на самом деле лохом. Вместо неё, на третьей полке, стояла пустота. Я перерыл книжные шкафы, комоды, даже кухню, но её так и не нашел. Так и не досталась мне Алиса. Когда я окончательно огрубел и осоловел от сожранного цинизма, я даже видел её в продаже. Но не купил. Зачем? Давно уже скачал, разочаровался… Потом эта чертова взрослая жизнь. Места для сказки не осталось.

–>

Похороны начались (часть 1 из 3)
20-Jun-08 02:48
Автор: Maksim Usachov   Раздел: Проза

В воздухе пахло революцией, а мы всем семейством пришли посмотреть на неожиданно доставшийся нам труп. Труп, лежащий на журнальном столике, ничем не напоминал того дядю Яшу, которого неделю назад увезли в больницу. Пропала улыбка, всегда розовые щеки и уже затасканный серый костюм. Вместо них привезли голого старика с плотно сжатыми черными губами на сером лице.
– Нам точно того вернули? – спросил я у всех присутствующих.
– Вроде он, – задумчиво произнес папа. – Вы мне лучше скажите, что делать с ним будем?
И я, и моя сестра дипломатично промолчали, помня, что проявление инициативы в папином офицерском прошлом приравнивалось к нарушению субординации. Ответила ему мама.
– Хоронить! – произнесла она строго.
Мама у меня женщина правильная и сентиментальная. Она дружила с его женой, тетей Стэфой. Мы оставляли у них ключи. Я частенько сидел у них и читал книги, которые не мог достать где-то еще. Обменивались подарками. Были соседями и не ругались. А вот меня дядя Яша боялся. Не по-настоящему, а с юмором.
– Ты вырастишь антисемитом! – говорил он всегда, когда находил меня у себя гостиной.
Мне было уже четырнадцать лет и мне было плевать на еврейский вопрос во всех его формах. Он же стоял в дверях и взглядом своим осуждал мои будущие преступления.
– Почему? – каждый раз спрашивал я его, отрываясь от чтения.
– Ты похож на еврея и будешь за это мстить, – в голосе его было столько грусти, что любой нищий позавидовал бы.
– Кому мстить дядя Яша? – спрашивал я.
Он подходил ко мне, садился рядом и говорил:
– Евреям.
– Почему тогда не маме с папой? – интересовался я.
– Ты слишком похож на еврея, значит, ты любишь своих родителей. Их ты пожалеешь.
– И что? Ну, буду я антисемитом. Вам-то что? – искренне недоумевал я.
– Мы соседи и ты наведешь погромщиков. Ты-то точно знаешь, что мы евреи. Максим я тебя не осуждаю, это жизнь, это эволюция духа, ты не сможешь противостоять природе.
– Дядя Яша, ну почему сразу антисемитом? Может, я стану расистом?
– Максим, я сам не люблю негров и кавказцев. Расизм – это другое. Совершенно другое чувство. Ты станешь антисемитом. И наведешь на нашу квартиру погромщиков.
– Ну какие могут быть погромы!
– Максим, в стране бардак, а там где бардак, обязательно бывают погромы. Все эти гласности, перестройки, «Память» и Солженицын – все к погромам, ты еще вспомнишь мои слова.
Я вздыхал и больше не спорил. Тем более что страна, чуть ли не во время нашего разговора, действительно развалилась. А в девяносто третьем, прямо перед моим шестнадцатым днем рождения, не дожидаясь страшного, он уехал. Как сам говорил, ради детей, тети Стэфы и чистой совести погромщиков.
Вернулся он в прошлом году. Зашел к нам. Один. Тетя Стэфа умерла во время какого-то теракта – у неё не выдержало сердце. Дети как-то устроились, только младшая стала проституткой, хотя может это и к лучшему, говорил дядя Яша, все-таки не кибуце. Зачем вернулся, долго не отвечал. Только уже под самый конец сказал.
– Максим, я теперь понимаю твой антисемитизм. Я теперь тоже антисемит.
И вот теперь нам надо его похоронить. Антисемит хоронит антисемита. Братство. Не знаю о чем он думал, когда тихо умирал в Еврейской больнице, на Мясоедовской улице. Вряд ли вспоминал обо мне и всей нашей семейке сомнительных патриотов. Наверное думал о детях. И правильно. Они у него хорошие. Очень хорошие дети. А как они рыдали в трубку и жаловались на жизнь, которая не позволяет им бросить все и примчаться на похороны. Даже обещали прислать позже четыреста долларов. Разговаривали мы с ним из квартиры дяди Яши, справедливо рассудив, что платить за международный звонок не совсем правильно в нынешней ситуации. Хозяин слушал разговор внимательно, даже ни разу не дернулся, и мне показалось, что с каждым громким всхлипыванием сыновей, он все больше гордился ими. Тень большого горбатого носа все тянулась к лампочке. А дети по очереди плакали в трубку и спрашивали как ОН там. Вопрос этот поставил меня в тупик. Там это где? Единственное, что я смог из себя выдавить: счастлив, очень счастлив. «Хорошо!» – дети хором зарыдали и сказали, что мы очень добрые и хорошие люди, они на нас очень надеются и любят.
– Как он воспитал детишек! – умилилась мама.
Как по мне, воспитателем он был хреновым. Говорить он мог, конечно красиво, а вот с личным примером у него наблюдались некоторые проблемы. Помню как раз тогда, когда интеллектуалы начали выходить из моды, а в нашем дворе спелые нимфетки во всю спорили у кого из парней бицепс больше и тверже, он воспитывал и меня. Приложил все свои силы. Ситуация в мире и в стране была сложная. Все казалось очень ломким. К чему только не прикасались наши политики – рушилось. Даже в нашем южном городе царил декаданс и доллар, неплохо котировались объем двигателя не менее двух кубических и показушная наглость а-ля Мишка Япончик. Только старшее поколение все еще цеплялось за профессию, инженерию человеческой души и гигантский скачок от ручного труда к машинному. На этом фоне мое увлечение футболом должно было казаться невинным. Но девушки только издевались, когда видели меня – пятнадцатилетнего, худого, в дырявых спортивных штанах, в пыли «до полного свинства», в компании таких же пентюхов. И я, и мои друзья, правда, мало обращали внимания на ехидные замечания. Слишком уставали, да и счастливы были безмерно. Особенно когда выигрывали. Но если реакция девушек была понятна, то реакция дяди Яши меня ставила в тупик.
– Максим, я тебе же уже говорил о том, как двадцать два дурака, за одним кожаным мячиком? – спрашивал меня всегда дядя Яша, вместо приветствия махнув мне длинным огурцом.
Я стоял внизу, он стоял на балконе. Казалось бы всего-то второй этаж, но дядя Яша почти парил надо мной.
– Тысячу раз, – огрызался я.
Он радостно кивал и продолжал:
– Счастлив тебе сообщить, что за эти разы ничего в мире существенно не поменялось, – говорил он и брал воображаемую скрипку в левую руку, клал её на плечо, прижимал подбородком и водил огурцом будто по струнам. – Займись лучше музыкой.
Я вздыхал.
– Но у меня нет слуха, да и не люблю я эти скрипки и фортепьяны, – возражал я.
– Хорошо, со слухом действительно могут быть проблемы, – милостиво соглашался он. – Тогда учись на конструктора. Что у тебя по физике?
– Три, – честно отвечал я.
– А вообще? – огурец медленно по перилам выезжал на стартовую площадку, гордо уткнувшись острым концом в небо.
– Ну там три, четыре, ну и пять… – отвечал я.
Огурец уже стартовавший на Тау Кита, замирал в воздухе.
– Пять по физкультуре? – обреченно спрашивал дядя Яша и с хрустом откусывал от огурца пассажирский отсек.
– Нет. Почему? – искренне удивлялся я. – По истории, литературе, географии.
– Мда. А математику на тройку знаешь? – спрашивал дядя Яша.
– Даже на четыре, – хвастался я.
– Быть тебе бухгалтером, – качал он головой. И добавлял, чавкая, – математика тебе будет нужна, чтобы узнавать цифры, география, чтобы представлять, куда, если что, тебя пошлют, литература – исключительно для отчетов. А история – для общего развития.
– А почему вы спорт не любите? – интересовался в свою очередь я.
– Не люблю? – удивлялся он, почесывая свое пузо, – Я обожаю спорт. Например, шахматы, спортивный бридж, не менее спортивный преферанс.
А потом я встретил его как-то на стадионе. Он сидел и ругался страшно, что-то кому-то доказывал, грозился собственноручно, вот этими короткими руками, убить судью, вправить ногу мазиле, пусть даже она растет у него из задницы и все такое.
– Дядя Яша, это же не шахматы! Что вы тут? – спросил я его в перерыве.
– Ой, я тебя умоляю! – ответил он, – Да я просто собой горжусь, когда смотрю на этих идиотов! Особенно на пятого номера. Нет, ты видел, куда он дает пасы? Да меня просто трясет от счастья – я-то ведь не играю в футбол!
Возразить мне было ничего. Ни тогда, ни сейчас. Труп лежит и тихо гордиться детьми, которые хотя и далеко, но плачут. Что мне с ним спорить? Он-то действительно уже Там. А мы пока здесь, и дешевые гробы закончились, машину заказать невозможно, а мест на кладбище нет – хоть на коленях моли и сестру для утех предлагай. Мне даже снились кошмары, в которых кладбищенских воротах мигали строгие вывески «мест нет».
– Хороним в бабушку! – успокаивает мама. – Я уже обо всем договорилась.

Папа кивает, но как-то неуверенно.
– Дорогая, – говорит он тихо, – В чью? Моя мама, уверен, против не будет, но удивится…
– О боже. В его бабушку! В Яшину бабушку, – успокаивает мама. – Все официально. Нужны, правда, родственники… Но мир не без добрых людей.
Осталось только порадоваться о воссоединении. О бабушке дядя Яша рассказывал. Шел дождь, мы сидели в беседке и делали вид, что играем в шахматы. На самом деле нас интересовали девушки, которые пробегали мимо в мокрых, липнущих к телу, легких платьицах. Зевали фигуры мы страшно, но дядя Яша был все же более опытным… Не шахматистом, нет. Опытным наблюдателем. Пресыщенным всеми этими формами. Он, кстати, и время выбрал для игры. Правильное. Дождь, будний день, полседьмого, лето. Народ, хочешь – не хочешь, а домой побежит. Я же, пацан пацаном – почти не отрывался от этого удивительного зрелища. Пятую партию проиграл – сообщаю сейчас не без гордости.
– Она была чудесным человеком, – неожиданно заявил дядя Яша.
Я увлеченный высокой брюнеткой в белой до страстного слюноотделения кофте, даже сразу не обратил внимания на эту фразу. А когда все же осознал сказанное, переспросил:
– Кто? Она?
– Папа рассказывал о блинчиках, жареной тюльке, пианино, пяти иностранных языках и револьвере, – мечтательно бормотал он.
– А… – протянул я.
– Бабушка Сара, Максим, она – это бабушка Сара.
А что? Нормальное еврейское имя. Это сейчас косятся. Да и тогда когда дядя Яша еще работал в бухгалтерии порта – косились. Но те евреи, еще довоенные, древние, жили не так. Они были внутри себя и везде. Это потом их нагло выковыривали, расселили и заставили работать. С переменным успехом, правда.
– Это была чудесная женщина, Максим, – тихо бормотал дядя Яша. – Просто обязана ею быть! Когда все тупо, как стадо, шли. И ведь прекрасно знали, понимали, но даже боялись ослушаться. А она! О боже! Ты знаешь, что сделала она?
Я замотал головой.
– Она вытащила спрятанный в тайнике револьвер! С этим пистолетом еще купцов при царе грабили, – он на секунду замолчал и поспешно добавил. – Но это дело темное, кто знает. Так вот, она схватила его и стреляла. Даже попала в кого-то. Она действовала, а когда её забили прикладами, даже умудрилась укусить румына за ногу.
– Смелая женщина, – говорю на всякий случай я, не очень понимая, что надо говорить в таких случаях.
– Смелая? – говорит дядя Яша и вздыхает. – Не то слово. Пока она занималась единоборством с румынами, мои две сестры убегали со мной на руках по чердакам. Это жертвенность. Она нас спасла. Не только она. Было еще много других добрых людей, которых я и не помню. Они передавали нас из рук в руки, пока не вручили отцу. Мне-то три года было. А ты… Смелая… Шах, - закончил он воспоминания.
Шах, так шах. Да и мат вскорости. Но меня же не шахматы интересовали, а женщины. Дождь усилился, сильно подул ветер, заливать стало в беседку, но поток прохожих только усилился.
– Не знаю, где она на самом деле погибла и как. Там ли её, прямо дома, или вывезли со всеми. Но я её похоронил! – гордо заявил дядя Яша, – Я её похоронил, как смог. Чего мне это только стоило – никто не знает. И тебя знать не надо. Но теперь у неё есть памятник. Трупа нет, а памятник есть. Раз уж государство не ставит памятники евреям, мы сами. Хороший такой, не жестяная подделка, а строгая каменная глыба.
Ветер подул еще сильней, и дядя Яша уже почти кричал:
– Пусть нет гроба! Зато есть скамейка!
Теперь там будет гроб. Будет все как положено, все как у людей. Памятник, скамейка, могила и в ней гроб. Все жизнь люди пытаются стать оригиналами, а как только умираю – сразу требуют единообразия. Или это живые требуют от покойников? Сами мертвые, единственное что могут, так это свой гордый нос к лампочке тянуть. А вот мы, живые… Мы требуем, чтобы в последний путь отходили правильно.
– Ну, хорошо, – соглашался с этим папа. – Гроб повезем на тележке. Покойник у нас по торговой части, значит тележка из магазина ему и по статусу, и по логике положена.
– Пап, – только руками развожу, – ты-то на лафете потребуешь.
Папа соглашается.
– Так я военный. О статусе я же не для красного словца, – говорит гордо папа, которому действительно нравилось защищать родину.
Мы сидим около гроба. По-домашнему курим, стряхивая пепел в стопочки найденные у покойного в тумбе под телевизором. В старом, но действительно японском телевизоре многострадальная сборная пытается сделать вид, что четвертый мяч в собственных воротах мелкое и в чем-то даже забавное явление природы. Пиво все уже было выпито, футбол огорчал, поэтому мы с отцом решили заняться стратегическим планированием.
– В общем, Яшу доставим на последнюю стоянку. Но! – он ткнул указательным пальцем в потолок. – Но остается проблема родственников. Вопрос, так сказать, массовки на мероприятии.
– А что с массовкой? – поинтересовался я.
– Хреново. С ней. Твоя мама упорно обзванивает номера из телефонной книжки, но пока состав участников меня не радует.
– А кто будет? – спросил я его.
– Мы, – ответил он и ухмыльнулся. – И бабушка Валя с пятого этажа.
– Э… – вырвалось из меня.
Не знаю сторонник ли я маленьких семейных, похорон. Со свадьбой я определился. Чем меньше гостей – тем лучше. А вот в данном случае…
– В общем, Максим, – папа затушил сигарету и повернулся ко мне, – на тебе гости. Салатами занимаются женщины, а мужчины, ты то бишь, гостями.
– А ты?
– Я руковожу… – папа устало махнул рукой, чтобы показать всю тяжесть взваленной на себя миссии.
– А сколько надо? – только и нашелся что сказать я.
– Туда-сюда, – папа загадочно поводил по воздуху руками, – туда-сюда двадцать хватит. Лучше гостей сто, но я не знаю где и двадцать взять. Не приглашения же рассылать.
Я усмехнулся.

–>

Командировка
15-Jun-08 06:50
Автор: Геннадий Инюшин   Раздел: Проза
КОМАНДИРОВКА
Я возвращался из командировки. Городок, куда забросила меня судьба, был маленький. Улицы кривые, и, прилипшие к ним дома, как бы насмехались над смотревшими на них прохожими. Настроение было плохое... Постоянно лили дожди.

В день отъезда, за несколько часов до отправления поезда, я поехал на вокзал. Оставаться в гостинице не хотелось.

Побродив по перрону, посмотрев на отъезжающих, я несколько развеялся, и почувствовал голод.

На глаза попалась вывеска: «Ресторан». Под громким названием скрывалась комната, напоминавшая среднюю столовую в большом городе, в которой располагалось с десяток столов.

Ресторан находился в отдельном доме. Вид у него был обшарпанный и жалкий, что рождало непонятную обиду. Не хотелось смотреть на обветшалые стены, покосившуюся вывеску, с неровными буквами: «Ресторан «ВЕСНА»».

При ресторане был гардероб. Веселый старик, раздевая клиентов, шутил, лихо брал мелочь.

Войдя в зал, я огляделся, свободных мест было много, но мне до чертиков надоело одиночество, и, увидав, недалеко от окна, столик, за которым сидел молодой человек, направился к нему.

Подойдя к столу, поздоровался:
- Добрый день! - Говорить пытался приветливо. И тут произошло нечто странное: молодой человек оглядел меня с ног до головы, но на приветствие не ответил. Я опешил. Некоторое время я молчал, потом, собравшись силами, каким-то чужим голосом спросил:
- Свободно? - Вопрос был нелепый, потому что везде были свободные места, а за его столиком было три свободных места.
- Свободно..., - это было не сказано, а пропето. Я не сел, а плюхнулся на сидение, будто ноги перестали меня держать. Все неприятное, накопленное, за дни моего пребывания в этом злополучном городке, выплеснулось на поверхность. Мысли скакали. Хотелось успокоиться: «Черт возьми! - думал я, - уж если не везёт, так во всём!». Руки отплясывали какой-то замысловатый танец. «Спокойно! Надо успокоиться... Выпить! Вот, что поможет». Его глаза ощупывали меня. Захотелось сказать резкое, или встать и демонстративно уйти, но была во всём этом какая-то странность - осуществить этого я не мог: что-то удерживало меня.

Наступила томительная пауза. Немного успокоившись, я решил разрядить обстановку:
- Вы, видимо..., - но он перебил меня.
- Я, - по его губам проползла усмешка, - ничего.
И опять повисло молчание.
Мне ничего не оставалось, как сделать вид, что происходящее меня не интересует, взглядом побродив по столу, увидел меню, поспешно взял и принялся изучать.
Подошла официантка. Я сделал заказ. Как только она отошла, неожиданно услышал:
- Вы обиделись? - Мне уже не хотелось говорить, поэтому я раздраженно оборвал:
- Молодой человек, я занят..., - и подняв голову, споткнулся о его глаза. Даже не глаза, точнее будет сказать выражение глаз. Я чужд до сентиментальности, но мне стало не по себе. Это было сродни крику о помощи.
- Понимаете…, - наступила пауза, и мой сосед весь напрягся, - не сердитесь, - в голосе звучали извинительное нотки, - мне показалось, что вы приехали к..., - он не назвал имени, - и все знаете.
- А что, « эти», вам сильно насолили? - ляпнул я.
- Да нет, никто не понимает..., - неожиданно он весь преобразился, на лице выступили пятна, - они... они не понимают! …Смеются..., - последние слова были произнесены шепотом.
И тут, неожиданно для себя, я стал его поучать, тогда показалось, что это просто юношеские страсти, доведенные до мировых масштабов.
- Молодой человек, это не самое страшное... Поверьте моему опыту...
- Да, я... Вы меня не так поняли, - он вздрогнул, - я не утверждаю, что это страшно... Дело не в этом. Просто плохо, когда не понимают, - опустил голову, - обидно, когда неожиданно для себя осознаешь, что ты, всего на всего травинка на асфальте...
Тут до меня дошло, что на душе у парня лежит тяжелый груз, и он, как слепой щенок, не знает куда приткнуться. Я мысленно обругал себя за покровительственный тон. Стало неловко.
- Знаете, - заговорил сосед, - иногда бывает... Ну, вот увидишь, что-то такое...
- Летающие тарелки? - вклинился я. Долю секунды молодой человек смотрел на меня, потом, окончательно что-то решив для себя, продолжил:
- ... ну, чего раньше никто не видел... И оно становится камнем, тянущим вглубь. Хочется поделиться, а никто не верит...
- Конечно! - с некоторой поспешностью заверил я. Но он понял по-своему. Лицо просияло. Только он раскрыл рот, как перед столом, словно из-под земли выросла официантка. Косо посмотрев на моего собеседника, она улыбнулась. Молодой человек сник.
Я разозлился и недоброжелательно посмотрел на нее. Официантка, усмехнувшись, спросила:
- Больше ничего не закажете, а то Дуся уходит.
- Какая Дуся?
- Повар.
- Ничего... Спасибо. - Хотелось, чтобы она ушла. Официантка еще раз бросила взгляд на соседа и, фыркнув, удалилась. Молодой человек заговорил, оправдываясь:
- Все в городе считают, что после того... я чокнулся.
- Я... я... я..., - трудно было подобрать слова.
- У меня есть справка... Я был в поликлинике. Хотите, покажу?
От такого признания, мне, надо признаться, стало, не по себе. Конечно, мне приходилось сталкиваться с больными, но это особый случай.
- Если бы... - не договорив фразу, отчаянно махнул рукой и отвернулся к окну. Молчание становилось тягостным. Я попросил:
- Продолжайте, что же вы замолчали?
- Разве можно говорить, когда тебе не верят... Стоило упомянуть о справке, как вы напугались. Сыграло странное отношение ко мне.
В сознание отметилось, что «отношение» не может играть. Сосед словно прочитал мои мысли.
- Вы ошибаетесь, - начал я, пытаясь сгладить неприятное впечатление, - я не испугался, и, уж во всяком случае, ничего во мне «не сыграло», - вымученно улыбнувшись, я старался смотреть в глаза собеседнику.
- Конечно, не «сыграло», - он выделил последнее слово, - но, ведь наверняка, вы и это приписали моей болезни...
- Вы ошибаетесь! - воскликнул я с чувством, и действительно поверил, - передо мной здоровый человека
- Хотелось бы ошибиться... Все это может довести до сумасшествия...
От разговора о таинственном, мне стало любопытно, но спросить было неудобно. Официантка принесла заказ, как только она отошла, я взял графин и предложил ему, но он отказался.
- Что, врачи не разрешают? - вырвалось у меня.
- Нет. Просто не хочу.
- Что так?
- Не хочу, - повторил он.
- Ну, как знаете! - Налив себе, я выпил, потом достал сигареты, положил их на стол. Стало веселее.
Молодой человек спросил:
- Можно сигаретку?
Курил он, как мальчишка, затягивался, не глотая дым, стараясь, во что бы то ни стало, показать, что это для него привычно.
- Чувствуется, что курите недавно, стоит ли? - в голосе опять зазвучали нравоучительные нотки.
- Я вообще не курю.
- А сейчас зачем?
- Не знаю, просто, захотелось.
- Почему же. Так бывает.
- Это верно! Я никогда не пил, но когда освободили от машины, напился.
Тут я не выдержал - устав от загадок, намеков, прямо спросил его:
- А за что освободили?
Дымом расплывалось молчание.
- Я, вообще-то - начал он, - раньше был шофером. Работа нравилась... И если бы не тот случай... Я бы и сейчас работал там.
Наступило молчание, но я твердо решил не вмешиваться, и спокойно молчал.
Глаза его стали похожими на осеннее небо перед дождём.
- Это произошло весной, - неожиданно начал он, - я возвращался из райцентра. Дорога была знакомая. Правда, с утра у меня было странное чувство. Тревожно было на душе, и не хотелось ехать. Приближался вечер. Мелькнула мысль: может остаться, а утром поехать? Благо дело, было, у кого переночевать. Но, произошло странное: захотелось вернуться... Противоречия раздирали меня.

Только отъехал несколько километров - машина сломалась. Пришлось повозиться. Как назло не попалось ни одной попутки. Так же неожиданно, как сломалась, также быстро и починилась машина, как будто сама по себе... Я не удивился. Хотелось быстрее домой.

Темнело. К переезду я подъехал в полной темноте. Он был закрыт. Я решил подремать. Не спалось. Непреодолимо захотелось ехать... Сию же минуту!

Стало не по себе. Я сидел, как на иголках, и считал минуты. Захотелось включить фары, но этого делать нельзя...

Мой сосед прервал свой рассказ. Несколько минут молчал.
- Вы знаете, - он говорил тихо, - вот сейчас, я начинаю понимать, что я не боялся. Как только прошел поезд, я хотел тронуться, но тут появилась Она... Я обмер. С необычайной ясностью представилось, чтобы могло бы случиться, если бы машина поехала... Фу! Даже сейчас как-то не по себе!

Дрожащей рукой он провел по лбу.
- Я крикнул, что она может садиться, что не надо бросаться под машину... Думалось, что просто попутчица, которая осталась одна, и, увидев машину, решила на ней, во что бы то ни стало, уехать.

Но Она будто не слышала и продолжала стоять перед капотом. Я выругался и нажал на гудок. Она стояла. И тут... И тут я присмотрелся и увидел, что она какая-то странная. Мороз пробежал по спине. Стало холодно. В ее облике было что-то такое... Выходить не хотелось. Темнота. Фары высвечивают небольшое пространство. Тишина и впереди стоит Она - молчаливая, какая-то скорбная. Включив мотор, я решил медленно поехать, считая, что это ее спугнет. …Я закричал... Что кричал - не помню. Кажется, ругался. И тут меня как током дернуло: она меня звала... Я оцепенел. Мышцы стали деревянными. Потом мои движения стали как механические. Нагнувшись, я поднял гаечный ключ, потом, не знаю почему, открыл тайничок и вынул перочинный нож и вышел. В это время ни одна машина не проходит по нашей дороге.
Немного успокоившись, я стал приближаться к Ней... И у меня возникло такое странное ощущение, что, по мере того, как расстояние сокращалось, Она отходила... Нет, быстрее - отлетала. Я пытался заговорить - бесполезно. И вдруг...
Мой собеседник замолчал. Я потерял представление о времени, рассказ захватил меня.
- Вы видели гипнотизеров?
- Конечно.
- Так вот, тогда, я вдруг понял, что это... гипноз...

Она мелькала передо мной, и я, забыв все, устремился за ней. Вначале я шел, а потом бежал. Бежал, будто опаздывал куда-то, на что-то очень-очень важное. И знаете, что интересно: когда на следующее утро, я приехал туда с милицией, то увидел кусты, стоящие стеной, как я мог через них прелесть и ни одной царапины? Ничего не могу понять! Чудо! Перед собой я ничего не видел. Все поглотил бег и видение белого пятна, напоминавшего женщину. Тогда у меня не было мыслей, что все это кошмар, что я схожу с ума, наоборот, я все больше проникался какой-то ответственностью. В сплошной темени, без фонарика, я даже ни разу не спотыкнулся...

По лицу моего собеседника проплыли тени, потом выступили пятна, ноздри раздулись, глаза заблестели. Я не торопился и не перебивал, чувствовалось, что он снова переживает прошедшее.
- Значит так, - он сделал паузу, потом налил водки из графина, одним глотком выпил, руки его вздрагивали, попросил закурить, затянувшись, продолжил:
- Казалось, от бега остановится сердце, ноги стали ватными, хотелось броситься на землю, закрыть глаза и обо всем забыть, но остановиться я не мог, неведомая сила влекла меня за этим ускользающим белым пятном. Напрягая последние силы, стремился не отстать.

Лес неожиданно кончился, и я наткнулся на насыпь. Сквозь пот я увидел блеснувшие рельсы. Сердце сжалось, было, предчувствие страшной беды. Я, как сумасшедший, бросился наверх. Боли не чувствовалось, все мое тело сотрясалось от дрожи.
Когда я залез, то увидел такое..., - голос его осекся, он как-то странно захрипел и еще раз налил водки. Выпил, и, секунду помолчав, продолжил, - ...что волосы у меня стали дыбом...

Секунды две, не больше, я был в оцепенении, созерцая страшную картину: к рельсам были привязаны дети... Я почувствовал, что во мне закипает ярость. Показалось, что впереди поезд. Это не то, что можно увидеть глазами, это какое-то другое зрение, бросившись к детям, стал отвязывать. Я ковырялся, не знал, что делать: узлы были завязаны, а женщина стояла рядом, но не помогала. Меня стало охватывать отчаяние, одно я знал твердо: если пойдет поезд, то останусь с детьми... И тогда, заплакав, я закричал женщине: «Чего стоишь, дура! Помогай...», - это было доли секунды, но я заметил, что она как бы качнулась в воздухе, так бывает в кино, когда показывают людей в этом... как его? Ну, в пространстве… голографическом….

Наступила тишина, и вдруг мне почудилось, что внутри меня, послышался вой. Так скулит щенок... Надеяться было не на что, но это как бы придавало силы, и я с остервенением продолжал развязывать эти проклятущие узлы.

Ничего не получалось. Я готов был кусать себя от отчаяния, потому что ощутил, точно так же, как зверь чувствует охотника, что поезд приближается...

Я не мог развязать узлов, тогда я стал их рвать: казалось, что от такого напряжения должны были лопнуть мышцы. Ремни не поддавались, нагнувшись, стал рвать их зубами - тщетно.
В голове помутилось от этого бессилия. Хотелось выть. Весь мир, не зная почему, стал мне личным врагом.
Зубы увязали в ременной коже, которая не поддавалась. Я распрямился, уже готовый принять смерть вместе с ними. Если бы я сбежал в сторону, а они остались... Нет!
Сказав это слово, рассказчик вскричал. Из проема двери высунулось лицо официантки, она тревожно на нас посмотрела, и, увидев, что ничего не произошло, исчезла,
- ...После такого, жить было бы незачем... Я сквозь слёзы посмотрел на странную попутчицу, и неожиданно вспомнил: ножик! Вы знаете, я вспомнил с такими подробностями, что как будто это было в кино: я увидел, как открываю тайничок, беру ножичек... Выхватив его, я ни как не мог открыть лезвие, собрав все силы, срывая ногти, я, наконец, открыл, наклонился и лихорадочно стад резать ремни, не заметив, как несколько раз полоснул по своей руке. Но внимания на это не обратил, было не до этого, и тут я ощутил дрожь рельсов, но головы не поднял, чувствуя каждой клеточкой своего тела, что дорога каждая минута - только бы успеть! Пот и слезы настолько застили мне глаза, что ничего не было видно. Делал все механически, хотя руки у меня страшно тряслись! И вот, напрягши последние силы, я рвал эти распроклятые ремни, и они разлетались в разные стороны - схватив детей в охапку, бросился под откос, когда катился, слышал визг и грохот, и показалось, что поезд проехал по мне... Больше я ничего не помню... Потом передо мной почему-то возникли две фары, я заорал... Кажется, детей я перекинул... Потом свет стал в глазах нестерпимым... Потом эта женщина... И как будто бросилась на этот свет... Я опять закричал, хотел вскочить, но что-то сверху навалилось... Больше ничего не помню.

Открыл глаза из - за того, что кто-то бил меня по лицу, и в домике увидел парня, наклонившегося надо мной, который, увидев, что я очнулся, сказал:
- Тебе что, шакал, жить надоело?
- Дети... - прохрипел я.
- Какие дети? - Удивился и встревожился он.
- Дети! - истошно заорал я.

Парень, а с ним еще кто-то, бросились искать их, и быстро нашли, когда им вынули из ртов кляпы, те разревелись. Боже! Как страшно они плакали! Это были мальчик и девочка. Мальчик был совсем маленьким, лет двух. Он весь дрожал, даже точнее, сотрясался от дрожи. Девочка была постарше, но от испуга не могла, произнести ни слова.

Парень крикнул: «Лежи, мы сейчас...». Они схватили детей в охапку и куда-то побежали. Потом я узнал, что это были машинисты, которые, увидев меня, стали тормозить…. Они меня не видели. Это один из них, потом мне сказал. Но они видели что-то странное… Белое…. Прямо перед поездом…


Все куда-то провалились. Очнулся от тряски - меня тащили, я хотел сопротивляться, но они закричали, чтобы я не трепыхался, потому что тяжелый, а им неудобно идти. Каждое движение приносило боль. Всё тело ныло и горело, и не было такого участка кожи, который бы не болел. И тут я вспомнил про женщину:
- Женщину... женщину взяли? - хрипел я.
- Какую женщину?
- Ту, воздушную... В белом...
Они как-то странно переглянулись. Тогда я не понимал почему.
- Ты что, парень, сильно испугался, что ли?
- Женщина... воздушная, - слова вырывались как в бреду.
- Какая женщина? - Машинист смотрел на меня с удивлением.
- В белом... воздушная...
- Успокойся, Коля, - обратился машинист к своему помощнику, - выдели ему из НЗ.
Тот быстро куда-то шмыгнул, потом дал мне стакан со спиртом. Я выпил. Что-то обожгло мое горло, но опьянения не почувствовал.
- Нет... Я точно... женщина... Слышите? - Тут в ушах у меня загудело, и я услышал крик, словно птица кричала, которую ранили.
- Слышите? Слышите? - Я уже не говорил, а кричал, но они, посмотрев с удивлением на меня, промолчали. Я не унимался:
- Крик! Это она кричит... Остановите поезд..., - я точно не помню, но, по-моему, я бросился к двери. Они не дали мне выскочить, перехватили у самой двери.

Заплакала девочка и стала приговаривать: «Домой хочу…. Домой хочу…». Машинист стал расспрашивать её про дом, но она ничего не понимала, продолжая твердить, что хочет домой.

Машинист по рации вызвал скорую и милицию. Я сидел, молча, и не мог ни думать, ни говорить, казалось, что все мои силы истощились, и что это уже не я, а только оболочка. Потом вдруг я вспомнил о машине, которая осталась у переезда.
- Ребята остановите...
- Зачем, - спросил парень, которого звали Коля.
- Там машина моя осталась...
- Да ничего с ней не случится, что ты беспокоишься?

Порой, на себе я ощущал их взгляды. Мне казалось, что они меня считаю виновником. Вначале хотелось протестовать, но силы оставили меня, и я сидел, безучастный ко всему, что происходит вокруг.

Решив немного отвлечься, я закрыл глаза, и вдруг я ясно услышал грохот и огромные прожекторы, белую фигуру, метнувшуюся ко мне, и страшную тяжесть, которая прижала к земле...

Очнулся. Кто-то тормошил меня за плечо. Открыв глаза, спросил: «Чего?» Передо мной стоял Коля и протягивал мне стакан. Я безропотно взял и тут же выпил содержимое, но опять ничего не почувствовал, будто выпил простой воды.

Неожиданно я заплакал... Представилось, что я не смог отскочить в сторону. И поезд… Машинист и помощник с жалостью смотрели на меня, но не успокаивали. Машинист подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал:
- Ну вот, теперь хорошо. Теперь все пройдет...

На ближайшей станции нас ожидали. Когда детей и меня погрузили в скорую помощь, я стал осознавать происходящее, - до этого все было как во сне.

В больнице сделали укол. Стало спокойно и как-то грустно, только сильно захотелось спать. Рано утром ко мне пришел лейтенант, и только я собрался все по порядку рассказать, как он прервал, и тут же вошел в палату старик в белом халате, который добродушно улыбался. Он стал мне задавать вопросы, надо сказать, сложные. Я отвечал, как мог. Все время улыбаясь, подбадривал меня. Потом, крякнув, сказал:
- Ну-с, ничего особенного, просто испуг... Можете приступать.

И ничего больше не сказав, ушел. Лейтенант долго со мной беседовал. Я стал уставать, увидев, что мне трудно говорить, он распрощался и ушел. На следующий день все повторилось. Потом привели детей. Они выглядели отдохнувшими, только вот... Понимаете, глаза у них стали не детские, в них уже появилось что-то взрослое. От такого никогда не избавишься. Это на всю жизнь. Женщина, которая привела детей, смотрела на всех как-то недоброжелательно, можно было подумать, что мы им желаем зла. Лейтенант и еще какой-то мужик в штатском, попытались выяснить, где они живут, но те ничего толком сказать не могли, а девочка все время говорила, что около их дома тополь. Мальчик молчал.

Я посмотрел на лейтенанта: лицо было осунувшееся, бледное, ходили желваки, чувствовалось, что такое дело случилось с ним впервые, и он толком не знал, что нужно делать.

Решили прочесать все окрестности. На следующий день женщина с детьми, я, лейтенант и человек в штатском, который оказался представителем прокуратуры, и несколько милиционеров, отправились на поиски.

Путешествие наше было долгим, наконец, на рассвете, мы въехали в какую-то деревню и тут, совсем некстати, мне вспомнилась моя машина. Я стал говорить об этом лейтенанту, он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:
- Не беспокойся, ее отогнали...
В машине наступила тишина. Дети спали. Мы сидели, и, боялись, лишний раз шевельнуться, чтобы ненароком их не разбудить
Машину тряхнуло, мы все зашикали на шофера, и девочка проснулась. Она тревожно посмотрела на нас, потом в окно, и сказала:
- Когда же домой...
Около околицы машина остановилась, мы все вышли, и тут девочка указала на дом и сказала:
- Вот наш дом.

Здесь все стало как в кино: милиционеры бросились к дому и через минуту уже были внутри. Я не видел, что там происходило, до меня долетела только одна фраза: «Руки на стол...».

Когда я вошел, то увидел: за столом сидел мужчина, около него стояла женщина. Комната плохо освещалась, и лица их было трудно разобрать. Только одно было ясно видно - на мужчине лица не было. Он сидел сгорбленный и ни на что не реагировал, покорно подчиняясь всем указаниям лейтенанта и следователя.

Неожиданно он вздрогнул и стад приподниматься: был он невысокого роста, небритый, с маленькими глазками, которые, казалось, выступали прямо из переносицы, а взгляд у него был тяжелый. Лицо его не выражало ни страха, ни отчаяния, оно было застывшим, точно таким, какие бывают на масках. Лейтенант и все внимательно за ним следили.
- Сесть! - Властно сказал Следователь, но он не реагировал. В наступившей тишине ясно различались детские голоса. Женщина отшатнулась от него, челюсть её отвисла, а глаза стали шарить по всему, казалось, что она искала какое-то отверстие, чтобы нырнуть в него и убежать от всего, что сейчас происходило.

Лейтенант в один прыжок оказался около мужика, он крикнул ему: «Сесть!». Но того уже ничем нельзя было остановить. Когда он встал во весь рост, то сразу же напрягся и старался вслушаться в то, что доносилось с улицы, потом он как бы рухнул на стул, когда ничего не услышал. Через секунду его рука уже тянулась к бутылке, но тут все мигом набросились на него, скрутили ему руки, и я слышал, как щелкнули наручники. Тело его обмякло, голова опустилась на грудь, и он впал в какое-то странное, полусонное состояние.

Тогда баба заголосила нудно и протяжно: «Что вы делаете, убийцы!». Я посмотрел на лейтенанта, его как бы перекосило от этих слов, он весь набычился, и, видимо, забыв, обо всем прохрипел: «Я тебя, сука...». Потом опомнился, к нему подошел следователь, он буркнул под нос: «Извините», - и вышел на улицу.

Женщина сразу сникла, плечи ее опустились. Изредка она бросала на присутствующих враждебные взгляды, потом она отошла на другой конец стола, присела на стул, налила себе водки, выпила ее одним глотком и, не поморщившись, сказала, ни к кому не обращаясь: «Вот и всё! Кончилось, Боренька, наше счастье...». Она уже не причитала, она просто смотрела в пространство, каким-то отрешенным взглядом и по ее щекам катились слезы.

Я всю жизнь боялся слёз, особенно женских. Я желал смерти этим людям, потому, что в них, по совести говоря, не было ничего человеческого...

Я уже начал бояться, что не сдержусь, что брошусь на них... Отвернувшись, я стал рассматривать стены, и тут, совершенно случайно, мой взгляд наткнулся на фотографию, где была изображена женщина. Всмотревшись в нее, я неожиданно узнал ту... Вначале я растерялся: в голове мелькнула какая-то догадка, потом я вскрикнул:
- Так вот же она!
- Кто? - Спросил следователь и быстро подошел ко мне.
- Ну, та женщина, которая привела меня...
- Да ты что, малый, рехнулся? Она почитай год, как зажмурилась, - прошептала женщина, с ужасом посмотрев на меня, потом добавила, - Царствие ей небесное...
- Да как же это так... Я точно помню... - в горле у меня пересохло и стало жарко, казалось, что дыхание обжигает меня изнутри. Следователь тихо вздохнул и посмотрел на меня с сочувствием.

Наступила тишина, потом в коридоре послышались шаги, голоса, потом открылась дверь, и на пороге показались дети, сзади виднелась фигура лейтенанта.

Первой прореагировала женщина: она вскочила, глаза ее округлились, изнутри раздался тяжелый свист, на уголках губ клочьями выступила пена, она издала булькающий звук, потом словно подкошенная, рухнула на пол, причитая:
- Уберёг, Господь, уберёг...

Я посмотрел на мужика. Он сидел, не шелохнувшись, потом медленно поднял голову, обвел всех недоуменным взглядом, будто бы видел всех первый раз, и после стал медленно подниматься, и в этом чувствовалось такое напряжение, что мне стало как-то не по себе. И не от испуга, это было что-то совсем другое, это такое чувство, которое нельзя передать словами: во мне боролись и ненависть, и жалость, и сострадание... Все смешалось в моей груди в один клубок, да так, что даже дыхание перехватило...

Никто ему не мешал. Все стояли на своих местах как парализованные. Милиционер, стоявший позади детей, никак не мог понять, что происходит, а лейтенант вышел вперед и собой заслонил детей, которые, прижавшись, друг к другу испуганными глазами смотрели на всё.

Девочка выскочила из-за спины лейтенанта и с криком: «Папа!», бросилась к мужику, тогда милиционер прыгнул, и схватил ее, но она стала вырываться, все время, крича: «Папа, папа, папа…». Милиционер был пожилой человек, среднего роста с бесцветными усталыми глазами, седыми бровями. Шинель на нем висела как на вешалке, и чувствовалось по всему, что это усталый и старый человек, но вот откуда у него прыть такая - этого я понять не могу.

Мальчик заплакал, но с места не тронулся и, растирая кулачком слезы, всё приговаривал: «Па-па...», - больше он ничего сказать не мог. Детские крики наполнили всю комнату. Женщина отползла в угол, села на корточки, закрыла лицо руками и, раскачиваясь, тянула на одной ноте. Мужик поднялся во весь рост. Его качнуло. В глазах светилось что-то странное, какой-то радостный ужас. Ужас человека, который хотел сделать что-то страшное, но судьба уберегла его от этого.
-…Хотя, знаете, - мой рассказчик закурил, и я вдруг почувствовал, что, рассказывая, он как бы освобождается от непосильного груза, который давит его своей неразрешимостью, - тогда, я испытывал разные чувства к этому мужику, сейчас нет... Мне жалко его. Ну, да ладно. Мужик стоял, как колонна, и смотрел во все глаза на детей, которые, успокоившись, смотрели на него. Видимо во что-то верил этот несчастный человек... Но когда он выпрямился во весь рост, мне показалось, что должно произойти что-то страшное и больше всего я боялся, за детей, но они снова стали рваться к нему. Девочка так стала кричать, что это ста-новилось просто невыносимо, когда я посмотрел на пожилого милиционера, который ее удерживал, то мне показалось, что он сам готов заплакать.

Мужик стоял и молчал, казалось, что все происходящее медленно проникает в него, потом глаза его стали наполняться кровью, губы стали кривиться, а из груди вырвался короткий и тяжелый стон. Неожиданно наступила тишина: девочка перестала биться, затих и малыш. А милиционер, как бы оправдываясь, сказал: «Я, вот, мальцов погреться, привёл...». Все молчали. Потом послышался скрежет. Жуткий, надо сказать, скрежет, каталось, что дробят камни или железкой водят по стеклу... Это мужик скрипел зубами, потом он рухнул на колени, выкинув вперед руки в наручниках, они как-то странно согнулись, браслеты врезались в тело, и выступила кровь. Девочка истошно закричала: «Па-па...». Тут, мужик заревел, будто раненный зверь... Потом он поднял голову и, захлебываясь от слез, закричал, или, нет... Это был не крик. Он как бы задохнулся от слов.
- Детки, кровинушки, вы мои, простите, если можете... Я уже нежилец... Христа ради ... простите...

Я больше не мог этого выдержать и вышел, когда я уже закрывал двери, то услышал, как мужик сказал:
- Сделай милость, уведи детей, век буду благодарен тебе…
Рассказчик мой посидел, помолчал и тихо обронил:
- Вот, пожалуй, и всё... Да, чудь не забыл! Когда вышел на улицу, то мне было так плохо, что даже жить не хотелось. Ничего уже меня не радовало, и я встал, прислонившись к косяку, смотрел с крыльца. Подошел лейтенант, похлопал по плечу и ободряюще сказал, правда, голос его звучал неуверенно:
- Ничего, это бывает.

Я молчал. И тут случилось нечто необычайное: мне вдруг стало так легко, как будто, я потерял свой вес, и, еще немного, и мог бы взлететь, и все вокруг стало как бы светлее; на душе моей прояснилось, будто ничего такого и не было, и стало как-то необычайно тихо... Знаете, иногда такая тишина бывает перед бурей, вся природа замирает, и все объято тишиной, и воздух становится ясным и чистым, я