Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Гордая_Птаха

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Суицид/Эвтаназия
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (10)
По содержанию
  Лирика - всякая (5839)
  Город и Человек (375)
  В вагоне метро (25)
  Времена года (293)
  Персонажи (281)
  Общество/Политика (122)
  Мистика/Философия (646)
  Юмор/Ирония (629)
  Самобичевание (103)
  Про ёжиков (57)
  Родом из Детства (330)
• Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (294)
  Эротика (67)
  Вкусное (37)
По форме
  Циклы стихов (129)
  Восьмистишия (269)
  Сонеты (92)
  Верлибр (145)
  Японские (178)
  Хард-рок (49)
  Песни (158)
  Переводы (170)
  Контркультура (8)
  На иных языках (25)
  Подражания/Пародии (148)
  Сказки и притчи (67)
Проза
  Проза (609)
  Миниатюры (341)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (8)
  А было так... (451)
  Вокруг и около стихов (85)
  Слово редактору (8)
  Миллион значений (31)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  23:50:55  25 Jul 2017
1. Гости-читатели: 23

Мы идём вешать бабушку!
24-Aug-13 18:39
Автор: Alex Gerd   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Так дальше жить было нельзя. Внутренний дискомфорт так переполнял и тело, и душу, что иногда хотелось просто взвыть. Она мечтала о другой жизни. По крайней мере, без этой… ведьмы. Её матери, которая всё больше отдаляла её от счастья и семейного благополучия. Жизнь всего одна. Борись за своё счастье. За свою любовь. Борись каждый день, каждый час. Уничтожай зло, а злом теперь стала ОНА. Главное зло её жизни.

– Понимаешь, мы не можем больше так жить, – прошептала она, обращаясь к Алексу, одновременно перемешивая в потрескавшейся китайской кружке остывший китайский чай и скребя ногтём потертую скатерть в голубой цветочек.
– Я с тобой согласен. Скорость ни к черту. Только деньги дерут. Когда они уже возьмутся за них, – ответил муж, не отрываясь от экрана миниатюрного Aspire One. – Ещё и кнопки заедают.

Вот же дурак. Ничего не видит кроме своего компьютера. Нас связывает ребёнок. Наш милый Макс. Единственный светлый луч в жизни. А так бы я давно уже… убила тебя идиота. Восемь лет псу под хвост. Ни денег, ни перспектив. Подругам сказать стыдно, кто мой муж. Мой муж – флирансер. Вот, чёрт…

– Лёша, ты меня не слышишь! Впрочем, как и всегда! Ты думаешь только о себе! Тебя никто не интересует!
– Переключи в режим "стерео", в "моно" звучишь не очень, – улыбнулся он и, наконец, оторвался от экрана.

Она накаляет меня всё больше и больше. Уйду к чёрту к любовнице. Маша со своей мамой изживут кого угодно. Тараканы в её голове плодятся, как китайцы. Если бы только тараканы. Да… ты стареешь малышка. Первые еле заметные морщинки покрывают твоё лицо, как первая ледовая корочка. Ты становишься невыносимой, словно осень. А я… я, кажется, гублю себя, как в прокисшем молоке.

– Моя мать… мы должны что-то с ней сделать. Она становится невыносимой. Мы не можем так жить.

Ты тоже становишься невыносимой. Впрочем, Машка права. Мы ютились в однокомнатной квартире. Нашему сыну недавно исполнилось пять лет. Тёща вечно путалась под ногами, даже когда спала под диваном. (Да, приходилось иногда укладывать её в отсек для белья. Благо у неё был маленький рост и маленький вес, при желании позволяющий засунуть её даже в стиральную машину).
Она не жаловалась на жизнь. Не жаловалась на нас. Может ли жаловаться растение? Кажется, её всё устраивало. Но иногда Машкина мать устраивала настоящие концерты. Её было уже за 80. Сколько, точно не скажет даже её родная дочь. То ли ноги у неё болели, то ли спина. Её было жалко. Но сделать ничего было нельзя. Впрочем, в ней ли причина того, что мы не построили счастья, и все наши песочные замки однажды пережгло солнце, растоптали туристы и унесла волна?

– Думаешь, что всё дело только в твоей матери?
Маша так посмотрела на мужа, словно увидела в нём печенье к своему чаю или новую скатерть на стол.
– А в чём ещё? Алексей, у нас отличная семья. У нас большое будущее. Но с ней всё рушится. Я сойду с ума.
– Ты не любишь свою мать?

Он издевается? Как можно любить этот полутруп?

– Я люблю свою мать. Но ей будет лучше без нас. Реши, пожалуйста, этот вопрос. И как можно скорее.
– Маша! Я могу написать статью в интернете, разослать спам, разнести корреспонденцию, стать фотографом и даже побыть няней. Но я не в силах избавить нас от твоей матери. Я и так делаю слишком много.

Они сидели на старой кухне видавшей виды хрущёвки. Ремонта в квартире уже давно не было. Машке казалось, что любой ремонт и присутствие в квартире старухи вещи несовместимые. Из зала донесся слабый стон.

– Достань её из дивана, пожалуйста, – попросила Маша. Сама она сегодня особенно не хотела видеть мать.
– Надо?
– Ну, нассыт же опять. Тварь.
– Сейчас… – привычно отмахнулся Алекс, но обратив ещё раз внимание на пробивающиеся морщинки и круги под глазами жены, решил ретироваться.

Сын в детском саду. И будет там ещё как минимум семь часов. Плюс его можно вообще не забирать. Пусть переночует у воспитательницы. Не впервой. За это время можно воплотить в жизнь свой план и избавиться от этой грязной свиньи. И ничего плохого не случится. Всё будет вполне легально.

Алекс раздвинул диван.
– Привет, тёщенька! Живая?
– Плохо мне. Дышать тяжело, – прошептала высохшая и посиневшая бабуля и протянула к зятьку свои посиневшие с вздутыми венами руки.

Дышать ей трудно. Ещё меня переживёт.

– Дышите через раз, – взял её за руки Алекс и, вытащив из "постели", оставил сидеть на полу. – Ползите в туалет. Здесь гадить не надо, а то опять запрём в туалете на шесть часов. Ясно?
– Дай отдышаться, милый.
Внезапно в зале появилась Машка.
– Пойдёмте пить чай!
Муж посмотрел на неё с укоризной:
– Мы уже на Вы?
– Я ко всем обращаюсь. Мы все идём пить чай.

Все? Что происходит с моей женой? Последний раз она пила чай с матерью лет пять назад, когда всё было ещё хорошо. Тогда бабка ещё была шустрой. Сама заваривала чай, жарила пирожки и могла настрогать салат из помидоров и огурцов. Она давала советы молодым, могла вставить слово в разговор и назвать мужа своей дочери никчемным. Она плясала на свадьбе и очень даже громко пела песню про валенки.

– У тебя всё в порядке?
– Леша, мы все идём пить чай. Всё расскажу за столом.
– Уже интересно… мама ползите до кухни сами. Впрочем, сначала всё же до туалета.

Машка разлила чай, и пока мать была в туалете, решила рассказать мужу о снизошедшей на неё "гениальной идее".
– Сегодня мы должны избавиться от старухи.
– В смысле? Как избавиться? Растворить в кофе?
– Почти угадал. Но кофе из неё будет никакое. Мы должны убить её. Ничего сложного.

Совсем съехала с катушек. Пришить старушку… мою тёщу. Это уже было за гранью добра и зла. Мы ведь никогда не были семьёй маргиналов. У нас есть Lada, цветной телевизор, пылесос и ещё черт знает что. Мы каждый выходной берём Макса в охапку и идём в кино, зоопарк и фиг знает куда. Вот же новости. Какая бы не была тёща в прошлом, настоящем и будущем, никто не может вот так вот просто лишить её жизни. Она же не таракан.

– Ну, и как ты собираешься это сделать?
– Ты муж, ты и делай.
Алекс стал выходить из себя:
– Что ты сегодня добавила в чай? Что ты несёшь? Убить? И как я это должен сделать? Расчленить и изнасиловать? Ты уже рехнулась на своих сериалах и тупых ток-шоу, а я скоро свихнусь от твоих дурацких идей. Убить свою мать! Ты меня, что, проверяешь? Я не собираюсь никого убивать. Сама откинется скоро. Вот. И не неси чушь. Ты для этого затеяла семейное чаепитие?
– Тогда отправь её в дом для престарелых.
– Ага. Сейчас. И отдай туда же квартиру. Ты в своем уме? Да, ты живёшь на её пенсию…
Здесь Алекс замолчал и уткнулся в монитор компьютера. Машка не стала упускать этот момент:
– Мы все живём на её пенсию. Потому что мой муж…
– Кто?.. – буквально рявкнул на неё Алекс и резко захлопнул крышку своего нехитрого девайса.
Машка буквально взмолилась:
– Ну, давай же избавимся от неё. Она мешает нам жить. Мне, тебе и сыну. Нам тесно с ней. За ней нужно ухаживать. Мы даже друзей не можем в гости пригласить. От неё воняет. Ей нужно покупать лекарства. Она кровопийца.
– Мы уже давно ей не покупаем никаких лекарств, кроме памперсов. Маша, давай закроем эту тему. Потерпим немного. Хочешь, отрави её.
– Отравить… она любую отраву переваривает.

Отлично. Значит, уже пыталась. Надо быть осторожным. Что-то мне не хочется сегодня пить чай…

– Ну, не знаю, сбрось её с балкона, кинь под машину, электричку, завези её в лес, натрави на неё медведя, засунь в микроволновку. Ты просто бредишь, дорогая. Я не хочу больше слышать это. Не о чем больше поговорить?
– Или я, или она. Выбирай.

Я выберу третий вариант. Ты, кажется, на это очень напрашиваешься.

– Я так мешаю вам? Чем же я вам не так стала? – внезапно подала голос бабуля, уже как минут пять прислонившаяся к дверному косяку и слышавшая весь разговор.
– Пей чай мама, – нервно ответила Машка. – Не мешаешь. Но всему есть свой срок. У нас не дворец. Нам тесно. Я вот до ста лет жить не собираюсь, а ты видимо решила жить всегда. Так не бывает мама. Я тебе безмерно благодарна за всё и похороню тебя достойно.
На кухне воцарилась тишина.
– Что ты хочешь от неё? – спросил Алекс.
– Мама, умри, пожалуйста.
Алекс просто прыснул:
– Юморишь по-черному, дорогая.
– Я не юморю. А ты заткнись. Ну, так что мамочка, ты готова?
Машка кинулась к ней на колени.
– Сцена, достойная Шекспира, – не удержался Алекс.
– Мамочка, я всё сделаю для тебя. Одену, во что скажешь и напишу на памятнике любые слова. Приходить к тебе буду каждый месяц. За могилкой будем все ухаживать. Я, Лёша и Максик. Лучшее место тебе найдём. Отпевание, кремация, оркестр. Что хочешь? Всё сделаю! Убей себя, пожалуйста!
Мама погладила любимую дочурку по голове.
– Хорошо милая. Знаю, что давно пора. Ничего мне особо и не надо. Помогите мне только, милые и помолитесь за меня. Я не буду вам больше мешать. Сама не хочу. Господь простит всемогущий…

…В конце концов они сами так захотели. Две ненормальные. Даже не понимаю, что я делаю. Руки дрожат, к горлу какая-то гадость подступает, глаза слезятся, сердца распухло и воет, как тысяча волков. Боже, что мы творим!

Алекс достал из ниши пожелтевшую верёвку и закрыл глаза.

Неужели я это делаю.

– Натри мылом, – внезапно возникла за его спиной Машка.
– Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? – вырвал из её рук мыло Алекс и начал с неимоверным усердием натирать верёвку.
– Не волнуйся. Всё будет выглядеть как суицид. Это и будет суицид. Вполне осознанный. Макс ничего не увидит. И всё закончится. Уже через пару дней у нас начнётся новая жизнь. Совсем другая. Светлая.
– Сомневаюсь. Как она?
– В туалете. Одевается. Молится.
– М-да… Ты даже помочь ей одеться не хочешь!
– Лёша, сколько у тебя денег на карточке?
– Что?
– На похороны. Она хочет кремацию.
– Блин… может, всё-таки повременим? Я вообще-то на новую зеркалку откладывал. Ты всё делаешь не вовремя. Что за блажь? Убить свою мать. Да, ты хоть понимаешь, что ты берёшь на себя, что ты берёшь на меня? Люди после такого в психушку ложатся. Иди и вешай её, а я в этом участвовать не собираюсь.

Вот дура. И это моя жена. Мать моего ребёнка. Смотри, как бы Макс с тобой так лет через 50 не поступил.

– Лёша! Я не собираюсь никого убивать. Она сама захотела. Ты же слышал. Наш долг помочь ей. Она так хочет. Она. Я не могу остановить её. Давай же будем людьми. Ей будет лучше, если мы будем рядом в этот момент.
- Кому останется квартира?
- Старуха решила оставить её мне.
- Ты уверена?
- Да. Я с ней на днях поговорила и она всё подписала.
- Ты поговорила или горячий утюг?
- У меня свои методы работы с пожилыми...
– Она же тебя вырастила, выкормила, дала путёвку в жизнь!

Ха! Вырастила! Эта ведьма не давала мне прохода! Лупила за любую провинность! Я вечно недоедала и только и делала, что стояла в очереди за докторской колбасой в гастрономе. Мне в 15 лет пришлось сделать аборт по её милости. Теперь настало время расплаты. Теперь ты заплатишь за всё змея. Ничего хорошего мне эта тварь не дала, а только гадила. Я сама всего добилась. И добилась вопреки этой жалкой старухе. И ты ещё смеешь рассуждать? Совсем офигел!

– Я ей очень благодарна, поверь. Я скорблю вместе с тобой.
– Ты себя вообще слышишь? В чём ты себя пытаешь убедить? Смотри, как бы с тобой также не поступил когда-нибудь твой сын. Моя мать ушла в 70 лет. Я до последнего дня был с ней и надеялся, что рак отступит. У меня не было даже мысли сделать с ней что-то.
– Твоя мать была золотым человеком.
– А твоя?
– И моя… но я ничего не могу сделать. Она хочет повеситься. Пусть вешается. Это её воля. Мне она не мешает. Мне с ней хорошо. Я её люблю, и дай ей бог ещё прожить бы сто лет. Лёша, мне так плохо. Зачем она так решила? Зачем? Она уходит. Мамочка моя… Я хотела отговорить её, но всё бесполезно. Может, ты попробуешь поговорить с ней? Ты ведь сможешь найти нужные слова.
– Ты сумасшедшая. Даже не можешь взять на себя ответственность. Хороша дочурка, ничего не скажешь. А сама не хочешь в эту верёвку?
Машка сменилась в лице. Казалось, она готова сейчас перегрызть мужу горло или повесить его здесь же.
– Заткнись, идиот. И не думай никому никогда говорить об этом. Мы никогда не будем вспоминать о том, что сегодня произойдёт, потому что у нас будет другая жизнь.
– Жизнь?.. Обязательно напишу об этом статью, а лучше заявление в полицию.
– Ты невыносим. В такие тяжёлые дни для всей нашей семьи ты думаешь только о себе и своей шкуре. Ты даже не способен помочь ближнему в трудную минуту.
– Я готова, – внезапно подала голос старушка, которую как всегда никто рядом даже не заметил.
– Ой, мамулечка, моя мамулечка, – кинулась к ней Машка и стала лобызать во все щеки. – Ты точно решила? Может, передумаешь? На кого ты нас?.. Ты записку то написала прощальную?
– Идём, – сухо ответила ей мать.
– М-да… мы идём вешать бабушку. Чем не название для романа? – всучил жене верёвку с мылом Алекс и закрыл глаза.

Бабуля действительно приготовилась. Запах ладана. Крест на шее, свеча в одной руке, в другой – икона, в белом платке, белой кофте и белых тапках. Видимо давно готовилась и где-то приберегла заранее похоронные пожитки. Голубые глаза всё ещё горят огнём. Ей хочется жить. Играть с Максом. Спать в диване. Зачарованно слушать выступления президента и смотреть сериалы. Страдать от болезней. Рассказывать нам всем о своём прошлом и о том, как надо жить. Любить…

Старушка между тем стала креститься и причитать:
– Господи, пресвятые отцы! Господи Иисусе! Пресвятая Варвара! Иду к тебе, господи! Господи, грех то какой на душе! Господи Иисусе! Пресвятой Никодим! О преподобне отче наш услыши мя, грешную рабу твою Евдокию, молящеюся тебе. Пресвятыя, Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Машка довольно таки бесцеремонно заткнула ей рот ладонью:
– Мама не нужно. Я сама помолюсь за тебя.

Даже сейчас она не могла ждать. Кажется, что жажда смерти собственной матери просто переполняет её, кипит и выплескивается ядовитой желчью.

… – Мама аккуратней. Не шатай ты так табурет. Не на танцах. Лёша, ты криворукий совсем? Ты как ей петлю накинул-то? Ну, кто так делает? Центруй по горлу!
– Господи Иисусе. Пресвятая дева. Небеса обетованные. Встречайте родные мя.
– Маша, я понимаю у тебя в этом больше опыта. Вот и вешай сама. Это твоя мать в конце концов. Нашла, блин, палача.
Алекс поправил петлю на шее тёщи и прошептал ей:
– Простите меня, дурака. Сам не знаю, что делаю. Бес какой-то вселился.
Ответа ему не было, так как старушка теперь только причитала и кажется, что уже была не в этом мире.
– Ну, дальше, что? – зло обратился Алекс к жене.
Машка замерла в нерешительности:
– Ну, на табуретку поставили. Петлю надели. Крепкая верёвка? Выбивай теперь стул. Так ведь это делается. Сам не догадываешься?
– Ага, сейчас. Вот сама и выбивай, если тебе надо. Дура совсем? Ты чё затеяла вообще? Мне хватит того, что я на неё петлю одел и вообще участвую в этом кошмаре. Это кошмар!
– Назад пути нет. Я… я… женщина. Я не могу выбить стул. Мама, может ты сама? Мама танцуй!
Но мама её не слышала, и возвращаться уже не хотела...
– О, ужас… Ладно, всё. Мама вылезайте из петли. Цирк закончен. А ваша дочь сейчас же отправиться в дурку.
Алекс воздел руки к шее старушке, и хотел было снять с неё веревку, но Машка не дала ему этого сделать:
– Не смей трогать мою маму! Убийца! – закричала она, оттолкнула его и, словно случайно, столкнула мать с табурета…
Ровно через три месяца на этом же табурете повесился Алекс, впрочем, не совсем и сам…
–>   Отзывы (1)

Понимание
11-Oct-10 10:16
Автор: Виктория Грановски   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Это утопия смерти и любви;
это антиутопия времени и семейных уз.

В жизни может случиться что угодно. Ты можешь прожить с женщиной пять счастливых лет, а в одно утро вдруг обнаружить, что ваш брак нужен тебе не больше календаря на следующий год с изображением божьей коровки. Божьи коровки, конечно, очень милые существа, но тебе плакаты с ними абсолютно без надобности. Ты можешь ухватиться за эту идею очень серьезно. Возможно, ты немного не в себе и тебе не помешает посетить психолога. Он выслушает тебя и поможет тебе найти выход из твоей ситуации. Хотя ты-то знаешь, что выход уже есть.
Ты три дня почти не разговариваешь со своей женой, а она гадает, что послужило причиной: проблемы на работе, любовница, недостаток секса(или недостаток секса и отсутствие любовницы). В конце концов она теряет терпение и бросает попытки понять твое гнетущее молчание – она злится, кричит. А ты словно находишься в беззвучном режиме, для тебя она просто открывает-закрывает рот и размахивает руками. Бокалы, подаренные на год после свадьбы ее лучшей подругой, разбиваются безо всякого звука.
Тебе ничего не остается, кроме как придти к выводу, что твоя жена – это самый обычный человек, который не выносит молчания, не терпит странностей и бьет твои любимые бокалы, стоит только пару дней походить мрачным выражением лица. Тебе ничего не остается, кроме как признать, что ты ее больше не любишь, и что она очень изменилась. Сейчас она уже не станет сбегать из дома, чтобы пойти с тобой на окраины города и посмотреть на картины малоизвестного художника-наркомана. Сейчас она уже не захочет организовывать демонстрацию, потому что в этом месяце под колесами автомобилей погибло аж шесть ежиков. Она немного пополнела, стала женственной, перестала смотреть фильмы о правде, заменив их на романтические комедии и стала предпочитать спокойные, ровные цвета в одежде. Она замужняя женщина, как полагается. Только вот ты мало похож на примерного(или хотя бы просто нормального) мужа. У тебя по-прежнему пуля в голове, как сказала когда-то о тебе твоя мать.
Ты едешь в старый город. Там можно найти все, что угодно. Для информации – если вам нужна одноногая проститутка, конь, китайская статуэтка, Библия, флаг какой-нибудь страны, комиксы, оружие, - езжайте в старый город. Это ветхий ад, который хранит в себе множество вещей, не нужных никому, кроме вас, и множество людей, которых отвергнутых обществом.
Ты скитаешься довольно долго, но в конце концов находишь то, что искал. Безошибочно работающий механизм потрясающей мощности.
Ты возвращаешься домой. Она в спальне, расчесывает мокрые волосы. В воздухе приятно пахнет шампунем. Ты смотришь ей в глаза и говоришь, пожалуй, первые слова за последние сутки:
- Мне кажется, что ты изменилась.
- Разве? – она явно не знает, кричать ей или же сейчас можно нормально поговорить, - я думаю, изменился ТЫ.
- Правда? Возможно. Не стану отрицать. По крайней мере, ты же чувствуешь, что между нами все пошло не так?
- Послушай, ты вообще что ли…
- Ты же чувствуешь, что мысли в моей голове приняли необычный поворот?
- Мы пять лет женаты!
- Я совсем один, вот что я чувствую.
- Да какого черта ты…
- Замолчи, - спокойно говоришь ты, - дай мне сказать. Не надо портить все окончательно, хотя бы сейчас.
Ты видишь в ее глазах смутное замешательство по поводу «хотя бы сейчас» (а что у нас сейчас?) и продолжаешь:
- Иногда нужно все остановить. Чтобы очарование не пропало до конца. Но если сделать это, как все обычные люди, то оно все равно исчезнет. Значит, нужно его увековечить. Сделать вечным, понимаешь? Жизнь не вечная. Но есть выход. То есть с одной стороны это выход, а с другой – вход.
Ты видишь в ее глазах непонимание, страх и растерянность. Ты снова говоришь:
- Я нашел этот выход. Я возьму тебя с собой, чтобы ты тоже не перестала любить меня. Я делаю это ради прошлого. Ради наших воспоминаний. Мы сохраним хотя бы это. Навсегда.
Смутная догадка в ее глазах. Но нет, она такого не может допустить в свои мысли. И ты улыбаешься:
- Давай. Скажи мне. Ты знаешь, что. Как раньше.
- Я люблю тебя.
Да. Она поняла, что ты хочешь услышать. Ее голос не дрожит. Она смотрит на тебя без испуга и замешательства, а с вызовом и обожанием. Когда она смотрела на тебя вот так пять лет назад, ты не мог определить, поцелует она тебя сейчас или разобьет о твою голову бутылку.
Ты вытягиваешь вперед руку, чтобы можно было увидеть предмет, который ты держишь. Она видит. В глазах ее остаются только вызов и обожание. Ты понимаешь, что она бы тебя сейчас поцеловала, если бы у нее было время. Ты не ошибся.
- И я тебя.
Две секунды между вами – только понимание и возбуждение. Две секунды, а потом граната превращает вашу любовь в вечность.
–>   Отзывы (2)

чёрная чайка
09-Sep-10 01:10
Автор: inok   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Слово *отчаянье* птичьей породы
Старой волной разбивается страх
Расклёванный чайкой с крылом прокопчённым
Кровящей земли возле вен буровых
Из бури покоя морями учёных

Из лодочки рук на твоих берегах
Пустынных глазниц и
Стеклянных причалов
Я с птицами сплина в тарелки кричала
Размахом крыла Боинг воздух-земля
Лечу обнимая воздушной прослушкой
Сожженные степи пустые поля
И слёзы косые токаются в реки
И просят прорваться на танец в углях
И влагой залить шалаши и ковчеги
Ожогов полесий от снов человека
А вера по капле стекает с крыла
Калики калекам
Гудбай
Иншала

Молитесь о птице она ведь была
Не только дорога и призрак погоды
Глаза близнецов антуаны полётов
Летит небоскреб словно осени лист
В далёкой стране распечаленный кто-то
И плачет солдат
Пьяный в дым пианист

В ремарки любви пробивается запах
Осенних костров утомлённой земли
Влюбляются птицы и учатся плакать
И тихо молится о ком-то в дали
В межрёберной клетке налитое нефтью
У всех одинаково время болит
И старый араб понимает иврит
Не только войной но и песней любви
Ана ахабеки
Лав ю
Об дих лыб


–>   Отзывы (5)

Край
04-Apr-10 08:26
Автор: Геннадий Казакевич   Раздел: Суицид/Эвтаназия

(Сильвия Плат, 1932-1963)


Женщина совершенна.
На её мертвом

Tеле улыбка завершённости,
Иллюзия греческой необходимости

Струится в складках её тоги,
Её босые

Ноги как бы говорят:
Мы прошли так много, и это – конец.

Мертвые дети свернуты белыми змейками
По одному у каждого маленького

Теперь уже пустого кувшинчика от молока.
Она сложила их

Назад в своё тело, как закрывающиеся
Лепестки розы, когда в саду

Сгущается аромат, кровоточащий
Из глубоких сладких зевов ночных цветов.

Луне не о чем печалиться,
Глядя из-под костяного чепца.

Она уже всего навидалась.
Её зрачки следят сверху в ожидании.
–>   Отзывы (13)

А теперь
19-Jan-10 22:48
Автор: вдруг напишу   Раздел: Суицид/Эвтаназия
И при жизни не был склонен к унынью,
А теперь, когда хранюсь на погосте,
Жду, чтоб ветер ковылем и полынью,
Щекотнул мои веселые кости.

–>   Отзывы (3)

Суицидальное
17-Jun-09 01:58
Автор: Эдуард Учаров   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Знаешь, может быть, на обратной стороне груди
Сердце растёт не чужой бузиной в огороде.
Как там в Святом Писании сказано - не суди?
И домыслено после: раз ты сам на свободе.

Вот и я не в суде и нет мне другого истца,
Кроме гулящей жены и ублюдка сыночка.
Не поэтому ли на тёмной стороне листа
Медленно расплывается последняя точка?..
–>   Отзывы (9)

Раздрызганность...
02-Mar-09 02:03
Автор: Елена Кириллова   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Раздрызганность, развинчанность, раздраи,
Распластанность на безнадёжья крае,
Смятенье и сметание всех правил
Обрывами, обрывками… Провалы

На памяти, в душе и в смятых тканях
Расклеенного бредами сознанья,
Оторванность от мира, отмиранье
На дне иллюзий, без лучей мерцанья.

Развенчанность, израненность шипами,
Что падают бессчётными ночами
Из всех времён, забытых временами,
И разбивают в щепки Мирозданье!

26.02.09
–>   Отзывы (3)

Отчаянье
21-Jul-08 05:23
Автор: Эдуард Учаров   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Люди!
Наверно я очень скучен,
Со мной неживым
Так плохо и грустно всем.
Умный лоб мой
Желанием смерти измучен,
Подайте стул,
Электрический,
С тысячью клемм!

Господи!
Насколько ты мне не нужен,
Настолько не нужен я –
Родной и любимой своей.
Как страшно в пропасть
Любви одинокой погружен,
Барахтаюсь в каше
Несчастных стенаний о ней.

Месяц!
Сохрани обо мне свою память.
Расскажи им – что какой-то урод,
Душу светлую мне испоганил,
И теперь мне во всём не везёт.

Просто,
Я, конечно, уже безнадёжен.
В одночасье, в конце декабря,
Серым снегом слегка запорошен,
И бреду сам не зная куда..

Как смешно!
Даже не с кем повыть на луну
Выть протяжно, зазывно, тоскливо и полно!
Морду вытянув в небо устало свою,
Хрипло плакать в небесные волны.


Ночь!
Ты придумала чем мне заняться:
Землю чёрную грызть и с отчаянья глотать,
Не устала ли ты надо мной издеваться,
И бессонницей мысли мои пеленать??

Умный лоб мой!
Прошу!
Пожалей мою душу!
Не сверли ты меня беспричинной тоской.
Что ж поделать раз я
В эту мокрую стужу
Бьюсь в закрытую дверь
Одуревшей башкой..

Темнота.
Так черна – хоть выкалывай глаз!
Вот и выколи, ты, мои жуткие бельма!
Чтоб не чувствовать слёз, и не видеть сейчас,
Как скрежещет во мне ненавистная шельма!

Липкий сон.
Ты не выжжешь дыру в моём черепе,
И не высосешь памяти прошлого соль.
Не сверби тишина, и без этого свереба -
Опостылела мне неудачника роль..
…………………………………..

Новогодняя ель.
Разукрашена инеем Севера.
Как и мне суждено ей
От веселья толпы околеть.
Так всегда:
Кто-то жизнь посвящает сажанию дерева –
Чтоб другие могли на деревьях висеть…
–>   Отзывы (5)

Несомненное сомнение
15-Jun-08 06:53
Автор: Gabriell   Раздел: Суицид/Эвтаназия
и вот что точно
придет сомненье
на склоне дня

а может ночью
но несомненно
меня храня

от всех решений
тошнит и хуже
уже давно

петля на шее
лежу я в луже
вокруг оно
–>   Отзывы (1)

Себе к юбилею
18-Mar-08 07:43
Автор: Алвин   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Его топор
Калили черти
В местах, где ад.
Глядит в упор,
подручный смерти,
Холодный взгляд.
Мол, через боль,
И через силу,
И тошноту,
Сойти изволь
В свою могилу
И темноту.
Разрешено,
Коль хочешь, биться,
А можешь выть,
Но все равно
Не уклониться,
И смерти быть.

Сил биться нет,
И не поможет,
Могуча смерть.
Один просвет -
В прощенье Божьем.
Его б иметь…

–>   Отзывы (14)

Суицидальное
04-Feb-08 22:17
Автор: Экспериментатор   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Стихи и звезды. Жизнь как вызов,
Как ожидание прозренья.
Свободе - душу, плоть - карнизу,
В бесчестно-легкое паренье.
Свободе - звезды, плоть - асфальту.
Раскрепощенье - духу крови.
Вниз - я, наверх - мой эго альтер,
Лучам луны неполной ровень.
Стихи - богам, мыслишки -людям.
Рассказы - вычурным поэтам.
Уйду без крыльев и прелюдий
И завершу свой стих на этом...
–>   Отзывы (6)

Мир и бормотание
01-Dec-07 04:25
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Станислав Шуляк

Мир и бормотание

Сколько воздуха проходит мимо моей груди!.. Собственно, весь воздух, за исключением какой-то малости, проходит мимо, мне с ним не встретиться, мне его не ощутить, мне его не испробовать. Хотя, разве лучше он всего прочего воздуха? Не может он быть лучше. Если повезёт – он окажется таким же точно, если же не повезёт, так окажется хуже, безобразнее, безжалостнее, может, даже смертельнее.

В выходные из лечебницы не выписывали, в понедельник не было заведующего отделением, так что вытолкали меня взашей из теплого, насиженного и налёженного местечка только во вторник под обед. Обеда же я, разумеется, не получил. Это я предвидел и за завтраком насовал хлеба в карманы, а потом незаметно сумел переложить его в другую мою, уличную одежду. Хлеба было много, здесь его вообще не жалеют.

Меня никто не встречал, я и не ожидал, что будут встречать. Ни оркестра не ожидал, ни цветов, ни фейерверков. Для чего бы мне их дурацкие встречи?! И мои бы глаза теперь на них на всех не смотрели, впрочем, и их глаза не смотрели бы теперь на меня; в этом смысле наши глаза были вполне солидарны. Хуже, что не было денег. То есть их вообще не было. Ни рубля. Ни копейки. Следовательно, автобус отпадал. На автобусе без денег не проедешь.

На попутку тоже не очень-то следовало рассчитывать: любой, кто смотрел на мою бритую голову, принимал меня, естественно, за уголовника и чёрта с два бы, конечно, остановился. Хотя уголовником я не был. Уголовникам до меня далеко.

Я, конечно, не рассуждал так, как рассуждаю теперь. Всё сложилось в голове само собой: ехать до города следовало на электричке, но не до конечной станции, где стоят турникеты. После же пешком или как-нибудь ещё добраться до другого вокзала. Дальше снова на электричке, до своего городишки, до дома. Высадят – так выходить безропотно, ждать следующей оказии. В противном случае же могли и накостылять. Сейчас с такими, как я, не церемонятся.

Боже, что за холодный теперь июнь! Где вы сыскали такое омерзительное лето?! Как вас угораздило жить в такую пору?! Отчего не сыграли вы в ящик месяц назад или год, когда атмосфера была ещё похожа на атмосферу, погода – на погоду, когда зимой ещё бывало морозно, летом душно и маетно, осенью – слякотно, весною – переменчиво и непредсказуемо, когда не перевернулось ещё всё с ног на голову – природа, обстоятельства, человек?! А отчего я сам не сыграл в ящик вместе с вами? Прежде это было б уместнее.

Я шёл по улице и ел хлеб из карманов. Потом захотел пить, зашёл в туалет. Глупую бабу-туалетчицу я обманул: сказал, что заплачу на выходе, стал пить воду из-под крана (в туалете мне больше ничего не надо было) и потом быстро вышел на улицу. Почти выбежал. Баба что-то с угрозою кричала мне вслед, но я не слушал её.

В электричке я трясся больше часа, пробовал было заснуть, но не заснул – разбудили контролёры. Тут же стал выходить, огрызаясь как пёс на какие-то их замечания; впрочем, мне уж было всё равно, на самом деле: электричка добралась до города, до гнусных его пролетарских окраин, а до другой станции, той, что была мне нужна, чтобы пересесть на другой поезд, отсюда километров, наверное, пять. Это, в общем, терпимо.

Я поплёлся поначалу вдоль заборов промзоны, потом начались дрянные старые пятиэтажки, потом даже какой-то широкий проспект попался мне по пути. Я отвык от людей в их естественной жизни; мне было странно смотреть на них, я их не узнавал, я не ощущал с ними не то, что сопричастности, но хотя бы даже сходства. Пускай бы только внешнего.

Прежде я долго добивался способности к бесчувствию. Давно, ещё до лечебницы; лечебница в этом отношении на меня почти не подействовала. Зато, если бы я вдруг начал хоть что-нибудь чувствовать, что-то ощущать или осознавать, вот здесь-то меня бы уже ждала верная гибель.

Улицы сделались оживлённее. Вскоре я даже набрёл на некое административное здание, и возле него митинговали примерно тридцать каких-то придурков, с мегафоном, с транспарантами. Что они хотели – я не знал: ублюдки из оппозиции против ублюдков из власти, у нас по-другому не бывает. Впрочем, кто большие ублюдки? Те? Эти? Не знаю. Наш народ охотно пребывает во всевозможных ублюдочных рангах. Я же не доверяю ни одному громкому голосу, ни одному слову с трибуны, ни одному крику, ни одному энтузиазму. Смерть ходит меж нами и учит нас тихим высказываньям. Учит нас шёпотам, шорохам, всхлипам, вздохам и бормотаниям. Она – лучший учитель, мы же пренебрегаем её уроками. А иные так заносчивостью дней своих даже тщатся преподать ей самой урок.

Приехали машины с милицией (или как она там называется; сейчас много появилось новых названий. И все – для обозначения одной и той же пакости.). Потом долго бранились через свои мегафоны с митингующими, и те отбрехивались. Люди в чёрном, в маскировочном и в бронежилетах рассыпались цепью, стали теснить толпу. Полетели первые камни, взметнулись дубинки над головами, раздались вопли, негодованием запнулась атмосфера дня сего холодного... но я был теперь уже далеко. И лишь оглядывался иногда. Мне бы теперь крысиную наблюдательность, мне бы теперь бурундучью настороженность – оттого бы сумма моих достоинств, несомненно, возросла!.. Бог есть язык.

Люди побежали, спасаясь от побоев, я же, ссутулившись, тоже ускорил шаг. Воздух груди моей ныне есть воздух неприязни, и мне же теперь совершенно не до вычурных рассуждений. Не до морока сентиментальности. Не до человеколюбивых отголосков.

Я способен удивить любого великими разговорами, отчаяньем монологов, благородными вербальными остатками, но никто не приходит за моими сверхъестественными дарами. И мне лишь остаётся – безмолвно созерцать истечение жизни. Жизнь – тлен, обморок, мерцание. Жизнь – катастрофичнейшее из предприятий человеческих. Жизнь – излишество материи.

Я взирал окрест себя с единственною желчнокаменною усмешкой.

Откуда я вообще такой взялся? Быть может, я существовал всегда, вопреки скудному перечню лет моих, сухих и невнятных обстоятельств, притворяющихся фактами, жалких воспоминаний. Иногда я даже не исключал инопланетного своего происхождения. Потом же сам насмехался над тем, слишком это уж было просто, слишком уж много в том было заурядного и общедоступного.

Железную дорогу я учуял по запаху. Потом её подтвердил и звук. Мне почти не пришлось петлять в поисках (город я знал не слишком хорошо), на платформе топтались людишки, казавшиеся сонными или заиндевевшими. Здесь я смешался с ними и притворился таким же, как и они. Электричка пришла минут через сорок, и я простоял всё это время без единой мысли в извилинах. Я умею гаснуть, когда гореть незачем.

Потом ещё столько же ехал, потом вышел из поезда и плёлся вместе с горсткою других пассажиров. Потом нарочно отстал от них, чтобы только идти одному. Сзади смотрел на этих русских одышливых баб-бочек, не блюдущих ни телесного, ни душевного достоинства своих, ничуть не тяготящихся ни днями своими, ни жиром своим, ни своими вздутыми венами, смотрел на этих кургузых мужичонок с их приземистыми походками, мужичонок, опитых пивом и иными дешёвыми пойлами во всякую минуту жизни их. И это мне нужно любить, и этим вы предлагаете мне гордиться? И с этим нужно ощущать знаки тождества, сходства или причастности? Хотелось порвать их всех, порвать своим разнузданным глазом, разбросать их гадкие клочья по почве. Пусть будет неповадно всем прочим, пусть вздрогнут они от существований своих, столь же бесполезных, пусть задохнутся от всякого умеренного своего, от всякого монотонного, от всякого обыденного, пусть ужаснутся оными. Да, так! И это ведь ещё не гнев мой, это всего лишь моя досада. Гнев же мой будет беспредельным, безудержным. Именно в гневе своём я буду тождествен тому, чьего имени вы не способны угадать, чьего промысла вы не ведаете.

Глаза у них всех были ватные, потому видели они одно ватное. Муравьиное и одуванчиковое проходит мимо них, даже не подходите к ним ни с муравьиным, ни с одуванчиковым. Вы, впрочем, и сами о подобном не слыхивали.

Временами я изнемогал от бремени своего постылого и беспорядочного славянства.

У переезда за мною увязался кобелёк-двухлеток, недавний ещё щенок, у которого серое и жёлтое смешалось в молодой шерсти его, и белая подпалина была на груди, подобная съехавшему в сторону галстуку. Запах хлеба из карманов моих, что ли, привлёк его? Я вывернул ему все остатки хлеба, тот съел их с достоинством (а я стоял и смотрел), когда же я двинулся далее, будто бы со вздохом поплёлся за мной следом. Тут я прикрикнул на кобелька, и он поотстал.

Я знаю, временами в кровь мою сами собою вторгаются иные огуречные и зефирные метафизики. Впрочем, этим поделиться невозможно. Да, это так, но неразделённое и неотданное достояние моё разрывает грудь мою, отравляет мой воздух. Таланты и величия – они здесь совершенно ни при чём, они – лишь подножия моих недоговорённостей. Моих неуверенностей. Для содержимого моего мозга пока не придумано точных обозначений, я же не собирался тратить времени на самопознание. Не знать себя лучше, чем собою гордиться, чем собою довольствоваться.

Иногда через самые тяжёлые столпотворения туч я способен разглядеть иные ослепительные задворки солнца, но также и сбивчивые тени пресловутой нечётной стороны Луны.

Под мостом я остановился, чтобы помочиться, после же продолжил путь, вовсе не будучи в том уверенным. А кто уверен в своём пути? Дурак да мерзавец уверены в своём пути. Я впрочем, не лучше ни того ни другого, но всё же в пути своём не уверен.

Голова моя полна иных избранных формул. Знали ли вы все такие формулы? Знал ли хоть один из вас формулы, подобные моим? Уместятся ли они в мозгах ваших? Не разорвут ли извилин ваших? А вот же в одной из великих формул своих я вдруг открою пусть не имя Бога, но лишь ключ от гнева Его. И горе тогда вам, трёхгрошовые человечишки, исчадья смрада, беспутства, равнодушия!

Далее уж потянулись домишки моей улицы, проклятой и привычной улицы, и в том было самое скверное. Здесь каждый меня знал, и я знал каждого. Невозможно здесь жить, уворачиваясь от остальных, так, чтобы быть для всех неизвестным. Одно лишь остаётся – прятаться за нелюбовью, сколько бы её ни было, и вот же я никого не любил, и никто не любил меня, так было спокойнее.

Потом – двор с парою кривых яблонь, с дощатою будкой сортира в задней части его, с заброшенной цветочной клумбой без цветов. С одною лишь бесполезной и сорной травой. Для чего вы разбиваете ваши клумбы, если не собираетесь сажать на них цветов? Клумбы – для цветов, а не для пустого самосуществования!.. В дом я вошёл тою самой походкою, какой входил в него тысячи раз. Кепку повесил на гвоздик в прихожей, не оборачиваясь, машинальным движением. Ирка-жена возилась на кухне, но, разумеется, приход мой заметила.

– Опять!.. – с глухим раздражением сказала она, вытирая ладони грязным кухонным полотенцем. Она вообще вся была распаренною, краснолицей, всё тело её погрязло в паскудной и очевидной, домашней дородности.

– Что? – сказал я.

– То самое! – сказала она. – Давно уж всё обсудили, давно договорились, а он всё ходит и ходит.

– Кто ходит? – сказал я.

– Ты что, совсем дурак стал? Уколами закололи? – крикнула она. – Чего, спрашивается, вчера приходил? Чего позавчера? И на той неделе тоже три раза?

Возможно, во мне что-то похолодело. Называть это недоумением я бы не стал, Иркины слова были очевидною чушью, и над ними не стоило бы даже задумываться.

– Что ты такое плетёшь? – сказал я. – Ты что, не знаешь, где я был? И сколько ехать оттуда?

– Очень мне это знать интересно! – крикнула ещё Ирка. – Давай, давай, как пришёл, так и уходи!

– Ты же знаешь, где я был? Знаешь? Позвони туда и спроси.

– Я звонила. Я сто раз звонила. Сговорился там с кем-нибудь, чтоб отвечали, что ты там.

– Мне поесть надо, – огрызнулся я. – И поспать бы ещё чуть-чуть.

– Это уж где-нибудь в другом месте! Лёшка, урод, мы же давно договорились!.. Ты обещал!..

О чём же мне с ней говорить? Я молча пошёл на кухню, пошарил по кастрюлям, отыскался остывающий борщ. Тот был с мясом. Я достал мясо и отсёк от него скорбную свою десятину. Положил в тарелку. Во мне не было теперь ни малейшего боевого упоения. Всегда, но только не теперь.

– Не трожь борщ! Не для тебя! – крикнула жена, хватая меня за рукав. Я отдёрнул руку. Мясо едва не оказалось на полу. Я лишь с трудом удержал его, подхватил в последнее мгновение, и большой кусок шлёпнулся обратно в кастрюлю. Ирке, похоже, хотелось, чтобы всё было на полу.

– Вот ещё тронешь здесь что-то – сам же потом пожалеешь! Слышишь?! – крикнула та. – Повадился тут жить одинокой людской гнидой!..

– Уйди! – сказал я.

– Сам уйди! – крикнула жена. Сразу же крикнула, без расстановки, без промедления. Паузу держать она никогда не умела. Кто из них умеет держать паузу? Удержать верную паузу – иногда тоже самое, что сообщить имя Бога. Да ведь и Сам Бог, если вдуматься, не слеп и не глух. Не скуден и не бессловесен. Он только лишь держит паузу. Да нет же: Он и Сам – пауза.

– Ну, что, мне ментов вызвать?! – крикнула ещё.

– И что ты им скажешь?

– Что надо – то и скажу!

– Ты не меняешься, – сказал я.
– Ну, сейчас ты у меня узнаешь!

Подхватив платок и набросив его на голову, она выбежала на двор и с силою долбанула входной дверью.

– Так я и думал, – сказал я.

Что проку искать днём с огнём человека? Нужно подстеречь его в засаде с разлитым в душе и окрест себя затемнением. Нельзя соблазнять найденного благородством и достоинством помыслов своих, и следует лишь предъявить все мутные основания души своей как свидетельство своего человеческого, своего единственно достоверного. Лишь так возможны все слияния, все соединения: человек с человеком сойдутся лишь не почве гадких остатков своих; всё безобразное в человеке есть его наиболее подлинное. Иное же не стоит принимать и в рассмотрение. Человек – самое неудовлетворительное из животных.

Пока я внедрял во чрево своё этот проклятый борщик, почти сразу пришла дочь из школы, дочь Анька двенадцати лет. Постояла, полупоглазила на меня. Я же на неё внимания не обращал. Я ел.

– Ешь? – сказала дочь.

– Ем, – сказал я.

– Куда мать побежала? – спросила Анька.

– Её дело, – сказал я.

– Смотри – твоим делом стать может, – бросила она.

Я промолчал. Но как-то так судорожно промолчал, беспорядочно промолчал, ожесточённо, безоговорочно. Никогда не прощу ей этого своего молчания. Даже помирать стану – и то вспомню, как теперь его не простил.

Душа моя зашлась вдруг в умственном (межеумственном) тике. В такие мгновения я могу потеряться не то, что перед неумной своею женой, или кургузою дочерью, но даже перед любым ребёнком, вдруг обратившимся ко мне с вопросом или с бессмысленной ребячьею фразой, перед любым дураком, взглянувшим на меня, заговорившим со мной. Я теряюсь тогда от внимания, но также от безразличия – не знаю, от чего более.

– Совсем, что ли, пришёл? – спросила ещё дочь.

Я уже поел и стал складывать посуду.

– Совсем, – сказал я. – Куда мне идти?

– Совсем не получится, – подытожила девчонка.

– Ты ещё станешь каркать, – недовольно отмахнулся я.

Она залезла в холодильник, вытащила бутыль с квасом, стала жадно пить, так, что за раз едва не выпила половину. Я тоже протянул руку к бутыли, но она, будто не заметив, поставила ту в холодильник.

– Ворона каркает, я говорю, – сказала девчонка. Отвернулась.

Я открыл холодильник, напился кваса из бутыли. Была ещё кока-кола, но кока-колу я не стал. Пусть дурак-американец пьёт свою кока-колу, пусть подонок-американец её пьёт. В кухне летал шмель.

– Ты смотри, – сказал я, – не слишком-то вообще увлекайся жизнью.

– Я только в прошлом году жить полюбила.

– Я тебе не про то говорю.

– Без тебя знаю, – огрызнулась дочь.

– В тебе всё от матери, – сказал я.

– А от кого надо? От тебя, что ли?

– От себя, – буркнул я и вышел.

В комнате я плюхнулся на постель, едва только стащил с себя рубаху и брюки. Лицом я лежал к стене, лишь поворочался немного. И ещё привычно скрючился, будто младенец в утробе.

Жить, жить и мыслить с придыханием, бесцельно брести тропой парадоксов. Потеря сигнала. Если бы весь свет удалось истребить неистовою своею застенчивостью!.. Убийственною своею кротостью!.. Ныне я категоричен и прямолинеен. Нельзя жить без шедевров. Я всегда от них на расстоянии волоса, но тот же самый волос всегда сталкивает меня в бездны безобразий и неказистости. В последнее время у меня лучше обстоит дело с порядком слов, но хуже с их содержанием. Впрочем, я всегда мечтал отереть ноги о литературу.

Все слова мои рядом, почти под рукой, кишат и трепещут, и рвутся наружу, но мне трудно выбрать из них подходящее. Объявить Слово бывшим в Начале – значит свести все сакральное и даже эсхатологическое к проблемам этимологии. Впрочем, дух человеческий и смысл человеческий дышат софистикою, поэтому удивляться ничему не приходится. В уме своём и смысле своём я временами вязал узлы ничуть не хуже гордиевых.

Кто бы мог подумать, что вообще когда-нибудь опущусь до жизни?! Не до такой жизни. Но до жизни вообще.

Возможно, я вздохнул или всё же лежал по видимости бездыханный. Шаги были сзади, тихие шаги. Дочь ходила по комнате, потом же остановилась. И вдруг – ладонь свою влажную и холодную мне положила на висок.

– Что тебе? – сказал я. Быть может, я вздрогнул. Что мне ещё оставалось? Только лишь вздрогнуть.

– Зря ты это, – сказала она.

– Что?

– Ну, так… вообще.

– Не мешай!..

– Я заниматься буду.

– Делай, что хочешь.

– Я тоже такая стану, когда вырасту?

– Как получится, – сказал я.

– А сам как думаешь?

– Не знаю. Это всё равно.

– Тебе-то всё равно, конечно.

– Если мне и не всё равно – это ничего не меняет.

– А чего приходил-то… всё это время?
Я стиснул зубы и промолчал. До желваков стиснул, до хруста, до флюса, до оскомины. До кровоточащих дёсен.

– Думаешь, я не знаю? – сказала ещё дочь. – Все думали – я спала, а я и не думала спать и всё видела.

Мне одно только и следовало – молчать. Я – зомби Млечного пути, звёздночеловеческое (оно же – червивое и необъяснимое) сидело в глубине груди моей, подтачивало меня, изгрызало, иссушало меня, но могло внезапно, диким зверем, свирепою рысью наброситься на шею мою, на плечи и на затылок мои. И вообще – разве способен кто-то изведать креплёной моей невиновности. Анька отошла. Не хотите ли и вы отойти? Я стал забываться, может, даже и совсем забылся, так мне показалось. Какою-то невыносимой забывчивостью. С её трагической слабостью сердца. С её глухим минорным удушьем.

От меня все отошли, я восхищался когортами отошедших. Удивляться же снова нечему. Я, впрочем, всегда умел преклоняться перед бесцельностью. Потом были шаги, быть может, они лишь были в моём забытьи, я этого не знал точно, но шаги не пары ног, но нескольких пар, поначалу как сыплющийся горох, как маетная бесовская перкуссия, здесь не стеснялись, не старались говорить или ступать тише у изголовья спящего, но напротив – шумели и топали нарочно… У говорящего же одна голгофа – недосказанное.

– Рота, подъём! – был крик, и тут же – плечо! рывок, и вот уж я на полу, растерянный, ошарашенный, полусонный. Ушибся, конечно же, ушибся, как было не ушибиться?!.

Пытаюсь подняться. Прочие настороже, их двое, нет – и третья в отдалении, думают – брошусь с ними драться, должно быть. А что, если и вправду – броситься драться?!

– А!.. – глухо говорю, – Вот и Васька-подлец! Явился – не запылился.

– Что, думал – пришёл, поел, лёг спать – и всё тебе с рук сойдёт? Ничего тебе с рук не сойдёт больше, – огрызнулся тот.

– Да, Лёшка, я тебе сразу сказала, чтобы ты уходил. А ты не поверил!..

Мгновение смотрю на потную Васькину физиономию. Васька – новый хахаль жены; быстро же у них сладилось, незадолго до моей лечебницы. Васька работает в мастерской по ремонту судов. Вообще же он ни зол и ни добр, ни плох, ни хорош, но – всего лишь какая-то интуитивная сволочь.

– Это мой дом… – бормочу бессильно.

– Никогда он твоим не был! – крикнула Ирка.

– Давай! Давай! – подталкивает Васька. Впрочем, он силён, а я ослабел в лечебнице, с ним, пожалуй, не стоит мне сейчас драться.

Из дверного проёма выглядывает и Анька (вот и третья!), она напугана, но будто бы ухмыляется, она тоже на их стороне, на моей же стороне никого. Я ведь и сам не на своей стороне, я ни на чьей стороне. Может, разве лишь на стороне небытия или отсутствия. Этим последним я во дни свои сложил немало гимнов.

За грудки меня схватив, Васька выпихивает из комнаты вашего трагического слугу, иронического слугу, любезные мои, вашего товарища по несчастью существования. Жена, подобрав мою одежду, идёт следом.

– Вот ты Ваську за дурака держишь, а он в восемь лет пятьдесят американских штатов мог за тридцать секунд перечислить, – раскрасневшись, приговаривает она.

– За тридцать пять, – хмуро поправил Василий.

– Неважно, – отмахнулась женщина. – Он вот и теперь за минуту даже пятнадцати штатов не вспомнит.

– Ну, зато он у нас мыслитель! – глумится мой обидчик.

– Спиноза! – хохотнула жена. – Бесчувственник чёртов!

– Заноза!.. – прыснула дочь.

Я взглянул на неё. Когда ж это всё успело произойти? Почему же я не видел этого раньше? Куда откатилось яблочко, упавшее с яблоньки? Почему же смешалось оно с грязью? Почему так некстати оказалось между чьею-то подошвой и почвою? Почему никто не подобрал его, алча и сопереживая, но лишь втоптал в грязь и в обыденность?

– Ну, – сказал я, – бывай, голубица!

– Лети-лети, голубь! – сказала Анька.

Больше ожидать было нечего, я вышел на крыльцо, Васька толкнул меня напоследок, я пошатнулся, но всё же не упал. Для одной острастки толкнул, почти благодушно. Жена бросила всю мою одежду на землю. Я сел рядом с одеждой и медленно стал натягивать её на себя. Было молчание. Наконец, прежние домашние мои, не выдержав, ушли в дом и хлопнули дверью.

– Не приходи больше, – сказал Васька напоследок. – Понял, гнида?

Жить, так жить, превозмогая мистические муки, отвергая надмирные мороки и сатирические оцепенения? На сколько же хватит сил? Откуда вообще возьмутся они? И какие же тогда магнитные бури будут бушевать в мозжечке моём, какие тайфуны, безветрия и светопреставления станут ещё истязать плевру, роговицу и диафрагму мои?

– Эй, – глухо сказал я. – Денег дайте, гады! У меня вообще ни копейки.

Этого будто бы ожидали специально. Дверь приоткрылась, и из оной выставился кукиш жены. Зло так выставился, неприкрыто, недвусмысленно. Главное – недвусмысленно. Впрочем, вылетели еще и ботинки, а до этого я был в носках. Что ж, это гуманно. Я всегда верил в человека. Но вот успел ли я взглянуть на них всех с привычным и асептическим своим цинизмом? Возможно, и нет.

Обувшись, я встал. Двуногий не лучше и не хуже всех прочих. А попробуйте, кстати же, найти во мне хотя бы единый изъян! Не сыщете никакого изъяна (опричь всего моего человеческого), пока я сам не предъявлю его вам – вам, подлые человеки! Чтоб содрогнулись, наконец, содрогнулись подслеповатые и бесполезные душонки ваши, жалкие хомишки сапиенсы!..

Чёрт, снова за мной увязался тот кобелёк. Ждал он меня, что ли, нарочно? Я теперь не стал уж его отгонять, идёт и пусть себе идёт, мне-то что?!

Я шёл, и земля раскачивалась подо мною. Космос же был повсюду, со всех сторон, и был он настороженным. В ключичных, височных, тазобедренных и прочих окрестностях он был насторожен. Космос вблизи меня всегда насторожен.

Я прижимался к заборам, к домишкам, когда они выставлялись на дорогу своими убогими фасадами. Бедные! Все вы нуждаетесь в подпорках, в добрых подпорках, я готов быть вам подпоркою. Я добр, мне легко быть добрым, вся кровь моя добрая, весь спинной мозг, весь трепет ноздрей моих и сухожилий тоже добры.

Я прошел пять или шесть дрянных домишек, когда я увидел его. Его! Того, о котором… Я вздрогнул. Сердце моё сжалось. Я увидел себя.

Увидел ещё издали и быстро свернул в проход между домами, чтобы разглядеть получше. Вскоре он прошёл мимо, всего в каком-нибудь десятке метров. Прошёл, не смотря на меня, не поворачивая головы в мою сторону. Он даже не был похож на меня, нисколько не похож… но это был я.

Что в нём было такого, что я сразу признал в нём себя? Был он сутул? Ну, да, сутул и смотрел точно перед собою. Не под ноги, а просто перед собою. Я часто делаю так же. Но мало ли на свете сутулых?! И смотрящих перед собою? Да и одет он был не так, как я. Впрочем, что одежда?! Разве себя не узнаешь, в чём бы ты ни был одет? Можно ли не узнать себя, в любом обличье?! На нём тоже была кепка и куртка, самые обыкновенные, и я никогда не носил ничего подобного. Чёрт, это всего лишь отговорки!.. Прошедший мимо меня был мною, и – точка!

И кобелёк, оставив теперь меня прячущегося, вилял хвостом перед этим… И тот коротко и равнодушно потрепал кобелька за ухом и пошёл себе дальше.

Я вышел из своего убежища и крадучись потащился за ним. Да, точно, он направлялся в мой дом, я скоро увидел это. Вот он открывает калитку, проходит через двор… Он знает здесь каждую травинку, каждый кустик, он идёт походкою усталого хозяина, не гостя. Вот он входит в дом… Я постоял немного у забора с тяжело колотящимся сердцем.

Если он – это я, так он сейчас будет также выброшен оттуда, как и я? Васькой-подлецом и распутною Иркой. Возможно, на это стоило бы взглянуть, я и думал взглянуть. Но потом всё же не выдержал, стал отступать, пятиться, потом побежал…

Он – это я? Он – это я? Возможно ли такое? Быть может, вернулись мы оба и увидели, что нет в доме ни добра ни порядка. Чужой человек слоняется в нём хозяином. Незваный и непрошеный, сам награждает нас миазмами своих незванности и непрошенности, и вот же в доме дней своих ходим мы, воровато оглядываясь. Исподтишка живя и дыша. Я же не хотел жить и дышать исподтишка. Да, так, но вам всё же не дождаться от меня иной, богоугодной души!..

Четвероногий снова трусил за мной. Легко это у них всё получается – раболепства и предательства, виляния хвостами и настороженности. Отчего у меня не получается так?

Скоро я выбился из сил. Мне надо было куда-то идти, я пошёл верхней улицей, она недалеко от леса. Вскоре остановился у забора семнадцатого дома. Сложившись пополам, копалась в огороде толстая старуха. Слышать она меня не могла, но, подняв голову, случайно увидела.

– Фёдоровна, – больным и надтреснутым голосом сказал я. – Семён дома?

– Нет никакого Семёна! – поджав губы, сказала старуха. – А тебе на что?

– Так… дело одно есть.

– Знаю я твоё дело.

– Ничего ты не знаешь.

– А пожить тебе здесь всё равно не получится.

– Он когда вернётся-то?

– А вот этого я знать не могу.

– Что ж ты про сына не знаешь-то?

– Он недавно жениться собрался, и поэтому, если ты жить здесь надумал, то лучше сразу не рассчитывай.

– А что, это ты про деньги? Так ты не бери в голову. Я на работу устроюсь и сразу отдам.

– Кто ж тебя возьмёт на работу, такого-то? – покачала головою Фёдоровна.

– И не таких ещё берут.

– Не таких берут, а таких вот – чёрта с два.

– Я ведь не просил тебя умничать, – недовольно возразил я.

– А я слышала, что тебя выпустили...

– Где ты слышала? Я только сегодня приехал.

– Ну, да, конечно! Сегодня…
– Сговорились вы все! – крикнул я.

– Слушай, Лёшка, – сказала Фёдоровна. – Может, тебе взять да помереть? Тебе же самому проще будет. Да и всем хорошо.

– Ладно, – отрезал я. – Скажи Семёну, что я приходил.

– И говорить ничего не стану, – сказала старуха. – Нашёл посыльную. И ещё тут с собакой припёрся.

– Это не моя собака.

– А это мне всё равно.

– Тебе же хуже будет, если не передашь, – со злостью сказал я.

– Иди-иди, не угрожай здесь!

Я попятился, я стал пятиться, так и отходил от забора, пятясь, и всё смотрел на старуху. Она будто бы торжествовала. Они все торжествуют. Они меня при себе содержат поблизости лишь для собственного торжества, я знал это. Моё же торжество было в умалённости, в отдельности и в беспорядочных монологах.

Я бы и гроша ломаного и затёртого не поставил на победу этой расы, этого народа, над обстоятельствами.

Потом я снова спустился к реке, кобелёк преданно волочился за мною.

– Ну, что, – сказал я. – Может, я вправду приходил… какая разница – был не был, чего они все?.. А этот? Ты видел его? Этот-то кто был? Не знаешь? И я не знаю. Тебя звать-то как? – спросил я.

Мы остановились. Я долго смотрел в его тёплую и тупую, кареглазую морду. Он подумал и тявкнул мне что-то в ответ, не вполне вразумительное.

– Нет, – сказал я. – Это не годится. Это не имя. Куда ты с таким именем? С таким именем тебе крышка!.. Нет, а вообще – кто ты? Тузик, что ли? Тузик… Нет. Ты знаешь, кто ты? Ты и сам этого не знаешь. А я знаю. Ты – Мир. Мир, – сказал я. – Мир, – ещё раз повторил я, привыкая к гордому кобелиному имени. Впрочем, пожалуй, не такому и гордому. Чего ж гордого в мире?! Скорее уж одно несуразное в нём… – Ну! Пошли, что ли…

Пейзаж здесь был дрянь: речушка с торфяною водой и заросшими берегами, овраги, буераки, мятая трава, арматура и ржавые трубы, беспорядочно топорщившиеся из почвы, битый кирпич и бутылки – всякий аллювий давно уж утратил у нас свою первозданность. И сколько ни пройди ещё вперёд, ведь будет тоже самое, та же дрянь, хоть сто, хоть тысячу километров пройди, проползи на брюхе, и не переменится ничего. Но ведь не просто же так нам даны эта беспредельность, эта гулливерова необъятность, совершенно не случайно... Разве не так? Взамен мы просто обязаны удивить все прочие народы, восхитить беспредельными своими эманациями, напугать беспрекословностью духа (или бездушия) своего, ошарашить, разжалобить. Каждое лишнее поле, всякий овраг, полустанок, перелесок, трясина, урочище должны прибавлять нашему народу толику страха и гордости за невиданное его предназначение, частицу сарказма и безнадёжности. Согнись душою, народ, от своего сверхъестественного бремени, от своей надмирной обузы, от своего надтреснутого исполинства, но также исполни миссию свою, назначение своё!.. Иначе же гибель ждёт тебя, ущерб, поношение, рассеяние.

Мир что-то снова тявкнул. Он точно был Миром, я всё более укреплялся в своём новом сознании. Это было превосходно. Вообще же сегодня Миру чрезвычайно повезло – случайно встретить меня.

– Что? – вздрогнув, сказал я. – Что ты сказал? Нет, ты не то говоришь. Учи человечий язык, сволочь, – сказал я. – И тогда ты не раз и не два… удивишься. Впрочем, нет. Зачем тебе наш язык? Его бурое и муторное вещество?.. Я и сам хочу от него отказаться. Слышишь, Мир? А ты хитрец, я знаю. Точно хитрец. Только хитрости твоей цена три копейки, обгрызенная кость – цена твоей хитрости, но уж меня-то ты не обманешь.

А ведь я всё же сумел пробиться в блистательные прокажённые, в преуспевающие изгои. Я даже рассмеялся. Подобно всем истинным мудрецам, я лишь изредка снисходил до задумчивости. Теперь было не то время, чтобы снисходить до задумчивости. Совсем же иное дело – снизойти до весёлости…

– Мир, – со смехом сказал я. – А если и вправду?.. Понимаешь? Нет, ты понял?.. Думаешь, у меня не получится? Почему ты не веришь в меня? У других получается – у меня не получится? Такого ведь не может быть… Что же здесь трудного?.. Жизнь – прекрасный повод для игры в орлянку.

С этою новою мыслью мы прошли ещё метров двести, мне должно было стать ещё гаже, я так положил себе заранее, и вот оно, наконец, стало так.

– Здесь? – спросил я у Мира. Он, кажется, кивнул. Впрочем, может, и не кивнул; это мне могло и показаться. – Ты уверен? Тебе нравится место? А сам бы ты хотел здесь? – спрашивал я. – Достаточно ли здесь гадко? – спросил ещё я. Мир, кажется, со мною согласился. Он бы с любым согласился, всякая собака вообще есть согласие, единственное согласие, и ничего, кроме согласия. От рода, от века своего.

Я осмотрелся. Нигде никого не заметил. Заречных пятиэтажек отсюда тоже не было видно. Рядом плескалась вода. В воде была рыба. Это меня ничуть не успокаивало, но также и не тревожило.

– Тогда приступим, – сказал я.

Я вдруг вообразился себе хирургом. Смешливость свою я сменил на сосредоточенность. Будто перчатку стянул с правой руки и нацепил на левую. Мне нужно сделать всё точно, чисто, энергично и безошибочно. Чтобы самому не было стыдно или мучительно больно. Или как там ещё?.. Ныне же ошибочное и безошибочное перемешались; одно есть другое, одно выдаёт себя за другое.

Я лёг на землю, скрючился в позе зародыша. Куртка мешала, не давала дышать, но так даже лучше, подумал я. Мне следовало сердце своё поймать на крючок, услышать его, приручить и почувствовать. Чтобы после… Не важно. Я не признаю существование слов или звуков, из которых невозможно составить иных барсучьих, росомашьих или волчьих шарад. Родной язык мой есть для меня язык скорби. Но ведь именно он определяет все немыслимые достижения мои.

Оказаться на правом боку – значит зайтись от отчаяния и безнадёжности. Из лежания на правом боку одно остаётся – смерть. Сутолоки, заносчивости – все отступают, приходит же на смену тем изнурение, воцаряется же вопль. Беда, ужас, затмение – вот что несёт с собою правый бок.

Плохо только, что не удаётся вывернуться, выскользнуть в сумасшествие, в блаженство, в оцепенение. Плохо, что не доставляет облегчения и вопль. Это как – дышишь, дышишь – и не можешь надышаться. Это как – плачешь, плачешь – и не можешь выплакать слёз. Напряжение, напряжение, боль, надсада – сколько всего столпилось в жизни окрест тебя, сколько всего сгрудилось в малом мгновении твоём, человек, прямоходящий! Жалок удел твой, печально твоё прозябание. Сегодня я задыхаюсь от своей безграничности, сегодня я раздавлен своей обыденной человечьей скудостью. Мне не продраться ни через единое мгновение своё, мне не угадать ни назначения своего, ни тоски своей, ни чёрной и вездесущей своей благодарности. Нет во мне строчки, нет во мне вздоха, не надиктованных отчаянием. Гений мой, бормотания мои – от подспудности и от болезни, и никак не от мира сего. Есть ли вообще что хорошее от мира сего?! Мир сам-то, правда ли, от мира сего? А я же – я слишком велик для беллетристики.

Ты комфорта захотел, человек?! Ты на знамени своём написал «процветание»?! Сдохни, сдохни, человек, жаждущий комфорта! Да здравствует человек, вопящий и корчащийся! Тобой украсятся последние минуты погибающего света. Тобой изумятся народы в последний час свой, в последний вздох свой. Боже, дай мне гордиться не остатком своих секунд, но дай мне трепетать и благолепствовать пред душераздирающими продуктами моего мозга, пред отчаянной и причудливой порослью моих смысла и созерцания. Аминь!

Вот же, наконец, я угадал своё тихое-тихое сердце. Боже, как же это непросто! Оно норовило проскользнуть мимо меня, юрким зверком, незаметною мышкою, но было уловлено.

– Замри! – приказал я. Одною гортанью приказал я. Одними губами сжатыми, бессловесными. – Стоять! Стоять! – сказал я.

Сердце замерло на мгновение, нет, не на мгновение, секунду-другую-третью стояло оно. Я и раньше уж проделывал подобное. Но сейчас мне следовало зайти гораздо далее. Я непременно зайду далее. Так далеко, что все удивятся. Так далеко ещё не заходил я. И вдруг ударило, снова ударило это проклятое сердце, потом ещё и ещё.

Черт, неудача! Ему уж из одной благодарности ко мне следовало остановиться.

С чрезвычайной досадою, с суммою всех возможных досад, я вывернулся на другой бок. Левый бок. Бок изощрённого воображения и пустого прожектёрства. Бок фантазий и абстракций. Безмерно далеки мы от триумфа менеджеров. Объявили это ничтожное сословие светом мира и мерилом состоятельности. Отчего так? Какой идиот руководит у нас славами и фиаско? Боготворениями и проказами? Меня не прельстить более никакими битвами метафор, знал я. Все свои битвы метафоры уже проиграли. Слава? Ты сказал «слава»? Слава унизительнее чесотки.

Я снова взирал на своё сердце. Где бы оно ни было, где бы оно ни пряталось, – я видел его. Ныне я готовил себе блистательнейший из хеппиэндов. Мораль же мне казалась одинокою впадиною где-то в области лодыжек.

– Сдохни! – снова сказал я. Недвусмысленно и твёрдо сказал я. – Сдохни! – крикнул ещё я. – Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Я сто двадцать семь раз крикнул ещё своё «сдохни!», я не считал, но знал, что их было ровно сто двадцать семь. За меня считала моя ирония. Вот её-то я как раз и боялся. Мир меня не понимал, но восседал рядом и смотрел внимательно. Впрочем, я в этом не уверен.

Сделалось ещё холодней и беспросветнее. Возможно ли было мне теперь остановить сердце и жизнь одним из избранных моих отчаяний?! Одною из хвалёных моих непримиримостей?! Гимном сарказмов и недоговорённостей. Я призывал на грудь, главу и душу иные стремительные пневмонии с апоплексиями вкупе, но те мешкали, те меня избегали. Промедления же означали жизнь. Ошибка! Ошибка!.. Жизни нет в сердце, жизнь в печёнках сидит, там её истинное обиталище.

Я вытащил из штанов ремень. Затянул петлёй вокруг горла и стал тянуть, тянуть, тянуть… Трудная это работа – истреблять себя! Здесь мало одних лишь мужества и отвращения. Здесь нужны ещё сила и безразличие. Здесь нужны ещё педантизм и удачливость. Что-то ударило в глазу, помутнело, потяжелело. Я лежал лицом вниз и ощущал запах земли. Земля! Земля! Вот спасение! Как же я раньше не догадался?!

Я подполз ближе к воде, набрал полную ладонь земли, вместе с корешками травы, мелкими камешками, и засунул её в рот. Жевать я это не стал, жевать это невозможно. Стал сразу глотать, давился, но вот земля понемногу пошла в меня, я помогал ей пальцами. Я положил в рот ещё земли и снова проглотил. Через минуту меня вырвало. Но я снова стал глотать. Рвотные позывы опять стали сотрясать меня, я затянул ремень на горле, чтобы унять те. Это мы ещё посмотрим, кто кого!.. Неужто какой-то там жизни совладать с человеком?! Не совладать жизни с человеком решившимся. Мир рядом со мною лакал воду из реки, у него были свои заботы. Я тоже стал запивать землю водою из реки, и сделалось легче. Вода была бурой. Я видел своё отражение – чёрные губы, щёки, горло – и мне оно нравилось. Я лёг лицом на своё холодное отражение, помедлил мгновение, и вдруг с силою, с ломотою в груди, вдохнул воду…

Потом я очнулся. Так ли всё было? Не ошибся ли я? Не привиделось ли? Свобода существует лишь для того, чтобы подчёркивать наше одиночество. Все никак за мною не могут признать авторства в иных эсхатологических барокко, в иных потусторонних возрождениях. От дома без жильцов помойка не полнится мусором. Я сел. Вода была рядом. Холода я не ощущал. Совсем рядом, на расстоянии полувытянутой руки, лежала окровавленная голова Мира. Чуть ниже по течению, на берегу было всё остальное. Шея свесилась в воду, неестественно скрещённые лапы, окоченевшее туловище серели в кустарничке. Шерсть показалась мне сырою и слипшейся.

Всё это, быть может, не так уж сложно: несколько ударов ножом, и далее ещё пару минут повозиться, даже я бы справился… Бедняжечка!.. Но был ли у меня нож? Нет, ножа у меня не было. Нож я не помнил. Значит, это не я? Как же это возможно сделать без ножа? Был бы у меня нож, я бы справился и с собой.

Голова Мира стала уже остывать. Или даже вовсе остыла. Однако же надо было на что-то решаться. Я поднял её и засунул за пазуху. Одежда, разумеется, оттопырилась на груди, но – что одежда? Пошатнувшись, я шагнул куда-то, быть может, назад или вбок, а куда мне было ещё идти? Ныне реалистические стратегии существования и мышления не всегда бывают оправданны. Ждите же, ждите, Бог и Мир, ждите моих плазменных заклинаний, моих зубодробительных экзорцизмов, моего ураганного торга. И нет вовсе ничего удивительного в этаком сближении. Бог – тоже собака. Просто этого никто не осознаёт. Даже Он сам. (Да, а все ваши хвалёные шекспиры действительно – щенки на фоне моей рассудительности.) Бог есть некое преувеличение.

Нет-нет, хорошо, хорошо же, я и сам ощущал, как всякий новый шаг мой набирается твёрдости и достоверности. Огня и восторга.

– Что? – беззвучно бормотал я. – Вы ждали от меня тихого и рассудительного? Но вы не дождались от меня тихого и рассудительного. А дождались сердечного и больного. Вы мытарем послали меня меж племён своих и сословий, меж толп своих и подворий, меж слётов, соборов, конференций и торжищ. И вот я… Кто я? Я – защитник нестерпимого, ходатай немыслимого. У меня абсолютный слух на безобразное. Я – трагический персонаж этого муторного спектакля – существования.

Горло разодранное моё горело. Как могло оно не гореть? Поминутно я отплёвывался землёю и кровью. Что-то, кажется, ползало, мелкое и недостойное, по нёбу, вблизи моей гортани. Язык не доставал того места. Белесое, непрозрачное пятно маячило пред глазами моими, и дорогу я едва различал. Шёл кое-как, шёл как придётся. Никогда уж не будет в небе прежней купоросной сини.

– А семья, – пробормотал я Миру, его обрубку, тому самому, что был у меня за пазухой. – Вот уж прекрасное изобретение!.. Да? Тебе тоже нравится? Во мне нет какого-то особенного, отдельного женоненавистничества, а то, что есть, вполне умещается в рамках прочих свойств моего ума и созерцания, – говорил ещё я. – Ирка!.. Ты видел её, Мир? Нет, ты её видел? Может, случайно? – настаивал я. – Сойдясь когда-то на почве быстрых гормонов и молодой крови, ныне преуспели мы в обоюдном отвращении и записных неприязней. Ты понимаешь меня, Мир? Разве ж я неправ? Вообще же так трудно быть неправым, Мир!.. В любом случае, нет ничего восхитительнее!.. А ты умеешь бывать неправым? – сказал я.

Он лизнул меня своим языком. Лизнул в грудь, я ощущал его шершавый язык через рубаху.

– Тише, тише! – сказал я. Почти даже интимно сказал я. С этим псом, с этими останками, я теперь ощущал какое-то особенное, необходимое диаметральное и антагонистическое единство.

Но голова Мира и так вела себя тихо. Я же опасался, что она начнёт скулить или лаять.

– Ты ведь знаешь, дьяволу – имя «женщина», – сказал я. – Не так ли? Ну, да, или – самка. Так, чтобы тебе было понятнее. Как же это они умудряются устраивать существование своё без засилья гениев и кумиров? – удивился ещё я и развёл руками. – Невозможно же без такого засилья, – сказал я.

Голову за пазухою моей я не слышал теперь. Я не слишком доверял этой тишине. Хотя вовсе ничего и не опасался. Чего мне было опасаться? На языке у меня сами собою вертелись иные немыслимые глаголы истребления. Иногда я вдруг забывался и распускался, и жизнь тогда трепала меня со всею своей негативною силой. Сей мир существует только для того, чтобы нам в нём погибать. Известно, нашему языку совершенно не хватает твёрдости. Дай мне волю – я бы многим нашим словам прибавил обязательное употребление твёрдого знака. Я, впрочем, действительно на многое способен. На неожиданное, нерассудочное. И меня, разумеется, следует держать подальше от нашего языка.

Сердце моё разжигалось. Разжигалось собственною неугомонной работой.

Неужто, неужто, ныне я шествую всего лишь в короли стиля, в новые упадочники?! Ну уж нет, никогда! Этим ловушкам со мною тоже не совладать!

Удачный день! Давно уж так не веселился! Давно не был так бодр и молод!.. Давно не помню в себе такого отчаянного, разухабистого мажора. Чем больше мысли, тем больше лёгкости!.. Тем больше простоты… Даже земля во рту меня не смущала. Я любил землю во рту. Я едва ли не приплясывал. Отныне всегда стану питаться одною почвою.

Я же всё никак не мог ощутить уникальности нынешних мгновений своих. И мучился этой своею неспособностью, но как-то так весело мучился, как не мучается никто. Я шёл Средней улицей, где в одном квартале, сразу за поворотом был мой дом. Здесь все дома сделаны из трупов деревьев, обезображенных трупов, лишь в самом конце улицы примостилась пара каменно-кирпичных уродцев. Тому подобное уродство для них отчего-то признак зажиточности.

Мгновение – и тут я снова увидел себя. Или, быть может, тот увидел меня. Впрочем, это одно и то же. Мы сближались. И этого никак было не избежать. Оба мы пошли медленнее, настороженнее. Крушения наши оттиснуты на родах наших, на душах и на одеждах.

Вот же остановились мы друг от друга в дуэльных шести шагах. Он что-то держал за пазухой, что-то держал за пазухой и я. Рот, подбородок и горло его, я видел, были грязны, будто бы он недавно ел землю. Зачем же он ел землю? Разве можно её есть?

– Ты, – сказал я. – Ты был в моём доме.

– Ты, – сказал он. – Ты был в моём доме.

Я задумался. Он мне не мешал. Я ему не мешал тоже. Быть может, наши фразы были одновременными, но возможно, и одна обрушилась за другою вослед, возможно, были они двумя отдельными камнепадами, я этого не знал точно. Ныне мой удел – расщепление, а хорошая литература всегда строится на нелюбви к позитивному. Но попробуйте-ка восторг или тоску долго держать на одной ноте!.. Окажетесь обречёнными на неуспех. Как обречено на неуспех всё живое, монотонное, искреннее, самозабвенное… Живое вообще есть жертва неуспеха.

– Я пришёл, чтобы меня потеряли, – сказал я.

– Пришёл тоже, чтобы потеряли, – сказал он.

Мы помолчали. Молчание побыло нами. Молчание поиграло нами. Ныне я был знатоком игр тяжеловесных, трагических…

– Как там? – сказал я.

На это раз он не ответил. Возможно, я смутился, как если бы не ответил сам я.

– Ведь что есть жена? – сказал я. – Слово одно.

– Одно, – сказал он.

– Жена – это ничто.

– Знаю, – сказал он.

– Ты знаешь? – восхитился я.

– Это несложно, – сказал он.

– Вот как, – сказал я.

– Да, – сказал он.

– Я всё это видел, – сказал я, – меня этим не удивишь. Что мне там делать? Разве мне это нужно?

Он тоже что-то говорил, сбивчиво и беспорядочно. Мы оба сбились на бормотание. День сей стал со мной много фамильярнее прежнего. Быть может, и он считал так же. День совсем распоясался. Ему бы уж стремиться к исходу своему, а не быть таким бесчинствующим, разгулявшимся. Я только не хотел признавать никакой богозависимости. Я более не приду к ним, если они всегда признают во мне одну лишь словесную ловкость. Вы видели мою мысль лишь усталую и зачахшую, но вы не видели моей мысли, весёлой и моложавой. Тут вдруг Мир легонько куснул меня за сосок. Я вздрогнул и щёлкнул его пальцем, чтобы он меня не кусал. Я старался, чтобы движение моё было не слишком заметным.

– Тебя тоже выпустили из больницы? – спросил я.

– Меня только собираются туда поместить, – сказал он.

– Не ходи туда. Там ад, – возразил я.

– И ты не ходи. Там тоже ад, – сказал он.

– Я не могу не идти, – сказал я.

– Я знаю, что ты не можешь, – сказал он.

– Видишь? – сказал я. И достал из-за пазухи собачью голову. Показал ему.

– Видишь? – сказал он. И достал из-за пазухи собачью лапу. Показал мне.

Оба мы смотрели друг на друга понимающе. Жизнь моя судорожна и беспорядочна, будто полёт моли. Очень скоро меня не будет, останутся одни недоделанные дела мои, недодуманные мои мысли. Я никак не мог ухватить за хвосты или за шерсть мои ускользающие мгновения. Смысл же мой под нагрузкой всегда прячется за подспудное. Кажется, я решил вдруг затеять особенную вакханалию невразумительности.

– Прощай, брат, – сказал я.

– Прощай, брат, – сказал он.

Я приветливо махнул ему собачьею головой, он приветливо махнул мне собачьею лапой. Я прошёл мимо него, он посторонился и тоже прошёл мимо меня. Наша нутряная дипломатия на сём завершилась, безрезультатною и безысходною оказалась она. Через мгновение я обернулся, желая снова увидеть меня, но не увидел никого. Быть может, и он обернулся, желая увидеть меня, и тоже не увидел.

Во дворе у меня вдруг заболела нога, я даже захромал и отяготился. Точно – я сделался тяжёл и недвусмыслен. Был ли я когда-нибудь таким прежде? Нет, я не был таким прежде. Я свернул за угол дома, тут я увидел топор, тот лежал на земле. Я подобрал его, он был тёплым. Я люблю тёплые топоры. Был он ещё грязен, но грязь я отёр об одежду. Любовно отёр, старательно отёр. Для чего ещё нам одежда, если нельзя отирать о неё грязь наших топоров?! Пачкотню наших незаурядностей!..

Тогда я вернулся и зашёл в дом, в одной руке у меня была голова Мира, в другой же моё орудие. Пусть только попробуют мне теперь возражать!.. Бог только для того и придумал смерть, чтобы мы придумали Бога. Прислушался. Впрочем, всего лишь на мгновение. Далее какое-то негромкое бодрое бормотание было. Что же за бормотание?! Ах да, это телевизор!.. Со своими сигналами, монологами, шелестом, призвуками, со своею беспорядочной энергией и статическим электричеством, со своим ужасом обыденности, услужливым ужасом.

Увиденное меня не напугало, не потрясло, я умён и предусмотрителен, я ожидал увидеть всё это. Пол и стены здесь были в крови. Скрюченный Васька-подлец валялся под столом, ногами в мою сторону. Он и теперь был подлец; ничего, в сущности, не изменилось. Я склонился подле него. Вместо обычного плеча был у него обрубок, руки же и не было. К чему мёртвому его шуйца? Ни к чему она мёртвому. Она и живому-то вовсе не нужна. Сей мир же следует до краёв наполнить скоропостижным. Жизнью, смыслом, созерцанием, недоумением, сарказмами… Я всегда и старался делать это, а ныне уж прошёл все университеты сатир и отчаянья, ныне я многомерен, ныне я безграничен… Вы получите от меня лишь несколько сотен слов в их новых небывалых контекстах. Это ли цель, это ли миссия, в этом ли достояние?! Я двинулся дальше, хотел шагнуть и вскрикнул от боли. Проклятая нога моя совсем меня подвела.

Ирку я тут же нашёл в другом конце комнаты, сначала я запнулся о её тапок. Потом стал недоумённо разглядывать её голые бедра, задравшуюся юбку. Крови здесь было ещё больше, в ней вообще было много крови. Тепла, крови и жизни. Нередко они меня угнетали – её тепло, кровь, жизнь, сила, пот подмышек, складки спины… И вот теперь… Что же теперь? Теперь и вещи, и люди меня предают. Вещи ломаются. Люди… я вижу их вдруг в таком вот свете. Одежда на Ирке была растерзанною, но всё было на месте – руки, ноги… хотя… не было лишь головы. Ну, конечно, быть может, вы думаете, мне стоит переменить технологию моей причудливости? Моей насмешливости? Мне всегда было стыдно жить.

Где же была её чёртова голова? Быть может, она была в руке моей? Я посмотрел. Но нет – голова Мира на сей раз оказалась вполне покойной, она мне не мешала и не подавала вовсе никаких признаков.

Что ж такое?! На ногу уж невозможно было ступать, я повалился, я рухнул на бок, не выпуская из рук ни мёртвой головы Мира, ни топора. Выглядел ли я теперь победителем? Возможно, и да. Ныне все победители таковы. Я пополз, обтирая кровь своею одеждой, своими рукавами, полами и карманами. Сколько я полз – минуту или неделю, сколько половиц и щелей, сколько скрипов и скрежетов, сколько боли и слёз, преодолел я в гадючьих своих мытарствах, в грызуньем своём походе!.. Вот и дверь, которая как будто раскрылась предо мной от моих вздохов и стонов, от отчаяний и заклинаний, а там же и комната другая, и я ввалился в неё, будто бы лавою, текущей со склона. Никогда прежде я не передвигался этак. Так трудно теперь смириться со своею нуклеиновостью!.. Это похлеще любого отвращения к своему виду.

Потом – ещё писк, я не сразу понял, что это именно писк. Будто бы голос огромной осы вдруг наполнился твёрдостью и металлом. Но также и жалобою. Более всего жалобою. Или будто бы голос мелкого зверька с перебитыми лапами, с пронзёнными и измученными гортанью и грудью. Всё несовершенное пусть так и остаётся же несовершенным. Сама жизнь моя есть безвозвратное впадение в ересь и бесконечное пребывание в ней. А Бога же, такого Бога давно следовало бы стереть с лица неба. Я видел, как Анька, тоже вся в крови, (яблочко от яблони, самой больной на свете яблони!) но живая, чёрт побери! – живая, отползает от меня, забивается в угол и смотрит на меня глазами, в которых так трудно узнать человеческие глаза, столько в них надлома и ужаса, столько в них разорванного, истреблённого и обиженного!..

– Кто? – простонал я. – Кто? Кто? Кто?

– Ты знаешь, – одними губами шепнула мне Анька.

Но разве ж я знал? Точно ли я знал?! Впрочем, быть может, действительно знал, как я и впрямь знал всё, и ничего не было, чего бы я не знал, чего бы я не ощущал или не предчувствовал.

Воздух и непримиримость, боль и безразличие, стеснились вдруг поблизости до одной толчеи, до библейского столпотворения, до броуновской неподвижности. Я вывернулся из кожи своей и смысла своего, я – праведник и послушник дней своих безнадёжных, мгновений своих отчаянных, неисчислимых, я – ходатай обезглавленности, ущербности, я – заступник истреблённости, нарочитости, руки мои в крови, и душа моя в крови, пёсье и человеческое во мне противоборствует, божеское же отступает, да и разве было оно когда-то вообще – божеское?! Можете ли вы утверждать это с уверенностью?! Можете ли вы главу свою или лапу свою отдать на отсечение за божеское, за пёсье, за человеческое?! Вы – муравьи сего скверного существования, его песчинки, его амёбы, его моллюски и ракообразные. Его мучения, триумф и гордость, его сарказм, безнадёжность и процветания.

Придите, сон и слово, придите, человек и планктон, придите, день и беззаботность, ищите меня, ищите меня – сидящего, ищите меня единственного, с главою склонённою, с лицом содрогающимся, с лодыжками и ключицами, и плеврой моими вопящими, с ресницами, бровями и дёснами моими насмешливыми, сверхъестественными, ищите и не сможете отыскать, и никогда уж не отыщете более, ибо меня нет!..
–>

Урус-Мартан
19-Sep-07 10:42
Автор: Семён Беньяминов   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Урус-Мартан, Джохар-Кала,
Турпал, Большие Варанды,
Алхан-Кала, Катыр-Юрта,
Арды, Махкеты, Валерик;

Сунжа, Мовлади, Сельберой,
Мартан-Чу, Дуба-Юрт, Шали,
Закан-Юрт, Леча, Харсеной,
Хаттаб, Хакарой-Эхк, Сюжи;

Танги, Агишты, Чеберлой,
Дачу-Борзой, Ачхой-Мартан,
Улус-Керт, Ваха, Асланбек,
Шаро-Аргун, Салман, Дандук;

Аслан, Шатой, Хункарпаша,
Сельментаузен, Эрстахби,
Ярышмарды, Чишки, Аргун,
Итум-Кале, Урус-Мартан.
–>   Отзывы (4)

Молитва по р. Элише бен-Абуйя
11-Sep-07 04:07
Автор: Израильтянка   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Перечеркнула синее красным,
Волю Твою - произволом своим.
Все уговоры будут напрасны -
Скоро друг другу в глаза поглядим...

Я замираю. Я умираю?
Падаю вниз, отрешённо-тиха...
Нет мне прощенья, Б-же, я знаю,
Знаю, что нету страшнее греха...

...Пусть не сейчас. Но вера не меркнет:
Г-споди, я к Тебе всё же приду!!
И, облачившись в свет моей веры,
Ты меня встретишь в небесном саду...



–>   Отзывы (4)

Позвала Тысячеглазого...
03-Sep-07 03:54
Автор: Израильтянка   Раздел: Суицид/Эвтаназия
. . . . . . . . . ."ve-ata ha-Malakh ha-Mavet"...

Позвала Тысячеглазого
По имени,
Попросила безотказного:
Возьми меня!
Растеклась разливом - красными
Запястьями,
Грозным отсветом ненастья ли,
Несчастья ли...
И последнею молитвою
Ответила
За сосуды перебитые
И Света луч...
Ты прости меня, Единственный,
Прости меня:
Я постичь хотела Истину,
Да сгинула...

Хаг Суккот играет звёздами -
Прорехами...
"Шма" прочесть ещё не поздно - и
Поехали...

* * * * * * * * * * * * * * * * * *

Примечания.


Тысячеглазый - по иудейскому поверью, Ангел Смерти;

Эпиграф: "а ты, Ангел Смерти"... - из обрядовой песенки "Хад Гадья", исполняемой на Песах;

Хаг Суккот - праздник, отмечаемый в "сукке" - постройке, сквозь дыры в крыше которой видны звёзды;

"Шма Исраэль" ("Слушай, Израиль") - молитва, которую правоверный иудей должен успеть прочитать перед смертью.

–>   Отзывы (6)

Сигнальщики
05-Jul-07 08:56
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Станислав Шуляк

Сигнальщики

Был ли он действительно рыжим, или такое впечатление создавали лучи солнца, путающиеся в его густой шевелюре с едва наметившейся рыжиной? Возможно, что и второе.

Но правда ли, что было так уж жарко? Да, жарко, но всё же эту жару не следовало бы назвать сверхъестественной. Бывало и жарче в наших муторных краях, в воздухе над нашими суровыми русскими территориями.

А напряжение? Я ощущал его, отчётливо ощущал; возможно, его ощущал и тот рыжий, идущий впереди. Прочие же, наверное, нет. Хотя, быть может, и кроме нас были ещё избранные; да нет же, они точно были, не могли не быть!.. Они лишь прятались, они маскировались под личинами обывателей.

Они, нарочно собравшиеся в нужную минуту в рассчитанном месте.

Невский, ничтожный, заносчивый Невский!
Худший из всех проспектишек, воображающих себя центрами мира. Я бы сбил с него спесь, если бы ещё осталось время. Но времени не было. Ни у него, ни у меня.

Хорошо, но что тогда было за напряжение?
Каким оно было? Что представляло собою? Напряжение было напряжением особенности.

День сей будто поперхнулся своею особенностью, или ещё вот-вот, и он поперхнётся ею, этот жаркий июньский день!..

Взглянуть же со стороны – так мы все просто фланировали. Даже я и рыжий – мы были обыкновенными фланёрами. Я заметил его ещё у Казанского, а теперь мы подходили к Мойке, и я ни на минуту не спускал с него глаз.

Я давно занимался расчётами и, кажется, наконец-то, напал на точную формулу. Я не математик, но в цифрах, строго говоря, кое-что смыслю.

День этот не должен был иметь числа. Это знал я; возможно, знал кто-то ещё. Некоторым я доверил результаты своих вычислений – большинство, разумеется, отмахнулось и не поверило. В действительности, день должен был носить номер какой-то такой между двух чисел; причём, «между» здесь не означает «посередине». Дроби с их жалкими числителями и знаменателями здесь совершенно не подходили; десятеричное исчисление лишь запутало бы картину. Впрочем, я отвлёкся.

Кто были эти не поверившие? О них не стоило даже и говорить. Обыкновенные и, по-видимому, просто жалкие жертвы жизни.

Все мои пресловутые повести полны некоей эксклюзивной четырёхмерной бессюжетности.

Я к тому же слишком уж погряз в дебрях нашего слабого и несчастного языка. На него никак нельзя было опереться ни в борьбе моей, ни в моём самостоянии.

Как же он шёл, этот рыжий? Как-то по особенному? Особенною походкой? Нет, это вовсе ничего не объясняет. Тогда как же?

Идти, идти и ощущать, что всё существование твоё ссыпается в закрома мировой бессодержательности, ещё несколько мгновений – и последние крупицы его пропадут, иссякнут, истратятся. Быть может, с таким ощущением шагал рыжий? И не с таким ли ощущением шагал и я сам? И это ощущение было основою наших особенностей, наших отдельностей и изощрённостей?

Но кто же были все остальные? Где были ещё избранные, отмеченные, посвящённые? Может, мне следовало постараться угадать их в вереницах этих бессмысленных пешеходов, глотающих жар дня сего, предающихся привычной монотонности жестов своих, гримас, повадок, артикуляций? Быть может, мне стоило попытаться обмануть себя слитностью с этими человеками, сообщничеством, сродством?! Вот только обмануть ли себя, либо, напротив, вывести на чистую воду?

Догнать рыжего и заговорить с ним – мне было нельзя. Да вы бы и сами на это не решились.
Если бы только увидели его. Если бы были способны хоть что-нибудь понять. Впрочем, вы не способны понять ничего. Род ваш – род непонимающих, бесчувственных, бессмысленных.
Вся эволюция ваша всегда протекала под знаменем атрофий, утрат, угасаний.

День сей вы по скудоумию своему пронумеровали, конечно, обыкновенным числом, следующим за предыдущим, смежным с истекшим. Заблуждение ваше (чтоб не сказать – идиотизм) вполне, разумеется, от мира сего!..

Время – инструмент странности, но в какой-то момент (теперь уж довольно близкий, знал я) оно и вовсе слетит со всех своих катушек.

Я думал о том, что следовало же быть какому-то сигналу, невозможно же было обойтись вовсе без сигнала. Быть может, должен был грянуть гром. Да-да, разумеется: среди ясного неба. Я как раз это и имел в виду. Грохот, звон, сирена, колокола – любое из перечисленного бы подошло!.. И ведь, судя по всему, оставалось ждать всего каких-нибудь несколько жалких мгновений.

Или я всё же ошибался?! Возможно ли вообще такое? А вы бы смогли поднять и осмыслить такую гору материала, выдержать такую уймищу вычислений, рассуждений, допущений?! Сделать всё это и не лишиться рассудка, не опустить руки, не отчаяться!..

Я же всегда добивался особенных успехов в важнейших из искусств человеческих – недомыслии и недоговорённости. Но миру всё же придется согласиться и сжиться с большей частью моих сверхъестественных инвектив.
Человек! Есть ли в тебе хоть что-то твёрдое, безусловное, незыблемое?! Нет в тебе такого, человек; всё в тебе – пена, туман, взбитые сливки, неопределённость. И дни твои таковы, и всё существование твоё таково, и сам ты таков, человек!

Вообще же мир кишит знаками, символами, предупреждениями, поэтому мы уже сызмальства приучаемся те не замечать.

При всех преимуществах конца времени – а всё ж никогда уж нам более не произойти ни в чьи родоначальники.

Мойка!.. Сигнал!.. Сигнал!.. Неужто, это оно?

Марево всколыхнулось, цоканье копыт разлеталось по воздуху. А в характере звуков невозможно было обмануться. Были ли эти звуки реальными, ощутимыми, осязаемыми? Не были ли они сказочными, гротескными, не были ли они иллюзией, не были ли они чистою метафизикой? Впрочем, нет!.. Никто, никто из вас не имеет никакого права на метафизику. Метафизика – это я.

Пятеро всадников мчались по набережной. Вот кони и их седоки вылетели на проспект, кто-то отшатнулся от тех, кто-то прижался к парапету моста, провожая восхищенными и тревожными взглядами эту фантастическую кавалькаду. Искры летели от конских копыт, вздрогнул даже сам воздух, и дома, дома будто встали наизготовку, будто присели и подобрались для прыжка. Злобная раскалённая горошина солнца разъярилась за пазухою у мира, воспалилась язвою на теле у неба. На самом заметном его месте.

Всадники летели в сторону начала Невского, туда же, куда шли мы – я и рыжий. Автомобили замерли. Часто ли подобное зрелище вторгается в ваши глаза?! Зрачки! Способны ли вы вынести такое? Возможно ли вам это? И не найдут ли на сами глаза страшные безжизненные бельма после увиденного? Не будет ли отныне помрачение ума – единственным спасением, единственным убежищем взиравшего?!

Рыжий!.. Я был в двух шагах от него. Он обернулся. Он простонал, глухо, утробно, подземно. Столько тоски я не видел ни в одном лице. Хотя видел немало лиц, и немало тоски знал сам и даже порою сочинял иные поэзии прокажённости, иные жанры отщепенчества; я – псалмопевец отверженности, заступник чужеродности, ходатай изгнанничества!.. Рыжий зашагал быстрее, потом застыл, как вкопанный, напрягся, содрогнулся, хотел было схватиться за голову, но не смог дотронуться руками до скул своих, щёк, ушей, висков, потому что вдруг голова его... вспыхнула. Вспыхнули волосы, кожа, виски, воздух искажался над головою рыжего, валил дым, но дым был прозрачен, почти бесцветен. И всё же это был настоящий дым.

В нём всегда, должно быть, пребывала бесконечная интровертность, и это-то его теперь, наверное, и погубило. Интровертность приводит к пожарам.

Рыжий закричал. Так не может кричать человек. Но так кричал вспыхнувший рыжий. Вся голова его была уже объята пламенем.
Пламя перебросилось ещё и на плечи.

– Горит! Горит! Человек горит! Смотрите! – кричал кто-то.

Огонь был ярок, безудержен, необъясним.
Пылающий рыжий побежал. Невский здесь сужался, я бежал за рыжим, и остальные тоже бежали за ним. Сами, должно быть, боявшиеся огня, никто не решался дотронуться до него, как-то помочь. Да и как можно было ему помочь?! Если хочешь помочь – помоги себе сам. И то будешь бессилен. И то безнадёжность пронзит, просквозит, пропитает всякий жест твой, всякое усилие твоё!
Захочешь помочь себе – и лишь навредишь себе, и лишь навредишь миру, и всякому мгновению своему, и всякому смыслу своему. Вред есть в каждом вздохе твоём, человек, вред есть дело твоё, человек, дело рук, ума и души твоих, человек. Только для того ты и призван и в мир сей, и в смысл, и в существование твои, человек.

– Остановите его! Сбейте с ног! Одеяло! Надо накрыть одеялом! – кричали ещё.

Это уж становилось подобным анекдоту. Откуда вдруг взяться одеялу на Невском, летом в жару?! А здесь всё дело решали мгновения.
Впрочем, мгновений уже и не существовало. К тому же – что одеяло? Накрыть того одеялом, так ведь и одеяло вспыхнет, и земля вспыхнет, и весь мир вспыхнет, и будут пылать этим особенным, непостижимым пламенем.

– Назад! Назад! – кричал ещё кто-то. – Надо толкнуть его в Мойку.

Но рыжий не слышал никого. Он бежал или он всего лишь медленно брёл, но вперёд, туда, где начинался этот проклятый, бездушный Невский, туда, где был исток этого безумного, безжалостного проспекта. У него уже пылало само мясо, это был живой факел, а пламя начиналось от поясницы. Пламя охватило предплечья его, запястья, ладони, кончики пальцев.

– Скорее! – опровергали тех, первых кричащих. – Пусть он бежит до Невы! Пусть бросится в воду!

– Разве вы не видите? – крикнул кто-то. – Вода ему не поможет.

Этот был, несомненно, из прозорливых, этот был из посвящённых... Вода бы, конечно, уже не помогла никому, ни одному из нас.

Мало было избранных в мире для настороженности, почти даже никого не было.
Быть может, я один был таковым.

Что-то вдруг стало происходить с людьми. Я видел, как один превратился в собаку, или скорее – в гиену. Нет – даже в шакала. Он кружился на месте волчком и выл с новою звериной истошностью. Единственным ныне новым голосом его. Еще один полз на карачках и бился головою о цоколь дома, бился с силою, и вот голова его раскололась, и половина черепа упала на тротуар. Что-то ужасное было внутри черепа его, что-то смрадное и кишащее, но толком я уж не мог этого разглядеть. Троллейбус остановился на противоположной стороне проспекта, и люди отчаянно лезли из окон его. Двери были раскрыты, но в те вылезать никто даже и не пытался. Иные пели, иные смеялись (у них был праздник), прочие же развернули транспаранты. Сказанных слов и начертанных букв я уже не мог разобрать, их и вообще не было в мире; все они спутались, смешались, отбросили прежние значения свои, новых же искать даже и не намеревались.

Мы все, все были сигнальщиками, мы были бьющим набатом, громом и молнией. Мы были воплем и содроганием, едиными воплем и содроганием. Миром и неудовлетворённостью. Сердце моё! Тебе невмоготу быть стиснутому в клетке груди моей. Ты бьёшься, отчаянно бьёшься и рвёшься наружу.

Я знал уже, что мне нужно делать.

Я схватил себя двумя руками за ключицу, за левую ключицу. Я с силою надавливал.
Надавливал пальцами вниз, пронзая кожу ногтями. Прочными своими ногтями, стальными своими ногтями. Кровь вдруг брызнула и измазала мою футболку. Но это было лишь начало. Я ведь очень силён, нечеловечески силён. Просто этого пока никто не знает. Я старался засунуть пальцы как можно глубже. Мне нужно было очень хорошо ухватиться. Решимости же мне было не занимать.

И вот я засунул обе руки свои во впадину за ключицею почти на глубину ладоней. Я застонал, напрягся, невероятно напрягся, и рванул изо всех сил. Треска разрываемой плоти, хруста костей я не слышал, эти звуки меня не волновали. Половину грудной клетки я оторвал своими руками, человечий свой панцирь, и сердце, обиженное, несчастное сердце моё было теперь на свободе! Если ли на свете большая радость, чем – выпустить на свободу своё сердце?! Я видел его, своё сердце, тёплое, окровавленное, свободное!..

Мы все были теперь едины – избранные, посвящённые, отчаявшиеся!.. Каждый избирал для себя удел свой, и никто не завидовал чужому уделу. Постыдное тоже вырвалось из груди моей, я стал о нём забывать, ведь предо мною был уже новый путь, и перед миром был тот же самый путь, только пройти мы должны были его с разных концов.

Я пал на колени. Именно так я теперь пройду путь свой. И мир падёт на колени и тоже пройдёт так путь свой. Глаза мои туманились, взор тускнел и сгущался. Что-то летело впереди, летело навстречу мне, летело в сторону мою. Блаженные звуки скакали по кровлям, карнизам, водосточным трубам. По стеклам витрин, ушным раковинам и глазным яблокам. Губы мои шевелились бессильно, но ни единого слова не срывалось с них. Надежда умирает последнею, слово умирает первым.
Впрочем, оно умерло уже давно. Да-да, тогда ещё, тысячи лет назад, едва лишь исполнив свой первородный обряд Сотворения...

Счастье было добытой рудой, опрокинувшимся космосом, исторгнутым воплем, разорвавшейся атмосферой, счастье было всё ближе. На расстоянии надбровных дуг или даже – ресниц, на расстоянии набухавшей слезы было оно, редкоземельное моё, самоцветное моё, самородное моё счастье!..

Всадники возвращались.
–>   Отзывы (3)

Остаться в колесе Сансары
20-Jun-07 07:16
Автор: Махаон   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Я тщательно обдумаю, как будет
Обставлен мой уход из этих мест,
Когда метаться в суматохе буден
Мне наконец смертельно надоест.

Постигнув все премудрости ухода
Из Книги мертвых, завещаю вам,
Признав мою восточную природу,
Довериться молитвам мудрых лам.

Они зажгут сандаловые свечи,
Чтоб не плутать в тех коридорах тьмы,
Где никогда не день, но смутный вечер
Склоняет боязливые умы

Остаться снова в колесе Сансары,
Войдя в один из тех шести миров,
Где ипостась Авалокитешвары
Один из тысяч проявить готов.

Ах, если б только мужества хватило
Мне новых воплощений не желать!
Но где же взять мне мудрости и силы,
Ведь я — не знаю, сколько раз — жила...
–>   Отзывы (4)

Бред
07-Apr-07 01:04
Автор: gerdochka   Раздел: Суицид/Эвтаназия
раскрытая ладонь,
порезанные вены
и капля крови на паркет
упала...
тень набежала на чело
и, косу занеся,
пыталась смерть поймать меня
за волоса...
вдруг ангел, крыльями шурша,
ворвался в дверь,
с собою радость принеся,
ты только верь.
потом, визжа и хохоча,
втроем на кухне
напились вдрызг и, бормоча,
пытались лезвием ножа
порезать вены и смотреть
на капли крови и паркет.
–>   Отзывы (5)

по теме (blood exercises)
06-Jan-07 01:29
Автор: Andrey_Grad   Раздел: Суицид/Эвтаназия
I.

Ниткою пьяного фельдшера
трещина венок залечена,
меченный крестиком с вечера -
раз навсегда покалеченный.

…вырвет тетрадку листиком,
…пачканным строчкой липкою –
…милка, - я в дури мыкаюсь
…стопки о гирьку тикают.

злою водичкою пресною
доятся тучки небесные -
небо последнего месяца
ранними грозами бесится.

… выбелят кровь опилками
… будут поминки с вилками
… тушь растворят слезинками
… бляди глазами пылкими.

II.

Сказилась злая Муза
и выгнала взашей
поэта забулдыгу
под горькое – Налей!
Кусала губы память
плевалась болью плеть,
подрезанные крылья
пытались улететь,
а губы трепетали,
накручивая стих,
да так, что смысл жизни
болезненно утих …
Cтенали поэтессы,
курящие в затяг, -
поэт себя повесил, -
испитый холостяк.
А в небе суетились,
гремел приёмный туш
в гостинице отлётных
да непутёвых душ.

III.

мне поможет чёрт
дохрипеть куплет
и стволы ружья
разорвёт дуплет
два жакана в мозг -
поумнел на миг
и душа в отлёт
а соседи в крик
отсидел в тюрьме
отлежусь в гробу
от вохры не смог –
от себя сбегу …
–>   Отзывы (5)

Баллада о храбром Вонг Вее
09-Dec-06 12:53
Автор: Семён Беньяминов   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Каждый знает его E-mail,
китайский ас, пилот Вонг Вей.
Поднялся он с лётного поля Хайнань
свершить свой безумный, смертельный таран.
J-8 - немного улучшенный МиГ:
стрела фюзеляжа, заборников сдвиг,
типичный для МиГа, высокий киль,
скорость с дожогом - сверх тысячи миль.
Навстречу Локхид P-3. Good luck!
Стальные заклёпки системы "хай-лак",
литые шпангоуты - цельный титан.
Справа по борту - остров Хайнань.
Каждый Эллисон - 5000 сил,
круизная скорость - 400 миль.
Трижды его облетает Вонг Вей -
янки-пилот не повёл и бровей.
Всё ближе J-8, у аса свой стиль:
под брюхом высокий проносит он киль;
невидим пропеллер, а сунешься - бей!
И в пламени гибнет отважный Вонг Вей...
Посыпались в море заклёпки, винты,
ошмётки обшивки, приборы, шунты,
куски лонжеронов, обломки рулей.
И сгинул в пучине отважный Вонг Вей.
Каждый знает его E-mail,
тысячи писем получит Вонг Вей.
Именем Вея дворец назовут,
ему пионеры возносят салют.
Подвиг Вонг Вея - другим пример.
Янки клевещут. Янкам не верь!
Он смело пошёл на смертельный таран
за Родину нашу, за свой Сычуань!
И там, где сраженье, за далью морей,
вслед за Гастелло скажут - Вонг Вей!
И завтра, когда ты войдёшь в Маолей,
клянись, что будешь таким, как Вонг Вей!


* Примечание: http://lenta.ru/world/2001/04/13/crew

–>   Отзывы (1)

Число и подпись ставятся в финале
03-Nov-06 20:51
Автор: Ксения Хохлова KGH   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Число и подпись ставятся в финале.
Когда исчерпан временной кредит,
Звезда самоубийц к себе манит
Дрожащим отражением в канале.
Пусть кривизна зеркального оскала
В среде эстетов вызовет восторг,
Судья не Бог, а Бог – не кредитор
В колоде лиц планетного вокзала.
Лишь примирившись с неким номиналом,
Душа самой себе напоминает
Подтаявший на солнце снежный ком;
Осколки слов мертворожденных строчек
Чуть слышно в одиночестве бормочет –
Привычно, будто пол под потолком.
–>   Отзывы (3)

***
03-Nov-06 06:20
Автор: solidad   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Она шла по проспекту, залитому ярким светом. Стояла отличная погода, в лужах играли отблески солнца. Она чувствовала себя самой счастливой на свете и улыбалась теплому дню.
- Беда, милая!..
Ее как будто ударило током. Она обернулась. Слова были произнесены пожилой цыганкой.
- Твоего любимого ждет гибель через смерть близкого человека… - промолвила цыганка. В ее необычно светлых глазах застыли жалость и безысходность. – Это…
Дальше Она слушать не захотела и, резко развернувшись, быстро зашагала прочь.
- Ты не сможешь изменить ход Жизни! – крикнула ей вслед цыганка. – Просто люби Его. Люби, пока еще есть время!..
Радость дня сменилась для Нее необъяснимым страхом. Казалось, он пробрался во все самые потаенные уголки души. Ее сознание отказывалось принять это… Кто этот близкий человек? Может быть, можно все изменить? Будет ли Она рядом с Ним, если это все же случится? В Ее сердце поселилась маленькая грустная тень. Она не могла ее прогнать, как ни пыталась.
…Она любила Его. Он был для Нее Жизнью. Вместе Они создали свой маленький Мир, где время текло совсем иначе, чем в реальности, где всегда была весна, где не было обид и измен. Мир, который открывался Им при каждой Их встрече…
Тот день изменил этот Мир. Наполнил его еще большей нежностью. И грустью, которая скользила в Ее улыбке. Он чувствовал, что что-то не так, но не понимал причин. И старался согреть Ее своей лаской. А Она каждую минуту боялась за Него, молилась за Него, была рядом. И Он чувствовал Ее присутствие.
Как-то Они сидели на скамейке и смотрели на звездное небо. С неба сорвалась звездочка и через пару секунд сгорела в темноте.
- Загадывай желание! Скорее! – проговорил Он.
Она обняла Его и, помолчав, прошептала на ушко:
- Я хочу, чтобы ты жил!..
…Дождь лил весь день, будто оплакивая кого-то. Казалось, еще чуть-чуть, и город станет похож на Венецию. Она спешила на встречу с Ним. По дороге забежала за мармеладками… Пуля прошла насквозь, пропоров сердце. Это было вооруженное ограбление супермаркета. «Твоего любимого ждет гибель через смерть близкого человека… Люби Его!..» - прокатилось эхом где-то вдалеке.
- Прости… - прошептала Она.
…После ее похорон Он заперся в своем доме, не отвечал на звонки. Он не верил в случившееся. Он засыпал, и лишь тогда чувствовал прикосновение Ее рук. Но Он Ее не видел. Встретиться во сне Им удалось только раз. Окутанный сном, Он почувствовал, что Она сидит на краешке Его кровати. Она гладила Его по голове. Боясь спугнуть Ее, не открыл глаза.
- Я хочу к тебе, - прошептал Он.
- Тебе не нужно ко мне. Я всегда буду с тобой.
- Где же ты?
- Вот здесь, - сказала Она, положив свою теплую ладонь Ему на лоб.
Желание увидеть Ее хоть на миг победило. Он открыл глаза. Никого. Лишь полумрак комнаты.
- Я хочу быть с тобой! – крикнул он в пустоту.
…Он стоял на краешке стула. Накинул петлю на шею. Он был счастлив в этот миг. Еще несколько минут, и Они навсегда будут вместе. Медленно закрыл глаза. Как фильм в перемотке пронеслись перед Ним их встречи, улыбки, разговоры, объятья…
- Я иду к тебе!
Вспомнил путь падающей с неба звездочки.
- Загадывай желание! Скорее! – проговорил Он тогда.
Вспомнил, как Она обняла Его:
- Я хочу, чтобы ты жил!..
…Пустая петля болталась под потолком. Он остался. Лежа на полу, плакал, прижимая к сердцу Ее любимого плюшевого зверика. Он остался. Так хотела Она.
–>   Отзывы (6)

Спите, детки....
29-Sep-06 13:21
Автор: Gnomla   Раздел: Суицид/Эвтаназия
спите, детки...
ваши клетки
хоть прозрачны,
но прочны...
спите, детки-
-как конфетки-
в ярких фантиках
фольги...

спите, детки...
лунный волос
обовьет
мое окно...
спите, детки...
встречных
голос...
не разбудит.
все равно.

(21.09.2006)
–>   Отзывы (2)

Баллада о последнем латышском стрелке
20-Aug-06 16:20
Автор: Семён Беньяминов   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Кто там скачет с перепугу?
Это ПУГО! Это ПУГО!
По песку и по траве.
Больно дурьей голове.
"Что-то душно этим летом -
не расстанусь с пистолетом".
По ступенькам, по ковру -
в персональную нору.
Закрутился в тайном круге.
Это ПУГО! Это ПУГО!
В тайном круге восьмерых,
перепуганных и злых.
Тёплый ветер веет с юга.
Это ПУГО! Это ПУГО!
Это ПУГОвица -
нет на Бореньке лица.
На земле уже не житель,
отпустил предохранитель;
прошептал: "ОГПУ...",
сам не зная почему.
Грянул выстрел с перепугу...
Это ПУГО! Это ПУГО!
Он лежит, упрям и нем, -
их осталось только семь.
Семь испуганных и злых
бывшей "банды восьмерых".

–>   Отзывы (7)

Человек-закон
07-Aug-06 15:03
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Станислав Шуляк

Человек-закон

Я ехал на поезде в К. с целью временного проживания и работы; мне давно уже стало невмоготу мое пребывание в теперешнем привычном, неизменном, хотя, по утверждению многих, и довольно выгодном качестве. Меня ожидали в том городе, мне писали оттуда мои товарищи, мои компаньоны и подчиненные, прежде меня оказавшиеся там. Они уговаривали меня, призывали; время уходит, писали они, мне нужно оставить мою нерешительность или то, что меня вообще останавливает, никакие работы не могут начинаться без меня, и вообще никто не понимает причины моей задержки, далее следовали даже туманные угрозы, что они всё бросят и уедут из К. и по приезду, мол, я не увижу ни одного из них, ныне пока еще горящих желанием уйти с головой в нашу работу. Я порой нехотя отвечал им с несвойственной мне обыкновенно беспечностью праздношатания, письма мои товарищам были уклончивы и, как я сам понимал, лукавы, и лукавство их состояло в первую очередь в разменивании на пустячки, в бесконечном описании и следовании каким-либо второстепенным обстоятельствам моего существования. Я описывал свои настроения, высказывал какие-нибудь спорные суждения с целью подразнить их, как будто бы только что пришедшие мне в голову, затем, напустивши на себя многозначительность, намекал на некие чрезвычайно серьезные причины, препятствующие моей поездке, что было отчасти и правдой, я все это проделывал ловко и многословно, хотя было бы преувеличением сказать, что меня моя высокоумная и затейливая игра слишком уж развлекала в растянутом и нарочито тягостном однообразии будней.
– Некто, услышав карканье вороны, говорит: «беда» или «ступай назад», – это обычай Аморреев, – иногда не без очевидной насмешливости писал я своим товарищам, потом пересказывал какую-то городскую сплетню, которую сам же наполовину выдумывал, кое-что из так называемой светской хроники, или с совершенной серьезностью и во всех подробностях я расписывал, что за мысль пришла мне в голову сегодня утром, когда я только встал с постели, и какое влияние оказала эта самая мысль на все мои поступки в этот день, на мое настроение и принимаемые решения. Словом, я добился, чего и добивался: того, что меня перестали понимать мои же товарищи, люди, хорошо знавшие меня. Растерянность сквозила во всех их письмах, благо ответы их являлись незамедлительно, и у нас собралась довольно обширная переписка. По-видимому, все же сомнения и вопросы свои они решили перенести на время нашей с ними встречи, и вот уж тогда-то, должно быть, водопад их обрушится на мою голову со всей страстью задетого и растревоженного достоинства.
Теперь все было позади; мне оставалось около суток до К., я ехал в плацкартном вагоне, нарочно выбравши наиболее скромный, демократичный вариант из всего многообразия моих возможностей. Мне вовсе теперь уж не так хотелось копаться в земле под палящими, изнурительными лучами безжалостного приморского светила, отыскивая в ней не столько даже материальные знаки, сколько самый дух затерянной в веках античности; занятие, составлявшее весь смысл и всю цель моего существования, представало теперь в своей необязательности, равноценности со всеми иными незамечательными родами человеческой деятельности.
– Лучшие из первин земли твоей принеси в дом Господа, Бога твоего, –рассеянно повторял я про себя, поглядывая в окно на бескрайние и безводные степные пространства с растительностью чахлой и серой, как будто бы забытой Богом. Монологи мои были лукавы, как и прежние письма, и беспорядочны. Мне иногда доставляют смутную радость самые простые открытия неизбежные приношения некоей робкой и неуловимой дисциплины созерцания.
Двое шулеров на моих глазах приставали к двум мальчикам, предлагая тем сыграть в одну интересную карточную игру. Задастая тетка в белом фартуке и с корзиной проходила по вагону, предлагая пассажирам кефир и коржики. Она на минуту задержалась в проходе, я смотрел на ее голые ноги, на ее голени, гладкие, округлые, полные, смотрел неотрывно и спокойно, размышляя про себя, возникают ли теперь во мне какие-нибудь чувства при таком все сознающем и примечающем взгляде.
– Не нужно особенно мудрствовать, мудрствовать, говорю тебе, не нужно, – гудит неподалеку чрезвычайно резонирующий мужчина, расхаживающий по вагону все утро в майке и в спортивных штанах, сидящих на нем довольно нелепо при его порядочном брюхе. Deus loci communis. Мне известны подобные субъекты, относящиеся к породе столь себялюбивой и некритичной, что всякое сказанное ими слово и даже самый звук их голоса наполняют их душу лампадным маслом особенного самодовольства.
– Вечно ты все что-то придумываешь, – брюзгливо ворчит ему в ответ жена и его единственная собеседница, маленькая сухорукая и востроглазая женщина с душою ее – плоскодонкой и пигалицей. Меня иногда занимает, как много мы переносим друг в друге при самом очевидном нашем отвращении и неприязни. Хотя и не переносим при симпатии не меньше.
Шулеры обещали мальчикам в два счета обучить их правилам игры, интересной и увлекательной, по их словам, но такой простой, что в нее живо научится играть и младенец. Те вроде бы были не против. Вся четверка устроилась за столиком на боковых местах, один из шулеров, чернявый, грек или турок, наверное, или еще какой-нибудь неожиданный выходец из одного из наших южных оголтелых народов, устроился у меня в ногах, и я рассматривал его физиономию с холодным и насмешливым любопытством. Лоб, скулы и виски его были изрезаны глубочайшими и беспорядочными морщинами, хотя этот чернявый показался мне вовсе не старым человеком, как будто сама природа мстила ему за молодость, насыщенную какими-то сверхъестественными подробностями и зигзагами бытия, хотя если это и так, если биография его действительно была фантастична, причудлива, размашиста, как это приоткрылось мне в моей смутной мгновенной догадке, то тем большего презрения заслуживал он, прибившийся к своему ремеслу, мало того, что весьма непочтенному, но, главное, и исполняемому им крайне бездарно, наигранно и нарочито. Он все время дергался, сучил руками, подмигивал, покашливал, кривлялся и хихикал; мне хорошо известно такое дерганье, как будто нервическое и непроизвольное, оно на самом деле вместилище скрытного шулерского кода, примитивного, словно огамическое письмо, я во время игры с легкостью распознавал некоторые общеупотребительные знаки. Все это, если разобраться, рассчитано на детей, тогда как всякий человек, хоть мало-мальски высоко ставящий свое обычное достоинство существования, безусловно, посчитает зазорным для себя попасться на любую из этих удочек.
Разумеется, они делали вид, что они незнакомы. Чернявый все называл своего приятеля «парнем»: «Парень, давай! Парень, ходи!» Уже одно такое однообразие могло бы всякому показаться подозрительным. Простоволосый, блондинистый, с жидкими волосами, товарищ чернявого казался, напротив, немногословным, сосредоточенным, он сидел, насупленно уставившись в карты, и только иногда передергивал плечами или почесывался, будто от какой-либо кожной болезни или чесотки.
Пока объясняли правила, первый кон сыграли без денег. Но нетерпение будто подгоняло шулеров. Нет-нет, так не пойдет, взвился чернявый, пока мальчики немного растерянно старались осмыслить только что ими услышанные правила игры, давайте сыграем хотя бы по копеечке, так получится гораздо нагляднее. Сыграли по мелочи, и неожиданно мальчики выиграли. Чернявый и его товарищ, разумеется, поддались тем в расчете на азарт своих противников. Игра пошла оживленнее.
Удобство этой игры для шулерских надобностей заключается в том, что каждый играющий, если только не пасует, обязан, делая ход, увеличивать ставку, хоть на копейку, но может на любую сумму, если, например, уверен в своих картах. Следовательно, если твердо знать карты своих противников или самому обзавестись хорошими картами каким-либо мошенническим приемом, то можно сразу взвинтить ставки и мигом обобрать своих противников. Также можно и блефовать, тоже резко повышая ставки, заставляя противников пасовать, то есть выводя тех из игры. При слаженной работе партнеров обычно игра не длится очень долго, и до ближайшей станции шулеры вполне могли бы рассчитывать обобрать в одном поезде добрый десяток простофиль, подобных этим мальчикам.
Особенно распалился из них двоих маленький татарчонок, с улыбчивым, чрезвычайно хорошеньким, смуглым личиком, едва только, наверное, достигший совершеннолетия и набравшийся соответственно того минимального опыта, который обыкновенно соотносят с этим событием. Накануне он целый день развлекал весь вагон своими песнями, которые знал во множестве совершенно невероятном, – меня иногда изумляет такая очевидная природная легкость, цепкость и емкость запоминания, – сопровождая свой доморощенный, впрочем, искусный вокал беглыми гитарными переборами. «Задор берет, кишки дерет!» – до сих пор еще говорят у нас о таких в народе. Чувствовалось, что руки его привычны к картам, много раз, несомненно, играл в дурачка, в очко и еще, наверное, в две-три других карточных игры в самых разных компаниях, доверчивость и общительность сослужили теперь ему плохую службу, он не только слишком увлекся, но еще и, очевидно, принимал все происходящее за чистую монету.
Татарчонку везло (в такой, разумеется, степени, в какой позволяли его нечистоплотные противники), он выиграл еще два раза подряд. Играли уже, конечно, не по копейке, хотя мне с отдаления было затруднительно определять суммы, оказавшиеся в игре. Похоже было, что уже вот-вот должно было все закончиться. Я судил об этом по азартности основной жертвы.
Товарищ татарчонка, невзрачный, беспокойный парнишка, круглоголовый, выпуклоглазый, как мирикина, к тому же года на три моложе своего попутчика, он, кажется, увлекся всем происходящим гораздо менее. Не имеющий, наверное, такого опыта и пристрастия к игре, как у татарчонка, он вроде не слишком хорошо усвоил и правила, сидел, усиленно обдумывая свои невнятные комбинации, и пасовал беспрестанно. Он не рисковал, почти не увеличивал ставки, не бросался в игру очертя голову и оттого не представлял для шулеров особенного интереса. Он казался настороженным и неуверенным, и неуверенность его, возможно, даже смутно подсказывала ему истинный смысл происходящего.
– Ну ты посиди пока, – говорил чернявый мальчику, когда тот очередной раз спасовал, отбирая у него карты, – посмотри за игрой. Попозже еще сыграешь.
Трое оставшихся игроков схлестнулись еще между собой с удвоенной энергией. Татарчонку, кажется, пришла хорошая карта. Он хотел выиграть во что бы то ни стало, он то краснел, то бледнел, то хмурился, то напряженно улыбался, он увеличивал ставку, беззвучно шевеля губами, как будто что-то подсчитывая в уме. Неожиданно спасовал и чернявый, бросил карты, пересел к наблюдающему за игрой второму мальчику и, беспардонно заглядывая через плечо к татарчонку в карты, полушепотом стал объяснять своему новому собеседнику выгодность положения его играющего товарища. Нужно было, конечно, добиться, чтобы татарчонок сделался совершенно уверенным в несомненности собственного успеха.
Простоволосый с его незаметностью и невыразительностью как будто специально был назначен из них двоих для всех решительных моментов. На лице его не отражалось абсолютно ничего: ни удовлетворения от игры, ни его карты, не виделось также и чтобы обдумывание ходов требовало от него хотя бы какого-то подобия мысли. Он только почесывался и передергивал плечами более прежнего. Он увеличивал ставки, но понемногу, не зарываясь, тогда как молодой противник его как будто сорвался с цепи.
Я старался ничего не пропустить и почти заметил, как простоволосый подменил свои карты. Он сделал какое-то почти незаметное движение рукой по бедру, едва не доведя ее до пояса. Меня только отвлек в это мгновение хохот чернявого, который что-то рассказывал мальчику, сидящему с ним рядом и которого тот притянул к себе за плечи. Это был конец. Минуту спустя простоволосый, не меняясь в лице, одним махом побил все карты татарчонка и придвинул к себе все деньги, лежавшие на столе. Татарчонок побледнел, он растерянно оборачивался по сторонам, не зная, наверное, у кого искать утешения или помощи. Мирикина хлопал глазами, сочувствуя своему товарищу. Чернявый только пожал плечами. Не могу сказать точно, сколько денег они выманили у мальчиков, но думаю, что не меньше половины денег татарчонка перекочевало теперь в считанные минуты в карманы нечистоплотных игроков в качестве посильного вознаграждения их сомнительного ремесла.
Они оба поднялись, кажется, собираясь идти в другой вагон. Татарчонок заметался, деньги его уплывали, было жаль денег, ему в утешение оставалась только бессмысленная пустая сентенция: мол, игра есть игра, которая, совершенно очевидно, утешала его весьма мало. Он еще, кажется, готов был выставить и последнее, чтобы только иметь возможность отыграться, вернуть свое, но те двое брезговали, должно быть, обобрать его до нитки. Хотя, боюсь, немного настойчивости и его бы уж они не постеснялись наказать по всей строгости воровского закона.
Мне не было особенно жаль мальчиков по причине смехотворности молодого нелепого простодушия их незамысловатого существования, у меня не было особенного негодования против шулеров, в конце концов, каждый зарабатывает так, как он умеет, и даже очевидное и беззастенчивое торжество сильного над слабым, жуликоватого над доверчивым по особенности моего нынешнего свойства мне не было так уж невыносимо. Но все же, когда я увидел, как шулеры, вполне довольные собой, собираются гордо уносить ноги, каким-то необъяснимым для меня самого побуждением я был приведен в движение.
– Я тоже хочу сыграть, – говорил я, вставая, заглядывая им в лица и держась с ними на равных, – сыграйте и со мной.
– Да мы бы, понимаешь, в ресторан сходили сейчас, – впервые говорил простоволосый своим певучим, каким-то бабьим голосом, спокойно поднимая на меня глаза. – Может, пивка бы достали. Захотелось что-то.
– Да ведь совсем же недолго, – уговаривал я обоих, – одну-две партии. А потом уже я и сам с удовольствием прошелся бы с вами до ресторана.
Эти двое, должно быть, что-то почувствовали, они отчего-то не доверяли мне и продолжали отказываться. Я не хочу думать, что среди этого народа так уж много чутких психологов, но все же некоторой наблюдательности на уровне интуиции иные из них не лишены. Хотя, может быть, они просто не хотели повторения своих дешевых уловок на глазах у одной и той же публики.
– Пивка бы сейчас хорошо, конечно, – поддержал своего товарища чернявый, усмехаясь и собираясь даже, кажется, похлопать меня по плечу, – потому что погляди, какое за окном теперь муторное и жаркое марево.
– Так нам ведь никакое марево не страшно, – возражал я, не шелохнувшись и не оборачиваясь в направлении, указанном мне чернявым, – если противопоставить ему увлекательную игру в хорошей дружеской компании. Что еще позволяет так коротать время, в пути особенно обременительное?..
Резонер в майке, высунувшись со своего места, наблюдал за нашей перепалкой. Я посмотрел на него взглядом, полным самого настоящего, нескрываемого отвращения. Скоро он снова убрался к себе и потом с минуту о чем-то шептался с женой. Хотя, вполне возможно, что по своему самодовольству он не понял моего взгляда. Сотворение мира было бы неполным без сотворения идиотизма.
Я собирался прекращать эти паламитские споры. С удовольствием наблюдая за реакцией собеседников, я достал из бумажника пачку денег толщиной в большой палец и отделил от нее несколько крупных купюр. – Мне ведь не нужно снова объяснять правила, – говорил я, – я вполне запомнил их, когда вы объясняли недавно.
Мальчики смотрели то на меня, то на своих недавних противников, не слишком, кажется, осмысливая происходящее. – Ну хорошо, наконец соглашался простоволосый (я явственно наблюдал, как жадность в нем, да и в его товарище тоже, одерживает верх над предосторожностью), – но только совсем недолго. А то что-то совсем пересохло в горле.
Мы снова устроились на тех местах, где только что разыгралась схватка. Чернявый кривовато усмехался, так что складки на его лице оживали, обозначались резче, уродливее, жестче. Я равнодушно смотрел, как простоволосый тасует колоду и сдает карты, и рассеянно размышлял о культуре народа Сао. – Ну вот мы с маленькой и зайдем, – говорил чернявый с оживлением, бросая на стол первую карту. Игра началась снова.
Они, кажется, и со мной собирались повторить все свои приемы, они собирались два или три раза проиграть мне для возбуждения моего азарта, я же не хотел им этого позволить. Азарт я и так умело разыгрывал, сразу же стал разыгрывать, едва только прикоснулся к картам, проиграть же эти первые коны, когда ставки еще были невысоки, решил сам. Проигрывать мне было не так просто, тем более, что при сдаче мне пришли довольно неплохие карты, с ними бы было гораздо проще выиграть, чем проиграть, но я не отступался от своего первоначального намерения. Я делал один за другим нелепые, нелогичные ходы, почти не смущаясь их нарочитостью, пару раз я замечал, как у простоволосого даже вздергивается бровь в удивлении от бездарности и неожиданности моей игры. Чернявый тоже как будто немного нервничал.
– А, черт, – в сердцах говорил я, когда чернявый загреб мои деньги, но тут же поспешил успокоить своих противников, – да ничего, ничего, – говорил я, – вы не беспокойтесь: мне ничуть не жаль денег, истраченных мной в целях удовлетворения собственного понятия о справедливости и расплате.
Противники мои переглянулись.
– Продолжаем? – спрашивал меня простоволосый.
– Продолжаем, – с готовностью соглашался я. – Вы даже не представляете себе, какое для меня удовольствие и потребность уже просто держать в руках карты, а тем более находиться в компании таких людей, как вы.
– Ага, – неопределенно подтвердил чернявый, – настоящий любитель карточной игры всегда бывает заметен издалека.
– Верно, – тотчас же говорил я, – это как у гурмана или у охотника. Каждого выдает его особенный, собственный блеск глаз.
Простоволосый снова сдавал. На этот раз мне попались карты похуже, и проиграть мне не составило никакого труда, я сделал это свободно и без всякого внутреннего напряжения.
– Гм, – говорил я, изображая на лице некоторую обескураженность, – наверное, вам самим не так интересно играть, когда вам попадается противник, не могущий составить достаточную конкуренцию. Вообще же я хорошо понимаю, что удовольствие от самой схватки гораздо выше того выигрыша или проигрыша, который всегда увенчивает каждую из них.
Простоволосый начал негромко покашливать, почти не слышно. Я снова слазил в карман за деньгами, опять демонстрируя всю пачку. Шулеры с наигранным равнодушием следили за мной.
– Сказано, если вы знаете, – снова говорил я, – «Добрый разум доставляет приятность; путь же беззаконного жесток». Я бы этому выражению, в свою очередь, противопоставил другое и даже, пожалуй, расположил бы на его месте так, чтобы вышло что-то наподобие палимпсеста: «Заряжающие мышеловки не начиняют те ненавистью к мышам, но напротив: лакомством и соблазном». Продолжаем, продолжаем... Что же вы?.. – не знаю, насколько радушие моих последних слов успокоило насторожившихся шулеров.
Стал сдавать чернявый. Глаза его были сощурены, пальцы мелькали, надежно обличая в нем профессионала.
– Нужно еще, наверное, сыграть по последней, – говорил он, – да и с Богом, как решили.
– Ну хоть бы и по последней, – согласился я.
– Не особенно я тебя пойму что-то, – говорил мне простоволосый, не спуская с меня глаз. – Будто ты рыбной ловлей занят!..
Я постарался ускользнуть, разрядить напряженность. При желании в его словах можно было услышать и угрозу.
– Да что вы, что вы, – говорил я, – у вас обо мне складывается какое-то преувеличенное и искаженное представление. Обидно будет, если у вас сохранится какой-то неприятный осадок... Да вы ведь знаете, конечно, что каждый новый вид общественной деятельности человека или его производства и каждый предмет его есть также новое проявление сущностной силы, а также обогащение существа человека. Поступательный характер познавания сущности в допустимых пределах распространения его все же не отменяет и какие-либо неожиданности на этом пути... Проникновение же в сознание неожиданного начиняет его некими взрывчатыми пружинами, некими петардами мировосприятия, делающими столь неустойчивым обычное сочетание внутренних ощущений реальности и угрозы...
– Ну что, мы играем или мы болтаем? – спрашивал меня чернявый, заходя сразу с валета.
– Хорошо услышать всегда столь охлаждающий нетерпение голос, – усмехнулся я, – играем, конечно. Я не имею никакого иного желания и никакой цели, кроме этой. Едва ли вам представится возможность пожалеть о том, что вы предпочли теперешнюю игру питью пива.
Мы снова перебросились картами, на этот раз стремительно, четко, почти автоматически и совершенно без размышления, с алгебраической точностью и строгостью. Маски еще не были сброшены, но зажигательный дух недоверия и неприязни уже все более подгонял нас, побуждая почти не таиться друг перед другом.
– Да что вы, – говорил я простоволосому, примирительно похлопывая его по колену, – стоит ли так напрягаться, когда выигрыш практически уже у вас в кармане? Честное слово, лучше бы поберечь свои нервы. – Рука моя вдруг скользнула вверх по его бедру, едва ли не достигнув тайника, в существовании которого я был почти точно уверен после моих прежних наблюдений и в котором, наверное, вполне можно было бы отыскать и теперь пару там завалявшихся козырей. Он дернулся, задержал мою руку и убрал ее со своего бедра.
В это время со своего места встал тот резонер, которому все было интересно и до всего было дело, и бесцеремонно уставился на нас.
– Сядь ты на место! – заорал вдруг на него чернявый. – Что ты здесь все ходишь?! Что ты все высматриваешь?!
– В чем дело?! В чем дело?! – возмущенно загудел тот, все же отступая перед внезапной яростью инородца. – Безобразие! Устроили из поезда притон какой-то и будут еще тут указывать!..
– Женя, не вмешивайся, – потихоньку, но настойчиво говорила жена этого идиота, уводя его на место. Тот продолжал гудеть еще что-то для демонстрации характера, но все более уже неразборчиво.
– Вы знаете, и я тоже, – доверительно говорил я чернявому, склоняясь к самому его лицу, – не особенно переношу людей, которые повсюду суют свой нос. Даже если они тем самым, по их собственному мнению, приносят мне какую-либо пользу. Предпочитаю, пожалуй, некие более формальные отношения...
– Не важно, – все еще раздраженно буркнул тот, не особенно смягчаясь моими объяснениями.
– Да нет же, – продолжал я, покрывая своей картой его карту, – само собой разумеется, я понимаю, что с людьми следует либо говорить на их языке, либо не говорить вовсе. Мне же только иногда не хватает последовательности в точности исполнять самим же мною высказанное. В особенности же всегда попадаю впросак в среде наиболее убогих и ничтожных... Нет-нет, – торопливо поправлялся я, – я отнюдь не имею, как вы могли подумать, какой-либо заведомой склонности к осуждению. Я не осуждаю ни беспринципность, ни безверие. Ибо всякие убеждения и всякая вера только неизбежно сужают диапазон творчества, даже если подразумевать таковым все мыслимые проявления способностей и возможностей существования... Вообще же существование человека есть то, что более всего в природе заслуживает всяческого издевательства независимого, отстраненного миросозерцания. В сомнительном, разумеется, случае наличия такового... Когда встречаешься с каким-то особенным даже звенящим напряжением мысли, не имеет значения правота или неправедность. Это уже само по себе род красоты!..
– Ты что, – ухмыльнулся чернявый, – ученый какой-нибудь, наверное?
– Ну, это уж слишком громко сказано, – махнул я рукой, – нельзя же, в самом деле, принимать уж слишком всерьез мои смутные предчувствия времени, когда особенное научное знание обильно расползется по всем закоулкам и прорехам ума и ощущения, когда столь много смысла существованию индивидуума станут придавать сверхъестественные эманации изощренного сознания... Странные сумеречные абстракции... Если дождемся на то, конечно, благословения дураков!.. Этой, по моему мнению, образцовейшей из составляющих наций.
– Ты слышал? – говорил чернявый своему товарищу. – Он ученый, оказывается.
– Ученый! – прыснул простоволосый. Оба заржали, как жеребцы. – Он ратник избранных колен, для подвигов добра живущий. А мы тут сидим с ним, как два простачка, и в картишки режемся.
– Да вы играйте, играйте, – говорил я, разглядывая их обоих слегка сощуренными глазами.
– Ага! – крикнул простоволосый. – Мы будем играть, а он нам станет яму копать!
– Ну какую яму? Какую яму? – возражал я. – Какое же у вас странное представление обо мне. Как будто цель моя не гармонична! Как будто не логична! Как будто не продуманна, не стройна. Как будто способ ее достижения может вызывать какие-нибудь кривотолки! Избави меня Господь иметь хоть малейшее намерение ограничения чьей-то свободы!.. Да вы еще сами со временем более чем поперхнетесь ею. Осточертеют нынешние тщеславия и избранники!.. Хотя, конечно, следует как можно больше оставлять ее, даже для злодеяний. Стремление к исполнению или нарушению законов или традиций суть то, что более всего подавляемо под постоянным изощренным прессом среды. Всякого из нас с головой выдают наши непроизвольные реакции, надежно обличающие природную принадлежность к какому-либо из разнообразных сословий. Ваше сословие род бессмысленный, воровской, с идеей дешевого обогащения, со скудоумием профанов, с самомнением невежд. С укоренившимися навыками бесчинств. Скажете еще, что все равны?.. Что человек произошел от обезьяны?.. Да не произошел пока. Что и к лучшему, по-видимому... Пожелаем же ему мирного сна и процветания в его драгоценных кущах посреди черных ветвистых древес!.. Ныне особенно заметна победа ада!..
Простоволосый вдруг с размаха швырнул мне в лицо все карты, которые до того держал в руке. Я вскочил, но тут же пошатнулся от рывка чернявого, который с искаженным от бешенства лицом бросился на меня, стараясь дотянуться до моего горла, что-то такое визжа и брызгая слюной. Я сумел оттолкнуть его руки, но тотчас же полетел в сторону, крепко ударившись плечом о стойку, которая предотвратила мое падение. И только тогда разобрал то единственное слово, которое теперь орал чернявый. – Размозжу-у-у!!! – было его последнее слово. Все трое мы были на ногах. Чернявый и его приятель выхватили ножи. Один из них старался ударить меня ножом в грудь. Другой замахнулся своим орудием над моей головой. И тогда и я тоже выхватил нож, даже еще быстрее обоих своих противников, и зарезался сам.

–>   Отзывы (4)

Могила Ц.
16-Jul-06 02:39
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Станислав Шуляк

Могила Ц.

Разливы темного жидкого серебра над холмами и полями безжизненными средневекового Толедо, как будто придавленными выпуклым холодным небом, словно на картине сумрачного провидящего грека Теотокопулоса, вставали перед глазами у меня за мгновение до того, как я себя ощущать перестал и покатился, как мяч кожаный, с поверхностью упругой и звонкой, в пространстве бесконечном и обманчивом, между тьмою и светом, в сторону освобождения, ясности и просветления. Все предыдущие впечатления как воздух, которого теперь не хватало; грудь разрывалась, обманутая пустотой. Мне казалось, будто я сам выдумал себя, мне не избавиться было ни от одного своего жеста, ни от единой идеи или меланхолии. Жизнь не убывала понемногу, но ее не стало вмиг, и только демоны освобождения, демоны угасающего сознания, существа, которым я не удивлялся, как будто бы знал о них всегда, были заняты своей обычной работой. Я был для них одним из многих, избранником заурядности, и сознание того заполняло все бытие теперешнее спокойствием.
Несколько раз – иногда всякий день подряд, иногда же с перерывами едва ли не в неделю – я ходил благообразными, обильно насыщенными тенью аллеями Богословского кладбища, расположившегося в точности посередине моего пути. Я слегка интересовался недавним захоронением одного молодого певца, прежде имевшего немалую известность и нелепо погибшего по собственной неосмотрительности, отчего его короткая жизнь приобрела неожиданно некоторое выпуклое, метафорическое звучание, мне любопытно было взглянуть на могилу, но если бы я не наткнулся на нее сам собой, я не стал бы ее специально долго разыскивать и тем более расспрашивать кого бы то ни было. Он был уже теперь не человек и не имя, но всего только тонконогий творец – сновидение. А я нарочно сочинял истории, от которых всегда и небеса тошнило промозглостью. Всякий раз, приходя сюда, я наудачу выбирал новые маршруты, методично исключая уже исхоженные мной; я рассчитывал напасть на какие-нибудь следы, натоптанные многочисленными и однообразными ордами бессмысленных почитателей, ежедневно совершавших свои скорбные паломничества, будто мусульмане в Мекку, и даже, как я слышал, беспрерывно дежуривших возле их святого места. Я ожидал каких-нибудь материальных знаков на моем пути, каких-нибудь указателей, оставленных не по должности, не по обязанности, но по единственному инстинкту сообщничества с себе подобными, и, вполне возможно, что и без отчета перед самими собой. Я иногда хорошо понимаю преимущества биографий коротких, и мне даже порою бывает жалко тратить на жизнь так много текущего и вольного времени. Почитание кумиров – чувство столь же бесплодное, что и совершенное равнодушие ко всяким из них и даже самой возможности их существования. Но я был не столь уж настойчив, иногда и ненаблюдательность оказывалась одним из лучших моих удовольствий, и я проходил тогда и мимо очевидного, не замечая его.
И вот однажды еще издали я увидел то, что искал прежде безо всякого усердия, и сердце мое, предательское сердце, учащенно забилось, производя в моем немолодом теле волнение. Место было уж больно приметное, удивительным казалось, что я не нашел его сразу. С одной стороны аллеи липовой, ровной, у края массива могил людей заметных, малозаметных и прочих, была могила певца, и возле нее увидел я дюжину людей молодых, стоявших в молчании. Масса цветов устилала землю вокруг могилы свежей, недавней, но не это впечатляло более всего. Нечто языческое, подавленное, подспудное померещилось мне в том, что я увидел. Каждый из поклонников певца, кажется, полагал своим долгом оставить какой-то знак своего почитания, своего чувства; железная оградка с узором простым или – вернее сказать – без такового вовсе увешана была вся сотнями и сотнями безделушек от опечаленных и скорбящих людей молодых, приходивших сюда прежде. Кто-то повесил свой талисман, амулет, кто-то – крестик нательный, цепочку, браслет, колечко, ленту, платочек – и вот уже оградка, будто в хороший год яблоня, ломилась от тяжести всех приношений. Я подошел к этим молчавшим, и среди них были и мальчики и девочки совсем, впервые в жизни, должно быть, столкнувшиеся с таким немолодым и недетским горем и инстинктивно державшиеся теперь в соответствии с их представлением о мире и поведении взрослых. Все посмотрели на меня с неприязненностью дружелюбия, хотя, впрочем, не обратили особенного внимания. Для неоформившегося молодого сознания ничего нет полезнее смерти кумира, размышлял я, что может дать столь же наглядное представление о времени?!
Я прикрыл на минуту глаза, за веками спрятавшись, будто за шторою плотной и непрозрачной для света. Мне известно и ясно было уже дальнейшее все, и я почти не думал об этом. Слух доносил мне теперь чинное сопение молодости, им ничего не стоило сдерживать себя, обыкновенных адептов дерзости. И они также не могли помешать мне в моем давнем намерении побега в небеса или небытие. Я все же старался насквозь обличить источники своих отвращений. Впрочем, может быть, ничего подобного не существует. И я уже видел себя переходящим через каменный мост над речкой, вспухшей злой и нетерпеливой водою, видел траву высокую и зеленую, но как будто схваченную какими-то мгновенными холодом и безжизненностью, видел каменные стены и башни, будто из серебра грязного и угрожающего, под низким, зловещим, свинцовым небом. Застенчивость и дерзость – две стороны одной медали невменяемости; а мне приходилось превозмогать оба этих противоречивых свойства. Я ощущал себя, пожалуй, актером, актером, который ошибся сценой.
– В Коране, – наконец громко говорил я, и все лица обратились ко мне, – в этом, как вы знаете, священном писании мусульман, сказано: «О вы, которые уверовали! Соблюдайте осторожность и выступайте отрядами или выступайте все». Очень точные слова, как мне кажется!.. Как же я все-таки не люблю этого вашего Цоя!.. – добавил я со вздохом. Молодые люди в нервном замешательстве посмотрели на меня, и по рядам их прошло какое-то движение. Некоторые стоявшие сзади придвинулись поближе. – Нет, – поспешно поправлялся я, – то есть я, конечно, не хочу сказать о какой-то своей ненависти или о каком-то презрении. Вовсе нет... Это все же достаточно сильные чувства. Мне даже прежде бывали иногда симпатичны иные из его выступлений с колоритом механичности и автоматизма. А в его глуховатом, монотонном голосе мне иногда слышались некие смутные обещания будущего времени. Но все же я полагаю...
– Ну и идите отсюда! – говорил вдруг какой-то мальчик в начинавшемся раздражении. Зуб его один золотой, и нос с аккуратной горбинкой, и глаза подведены, будто у девушки, и сережка золотая в ухе (сережку-то пожалел оставить кумиру, мелькнуло в голове). – Не нравится, так и чего же вы здесь стали?!
– Да, – торопливо продолжал я, – вижу, как вы все раздражены. Вижу, как вы закрыты для всех соисканий. Вы подумайте снова о нем, – указал я рукой в сторону могилы. – Я понимаю, конечно, и вы понимаете тоже, что невозможно для артиста его возраста (О, а время, конечно, теперь остановилось для него. Или нет. Оно также с удовольствием облизывает и его прах. О, время ненавидело бы, наверное, долгожителей, если принуждено было бы хотя бы их замечать.) – для артиста его возраста невозможно следование по какому-то пути достаточно прямому, неизвилистому, а наша чрезмерная снисходительность позволяла бы ожидать от него впоследствии каких-то откровений художественных, философских, возможно... Хотя и неисполненное не менее трогательно. Особенно, по-моему, драгоценны всякие проявления сомнений таланта, просчетов его. Следовало бы написать великую всеобщую историю непринятых решений, неисполненных проектов и намерений и непроизошедших из этого последствий. Книгу несбывшихся судеб и цивилизаций. А вообще, мне не кажутся убедительными иные из его поползновений доморощенной философии. Я иногда подозреваю в нем замаскированного сторонника вакханалии удовольствий молодости. Ну а то, что мы привычно называем талантом, суть, конечно, очевидное прикрытие беспомощности в сотворении беспредельного!..
Всякое слабое сознание всегда придирается к форме, всегда цепляется к слову, не умея понять в содержании крамолы во сто крат непереносимой более. Неудивительно, что не нравились никому злые мои дифирамбы. Существование мое всегда было без забвения о высшем из стилей – бесформенности. – Ты это сам беспомощный, а не он! – выкрикнул вдруг, подскочивши ко мне ближе, паренек узкобровый и гибкий телом, с взглядом жестким, придирчивым и подвижным из-под его косой, залихватской челочки, лицо его от ярости кривится, будто в комнате смеха. Я назвал его про себя Вороненком. – Ты сам такой. Ясно?! – Выкрикивал снова и снова. Собака, что лает, редко кусает. Узкобровый, несмотря на его угрозы, не сделал более следующего шага, но товарищи же его порядочно разъярились после такого бойкого выпада. Я явственно ощущал вокруг себя сгущение ненависти.
– Замолчи сейчас же! Рот закрой! Понял?! – кричали одни, приплясывая поблизости, горячась и негодуя. Переходя сразу все границы приличия.
– Ну уходите же. Ну, пожалуйста, уходите! Зачем вы здесь стоите и говорите всякие гадости! Мы хотим быть одни! – Девицы с физиономиями смешными и размалеванными, будто листки из альбома для рисования, прибавляют и свои голоски к неумолчному гаму всего молодого стада. – Я так и знала, что когда-нибудь случится такое. Видите же, все вас простят!
Еще две девочки подошли к толпе у меня за спиной. – А чего это здесь? спрашивали они у остальных. – А вот пришел здесь какой-то и чушь всякую он несет теперь про Витю, – отвечали им. Те выругались в возмущении по матери и были тотчас же причислены к лику поборников справедливости. Их все время оставалось то же число, и если кто-нибудь отпадал от толпы, так сразу прибивалось еще.
В какое-то мгновение я перевел дыхание и с ноги на ногу переступил, оттого сразу набираясь от земли ее потаенных, темных, неуловимых токов. Двойной их награды – презрения – заслуживают проповедующие перед глухими, словами их полнится ветер. Гонялся я за легкой добычей, стараясь оттачивать свое ремесло накануне бессмертия. «Я знал, что будет плохо, но не знал, что так скоро». – К чести вашего героя, – говорил я, – можно еще сказать, что история делается не замышляющими, но пробующими, и даже самое рассыпание его искусства в труху с течением времени не столь уж прискорбно, ибо таковое будет в этом случае хорошей иллюстрацией справедливейшей мысли Уайльда: «Всякое искусство совершенно бесполезно». Над покровительницами всех искусств, – отчеканил я изменившимся голосом, – довлеет и десятая муза абсурда. Нет спутника хуже для даровитости, чем трудолюбие, а все хорошие искусства являются в результате игры свободной фантазии и рассудка. Давайте мы с вами будем спорить о нем, – говорил я, оглядывая все лица, будто рассчитывая отыскать среди них хоть одно сочувственное. Голос мой был само терпение; совершенно без всякой вкрадчивости. – Я буду излагать свои доводы, вы будете излагать свои. Я думаю, как же с его легкой руки после было не внедриться в уме подражанию истуканам!.. Какое чудо не дает самого обширного пристанища для междоусобиц его толкователей! Вот тогда-то мы с вами сможем убедиться в безупречности, в подлинности того чуда, которому вы не хуже меня знаете название. Я ведь не предлагаю вам ничего недоброго или несчастного.
– Хватит! Хватит! – кричали мне. – Не собираемся ни о чем спорить! Уходите! Убирайтесь отсюда! Вот же еще выискался!
Один молодой сорвиголова с початой бутылкой кефира в руке на корточках сумрачно сидел поодаль от могилы и вдруг, ни слова не говоря, запустил в меня бутылкой. Та пролетела над моей головой, крутясь в воздухе и разбрасывая брызги, будто граната времен «Войны и мира», некоторые, кто был поближе, отпрянули от неожиданности, мне же почти удалось сдержаться, чтобы не вздрогнуть.
– Вот как, – говорил я, с усилием выдавивши из себя кривую усмешку. – А вы знаете, все известные, прославленные жизни – жизни артистов – это только лакомые кусочки для смерти, та высматривает их с вожделением. Да. При всем сочувствии к неизбежности ваших будущих заблуждений я не думаю, что необходимо предостерегать вас от чего-либо, от повторения, от заимствования, от слепков... Хотя, в некотором смысле, мы всегда повторяем биографии наших прародителей и наших кумиров. Мы никогда не умеем угадывать своих судеб, а между тем так много недвусмысленного нам указывает на них. Я думаю еще иногда, что нет тупика безвыходнее, безнадежнее, нежели тупик почитания... Если подобрал камень на дороге, – почти выкрикнул я, – утирая ладонью на лице и на шее жирноватые брызги, – и не знаешь, куда его кинуть, швырни его в гуманиста!..
Из толпы выделился парень один в депутаты негодования, быстро подскочил ко мне и сбоку ударил мне по скуле. – У, росомаха! – с отвращением подумал я.
– Не ори! Двигай отсюда! Понял?! – крикнул он. Он ускакал потом, будто бес. Тут между ними произошло некоторое разделение. На меня надвигались, отталкивали, орали что-то в лицо; я не всегда успевал уследить за их бранью. Но находились и умиротворители, старавшиеся сдерживать своих товарищей – «пятнадцатилетних капитанов».
– Ты что, сволочь вообще такая или чокнутый?! Убирайся отсюда!
– Ребята, ну тихо, тихо вы! Слышите?! Пусть он уйдет! Ну пусть он уйдет! Не надо ничего делать! Ну, уходите, пожалуйста, уходите!.. Ну, уходите!.. – Мальчишка лет семнадцати, с волосиками, обесцвеченными перекисью и уложенными на голове прядь к пряди, будто бы у наших дворянчиков начала девятнадцатого века, хватал своих товарищей поначалу за руки, путался между ними и мной, но потом в нем как будто что-то сломалось от волнения или великодушия, он вдруг сел прямо на землю и заплакал, обхвативши голову руками. Толпа волновалась.
– Видал, что наделал?
– Ну нет, это больше невозможно переносить! Ну что стоишь?! Иди!
– Ну там вот, пожалуйста, есть дорог сотни, сотни, по которым можно идти стороной! Обязательно здесь нужно, что ли?..
– Мы любим его, по-прежнему любим, – выкрикивали иные с интонациями более пригодными для ненависти. – Всего-навсего-то!.. Не понял?..
– Да что вы с ним говорите, с этим ублюдком?! Он разве поймет что-нибудь?!
– Нам никогда не забыть нашего солнца, потому что оно и теперь всегда с нами!
– Да врежьте ему просто, врежьте!.. Он наш, наш! Наш, понимаешь?!
– Невымышленные откровения ублюдков составляют род одной из разнузданнейших литератур; ничего не бывает вдохновеннее, чем признания в безобразном, – пробормотал только я, мне более ничего не удавалось вставить. Я заметил еще про себя, что некоторые сбиваются на поэзию в таких случаях, когда простота и строгость выражения наверняка естественнее и уместнее. Наши враги – они совершенно неотличимы от нас, они суть наше продолжение, существование их – всегда вымысел, вариация, разновидность, версия посредственности нашего собственного существования. Я внутренне захлебывался новой своей точностью, неотвратимостью и корректностью выражения. Я вплотную уже подошел к совершенному опьянению мыслью, когда ничто другое уже не существует, когда уходит страх и остается даже не свобода, но единственно оцепенение беспредельности, единственно обязанность полета.
Все нынешнее происходит со мною как будто в болезни. Я хотел бы ослепнуть наконец, но теперь не вполне владею собой, и оттого намерения мои не сбываются. – Я когда узнал о его смерти, – с необычною сбивчивостью объяснял какой-то парень своим товарищам; история его была не для меня, – я обязательно... кровь из носу хотел увидеть его хоть раз. Последний раз. Потому что никогда уже не будет... Хотел обязательно успеть к похоронам. Я спросил у матери денег на билет. Она не дала, говорит: от отца еще алименты не приходили. Но я-то знаю, что уже приходили. Она ни в какую. Я бензин продал. Почти бочку целую. У нас до райцентра на автобусе три часа. Потом – билетов нет. Я так и сяк нет билетов. Ночевал на вокзале и только на другой день достал чудом. Я так торопился, но не успел все же. На следующий день приехал. Что здесь творилось тогда!.. Я и раньше его живьем никогда не видел, и после смерти не довелось. И теперь уже не будет никогда...
Обо мне не забыли; я и не ожидал, что забудут. Меня продолжали отпихивать, хватали за руки, толкали в грудь, и в груди уже кипело негодование, руки дрожали, горело лицо. – Ну что вылупился-то?! Что стоишь тут, как будто ноги примерзли?! – Мне показалось, что все эти крикуны сделались совершенно безлики, будто бы отличительные свойства каждого разделились между всеми, и мне приходилось особенно изощрять зрение, чтобы в каждом из них увидеть хоть что-то. Всякий решителен был под защитою остальных. Напряжение было такое, что могло бы разрядиться вдруг насилием мгновенным и невероятным. Последние из защитников были на страже.
Девушка лет девятнадцати, в очках с тонкою оправою, с узким лицом, неожиданно похожим на лицо молодого Джона Леннона, в синей, повытертой хлопчатой курточке, оказалась одною из тех, кто среди товарищей своих тщился не допустить взрыва:
– Сейчас, сейчас, подождите! – говорит она юнцам подле нее, и голос ее привлекает негромкостью, хотя отчетлив и убедителен. В нем темные складки, в ее голосе, вечерний замес. – Я сейчас все объясню!.. Вы ведь не пьяный, да? Не сумасшедший? (Рад был бы доставить вам такое удовольствие, – только и усмехаюсь я с нарочитостью, – хотя мне тоже не всегда удается вполне преодолевать искушения посторонних жанров.) Слышите? У него, наверное, в голове просто сидит какая-то идея, какая-то мысль, он ее на нас и проверяет. Но почему только мы должны быть для этого какими-то объектами? Какое он, – взгляд в сторону могилы, – какое он имеет к этому отношение? Объясните какое?.. Даже если бы вы были хоть в чем-нибудь правы, – говорит еще девушка; я подумал про нее, что она, наверное, учится где-нибудь на филолога или что-то в таком духе, девочка умненькая, едва ли совсем ровня всем этим простым одержимым, мне она не была особенно нужна, я не собирался апеллировать к умным, – обратите внимание, я говорю: «даже если» – то не должно быть разве этой самой правоты ровно столько, сколько в данную минуту ваши окружающие могут переварить?! А в его песнях мы встречаем иногда настоящие, законченные формулы жизни, которые помогают нам, которые укрепляют нас!..
– Да нет же, – говорил я с рассудительностью для нее одной, с намерением спокойного убеждения, – вам нечего опасаться ни за него самого, ни за его песни. Все произнесенное или написанное становится достоянием всех живущих или только готовящихся к жизни. Все, что только вертится на языке или еще может прийти в голову кому-либо из ищущих, – тоже. И то, что не может прийти никому, сколько бы ни напрягать в ожидании рассудок, память, логику, здравый смысл и фантазию, – суть предположительное достояние несуществующего, но вероятного. Отсчет упущенных возможностей начинается даже не в утробе матери, а раньше намного... намного раньше. Высшее искусство жизни, – говорил еще я, переменяя только воздух в груди, – состоит в том, чтобы быть способным ее не замечать!.. Наверное, не следует забывать и об иных реальностях, существующих параллельно с ощущаемыми нами... Таинство смерти, – крикнул еще я, – не имеет ничего общего с сумятицей ритуалов, нагромождаемых вокруг нее. Сколько бы... – немного захлебываясь, продолжал я, – вы тут ни торчали все вместе, все равно не сыщете и ничтожной частицы постижимого. Я – человек смерти, человек смерти, – еще твердил mezzo voce, будто повторяя вызубренный урок, – импресарио оппозиции, меня всегда прельщала музыка противоположностей, тщательно укрываемая во всякой из логических посылок. Мне всегда доставляло удовольствие созерцание иных, наблюдающих хоть какую-то разницу между любовью и отвращением. Вы не знаете, что он обманщик, ему нельзя верить ни в чем. Ни одному слову. Ни единому обещанию. В обманутых, неисполнившихся желаниях так же много оснований для мизантропии, как и в них нет ни одного. Да все наши заверения о себе – они, должно быть, нашептываются нечистым.
Ветер вдруг пробежал по кронам деревьев, и те зашумели у нас над головами, как будто с укоризною по поводу нашего сборища.
– Он навсегда останется с нами! – крикнул какой-то мальчишка. Мне почудилось бессилие в этом самоуспокоительном выкрике. – Никого больше не надо. А останется только он!
– Да ну и Бог в помощь, – фыркнул я.
– Вы слышали?! – закричал тот. – Он сказал: «Бог в помощь». Он сказал: «Бог в помощь». А ну повторите, что вы сказали!..
Я промолчал, и меня двое парней ударили еще несколько раз в лицо. Я шатался под их ударами, стараясь не прикрываться руками, и, искрививши губы в оцепенелой усмешке, продолжал молчать. – «Стой! – один раз только, не сдержавшись, крикнул я, отчего парни лишь еще больше остервенились. – Не губи неповинного яростной медью, родитель!»
– Я знаю, вы тоже мне не поверите, как и все остальные, – волнуясь и запинаясь на некоторых словах и что-то сглатывая, говорила одна девушка своим товарищам, пока меня били, один раз я упал на колени, но сумел подняться, – но это абсолютная правда. Я весной ходила в технарь во вторую смену и возвращалась почти ночью. Однажды... шла оттуда, когда уже было совсем темно. Моросил небольшой дождь, а с Волги дул ветер, довольно сильный и холодный. Слышен был плеск воды. А по дороге мне попался парень, он стоял под фонарем, а фонарь не горел. И когда я проходила мимо, он шагнул мне навстречу и так смотрит на меня. Я думаю: ну вот, еще один сейчас будет клеиться. Он в куртке был черной, и капюшон на голове. Он в это время капюшон рукой поправил, я посмотрела на него, и вдруг у меня внутри все похолодело. «Виктор! – говорю. – Ты?.. Ты живой?» – «Узнала?!» – говорит. – «Я никогда не верила, что ты погиб, – отвечаю. – Не могло этого быть. Обязательно должно было быть как-то по-другому». – «Правильно, – говорит, – ты угадала». – «Но как же?..» – спрашиваю. – «Тс-с, – говорит, – не спрашивай ни о чем. Ты куда идешь теперь?» – «Из технаря иду, – говорю, – домой иду. Девки наши упадут, когда я скажу им, что ты живой». – «Тс-с, – он мне, – иди, – говорит, – куда идешь. Ни в коем случае не оборачивайся». – Я иду, у самой слезы на глазах, дрожу вся и только слышу его шаги сзади. Они то дальше, то ближе, и сердце так и замирает временами. Мы еще потом с ним говорили некоторое время. Вдруг встречаю по дороге девчонок наших, Ленку Алферову и Маринку Ревенко, кричу им: «Девки, девки, смотрите, кто идет со мной!» И оборачиваюсь сама. А сзади никого. Я назад бросилась. Как кто в куртке черной, догоняю и в лицо заглядываю. Не он. Не он. Я стою посреди дороги, реву вовсю, а девки понять не могут, что это со мной. Думают, что чокнулась. А я не чокнулась, это все, правда, было. Если бы я не обернулась, все было бы по-другому, наверное, я сколько раз думала об этом. Ведь он говорил мне...
На минуту установилось молчание. Меня уже тоже больше не били и только редкими тычками в грудь не позволяли упасть себе на руки. – Ну что ж, это может быть, – наконец неуверенно говорил кто-то. – Кто его знает...
– Да-да, – подтвердил еще другой, – я тоже думал об этом!
– Понял теперь, наконец?! – прерывисто дыша, говорил один из моих мучителей. – И... проваливай отсюда!..
Все было кончено. Они проиграли. Я твердо это понимал. Восхвалению разрушенного всегда удается выглядеть убедительнее, нежели равнодушию к существовавшему и отжившему; золотому веку насмешников, понимал я, придется обходиться без меня. «Malborough s'en va-t-en guerre...» А это значит, что и мне собираться за ним вслед. С поднятой головой, но, как это говорится, без лица на лице, я стал выбираться из толпы, бесцеремонно отпихивая иных, оказавшихся у меня на пути, и те огрызались. «Ерему-то – по шее, Фому – в тычки...» Мне же досталось и за Фому и за Ерему. – Ну вот и давно пора! – крикнула мне в ухо какая-то девица, когда я проходил мимо. Двое парней улюлюкнули мне вслед. – Ребята! Спокойнее! Тише! – уговаривала всех филологическая девочка. – Не нужно сейчас ничего говорить!..
Я сделал ровно девять шагов, понемногу отдаваясь обыкновенной сладости фальшивого отступления, ни одним больше, каждый из них отсчитывая про себя и с каждым исполняясь новыми уверенностью и дерзостью. Неослабевающее поле физически я ощущал между нами, поле враждебности, поле влечения, мы грязью играли, руки марали, в основе влечения всякого презрение с досадой, без них самоутверждения поросль не становится тверже. Быть может, он и теперь ходит среди нас, не узнанный никем и сам не узнающий ничего – ни своих молитв и ни своих песен. Их благочестие в моем присутствии так и будет все время настороженным, все смуты – вдохновители чувствований, соображал я. Промысел всемогущества неотличим от произвола, и мир в наших ощущениях не есть лучшее из прижизненных изданий проектов Всевышнего, тем более свободных от укоризны. Да нет же, Бог и его чудеса суть только адресаты нашего отвращения; они не более чем традиция, традиция осмеяния, рядящегося в одежды почтительности. Ему теперь ничего не стоит прощать раскаявшихся в своих прегрешениях, ибо после намерен еще судить всех судом Линча. Кажется, единственной целью эволюции было развитие в молодости взгляда, полного желания вреда. На губах у меня были соль и горечь, заносчивость и колорит растекались по моим жилам, я все более и более удалялся от общеизвестного.
Под кронами лип приземистая палаточка была распялена на сухой почве, как будто хотели ее разодрать по всем сторонам света, и тени ветвей какой-то натуральный импрессионизм по ее скатам и пологам наводили. Все сооружение ходило ходуном; потом из палатки вылезла девушка с растрепанной прической, и еще двое парней, один из которых на ходу застегивал брюки. И троица подтянулась к могиле.
– А вот еще вам, пожалуйста, и ночные дежурные, – издали крикнул я, усмехаясь с приветливостью своими мертвыми губами. Единодушным стоном презрения встретила меня молодость. Несколько парней бросились в мою сторону, окружая меня. – А представьте еще себе, – снова говорил я, говорил со звериною невозмутимостью, – что все, что происходит, не происходит на самом деле, но есть всего только чей-то сон. Причем не сон Всевышнего, не сон человека и не ангелов, а сон какой-нибудь капусты, которую мы выращиваем своими руками. И ваша скорбь, ваша ярость и ваше ослепление, может быть, тоже только сон.
– И это сон! – крикнул один из парней и ударил меня кулаком по зубам. Раскинув руки, я на кого-то отлетел, ах да! – на Вороненка, толкнули меня и сзади. – Нравится такой сон?!
– Я расскажу вам... еще, – весь потемневши лицом, с усилием говорил я, – расскажу притчу о воскрешении Лазаря. – Я только едва держался на ногах.
– Какую еще притчу? О каком Лазаре?
– Гарик, спроси у него: Лазарь это что, жид какой-нибудь? – с веселым возмущением выкрикнул кто-то. Все свершающееся как будто не имело формы. Обычно все происходит грубее, быстрее и жестче. Я и сам считался автором некоторых наваждений, прочим же было меня не испугать. И мне в какое-то мгновение показалось, что еще может ничего и не произойти. Момент смерти, должно быть, есть мгновение высочайшего триумфа механизма прозрения, триумфа столь же бесплодного и безнадежного, что и все прочие разновидности таковых. Застрявши на парадоксе, я и прежде, случалось, забывал о прочности скорлупы прозябания.
– Нет, – возражали тому откуда-то с востока. – Это Каганович.
В своем измождении я уже внимания ни на кого не обращал. – Начать хотя бы с того, – выдирал я слова из себя, которые были будто засохшие корни, – что никто не удосужился спросить у него, хочет ли он быть возвращенным к жизни... жизни, исчерпанной им более чем до дна. Той, что всегда вызывала у него только тоскливое отвращение. И не следует особенно... доверять мифам, безоговорочно оправдывающим священные Иисусовы реанимации, ибо... замешены они на корысти надежды... Это все... его фанатички сестры, которые прежде уже отравили все его существование... для которых их исступление и их вера есть только способ самого мерзкого жеманства!.. Это такие стервы... что иссушили жизнь Лазаря!.. Марфа и Ма...
Земля тут вывернулась из-под меня и всею массою устремилась к моему затылку. И я задохнулся, стремясь изо всех сил не потерять нити. Кто-то хохотал и разговаривал вслух, желая поболее опорочить священнодействие. Прошлые скорби еще никого не удерживали от бесчинства. Литература есть все, где есть слово, и даже то, где его нет. Я барахтался по всему миру, пока глаза мои заливали слезы. Мстительная свора не выпускала меня. Ноги их доставали меня со всех сторон, но не в состоянии были уже приумножить боль. Шершавая и холодная почва старой Испании была возле моей шеи. В темени моем слышался звон посреди тишины, а небо сделалось тяжелым и белым, будто пресс-папье.
– А он же не был бессмысленным обывателем, – шептал я, – вовсе уж чуждым идее служения. Он хотел быть величайшим из книжников и многое делал для того. Но постепенно против его воли заводился в нем какой-то иронический и злобный цинизм, который мучил и самого Лазаря и обесценивал все его труды. А он старался быть честным перед собою. Что-то в нем отвращало от него людей, что-то не позволяло быть любимым, окруженным друзьями и почитанием. И даже уважение к его начитанности было двусмысленным и, по сути, фальшивым. Свою одухотворенность, свою тоску и возвышенность он хотел сообщить своим детям, но они оказались у Лазаря дерзкими и ничтожными, жена глупой и сварливой. Нигде и ни в чем не мог он выплеснуть и выразить себя, и надмирному баловню Иисусу прежде следовало бы задуматься, что за услугу Он оказывает Лазарю, Лазарю, обманутому жизнью и его верой. Что может быть хуже неподдельности чувства, восходящего на дрожжах неискушенности и наивности?! Стеклянный глаз и то лучше. Вставная челюсть и то благороднее. Живущие – участники кошмаров существования; а всякий, совершающий выбор, совершает выбор между кошмарами...
Бормотания моего не дослушали, и кто-то за волосы голову мою приподнял. И лицом после снова уткнули в песок. Я узнал, что и Лазарь был испанец или мусульманин, презрение его к пращурам было вне времени и вне мира. Все обязанности лояльности, оказывается, для меня непосильны. Кажется, я заигрался или чего-то недоиграл.
– Стойте! – закричал вдруг Джон Леннон, вынырнув из безвестности; он, мне показалось, исчезал куда-то и только теперь появился вновь, и его грустная задумчивость подобна ласкам без прикосновений. – Он уже умер! Вы не видите, он уже умер!..
– Правильно, – согласился я без вздоха. Теперь я только это и мог. Лицо мое и мысли застыли в гримасе. Все это мне уже было известно. Но потом я все же поднялся, честное слово, я это сумел. Уверенные в своей силе мне не мешали. Я так стоял перед ними, словно бы не на ногах стоял, но на птичьих перьях. И потом я увидел Его во главе всего сборища.
Он всегда был моим Врагом; мы искали друг друга всю жизнь, но, Боже, насколько же Он тщедушен, ничтожен и мал. Силою Он питается чужою из окружения своего. Я заглядывал Ему в глаза, стараясь не разгласить своего приговора. В руке Он держал стальной пруток арматуры толщиною в палец, с обмотанным липкою лентой одним концом. Размахиваясь, Он усмехался. Прикрыться руками я не успел, а может, и не собирался, ибо так поступаю всегда. Испания тут раскололась и выплеснула на меня все. Новые вспышки, угасая через красный цвет, оставляли взамен себя оцепенение. Можно подумать, что я чего-то не знал заранее или что-то недодумал. Но ведь не так. Железные ворота распахнулись, но в отдалении столь мучительном, что я задыхался в изнеможении. И тогда я отделился от себя самого, нас стало двое или несколько, или я вообще все заполнил собою. Я ничто не знал по его имени, хотя так важно было для меня, наверное, назвать каждое из них. Где искали меня, там меня не было. Меня встречали и протягивали руки, раскрывая свои объятия. Но даже и не старались скрывать своей бестелесности. И все же приветствующих меня я особенно не любил.

Мелкие дополнения и варианты из архива «Могилы Ц.».

Холод мне чудился пришедшим из какой-то иной жизни, из той, где все привычно отдается ознобу. Все предыдущие впечатления – как... <...> Всему известному нам омерзительному отпущены природою либо легкость и доступность воспроизведения, либо затруднительность смерти. Противоположность конфликту добра и зла – аморфность, мерцание, релятивизм. <...> ...на жизнь так много текущего и вольного времени. Я был птицею Феникс из породы самоистребляющихся от идеи. <...> Для меня было удовольствием гадким и неисчерпаемым ощущение совершенного несовпадения с мальчиками. «Окончание молодости распознается, – возражал я с невольным напряжением, – по перемене иллюзий; освобождения же невозможны никакие, что бы ни воображали себе по этому поводу». <...> Теперь все чаще немолодые женщины поглядывали на меня с особенным своим вниманием. Я изначально носил в себе количество скорби и сомнений, непосильное для мира и существования.
Артист – это навязчивость. Резервы навязчивости. Судьба есть нечто, имеющее отношение к единственно возможной дидактике вечности. О, время ненавидело бы, наверное, долгожителей, если принуждено... <...> Следовало быть, конечно, осторожнее с разумом, ибо за каждым поворотом его возможных отступлений уже ожидает безумие. <...> Ежеминутно свершаются всевозможные чудеса и превращения, хотя и бесследно, пожалуй, в сфере материального. «Мне нравится в вас ваша всегдашняя молодая готовность к немедленному прохождению ускоренного курса захудалости». <...> Мало есть разбирающихся в направлениях кротовых ходов мышления, и уж, во всяком случае, искусство дальнозоркости здесь не почитается высоким. Служение презрению также может быть формою мессианства; лишь бы избранники его сами были бы достойны высоких званий. <...> «...вашего героя», говорил я, исторгая накипевшее слово. <...> Безумие – лучший способ организации умственного материала в соответствии с законами пошатнувшегося хаоса. <...> С неприязнью, с изжогою чувства взирал я на их молодой сахарный бред. <...> Я не мог считать его для себя серьезным соперником вследствие наших различных весовых категорий разума. <...> Приготавливающиеся к смерти предпринимают одни только потусторонние проекты.
Я прижимался щекой к шершавому камню стен и из-под опущенных век разглядывал город – вышагивающих по мостовой петушистых алькальдов, податливых простолюдинов. Утро было подобно ночи, вечной ночи, лето – неотличимым от зимы. Бледная луна стояла у меня перед глазами в обрамлении темных туч, будто перекрасившаяся в шатенку. Именем особенной отдельной инквизиции я собирался начинать расследование всех повторных распятий иных, желавших для себя в тщеславии незаурядного, подвижнического пути. Ветер пробежал по кронам... <...> Все было кончено. Я проиграл. Восхвалению... <...> Слишком уж бесцеремонно была задета во мне натянутая струна отвращения. <...> Ныне маятник качнулся в разум в противоположность иным родам совершенств и причудливости. Я знал, что пущу всех в конце концов по ложному следу.
Иногда говорят о своем сожалении по поводу того, что человек забыл о своей вечной сущности, но, может быть, все ложь, и нет у него никакого бессмертного звания. <...> Я подумал про нее, что она, наверное, учится где-нибудь на филолога или что-то в таком духе. Хотя для чего вообще нужно хоть какое-нибудь обучение при таком фальшивом направлении ума и восприятия. <...> «Его нельзя, – продолжал я, – в полной мере назвать уроженцем безвестности, который, подобно Фирдоуси, возвращает его повелительнице и прародительнице природе ее ничтожную плату только оттого, что это серебро, а не золото». Кому из художников теперь вместо Бога не уместнее молиться на свои галлюцинации?! Истинный талант делает иных избранников достойными участи более высокой, чем жизнь. <...> Мне неизвестно самому, кто же меня послал, кто за меня навсегда предрешил мое назначение. Потуги и намерения правоты одна из наиболее ненавистных для меня составляющих всякого миросозерцания. Бог есть только наше представление. И то не из отчетливых.
– «Я расскажу вам еще притчу о воскрешении Лазаря», – говорил я, облизывая разбитые губы. <...> «Христос не особенно любопытствовал мнением самого Лазаря, воскрешая того из мертвых. Тогда как того уже раз не спросили, производя некогда на свет». В условиях самодержавия добра самые гуманные пастыри всего лишь отправляют обязанности самых въедливых конвоиров. Не следует предполагать всеобщности, универсальности иных моральных норм, тем более что и сами мы уже разве не были свидетелями эфемерности многих незыблемостей? <...> Не только Тот посылал своего сына, обрекая Его на смерть и прославление... <<...>> Никакого самопознания не существует, а то, что так называется, это есть самостроительство, это есть возделывание нивы, это есть землеустройство. <...> Дар разочарованности. Мужество пристрастия. Мне не всегда удавалось обходить замаскированные ловушки напыщенности. Мораль бывает нам навязана всего только любовью к форме.
Меня привлекала подноготная толчеи; они же все-таки не хотели отпускать меня без отмщения. <...> Лицо мое скорчилось в гримасу такую, что если бы мне довелось остаться в живых после этой минуты, то, должно быть, еще две-три складки новых добавилось бы на нем от нестерпимости боли. Снявши голову, впрочем, не плачут по волосам; я и не плакал. «Он уже умер!» – закричал вдруг Джон Леннон. <...> Он усмехался, размахиваясь. <...> Один из прежних крикунов, выделившийся из них в нечто подобное временному вожаку, по праву сильного, по праву наиболее вооруженного, у него Бог весть откуда в руке оказался короткий стальной пруток толщиною в большой палец с обмотанным с одной стороны концом, он ткнул меня для начала своим орудием в ребра. <...> Вообще же возбуждение разновидность вымысла. <...> В чем смысл творчества? Очень просто. Художник подстерегает безумие, которое подстерегает художника. <...> Человек и его внутренний театр теней и злословия. <...> Детство – заплечный мешок, от которого не дано избавиться никому, и принимающие нас в смерти перетряхивают содержимое его, выведывая о нас. <...> Я думаю, ему еще была интересна жизнь; вообще же более всего придирчивости во мне вызывают заблуждения молодости. <...> Восхищение – удел одиночества. <...> И хотя в это время меня уже добили несколькими ударами стального прутка, мысль моя все же дотекла до конца, если только, конечно, мне это не показалось. Я долго еще слышал. <...>
Интересно, какие чувства испытывала туринская лошадь, обнимаемая обезумевшим Ницше, и если бы ей разъяснили все значение достижений ее визави, то и у нее бы не появилось ли желание и самой обнять несчастного философа? Уточнить: в каком году околела? Кобыла или жеребец?

–>

Из века в век пространство покоряли
13-Jul-06 01:34
Автор: Ксения Хохлова KGH   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Из века в век пространство покоряли
Пожары всеобъемлющих идей –
Забавы не взрослеющих детей
В доступном их сознанью идеале.
Запутав дух в словесной паутине,
Уставшим от бессмысленных дилемм
Один рецепт решенья всех проблем
Лукавый, как бы нехотя, подкинет.
Но средь ходящих по запретной грани,
Жнецов незримых выбор часто странен:
Все норовят серпом своим коснуться,
До срока собирая урожай,
Не тех, кто так стремиться убежать,
Но тех, кому с рожденья тело куцо.

–>   Отзывы (2)

Кровоподтек номер девять
10-Jul-06 14:57
Автор: Станислав Шуляк   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Станислав Шуляк


Кровоподтек номер девять

Первый из них был совсем старый, темный, и такой, например, старикашка, как вы, циничный, грязный, зато съевший собаку в своем ремесле, наверняка попросту не обратил бы на него внимание. Ну, есть и есть, сказал бы себе тот, и пошел ставить себе кофе в грязном граненом стакане с засунутым в него кипятильником где-то там в сторонке, у окна, на мраморной столешнице, у низкого окна почти вровень с асфальтом.
Второй был какой-то невнятный, черт его знает из-за какой причины произошедший, не хотелось даже о нем думать. Бывает иногда нечто такое вот невразумительное – люди, жесты, слова – и, вроде, вот она реальность здесь, под руками, но в том-то и дело, что не хочется даже к ней притрагиваться, не хочется ее осознавать. Не хочется делаться к ней причастным.
Историю третьего ты сам прекрасно помнил, память у тебя до сих пор не отшибло. История не слишком давняя, пожалуй, вчерашняя. Ты изрядно набрался и понял, что до дома тебе не дойти, да и на метро теперь уже не следовало рассчитывать. Ты поймал машину. Денег тебе едва хватило, вы поехали, но по дороге тебя стало тошнить. Ничего не поделаешь – вынужденная подробность. Неужто невозможно затоптать в себе жизнь с ее постылыми душевными проростками?! Ты попросил остановиться, водитель остановился, ты открыл дверь и, согнувшись в три погибели, со стонами и криками блевал на поребрик. Водитель стал тебя материть, ему это все не нравилось (да это, разумеется, никому бы не понравилось). И в завершение тирады он заявил, что – раз так, то с тебя тогда на двести больше, а иначе, мол, можешь выметаться и идти пешком.
Тут и ты разозлился.
– А ты, урод, не видел, разве, что я не из института благородных девиц? – крикнул ты, утирая рот рукавом. – Ты и так уже дерешь с меня втридорога.
Причем здесь были благородные девицы, ты и сам вряд ли смог бы ответить, просто пришлось к слову, зато оказалось вполне эффектно.
Ты гордо стал вылезать из машины, стараясь не вступить в собственную блевотину, и тебе это почти даже удалось. Водитель сообразил, что теряет деньги, выскочил из машины и бросился за тобой с монтировкой. Ты развернулся, оскалился и зашипел на него, как бешеная кошка. Он стоял против тебя и размахивал монтировкой, но ударить все же не решился. Тогда ты достал все свои деньги и швырнул ему в лицо, а он с силой толкнул тебя. Ты полетел на бетонный столб и ударился плечом, взвыл от боли – тебе показалось, что ты раздробил плечевой сустав. Тогда ты еще ничего не считал, ты ничему не присваивал номеров.
Водитель потом хлопнул дверью и укатил, ты же остался лежать возле столба, час или два лежал так, потом пополз домой. Причиною случившегося было то, что вы остановились в том месте, где тебе всегда бывало плохо, в каких-то идиотских новостройках: на проспекте то ли Культуры, то ли Художников, то ли Композиторов – здесь-то тебя и в лучшие твои времена с души воротило. Впрочем, были ли когда-то эти самые твои лучшие времена?!
Домой ты приполз под утро и, когда ввалился в парадную, так пошатнулся и ударился скулою о косяк. Скула мигом распухла, ты зажал ее рукой, а потом перед зеркалом наблюдал, как она багровеет, наливается тяжестью. Номер четыре, черт побери!..
Но ты никогда себя не жалел, и вы все никогда не дождались бы, чтобы ты стал жалеть себя. Душа у тебя куда более побитая, чем твое тело. Что – тело? Плевать на тело! Оно существует для того, чтобы на нем отыгрывалось все злое, все равнодушное, все ненавистническое; вот те и отыгрываются. Придите ко мне, чтобы плечами своими горделивыми, неискушенными прижаться к моим щиколоткам, мы станем – я знаю это, – говоришь ты, мы станем с вами рассуждать об обыденном, лишь это-то между нами и возможно. Или не станем рассуждать вовсе. Вы теленка загоняли, вы овцу заманивали, а медведя-шатуна яростного не ожидали ль увидеть?! Пусть же остерегаются, всеми жилами своими низкосортными, нерентабельными остерегаются твоей пророческой гремучей ртути!..
Потом ты пил красное вино из коробки и смотрел пред собою глазами остекленевшими, глазами, будто бусы колонизатора, потом тебя рвало в туалете и в комнате, рвало с беспощадною окончательностью, и ты прислушивался к своим судорогам, к окоченению пальцев. Из своей философской скорби ты всегда старался искоренить метафизическую составляющую. Если уж ты вышел на битву с собою, так уж, разумеется, ни один из вас не должен в ней выжить. Чего бы это вам не стоило. Вас двое, вас всегда двое, но это даже меньше, чем один. Старости никогда не бывать в этом теле, решаешь ты, твое отвращение к себе тебе этого не позволит. Осталось только быть последовательным до конца, лишь последовательным до конца, а уж это-то, конечно, труднее всего. Все наше последовательное – оно же есть и самое робкое, оно же и самое не уверенное. Гори, гори надо мною, звезда моей неуверенности!.. Звезда моего сарказма...
Это вам, грязному старичонке, небритому, лысоватому цинику надлежит разбираться в сей странной географии. Впрочем, вам, писаришке в душе, жалкому соглядатаю, при вашей-то профессии уж явно не до сантиментов. Вы и не сентиментальничаете. Когда надо кромсать – кромсаете, когда надо ломать – делаете это, не моргнув глазом. Вам наплевать, что лежащее перед вами, было когда-то человеком, содержало в себе душу смятенную, настороженную. Вы всякого уже насмотрелись и ничему более не соглашаетесь удивляться.
На ком вообще время не оставляет своих отметин, иногда досадных, иногда угрожающих? Стоит ли нам всем меряться хрустом стиснутых зубов, тяжестями на сердце и под ложечкой? Мы – боль этого мира, но раздробленная, расчлененная, разлитая по душам ее внезапных избранников, будто жгучее вино по бокалам на таинственном, нечеловеческом фуршете, куда сбредаются разнузданные сатанинские гости...
Номер пять даже вас, видавшего виды старикашку, все-таки на пару минут озадачил. Ибо вы поняли, что здесь, на самом деле, не один номер, а – добрый десяток. И здесь удары ложились один в один, как пули у снайпера. Да верно, и этот снайпер – ты сам. Ты сидел за столом, рукописи свои зашвырнул в угол, ты кричал: «Дерьмо!» – и с силою треснулся о столешницу бровью. Потом снова крикнул: «Дерьмо!» и снова треснулся тем же местом, стараясь быть, по возможности, точным. Стараясь быть, по необходимости, пунктуальным. Потом еще и еще, с перерывами, глаз твой заплыл, ты отдыхал, набирался сил, для отвращения к себе их обычно требуется немало. Все у тебя в жизни прежде протекало в обстановке фарса, дурного, безвкусного, пошловатого, и вот они теперь налицо – последствия, вот оно – похмелье, вот она – расплата и вознаграждение, и тебе, увенчанному негодованием, приходится с ними считаться.
Ты падаешь на пол и стонешь, и хрипишь, потом кое-как успокаиваешься, и даже, быть может, засыпаешь.
Еще не хватало только дня своего начинать с парадоксов, – думаешь ты, или это кто-то думает за тебя, тот, кому ты всегда подчиняешься, тот, пред кем никогда не можешь устоять. Пред кем ты даже порой раболепствуешь.
Время так и не приползло к тебе на брюхе, оплеванное, униженное, со снятым скальпом. Утро твое начинается после обеда, звонит телефон, ты удивляешься, что кому-то до тебя еще есть дело. Впрочем, тем хуже для них. Если что – ты ведь не преминешь поделиться с ними со всеми иными причиндалами своей задрипанной жизни.
– Саша, – слышится в трубке, и ты долго раздумываешь, действительно ли ты Саша. Впрочем, возможно, произнесли какое-то другое имя, но это, по сути, ничего не меняет: не усложняет, но и не делает проще.
Чем же они могут тебя еще оскорбить или разжалобить? Им же ведь нужно серьезно постараться для того, чтобы суметь сделать это. А разве умели они когда-то что-нибудь делать хорошо?!
Жизнь твоя ныне тяготится своею срочною службой.
– Допустим, – глухо отвечаешь ты. – Что с того?
А ведь и вправду: мог ли ты быть Сашей? Кем же это вообще нужно осуществиться, чтобы присвоить тебе столь омерзительное наименование?! Был ли то человек, хотя кто это еще мог быть, кроме человека, ведь именно человек – и это уж несомненно – изобретатель мерзости?! Все верно: человек тобою разгадан, и ты тоже разгадан человеком, и вечно вам пребывать в обстоятельствах вашей обоюдной разгаданности; впрочем, «вечное» или даже хотя бы «продолжительное» для тебя даже не комплимент, но только лишь дурная шутка, гадкий домысел, не более того. Ты был изощренным умельцем в ратных своих малодушиях.
– Саша, Саша, – воркуют по-прежнему в трубке, – жена моя, помните, договаривалась с вами? Она просила еще раз позвонить вам – напомнить.
– Кто это?
Слышишь смешок; спевшиеся, сговорившиеся, снюхавшиеся, они позволяют себе еще и такое. Смешками как снежками они обстреливают тебя, детство не изгнано еще до конца из их скоротечной, легкомысленной крови.
– Ну вы, Саша, шутник. На Жуковского, новая галерея, домашняя обстановка, открытие сегодня, через два часа, вы быть обещали, жена моя счастлива будет, если придете, а уж если что-нибудь написать о ней пожелаете...
– Голова...
– Что голова? Что, Саша?..
– Просто голова. Разламывается. Возможно, ударился где-то.
– Приходите, Саша, приходите, дорогой! Цитрамончик всех сортов, на разлив, и без каких-либо ограничений для дорогого гостя...
Шваркаешь трубкою о рычажки аппарата, не то, что бы зло, скорее неловко. Потом долго сидишь безо всякой мысли, тебе и не нужно ее, никакой мысли, не задумываешься даже о прежнем виновнике недавней муторной беседы. Сегодня тебе с собою не быть. И вместе с тем ты знаешь, что идти все же придется. Дух твой в основе своей криминален и безрассуден. Только кто все же звонил? Никак тебе не вспомнить и не осознать имени звонившего, тебе, угодившему с размаху в ловушку обыденности, быть может, это какой-нибудь Кирилл, или Игорь, или Николай, или еще – чего хуже – Олег...
Дар наш земной – наши ненавистники, ими одними усердно пополняются надмирные реестры блаженных и почитаемых, перечни простодушия. Ищешь смысла дней своих – ищи его в ненавистниках своих, не ищи его в ближних, не ищи его в окрестных, не ищи его в любящих. Любящий лжет самым существованием своим, ненавистник – брат твой в бездушии твоем, в безразличии твоем и в восставшей твоей, испорченной крови.
Далее будто в насмешку над собою повязываешь галстук вокруг горла. Ликуй, веселись, удавленина! Хохочи всею своей разнузданною, неповрежденной гортанью! Радуйся своему изобретенному обратному отсчету! Они ожидают твоих внезапных тайфунов талантов, и совершенно даже не скрываются в том, не считают нужным скрываться... В иных языках слова «душа» и «враг», возможно, одного корня.
Твои убеждения не долговечнее твоих подметок. Мгновение или минуту изучаешь свои худые подметки. Краеугольные ли это основания твоих стоптанных башмаков, точно ли эти основания именно краеугольные? Покончено, ныне навсегда покончено с играми настороженности. Ты выходишь из дома; а зачем приходил сюда, собственно? Надо ли было приходить сюда полдня назад или полвека назад? Не лучше ли было смешаться с азотом атмосферы, с сухою протяженностью небытия, с водами канализаций, с духом несуществования?! Жить, лишь жить, бормочешь себе ты, сгорая в огне безразличия, производя своим полубольным мозгом деликатесы деструктивности, смыслы, несовместимые с жизнью!.. Ты все же не бросаешь никаких вызовов, ты и сам есть вызов.
Здесь-то, возле твоего дома, поджидал тебя и следующий номер, не успел ты даже гордым голосом своим смешаться с чернью. Но тут уж ты сам был виноват, кроме тебя самого здесь больше винить некого, но вы-то, жалкий старикашка, брюзга и перезрелый ловелас, об этом и не задумываетесь. Для вас нет человека, есть вместилище костей, мышц, жировой ткани, мозгового вещества... Трое ментов молодых проходили мимо, и один спросил вдруг вполне беззлобно, с истинным юношеским равнодушием:
– Кто ж тебя так отделал, красавец? – сказал тот.
– Когда я вижу ментов вроде вас, мне рыдать хочется, – глухо говоришь ты.
Коротко оглянувшись, они окружают тебя. Подталкивают к кустам отцветшего жасмина, к невысокой железной загородке. Бойтесь же, бойтесь в сем мире-театре безумных выходок ополоумевшего режиссера – времени!
– Что, друг, – говорит второй мент, совсем мальчишка, беря тебя за пуговицу на груди, – по неприятностям соскучился?
Кажется, уж не время для ребячеств, но ты все никак не можешь остановиться. Да будет последний вздох наш лишь вздохом ребячества, вздохом неисполненных предназначения и намерения.
– Задешево был Христос продан, но на вырученные средства вполне можно тридцать таких мусоров, как вы, с потрохами купить, – говоришь. – Еще и на пиво останется.
– Так, значит, да?..
Незаметным движением тебя толкают в кусты, и ты летишь в этот неподатливый жесткий жасмин, но тебе не дают совсем уж упасть, а тащат через кусты к дому, чтобы вся сцена была необозреваемой. Чем возвышеннее наши небеса, бормочешь ты по дороге, тем более за ними открывается свободных пространств для неврозов. Тут – первый тычок в живот, и первый пинок ногою в пах, прикрыться от них невозможно, ты и не думаешь прикрываться, только стонешь, после рычишь яростно, потом в голове твоей темнеет, но ты не теряешь сознание, пока не теряешь, потом тебя берут за руки, поворачивают лицом к стене, и швыряют грудью и лицом о стену, о кирпичи. И вот тут-то уж, наконец, и даешь волю своему затмению...
Платка у тебя нет, и, когда ты остаешься один, ты зажимаешь рану на лице рукавом. Долго-долго, как и сама жизнь долгая-долгая, так же и ты стараешься остановить свою кровь. Кровь останавливается, но отнюдь не ты. Ты снова продираешься через кусты, и они уже будто другие. Пусть видят все сию перемену кустов как перемену декораций. Имеющие глаза – пусть видят глазами, не имеющие тех – пусть ощупывают ладонями.
Полчаса или будто всю жизнь свою ты бредешь до автобуса, потом еще столько же ты его ждешь, и ветер обжигает твою больную, безрадостную кожу. Лишь немногие смогут теперь застать тебя за решением уравнений безрассудства. История сотворения мира – есть первейшее наше криминальное чтиво.
В автобусе ты упал на сиденье и укрылся за шторами слепленных век, мимо тебя проходят, задевают бедрами и плечами, но ты этого всего не осознаешь. Бог, Ты слышишь смысл мой, Ты видишь мою лихорадку, говоришь себе ты, если они противны Тебе, останови меня, останови пока не поздно, и тогда я признаю Твое бытие, признаю воздухом легких своих, признаю током крови своей, а так я в нем сомневаюсь. Нет зоны покрытия.
От Литейного ты шел пешком. На здания ты не смотрел, те могли обрушиться от единственного яростного взгляда твоего, потому-то ты глаза и отводил. Город вокруг тебя был подыхающею гиеною, но в дерзости несчастной своей полагал себя будто бы даже моложавым. Ты продирался сквозь походки, выправки, осанки, гримасы, ты сам был стоном и скрежетом зубовным, ты сам был желваком стиснутых скул. Атмосфера и ты теперь одно целое, но ей еще следует успевать ластиться к твоим щекам и к твоим щиколоткам.
Галерею ты нашел по злому духу фуршета, по лживому блеску новых витрин. Охранник, увидевший на лице твоем стигматы твоей обреченности, не хочет тебя пускать, но ты, расправив все свое смирение воина, проскальзываешь мимо него. Ветер он ухватит рукою своей, если посмеет оной ухватить тебя.
Здесь в двух залах картины на стенах, небольшая толпа, человек в тридцать, ты бы, наверное, даже узнал многих, если бы стал их разглядывать. Одного ты узнал сразу, хоть он и стоял спиною к тебе.
– Сережа, – громко говоришь ты, сразу потянувшись к нему. – Сережа, это ты звонил, я знаю.
Но спина вдруг начинает от тебя убегать, уклоняться. Что же такое? Что происходит? Ты преследуешь ее, но спина спасается бегством. Или все же заманивает?..
– Зачем ты звонил, мразь? – кричишь еще ты. – Слышишь меня? Слышишь?! Что вы все тут задумали?!
Поодаль ухмыляется чье-то женское лицо; быть может, ты вспоминаешь, жена этой спины, или не жена; во всяком случае, связь меж теми несомненна, неоспорима, недвусмысленна.
Спина пробегает второй залец и проскальзывает в подсобное помещение. Ты твердо знаешь, что тебе не надо идти вслед за спиною, но все же идешь. Кто-то тут же прикрывает за тобою дверь.
– Это не он звонил, это я звонил, – говорит кто-то вблизи твоего виска, и ты про себя называешь его «заступником». – Сережа здесь не причем.
– А-а, здорово, постмодернисты! – не оборачиваясь, криво усмехаешься ты. Всем своим больным лицом усмехаешься ты, всею желчью печени, всею кожею и одеждой. – Привет вам, лживые величины. Фразоидальные конкистадоры!.. По-прежнему ли ваш релятивизм актуален?
– Пришел, сволочь?
– Сволочь не пришел, сволочь приполз. Приполз посмотреть пару бездарных картинок на стенах и выпить пару бокалов кислого фуршетного шампанского.
– Будет тебе шампанское, – говорят рядом.
Шампанское и вправду тебе наливают и подносят к лицу, но не дают выпить, а лишь в глаза выплескивают каким-то фальшивым, мелодраматическим жестом.
– «Литературную газету» помнишь? – шипит кто-то. – Сволочь! А роман свой не забыл?
– Здесь не сволочь! Медведь-шатун! Что, не узнали?! – усмехаешься ты. – Он сейчас обдерет ваше липкое стадо.
– Сволочь! Сволочь! Сволочь!
Боже, что же за пошлость! У него в руке подсвечник, или нет – у них у всех в руках подсвечники, ничего другого они сыскать не могли. Они заводят, они подстегивают себя. Один вдруг со всего размаха бьет тебе тяжелою старою бронзою по ключице. Ты падаешь на колени. Ведь я же пришел в этот мир с самою нешуточной инвестицией, – бормочешь себе ты, – с даром безрадостности, они же сделали все для того, чтобы распылить те и отринуть. Жить, лишь жить на разрыв всех кровеносных сосудов разом. Отчего вдруг аорте столь незаслуженное ее предпочтение?! Быть самому стрелою, выпущенною в бесцельность, и увлекать еще за собою иных энергией своей чрезмерности... Рука твоя повисла, навсегда повисла, рука твоя умерла, и там, в углу тебе уже снова мерещится злой лысый циничный старикашка, который будто бы блаженно мнется в жадном предвкушении. Он нетерпеливо топчет паркет, ожидая обещанной роли. На что вам, старый циник, ваше предвкушение?! Ищите же вкуса, взыскуйте же полновесности.
– Нет-нет, не здесь, только не здесь! – приплясывает кто-то возле побоища. – Во двор его! Тащите во двор.
Тебя тащат во двор, и ты уже не сопротивляешься, ты уже не можешь сопротивляться.
– Во дворе нельзя. Из окон увидят.
Ты уже вдохнул свежего воздуха двора, ты опьянен этим воздухом, но тебя вдруг волокут обратно. Бросают на пол. И тут новый удар. Основание затылка. Вы считаете, злой старикашка, вы следите, вы записываете?
Боже, неужто это и есть орудия Твои? Я всегда был соперником Твоим в гневе Твоем, Ты же никак не хотел признать того, Ты же никак не хотел согласиться...
– Да-да... здесь! Здесь! Хорошо! Только музыку громче!
И был гром у виска твоего, немыслимый гром, и ты задохнулся, и ты был рыбою на суше, подстреленной птицей – зябликом? корольком? – и кровь хлестала из пробитого черепа, но здесь уж, кажется, гнездилось спасение, и тут-то приблизились вы, гадкий, небритый старикашка, воняющий кофе, папиросами и перегаром дня вчерашнего, Вена и Франкфурт сорвались со своих орбит, типографские знаки помчались миллионами злых муравьев, случайные любовные приключения метнулись темными мотыльками, змеями по углам расползлась ликующая кривда правозащитников, весь мир расточился горсткою чечевицы, ваши цепкие стариковские пальцы ощупывали засохшую промытую рану с ее новым сверкающим номером и с кусочками застывшего мозга. Открывайте ваши журналы и реестры, пишите туда ваши каракули, множьте ваши перечни, сбирайте урожай отторжений, громоздите свои империи цинизма и заурядности. Из недр совпадений. Ты дышал теперь будто не воздухом, но темным хлором.
Они отдали тебя старикашке, глумление в его пальцах, в его одеколоне. Ты был застрельщиком и проводником самой тончайшей своей непроизвольности. Ныне опустел твой храм лихорадок, угасли все случайные перлы твоей радужной безнадежности. Ты всегда умудрялся держаться на безопасном расстоянии от всякого счастья и невозмутимости. И вам ли, гнусному, грязному цинику, быть богом сего бесчувственного тела? Но вот же ныне вы – бог, злой, безжалостный истукан с цепкими пальцами, океаны бесцельности в ваших глазах.
Радость, радость!..


–>

Вдоль, поперек и по диагонали
10-Jul-06 05:32
Автор: Ксения Хохлова KGH   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Вдоль, поперек и по диагонали
На лапы елки брошен серпантин.
На фоне плотно сомкнутых гардин,
Ее, как будто куклу, спеленали.
И сыплются беспомощно иголки,
Теряясь в ворсе пыльного ковра.
Когда ее оставят во «вчера»,
Сложив игрушки в старые коробки,
Я почести последние воздам;
И подмигнет всезнающе звезда,
Как будто бы застав за воровством…
Я не замечу этого, поскольку,
Не отыскав лучины для растопки,
Я жизнь сложу исписанным листом.
–>   Отзывы (3)

На кончике игры ...
01-Jul-06 10:30
Автор: inok   Раздел: Суицид/Эвтаназия
На кончике игры гонялась жизнь за смертью,
В земное увольнение от поднебесной тверди.
Дорожкой бледных рук в неведомые дали
Пространством скрытых «Я» икары улетали.

На ломках приземления подпаленные крылья,
И выжженной души гнёт стан тоска ковылья.
Гроза расхлябит свод дождём по старой крыше,
Где кошка тихо спит, устав играться с мышью.

И в коконе из снов, на облаке безделья,
Без боли и судьбы небесного сомелье.
Я в кубик-рубик слов последней гранью с краю –
Впечатаю, «прости», за что, и сам не знаю.

–>   Отзывы (9)

Женский суицид
28-Dec-05 21:58
Автор: Черёмина   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Хотела было пройтись пешком, подышать, но резко передумала, поймала такси и поехала домой. Дома включила любимую музыку и достала бутылку водки из папиного бара. Открыла было холодильник, но захлопнула со словами: "В жопу закуску". Сделала затяжной глоток прямо из горла, сморщилась, передёрнулась и сказала залихватски: "Эх, хорошо!" Взяла с полки фотографию изящной чёрной кошки и стала громко с ней разговаривать:

"Знаешь, Жучка, мне стыдно в этом кому-нибудь признаться, но признаюсь тебе. Как лучшему другу. Когда ты умерла, я о тебе страшно убивалась. Так страшно, что сама себе удивляюсь. Ты умерла год назад, а мне до сих пор больно, честное слово. Почему стыдно признаться, я объясню". Приложилась к бутылке и продолжала: "Буквально за полгода до тебя умерла моя бабушка. Ты же помнишь мою бабушку? Нет, наверное, не помнишь. Ты была ещё совсем котёнком, когда она в последний раз к нам приезжала. А потом она долго болела и мы сами к ней ездили". Ещё глоток. "Так, о чём это я? А, стыдно. Когда она умерла, я почти не плакала. Только один раз чуть-чуть, да и то не из-за неё, а из-за деда. Он сидел такой потерянный, мне его было так жалко. Ты знаешь, он ведь до сих пор так и сидит всё время на одном месте, ничего не хочет. Если не покормить его, так и не поест. Не жилец уже. Они ведь, Жуч, шестьдесят лет вместе прожили. Шестьдесят, представляешь? Как такое возможно? В нашей жизни - невозможно. Бабушка умерла за два дня до этой даты. За это надо выпить". Выпила и с удивлением потрясла бутылкой: "Что-то пью, пью, а до половины ещё не дошла. Плохо пью, значит". Сделала ещё глоток и почувствовала рвотный позыв. "Ой, всё-таки надо закусить". Выудила из холодильника банку солёных огурцов и съела один с хрустом и чавканьем.

"Так вот, представь себе, дорогая моя Жуча, что я совсем не плакала по бабушке. А ведь я её очень любила. Помню, в детстве, как подумаю, что она когда-нибудь умрёт, плачу. И вот умерла бабушка, а у меня нет слёз. Только грустно. Она, знаешь, прожила хорошую жизнь: трое детей, четверо внуков, два правнука. С дедом жили бедно, но душа в душу. Земля ей пухом!" Танька шмыгнула носом, по лицу струились слёзы. Потёрла глаза, отхлебнула из бутылки. "А вот когда ты умерла, моя Жученька, я ревела белугой неделю. Видеть никого не хотела, всё перед глазами эта картина. Прихожу с зачёта, а ты лежишь на наволочке, лапки вытянула, ротик приоткрыт, глаза остекленевшие. А по ним - рябь, как будто волнами пошли. Дурочка, погналась за голубями, ухнула с восьмого этажа. И, главное, два шага влево - и упала бы на газон. Так нет же, на бетонные ступеньки. Может быть, это была бы не самая плохая смерть, если бы ты сразу умерла. А ведь мучилась ещё сутки, моя девочка, укольчиками кололи. Не уберегла мою кошечку". Закрыла лицо руками и завыла. Потом отхлебнула водки и хрипло запела: "Человек и кошка, та-ра-ри-ра-ра-рам. Пора приступать к гвоздю программы".


Шатаясь, с бутылкой в руке, пошла в ванную, достала пакетик с лезвиями и села на краешек ванны. Повертела в пальцах лезвие. "Ах, простите, чуть не забыла". Пустила в ванну струю горячей воды. "Так, вроде бы, это делается?" Посмотрела на руку. "Где тут у нас венки? Надо поработать кулачком. Вооот они. Надо же, какая гадость". Несколько раз примерилась, но не хватило духу. "Здесь как-то скучно". Пошла в свою комнату, отхлёбывая водку мелкими глотками, сделала музыку погромче. "Какие божественные звуки! Ну, давай". Примерилась, зажмурилась, полоснула. "Ой. Какая мерзость. Мелковато, девушка. Боишься, что ли? Давай, смелее!" Полоснула ещё и ещё, оставляя тонкие красные полоски на бело-голубом запястье. "Нет, всё не то. Испугалась, сволочь? Чего ты испугалась, дура? Сука тупая! Это не страшно. Страшно будет, если ты этого не сделаешь". Отпила из бутылки, сделала зверское лицо, оскалив зубы и прищурившись, даже тихонько зарычала. Аккуратно приставила лезвие к самой синей вене с нажимом потянула. Брызнула кровь. "Ага! Ну вот, получилось. Молодчина! Ух ты, как оно! За это надо выпить". И надолго приложилась к бутылке, заведя какой-то невообразимый танец. Дальше она уже не вела монологов - слишком сильно опьянела. Танцуя, носилась по квартире в эйфории и кровью рисовала на дверях стрелочки.

Потом устала, пошла в ванную. Вода уже переливалась через край, но недавно: лужа на полу была небольшая. Вытащила пробку, спустила немного воду и завалилась в ванну прямо в платье, распространяя вокруг себя красное облако. Зевнула и вяло спросила у крана: "Звонить или не звонить? Не звонить, конечно, мужественнее. И шикарнее. Но позвонить - жуть, как хочется. Прям не знаю, что делать. Поспать?" Глаза слипались, было тепло и уютно. Потом стало как-то холодно и совсем неуютно. Открыла глаза и сказала крану: "Пойду, позвоню. Не получится из меня романтической героини, извини". Прошлёпала к телефону, оставляя за собой цепочку мокрых красных следов, набрала номер.
- Алло.
- Эээ...
- Алло.
- Я тут это... Пригласить тебя хочу.
- Ты что, пьяная?
- Пьяная, мокрая и вся в крови. Очень красивая. Хочу себя показать и тебя посмотреть.
- В крови? Ты что там натворила?!! Я сейчас буду.

Она пришла в ванную, залезла в красную воду и сообщила крану: "Сейчас придёт. Я попсовая баба, да? Сама знаю". Зевнула и закрыла глаза.
–>   Отзывы (3)

Как много жаждущих повеситься!
29-Oct-05 12:01
Автор: satris   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Как много жаждущих повеситься!
Они теснятся подо мной
И на ступеньки ветхой лестницы
Петлю цепляют за петлей.

Стараясь выбрать место лучшее,
Чтоб красоваться на века,
Качаясь здесь, под старой грушею
От дуновенья ветерка.

К чему такие извращения?
Соседний дуб — вполне хорош.
Я слышу голос возмущения:
— Куда без очереди прешь!

Какой-то маленький, отъявленный
Трясет ботиночным шнурком.
А рядом чей-то шепот сдавленный:
— Вы мне одолжите... потом?

Внизу решается безградусно
Животрепещущий вопрос.
Вот, не подумав, кто-то радостно:
— А у меня — манильский трос!

Орда на глупого как бросится —
И задавила без труда.
И трос на ниточки разносится —
Ужасно дикая орда.

Гляжу на них я с умилением,
Хоть не со всеми и знаком,
Но за сравнение с Есениным
Дразню их длинным языком.

А вы, ребята, не прославитесь —
Вишу, улыбки не тая:
Пусть даже импортом удавитесь,
А первым все-таки был я!

Они же рвутся как бы к новому —
За что их все-таки люблю —
Очередную сунув голову
В уже нагретую петлю.
–>   Отзывы (2)

Смерть дяди Юры
28-Oct-05 11:43
Автор: bskvor   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Дядя Юра умер в ночь на Рождество 1998 года, пятидесяти четырёх лет отроду, шокировав внезапностью своего ухода всех. Ещё недавно районная газета опубликовала обширную статью «Неукротимый оптимист», в которой говорилось о жизнелюбии, широчайшем круге интересов Юрия Петровича, тщательности и обязательности во всём, о его гениальной памяти, которая то и дело подвергалась изощрённой проверке друзей. Например, задавали вопрос о том, когда произошло то или иное событие, и он моментально называл не только число, месяц и год, но и день недели. Мог воспроизвести не только дату, но и подробно описать, как прошёл тот его день.

Юрий Петрович был большим оригиналом и, как утверждали многие, человеком со странностями, которые, впрочем, не доставляли окружающим каких-то особых неудобств. В тоже время, обладая своеобразным мужским шармом, очень нравился женщинам и отвечал им взаимностью. Себя он гордо именовал «лидером доблестных соратников», подразумевая под таковыми человек семь старых, ещё со студенчества, верных друзей, с которыми был готов идти и в огонь, и в воду. Лидерство его считалось безусловным, никто из соратников и не пытался это оспаривать. Он любил людей и высоко ценил мужскую дружбу.

Оказалось, что в последнее время дядя Юра жестоко страдал стенокардией, с чем упорно не хотел считаться, заявляя, что это болят лёгкие, а не сердце, а предписания врачей выполнять не станет, будет бороться до победного конца. Какой смысл он вкладывал в последнее утверждение неизвестно, тем более, что разговоров о смерти всячески избегал и пресекал таковые на корню. Неприятие им этой темы доходило до абсурда: незадолго до кончины своей восьмидесятилетней матери слушать её о такой скорой неизбежности был совершенно не в силах: моментально выскакивал, как угорелый из родительской комнаты, ужасно при этом ругаясь.

В тот последний для него день Юрий Петрович довершил все свои дела по работе, сдал все отчёты и справки по учебному полугодию. Заканчивались новогодние каникулы, и он, учитель истории, дольше обычного задержался в школе, расположенной в соседнем райцентре. Любые дела дядя Юра с завидным упорством доводил до конца.

Выйдя из автобуса, подбросившего его до кинотеатра «Комета», Юрий почувствовал, что сил у него катастрофически нет. Совсем нет. Уставал он и раньше, но чтобы вот так, до полной невозможности! Чудовищным усилием воли заставил себя пройти несколько десятков метров, чтобы попасть в здание музыкальной школы, где когда-то преподавал его единственный и старший брат. В глазах туманилось и двоилось.

Пошатываясь, вошёл в пустой класс и сел за парту. О чём он думал в тот момент? Может о своих школьных годах, или о почившем брате, а может о том, что, немного отдохнув от тяжёлого дня, помчится, как всегда бодрой походкой в хорошо протопленную избу, где его ждёт по-деревенски сытный ужин и чистая постель…

Обычно чёткие, решительные мысли путались, уплывали, одолевало какое-то непонятное безразличие. Наверно, всё-таки придётся второй раз ложиться в больницу, припекло-таки…

Какое-то время Юрий пребывал в забытье, потом, почувствовав некоторое облегчение, открыл глаза. Недоумённо оглядев тускло освещённый пустой класс, одинокое запылённое пианино в углу и мутные, тёмные стёкла окон, посмотрел на часы. Ого! Он здесь отдыхал два с лишним часа.

Едва добравшись до дома, где его заждались племянник со своей матерью, не стал вопреки своему обыкновению сразу ужинать, а, сославшись на усталость, прошёл в свою комнату и, выключив свет, лёг на кровать.

– Юра! Так я разогреваю вам с Женькой котлеты? – услышал он через некоторое время голос Надежды, – поужинай, да и ложись окончательно. Воды достаточно, на колонку идти не надо!

– Да, да… Встаю, встаю, – пробормотал он и минут через десять, придя на кухню и тяжело сев на табурет, заставил себя съесть две небольших котлеты.

– Почему так мало? – удивилась Надежда Ивановна, прекрасно знавшая богатырский аппетит деверя…

На днях к нему зашёл с каким-то вопросом старый знакомый по фамилии Додонов, работавший до пенсии охранником на «зоне».

– Что с тобой, Юра, тебя не узнать?! – ошарашено воскликнул статный, похожий на царского жандарма, старичина, привыкший лицезреть своего сравнительно молодого приятеля бодрым и энергичным.

– Да вот… приболел маленько, а главное, неделю назад одноклассник умер, понимаешь. Я шесть друзей за год потерял, тут высохнешь… Слушай, давай-ка, помянем, а! – вдруг решительно предложил он.

– Женька! – позвал он своего худосочного тридцати семилетнего племянника, – сбегай за бутылкой, вот тебе сотня, что-нибудь ещё прихватишь к столу.

А Женька-то и рад: не одеваясь, пулей вылетел со двора да через дорогу, в магазинчик, что внизу общежития-пятиэтажки. Мать тяжело вздохнула: сама она никогда не брала в рот ни капли, да вот мужики ежедневно находили повод для обильных выпивок.
В тот раз после первой рюмки лицо у Юрия порозовело, он слегка ожил. Допили водку, гость ушёл, а Юрий, как всегда, плотно поужинав, спокойно пошёл спать. Но это было тогда…

Полторы недели назад он вышел из городской больницы, куда попал под немалым напором друзей, один из которых был врачом.

– Пойми ты, обследование тебе необходимо, к тому же оно совершенно бесплатное! – убеждал его старый школьный друг.

Через четыре недели медики ему сообщили:

– Выписанные лекарства необходимо принимать постоянно. Пить нельзя, курить нельзя категорически, а ещё нельзя вот это, это и это!

– А как же Новый год?

– Рюмку коньяка – не больше!

Бросать курить Юрий и не подумал, не в затяг ведь курил, а по дороге купил три бутылки коньяка. На следующий же день пришёл вечером необыкновенно возбуждённый.

– Почему, скажите, я должен слушать этих эскулапов, по какому такому праву?! – протестовал он, – Вон соседу семьдесят два года, пьёт, и курит, живёт по полной программе, чем, спрашивается, я хуже его! Что это за житьё мне прописали?!

В общем, на Новый год и коньяка и водки на столе было не меряно. Погудели так погудели! На другой день продолжили, а в течение недели дважды участвовал в банкетах, которые никогда не пропускал. И всё было бы нормально, если бы сегодня не прижало…

– Наверно, придётся врача вызвать, что-то я отвратительно себя чувствую… – сообщил он Надежде Ивановне.

– Юра! Так давай вызовем «скорую», поставят укол, легче станет сразу! – моментально предложила та, слегка встревожившись. Обычно деверь избегал медиков.

– Наверно пока не надо, попробую уснуть.

Выключили свет в избе, и стало совсем тихо, только пощёлкивали от мороза за окном заиндевевшие акации. Стужа стояла безбожная, по утрам, бывало, обнаруживались замерзшие птицы во дворе.

К часу ночи проснулся Женька и пошёл курить. Сев на маленькую табуреточку у печки, он достал из пачки полувысыпавшуюся «Астру», открыл дверцу топки и, прикурив, затянулся. Тут в дальней комнате раздался сильный кашель. Выскочил Юрий, неистово перхая, подбежал к умывальнику, черпанул ковшом воды из кадушки, глотнул, а в груди у него всё так и булькало.

– Женька, вызывай «скорую»! – прохрипел он, с трудом приходя в себя.

– Звони сам, я срочно собаку найду и привяжу! – воскликнул не на шутку встревожившийся племянник, накидывая старенькую телогрейку.

Слегка успокоившись, Юрий набрал «03» и твёрдым, уверенным голосом, будто и не себе вызывает, объяснил, в чём дело. Не успел ещё Женька загнать пса в сарай, а медицинский «УАЗик» с красным крестом же тут как тут. Стремительно вошедший врач скорой помощи, энергично вымыл руки и, подойдя к кровати, первым делом констатировал:

– Простыню надо сменить, совсем мокрая!

– Да это я вспотел, – пояснил больной.

– Вот именно… – устало отозвался врач, устраивая на постели кислородную подушку.

– Как себя чувствуете? – спросил он через некоторое время.

– Вообще-то также, доктор: в груди, как огнём жжёт и душит изнутри, спасу нет.

Один укол в вену, другой большим шприцом – в ягодицу.

– Ну, а теперь – легче?

– Да нет что-то…

Молодой врач и медсестра стали как-то странно переглядываться.

– Юрий Петрович, Вам необходимо госпитализироваться! – сообщила сестричка и потребовала: – Женщина, принесите ему одеться… вот это вспотел, больной, и матрас весь мокрый!

Доставили из машины носилки, а из соседней комнаты – сухое одеяло, уложили, укрыли, и Женька пошёл провожать.

– Ну что, пока! Придётся, видимо, опять немного полежать… – махнул рукой на прощание Юрий, в изнеможении роняя её на старенькое одеяло

– Давай-ка, лечись, как следует! – настойчиво попросила тихонько подошедшая к автомобилю Надежда Ивановна.

Подняв клубы морозного пара и мигнув красными задними огоньками, медицинский «УАЗик» уехал, а мать с сыном зашли в избу. Были рады, что теперь родной человек в надёжном месте.

Утренний телефон звонок никого не встревожил.

– Что?! – переспросил в трубку Женя, – мама, тут говорят, дядя Юра умер… – растерянно произнёс он, явно не веря только что услышанному известию.

Умер человек некрещёным, нераскаянным, не успевшим даже поверить в то, что умирает, не успевшим испугаться своей смертушки, которую так не хотел признавать.

Не смотря на жуткий мороз, хоронить дядю Юру пришла уймища народу. Могилка, как и гроб, были выполнены на диво аккуратно – лежал как влитый. На фоне других свежих могил, казавшихся грудами замёрзших комьев сырой земли, его последнее пристанище выглядело удивительно опрятно, ровненько так, и всё в цветах.

– Эх, злодейка с наклейкой, сколько русских перекосила да не остановится никак! – вдруг прошептал стоящий у могилы незнакомый сивобородый дед в ветхой шапке-ушанке и широко перекрестился.

– Плохих людей Господь на Рождество не забирает, за добрые дела ему многое простится, – в тон промолвила маленькая совершенно седоголовая старушка.


30 сентября 2005 года
–>   Отзывы (2)

Душа
03-Apr-05 11:41
Автор: Юлия   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Последнее что я помню, это поездку на своей машине. Вокруг темно – видимо ночь. На встречу пролетают фары других автомобилей. Дождь. По радио заиграла какая-то дурная музыка. Это меня раздражает. Впереди поворот. Я пытаюсь переключить станцию, поглядывая то на дорогу, то на приёмник. Не получается. Недостаток внимания, сконцентрированный на автомобильном радио, дополнялся нервозным психозом из-за отвращения к бездарной попсовой исполнительнице, пытающейся попасть в ритм аккомпанемента. Вот уже несколько мгновений я увлечена процессом переключения кнопок. Получилось! Я поднимаю голову на дорогу… «о Боже»- думаю я… поворот уже был, и моя машина летит прямо с откоса какого-то холма… Всё. Больше я не помню ни чего.
И вот я здесь. Что я здесь делаю, как тут очутилась? Ни чего не понимаю. Какая-то тропка. (Иду по ней). Справа небольшой водоём, слева пещера. Где я? В водоёме что-то зашевелилось, такое ощущение, что вода приподнялась бугром и застыла на мгновение. В следующий же миг этот бугорок раскрылся как лепестки цветка, и, появился бегемот… появился на мгновение и сразу скрылся в воде. Что это за место? Я отшатнулась в бок, посмотрела на пещеру. Ни кого не видно. Я начала вглядываться, и мне стало заметно очертание фигуры, похожей на человеческую. Я подошла поближе. Внимательно всмотревшись, обомлела… сердце ушло в пятки, когда я увидела, как на меня пялится огромная горилла… Я побежала. Побежала дальше по тропинке. Люди. Несомненно это люди. Вот мальчик с соком в руке, а вот сзади его мама, вот на лавочке сидит молодая пара, а вот пожилой мужчина… и тут я увидел решетку. Потом еще одну, подальше. За той, второй, я вижу двух медведей, а рядом еще одна клетка с оленями… видимо это зоопарк. (Я направляюсь к людям):
- извините… - нет ответа.
- извините… - опять ни кто не отвечает
Я подхожу уже к самому забору. На меня обратила внимание какая-то девушка. Я говорю с ней, но она не отвечает, только разглядывает меня с ног до головы. Потом подходит тот самый мальчик с соком, за ним его мама, потом пожилой мужчина, и все они не отвечают на мои вопросы, они просто разглядывают меня… и почему они за оградой… я берусь руками за ограду, в надежде сломать её… о нет… что с моими руками? Это не руки! Это лапы! Смотрю на ноги, на тело: оно покрыто шерстью! Что такое, что случилось?! Я бегу к водоёму и смотрю на своё отражение… и тут я всё понимаю!!!...
Горилла подошла ко мне, взяла на руки и бережно понесла в пещеру.
–>   Отзывы (1)

а попробуй...
30-Mar-05 20:01
Автор: Терех   Раздел: Суицид/Эвтаназия

А ты попробуй, дунь не в ту дуду
И жди гостей к вечернему намазу
Из тех, что вскроют вены, но найдут
Не кровь в моче, так ствол за унитазом,
Чтобы в дорогу, хлеб посеребря
Щепотью соли, понял - хули тольку
Не сделать было пальцем от себя,
Уткнувшись рылом в дедову двустволку,
Пока они там в звоне их рапир
Друг другу продолжали попы нянчить…
А мы тут обожрёмся и храпим,
И нам на всё насрать по кабанячьи.

Не проснусь... как бы было бы просто,
Чтоб ни в корни, ни в кроны не зрить,
Тонко стечь на крахмальную простынь
Красной каплей из левой ноздри.
Пусть другие в истериках ссутся,
Предвкушая исхода сигнал, -
Ну а мне повезло не проснуться,
Расписавшись за всё, навсегда,
Без эксцесов и, даже не вякнув
Вслед убогим и их матерям,
Просто капнуть банальной кровянкой -
Отстирается… это херня…
–>   Отзывы (4)

The End
27-Jan-05 22:01
Автор: Геннадий Казакевич   Раздел: Суицид/Эвтаназия
(Из Лэнгстона Хьюза -
Вольные пересказы с английского)


The End

Там не будет
Часов на стене,
И не будет
Часов и минут,
И под вечер –
Теней на полу,

И за дверью –
Ни света,
Ни тьмы...

Там не будет двери!



Предсмертная записка

спокойное прохладное лицо
в закатный час темнеющей реки
ждет моего сегодня поцелуя
–>   Отзывы (6)

Червяк
07-Jan-05 03:38
Автор: П.С.И.Х.   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Однажды ко мне в голову забрался червяк.
Я тогда сидел на полу гостиной в позе лотоса, прижимаясь к холодной стене спиной, пытался сосредоточиться. Порывы ветра врывались с улицы в открытую форточку раскачивая люстру. Единственная тусклая лампочка периодически мигала. За окном то и дело раздавался гром, и тяжелые градины с нарастающей силой били по крыше. Я закрывал и открывал глаза, прислушиваясь к стонам за стенкой.
- Человек ты хочешь понять суть вещей? Докопаться до истины? Догнать смысл жизни? - спросил тихий шипящий голос.
- Да, наверное, хочу, - спокойно ответил я и посмотрел на потолок.
Белый жирный червяк размером с мой мизинец медленно полз в мою сторону, оставляя на тресканной побелке зеленый водянистый след.
- Это ты сказал? - спросил я червяка.
- Да, конечно я, а ты видишь в этой комнате кого-то еще?..
Я оглядел все пространство потолка (именно от туда раздавался шипящий голос) и не найдя ничего кроме ползучего гада, больно укусил себя за палец... Я ведь не хотел чтоб галлюцинация повторилось опять.
- Ай, блядь, больно... - матюгнулся я, разглядывая прокушенную кожу большого пальца левой руки.
- Миша, зачем ты так?.. - как бы удивился червяк. - Я настоящий, можешь не сомневаться, ты не спишь. Замажь-ка рану зеленкой, можешь даже перебинтовать, а то, как бы заражения не было...
Я перестал смотреть на странного червяка, перевел взгляд на свой прокушенный палец. Не знаю, как так получилось, но зуб сумел пробить ноготь по середине, и теперь из маленькой ранки вытекала красная кровь...
Я встал с пола, сделал два шага к журнальному столику, схватил жирную салфетку, прикрывающую грязную тарелку с остатками моего ужина и накрутил ее на палец.
- Вот тебе полная дезинфекция, - раздраженно пробормотал я, в надежде, что червяк меня не услышит.
- Все шутишь, Миша?..
Я не ответил. Я просто включил телевизор, прибавил громкости и стал бесцельно шататься по квартире. Громкие стоны за стенкой, утомленный голос диктора новостей, громовые раскаты и вой сигнализаций за окном смешались в одну тяжелую давящую на мозги какофонию. Я старался не слушать червяка, но у меня это не очень получалось. Сквозь надрывный вой оргазмирующих людей и беснующуюся природу, как на улице, так и в телевизоре, до меня доносился все тоже спокойное размеренное шипение:
- Миша, это не галлюцинация, это не очередной бред. Все гораздо проще и интереснее. Я посланник, которого ты должен принять. Ты ведь хочешь узнать больше, хочешь найти смысл, и избавиться от видений?..
Я бродил по комнате взад и вперед. Я несколько раз падал на диван, вжимался в кресло, задевал журнальный столик. Я слышал, как бьется тарелка, звенит фарфоровая чашка о ковер. Я случайно разбросал стопку чистых листов бумаги и разлил почти полную банку манаги. Я понимал, что, и этот вечер безнадежно испорчен, что уже не удастся сегодня слиться в бесконечном космическом экстазе, посредством чистой всепоглощающей медитации.
Мне хотелось, чтоб это поскорее закончилось. Чтоб галлюцинация прошла, чтоб червяк с потолка - растворился, чтоб я больше не слышал его противного голоса.
Потом послышался хлопок, вернее я почувствовал хлопок. Как будто на мою голову упал надувной шарик с водой. Мгновение и чье-то скользкое тельце быстро заскользило по моей макушке, вниз на шею, потом развернулось и проехалось по мочке уха устремляясь в мою ушную раковину... Все произошло настолько быстро, что я ничего не успел понять, и поднеся руку к щеке пальцами собрал полоску жидкой зеленой слизи. Потом я посмотрел на потолок и ничего там не увидел. Червяка там не было.
За стенкой издали последний приглушенный стон, картинка на экране телевизора наконец-то сменилась, перестали показывать разрушительную силу тайфуна, пустили рекламный ролик. Град за окном сменился на дождь, шелест которого об асфальт - убаюкивал. Я медленно опустился на ковер, засыпанный разбросанной ветром бумагой, подложил под голову скрещенные пальцы рук.
Я уснул перед телевизором, наблюдая за диаграммой роста продаж самых эффективных и надежных женских гигиенических прокладок. Мне снилось, что у меня в голове поселился червяк, который медленно, но уверенно жрет мой мозг...

–>   Отзывы (1)

Осеннее настроение
28-Oct-04 22:06
Автор: некто   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Вот осень расплодила лужи
И счастье потерялось где-то.
Нервирует всё больше стужа,
Не верю, что наступит лето.

Не верю в предсказанье Глобы,
Всему чему учили в школе,
Весне не растопить сугробы -
На этот раз не хватит воли.

Свирепствуют повсюду тени
Зловеще ухмыляясь ночью.
Запуган день, встал на колени,
Готовлюсь помирать короче.
–>   Отзывы (1)

Эвтаназия
23-Sep-04 05:58
Автор: Metatrip   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Эвтаназия - панацея!
Бог мой - лекарь
Отпусти душу...
Ее сердце нещадно душит...
Отпусти ее Боже...
–>   Отзывы (4)

ВЫБОР
08-Jun-04 22:26
Автор: PAWWEL   Раздел: Суицид/Эвтаназия
ВЫБОР

- А что мужики, вот вернусь "тачку" куплю, невеста обрадуется, - с энтузиазмом вещал Андрей, молодой двадцати трехлетний летний контрактник.
- А какую? - задал вопрос Юра, его сослуживец, большой любитель автомобилей. О них он мог часами говорить в такие свободные минуты.
- "Шестерку" наверное.
- Нет, ты лучше "четверку" бери, она практичнее.
- А по цене? - спросил Андрей.
- Ребята, прикурить дайте? - в палатку вошел обвешанный оружием, как рождественская елка часовой.
Как шарики на нем висели гранаты. Одна из них, мощная Ф-1 по какой-то прихоти владельца была подвешена к разгрузке за кольцо.
- На, - Семен, еще один из обитателей палатки, а было их всего семь человек, не считая часового, - протянул ему спички.
Часовой нагнулся и тут Андрей с ужасом увидел, что граната, закрепленная на "разгрузке" часового каким то злым чудом выскочила и упала со стуком на деревянный пол. Как в замедленном фильме она подпрыгивала по доскам пола и легла рядом с Андреем. И тут он понял, что так насторожило его во всем этом - граната была без кольца. Кольцо так и продолжало украшать "разгрузку" незадачливого "рейнджера". Эх, эта чертова мода носит гранаты, подвешенные за кольцо. Вот и результат.
Юрка с Семеном замерли. А впрочем, что они могли сделать, что мог сделать Андрей. Остальные обитатели спали. Убежать? От Ф-1? Это только в "боевиках", бесстрашный американский солдат Джейн хватает гранату и выкидывает ее в безопасное место, но тут солдат-Джейн и прочих киногероев не было. Здесь были просто солдаты войны. Не киношной, настоящей. И все было по настоящему. Хотя и нелепо. Вот она лежит на полу в рубашке квадратиками, безжалостная смерть. Сейчас она рванет, и все погибнут, или почти все.
Андрей, выгребавший вшей из ватных штанов замер тупо уставившись на смертоносный мячик. Время спрессовалось. Секунда стала годом. Мысли неслись в голове с бешенной скоростью. Все виделось как в замедленном фильме и словно со стороны.
"А, ччерт побери, все, конец! Конец. Не выскочить, не успеть, тем более спущенные до колен штаны стреножили не хуже кандалов. Может только Семен успеет. Нет, он стоит как паралитик. Юрка тоже застыл. Остальные спят. Все. Хотя нет, есть шанс. Позади меня угол палатки свободно свисает. Если успеть то я смогу выскочить из ямы, где она стоит и тогда… Может быть это шанс, только подпрыгнуть на ногах и спиной туда. Может быть? Если осколки пойдут по низу, а буду снаружи наверху ямы? Это шанс".
Ноги Андрея напряглись, он сидел на корточках, голова ощущала зимний холод за палаткой. Как хорошо, что этот край совсем не закреплен. Сильный толчок и все, снаружи, в относительной безопасности. И тут же следующая мысль: "А ребята? Они же спят, а эти двое? Они погибнут или будут сильно покалечены. Тем более мы на "блоке" одни. Тут и "чехи" их голыми руками возьмут после взрыва. А я? Я самый ценный в этом мире. Я сам весь мир. Я должен жить. Я, а не они. Пусть они погибнут, если так случилось. Я же не виноват. Не моя же граната".
И на этом бы и остановиться ему и прыгать и, там что выйдет, но совесть, откуда ни возьмись, влезла в мозг. А это ни кого до добра не доводило.
"Ну прыгай Андрюша, - звучал в голове печальный строгий голос, - прыгай и хрен с ними. Спаси свою бесценную жизнь, тебя же дома ох как ждут. Аж провожать никто не пошел, бесценный ты наш. А их? Что ты знаешь о них? Разве они не центр вселенной, как ты? С ними умрет их мир. У тебя никого, кроме матери, а у них жены, дети. У того же Семена двойня. А Игорь, что спит, он трем женам алименты платит, и от четвертой сын. А ты? Ну, поплачет мать по тебе 40 дней и все. Кому ты нужен-то больше. Что ты в своей никудышней жизни сделал?"
Перед Андреем стали проноситься вехи его короткого жизненного пути. Пути парня из рабочего района - "пьяных дворов". Бесконечная серость и тягомотина жизни. Пьяные компании, смотрящие на мир через призму стеклянного стакана. Пустые глаза. Тяжелая грязная работа за копейки, которые тут же и пропивались, так как ни на что другое их и не потратишь.
Где-то там красивая жизнь, где есть все, где человек живет и радуется. Красивые женщины, преуспевающие мужчины, умные лица и разговоры. Но тот мир не для него. Там своя каста, доступ в которую перекрыли напрочь рыночные реформы. "Всяк сверчок - знай свой шесток". Вот сверчков и рассадили по шесткам. И то верно, нечего со свиным рылом в калашный ряд лезть. А Андрей лез как дурак. Попытался бесплатно поступить в ВУЗ, конечно не поступил.
Срочная в РА - прибежище таких как он, вечных должников перед страной и власть имущими. Тут Родина ясно напомнила ему, что он ее гражданин и должен выполнять свой святой долг. Андрей у Родины ничего не занимал, но долг, 2 года в стройбате вернул сполна. Долг ему после этого страна простила, и он снова оказался дома. Снова на родном станкоремонтном заводе, где зарплату не видали с тех пор, как получили свободу от проклятого тоталитаризма. Свобода стоит дорого. ВУЗ стал еще дороже. Даже любовь стала коммерцией. Но Андрей верил, что вот вот он своим трудом всего добьется. Он получил лицензию частного охранника и с головой ушел в работу. Катался по командировкам, дежурил на складах. В фирму попал престижную к народному депутату. Тут уж тебе все карты в руки, только давай. Работай, трудись, и успех придет к тебе. Так говорили все руководители фирмы от мала до велика. Однако первой зарплаты Андрей не увидел. "Объект прогорел, - так ему объяснили, - ты же тоже в бизнесе, вот и убытки всем поровну терпеть". Андрей согласился, бизнес так бизнес. Директор, правда, после этого приобрел "иномарку". А потом началась предвыборная компания, баллотировался их хозяин. Теперь штрафовали за все: за нечищеную обувь, мятую форму, длинные волосы, бороды и пр. Хозяин не прошел, и все нормализовалось. Штрафовать стали меньше. Правда, сказать и зарплату урезали, и работать приходилось через сутки. Но ведь все в твоих руках. Страна возрождается, все будет хорошо. Так думал Андрей, а что там до мелких неприятностей, так это временно, это наследство административно-командной системы, вот только войдем в общемировой рынок с его ценностями, и все будет О.К.. Теперь и президент новый, он порядок в стране наводит, армию поднимает, "боевые" платит. Вот за этими "боевыми" Андрей и поехал в Чечню. Теперь почти полгода прошло как он тут. "Боевых" заработал кучу. На все хватит. Дело свое открыть, машину купить, на Лариске жениться, в ВУЗ поступить. Нет что не говори, а человек сам кузнец своего счастья.
Так-то оно так, но вот граната и сейчас рванет и плакали "боевые" и все мечты. Андрей приподнялся на ногах и готов был выбросить свое молодое тело за палатку, как вдруг стыд пронзил его. "Да что я вообще на этих "бабках" помешался. Неужели мне плевать на всех. Сейчас я один могу спасти их, если накрою гранату. Да гори оно все, я же ЧЕЛОВЕК!!! Не все же скоты, есть и люди".
И Андрей упал на смертоносный мячик, накрыв его всем телом. Это единственное что он мог сделать для спасения товарищей. Взрыва он не услышал, просто зажмурив глаза, потерял сознание от страха перед неминуемой смертью.
Он не понял что с ним, умер он или ему снится все это. Но удивления не было, как будто все как положено. Справа от него стояла белая как бы бестелесная фигура. От нее исходило теплое, доброе сияние. Он не мог описать ее, это было что-то фантастически чуждое нашему миру и невыразимо прекрасное. Раздался голос, который словно проникал в душу. Самих слов даже не было слышно, просто в душе становилось тепло. Голос звал его с собой, говорил, что Андрей совершил благое дело, которое спасло его для жизни вечной. Он отдал себя за других людей, спас многих и радость от этого велика. Награда велика. "Чего "башки" дадут или орден?", - подумалось Андрею. "Нет, не то совсем, - твердил голос, - ты заслужил большее, высшее счастье".
- Что со мной? - спросил у голоса Андрей, - я сплю?
- Нет, ты не спишь, - вновь влез в голову приятный голос, - ты…
Но закончить ответ он не успел, вмешался другой собеседник. Откуда-то из-за левого плеча вылез омерзительного вида змей, одновременно напоминающий удава и кобру, к тому же увенчанный рогами на треугольной голове. Однако змей тоже не напугал Андрея. Ведь это сон, а во сне и не то бывает. Поэтому Андрей с интересом рассматривал диковинное пресмыкающееся, к тому же, как выяснилось еще и говорящее.
- И после этого я отец лжи? - обратился змей к светлой фигуре. - А себя послушай? Он живой, а ты его к себе забираешь, а может он не хочет к тебе?
- Замолчи, ползающий на чреве, твои слова лживы как всегда. - Заговорила светлая фигура, - секунды его сочтены. Он заслужил быть моим. Ты, уходи.
- Э нет, мне тяжело говорить, я сегодня в непривычной роле правдолюбца, но он не умер. Ты же знаешь, ангел, граната брак, она не взорвется. Им всем повезло. Никого он не спас.
- Да, лжец, - произнес тот, кого назвали ангелом, - тяжело наверное, правду говорить? Граната не взорвется. Он умрет от разрыва сердца, от страха перед смертью. Но он все равно мой, он желал спасти товарищей и все для этого сделал, он ради них пошел на смерть, он не знал о браке. Так что убирайся. Он заслужил то, что заслужил.
- Если он умрет, то он мой, - зашипел змей. - Он грешник, каких поискать. Вот, - он выплюнул из пасти свиток и с противным свистом стал читать грехи Андрея.
Их было больше, чем он думал, когда змей прошипел: "Третьего дня, находясь на наблюдательном посту, занимался рукоблудием", Андрея бросило в краску. Вот те и сон, тут трибунал какой-то. Этак еще вспомнят как я "порнуху" в туалете прятал и булку украл в магазине. И это вспомнил проклятый змей, а еще рассказал как Андрей за 2 гранаты бутылку водки у "чехов" выменял. Такой неприглядный персонаж получился. Тут до Андрея стало доходить, что сон или что там это еще имеет самое непосредственное отношение к его судьбе. Именно сейчас она решается и именно сейчас можно что-то предпринять. И Андрей закричал:
- Я жить хочу, я молодой, отпустите меня, кто бы Вы ни были. Ну пожалуйста!
- Что я говорил, - зашипел змей. И Андрею - тебе жить да жить. Ты денег много заработал, тебе теперь все пути открыты, и ВУЗ и бизнес, и все бабы твои. Ты подумай только, как прекрасна жизнь, теперь она будет не той, что раньше. Теперь ты большой человек, у тебя много денег. Ты теперь хозяин жизни, ты теперь все можешь купить.
- Андрей, - обратился к нему ангел, - иди со мной. Все что говорит тебе змей - ложь и тлен. Все пройдет, и то, что так хочешь сейчас, тоже обратится в прах и станет ненужным хламом, как детские игрушки. Пока ты младенец - они ценны для тебя, повзрослел - и нет им цены. Ты повзрослел, ты сам не понял, как ты повзрослел, так брось то, что не имеет ценности, а имеет лишь цену и она не велика. Идем.
- Андрей, а мать, а Лариска? - Снова зашипел змей. - Эгоист, они тебя ждут, а ты?
Перед глазами Андрея, словно по заказу, всплыл образ старушки матери, как она беспомощно копается в домашних заботах. Но, видя, что образ матери не производит надлежащее впечатление, невидимый режиссер сменил его на Лариску. Она всплыла в мозгу Андрея именно в самой похабно-возбуждающей позе так манившей его.
- Этого больше не будет, - продолжил искушение змей, - никогда больше их не увидишь. Никогда тебе такого не увидеть.
- Хочу домой, - совсем по-детски непосредственно сказал Андрей. - Верните меня обратно. Вам спорить, а мне жить хочется, я ведь почти и не жил.
- Андрей, - печально сказал ангел, - ты жил, ты духовно прожил больше всех, то к чему другие идут годами, ты достиг за мгновение. Зачем тебе туда? Ты как ребенок-вундеркинд, мгновенно переросший ровесников, и вместо игрушек, запросто решающий теорему Ферма. Что тебе делать среди детей по разуму и духу?
- А вот что, - опять раздалось шипение, - бери все от жизни, все твое, все радости, тебе разве это не хотелось?
В голове Андрея стали мелькать словно в фильме дорогие рестораны, роскошные женщины, машины, приятные люди, совсем не та грязная солдатня, ради которой он пожертвовал своей бесценной жизнью. Все манило его. Девчонки призывно улыбались. Он видел себя со стороны вальяжным хозяином жизни перед которым открываются предупредительно все двери. "Да что, в самом деле? - Спрашивал он себя, - неужели не заживу теперь? С деньгами?" "Заживешь, еще как заживешь! - опять этот свист или шипение, - только пожелай. Не ходи с ним, ты еще жив. Ты жив. Проснись".
- Жить хочу!!! - истошно закричал Андрей. - Гулять хочу, баб хочу!!! Жить хочу! Я же молодой, я не жил даже. Зачем я тебе? - это ангелу.
- Андрей, - с тихой печалью в голосе произнес Ангел, - жизнь только и начнется сейчас, когда ты свободен от плоти, что смущает тебя. Сбрось это все, как куколка сбрасывает кокон и становится прекрасной бабочкой. Не жалей о том, о чем не надо жалеть. Это тлен, деньги - бумажки, не имеющие ценности, что блага, они преходящи. Ты наследуешь вечную, прекрасную жизнь. Одумайся, Андрей!
- Да, одумайся Андрей, - вновь зашипел змей, - тебя ждет прекрасный мир, подруги, друзья, мать. Миллион удовольствий, все что пожелаешь. Ты уже богат.
- Я жить хочу, я, я, - от страха он стал заикаться, - я хочу обратно. Отпустите меня.
- Что я говорил, - вновь прошипел змей, - ему жизни хочется, в полном объеме. Правда, Андрюх. - Рогатая голова изобразила подобие улыбки.
- Да, да!!! - прокричал Андрей. - Хочу обратно!!!
- Ты точно хочешь? Это окончательно? - Грустно спросил Ангел. - Тебе выбирать. Сейчас если ты решил, ты очнешься среди живых телесно. Нет, будешь вечно жить духовно.
- Назад хочу!!! - отчаянно заорал Андрей.
В его голове уже крутились картины грядущего веселья. Ведь скоро домой. Скоро весна. Буйство чувств. Жизнь прекрасна. Скорее туда. Неужели сон сейчас кончится. Наверное, все просто приснилось, и не было никакого Семена с его проклятой гранатой. Сейчас сон отпустит его и как часто бывает в кошмарах, он проснется в холодном поту и скажет сам себе: "Это сон!!!" Ну, пора просыпаться. На какой-то момент он попал в полную темноту и…
Юрка с Семеном вытаращив глаза смотрели на Андрея, лежащего на гранате. Прошло уже около минуты. Они замерли. Взрыва не было. Андрей лежал как мертвый. Из промежности только набегала лужица. Наконец Андрей раскрыл глаза и безумным взглядом окинул окружающих. Медленно встал. Граната продолжала лежать.
- Аннндрюха, - заикаясь пролепетал Семен, - кккак это, не рвануло? - Он не нашел ничего лучшего как задать такой глупый вопрос.
- Выкидывай ее за окоп мудила, - заорал Юрка, выноси подальше за окоп и кидай, чего стал.
Семен, к которому вернулось ощущение реальности, вынес гранату и шлепал сапогами по грязи. Взрыва так и не случилось. Потом как обычно был серьезный мужской разговор, в ходе которого Семен получил несколько синяков, но в общем дело закончилось благополучно. Больше к инциденту не возвращались. Жизнь вошла в нормальное военное русло
Только Андрей так и не мог понять сон ли он видел? Был ли он правда мертв в тот момент? Но жизнь брала свое, Андрея задержали на три месяца сверх контракта. Он не сопротивлялся. Деньги все-таки. И вот настало время домой. Теперь он был достаточно состоятельным, по меркам того городка где жил. Он ехал в часть получать деньги, откроющие ему путь в большую жизнь.
Моздок, где он с парой товарищей по возвращению, вышел из вертолета встретил негостеприимно. Вокруг аэродрома толпились машины "частников" призывая гортанными голосами ехать с ними хоть до Москвы, хоть до Нижнего Новгорода. Оплата по приезду, как получите "боевые".
- Вот еще, - хмыкнул Андрей, - сами на поезде доедем. Ничего себе двадцать восемь тысяч за машину отдать, хоть даже на троих это по девять тысяч на брата.
- Да, поддержал - Николай, - едем поездом, у нас же проездные есть. - Нас посадить обязаны на поезд до Москвы.
Третий, солдат "срочник" едущий в отпуск рта не открывал. Деньги у него были, но немного пятьсот рублей. Добравшись пешком до станции они снова увидели толпящиеся машины, водители которых наперебой предлагали им доехать в счет"боевых" до части. Наши герои были непреклонны, только поездом, "бабки" нужны.
- Все равно не доедете поездом, кто вас туда посадит? - удивлялись "извозчики".
- У нас "проездные" чего тратить понанапрасно столько денег? - Дивился Андрей, - когда и так довезут.
- А, молодо - зелено, - кивали водители и подходили к следующим клиентам.
Пока не сели в электричку их пару раз остановил усиленный, вооруженный автоматами наряд милиции, пришлось распластаться по стене пока патруль вытряхивал их небогатый скарб. После "шмона" было сделано настойчивое предложение брать "частника" и уматывать отсюда в часть, потом расплатиться с ним. Ночевать здесь не стоит "антитеррор" понимаете, всякое может быть. В электричку до "Прохладного" сели с большими трудами. Везде: "Плати, поезд коммерческий". Но наглость помогла, присоединились еще ребята из других частей и штурмовали двери.
"Прохладное" встретило действительно прохладно. Едва вошли в пустое здание вокзала, как проверка документов военным комендантом, потом наряд милиции, опять "шмон". "Срочника" увели милиционеры с собой. Постоянные намеки брать такси до части. На поезде мол не уедете. "Уедем - в один голос сказали солдаты, - у нас же проездные до части". "Смотрите, но на ночь здесь не оставаться", - напутствовал старший патруля. Минут через десять из комендатуры вокзала появился и "срочник" он на ходу завертывал в полиэтиленовый пакет документы. Вид его был испуганно-растроенный.
- Он, военный комендант у меня три сотни забрал. У меня пятьсот рублей было на дорогу, а он говорит, если не хочешь на "губе" ночевать, то я это забираю. Оставил мне две "сотки" на дорогу. Сволочь, у меня мать при смерти, тут уже полгода варюсь, эх. - "Срочник" в сердцах сплюнул на землю. - Ребята пить будете, - спросил он, протягивая деньги. Я не пойду, а то опять меня загребут, а вам можно.
- Ребята, давайте сначала билеты взять попробуем? - предложил Андрей, - до поезда еще три часа. А там побухаем со спокойной совестью.
Мысль была поддержана и толпа направилась к вокзалу. Однако сидевший на входе "мент" не пустил всех, а запустил одного Андрея с проездными документами всей группы.
Зал был пуст. "Антитеррор" пускали по одному. Бодро подойдя к окошку в надежде, наконец выйти на финишную прямую. Но ответ был отрицательный - нет билетов. А когда будут? Для вас никогда, за деньги хоть сейчас. Да, дела вот они и попали в мирную жизнь. Выпить взяли осетинской водки в ларьке. Мысли понеслись. Хотелось быстрее домой, ну нет сил. А тут "частники" зовут сутки и все ты в части. Оплата на месте.
Нужный поезд уже стоял на перроне. Попытка влезть туда надавив на жалость успеха не принесла. Везде деньги давай, билеты, ну и что, что проездные есть, нам то что? Вместе с поездом отъехала и надежда скорого попадания в часть. "Электричками это дня три. Боже, но почти год там! Да скорее в жизнь, где мне все открыто", - так думал Андрей, начиная посматривать в сторону "частника", который недавно опять предлагал довезти их всего за двадцать тысяч. На какой-то момент в голове Андрея вновь всплыло то видение. Ангел и змей. Змей вновь прошипел: "Андрюха, езжай! Вся жизнь перед тобой, ты богат!" Голос Ангела затих, когда Андрей подошел к "частнику".
Дальше все завертелось. Дороги, остановки в придорожных кафе, пьянка и разнообразная пища, праздник чрева. Вчером второго дня машина стала у КПП полка. Там был целый автопарк. Не один Андрей так добирался. Стоял даже "Икарус" из которого вывалило человек сорок пьяных однополчан. В штабе царило столпотворение. Деньги начинали давать только с 18 час. Было 17.30. Многие стояли с утра. Кто-то и по два-три дня. Только и шли разговоры, за какие месяц дают "боевые". По коридору вальяжно расхаживали женщины - служащие фин.части. Какие-то ушлые прапорщики. Как мальчишка на побегушках метался майор Ногин, который был там, в полку начальником разведки. Андрей помнил его как храброго и отчаянного офицера. Имя, которого наводило страх на чеченов. Здесь же страх наводили на самого Ногина все кому не лень. А кто он такой для них, квартиры нет, живет - угол снимает, связей тоже особых нет, так винтик войны. Андрею стало жалко этого искренне уважаемого им человека. "Но как же так, - подумал он, - ведь майору немало отвалили денежек за войну он там огого сколько пробыл да и "боевые" ему по 950 рублей закрывали".
Долго ломал голову Андрей, как быстрее получить столь желанные деньги. Очередь растянулась человек на двести, и они все прибывали и прибывали. При этом, как и кто оказывался в помещении кассы, было совсем неясно. Кто-то выходил довольный, а кто-то яростно матерился, держа в руках тонюсенькую пачку купюр. Все время шли разговоры о том, что надо дать, и дать пять тысяч рублей, таков тариф, и тогда все получишь. А не дашь, так и пойдешь с тоненькой пачечкой, если конечно вообще до кассы доберешься.
Наконец к Андрею подошел ушлый прапорщик, что постоянно курсировал между кассой и очередью.
- Пять штук и сейчас же получишь все деньги и "боевые" за три месяца, остальные месяцы пока не перечислили, - предложил прапорщик Андрею. - Ну?
- Давай! - обречено кивнул головой Андрей, глядя на толпу "богатеев".
Она напомнила ему толпу вкладчиков у офиса МММ.
Прапорщик оказался человек слова. Через минуту Андрей и еще четверо таких же как он прибывших, стояли перед стойкой кассы, за которой орудовали две женщины в форме. Женщины сверили документы, какие-то ведомости и, дав Андрею расписаться, выдали сто двадцать три тысячи рублей. Ровно на пять тысяч меньше суммы указанной в ведомости, где расписывался он.
Рассовывая деньги по карманам, Андрей довольный и счастливый выходил из фин.части. Правда еще был долг "частнику". "Да черт с ним, мне еще за шесть месяцев "боевые" получать скоро. На все хватит, - так ему думалось в тот момент. - Теперь домой!"
- О! Андрюха! Здорово! - раскинув объятья, к нему шел парень в "гражданке". - Сегодня приехал?
- Привет, вот, только что.
Андрей с трудом узнал в этом парне своего сослуживца, уволенного уже месяца четыре назад за пьянство и недисциплинированность. Он и прослужил-то месяца полтора, и то по большей части в "яме". С ним рядом стояло еще около десятка таких же "гражданских".
- Андрюха, как "бабки" получил? - спросил Генка, так звали этого "Анику - воина". - А то помогу.
- Да , получил. Не все правда, но хватит пока, - радостно ответил Андрей. - Ладно, побежал я! Машина ждет.
Однако не заметил Андрей, как бывшие однополчане уже окружили его.
- Э, брат, делиться надо! - с ехидной и самодовольной ухмылкой, похожей на хищный оскал, заявил Генка. - Ты что, думал просто так отсюда уйти?
Андрей оглянулся по сторонам. "Так, здесь, в штабе со мной ничего не случится. Народа толпа. Но выйду отсюда, там уже темно и лес кругом, поселок незнакомый. Каждый на виду. Неужели правда, что говорили в полку об этом рэкете?" - проносились мысли в лихорадочном поиске выхода.
- Да пошел ты… - и с этими словами Андрей резко нырнул в толпу у кассы.
Генка с сотоварищами наблюдали за ним, как за уже состоявшейся добычей. Как назло никого из знакомых не было. А остальным было наплевать, лишь бы свое получить. Майор Ногин тоже куда-то исчез.
- До Москвы довезти за три "штучки"? - предложил, откуда ни возьмись, появившийся толстый подполковник.
- Ну…. - неуверенно произнес Андрей.
- Ну, думай пока. Тариф - три тысячи. Со всех кто поедет. Делите на всех.
- Ладно, - согласился Андрей. - Вам все равно пассажиров искать, я первый на очереди. Как еще соберете - так едем.
Андрей увидел в этом выход. С подполковником он запросто уедет, не попав в лапы этих ублюдков. Тем более до утра все равно никакого транспорта не было. А пилить пешком пять километров по лесу до станции, никакого резона не было. В этом его встреча с однополчанами. Тем более, они что, одни, что ли здесь шакалят?
"И "частника" кинешь", - прошипел в голове голос змея.
"А это мысль, - вдруг решил Андрей, - так и сделаю".
Генкина команда по-прежнему не сводила с него глаз. Сам Генка вел "базар" с каким-то мужичком в потрепанной форме. Карманы которой оттопыривались от пачек денег. Через секунду мужичек вместе с Генкой вышли из штаба, и как Андрей увидел, направились в сторону солдатского кафе, которое, несмотря на позднее время, работало в режиме ресторана. Водка там лилась рекой. Понятно, что не для солдат "срочников". Доходы кафе понятно взлетели на космическую высоту, превысив доходы, наверное, ресторана "Метрополь". А что, кто платит, тот и заказывает музыку. А платили тут бывшие солдаты и платили много. Кое кто за сутки все пропивал.
Наконец возник подполковник с двумя солдатами, такими же как и Андрей, только что приехавшими и получившими деньги.
- Ну что едешь? - спросил он.
- Да.
С этими словами Андрей вслед за подполковником и пассажирами двинулся к выходу. Генкины друзья перерезали ему путь.
- Какие проблемы? - спросил подполковник Андрея.
- Вот мои проблемы! - Андрей со злость ткнул пальцем в первого попавшегося Генкиного "друга".
- А, эти, - медленно произнес подполковник. - А ну пошли вон! Шакалы!
Как и предполагал Андрей, рэкетиры растворились в толпе, ожидая следующую жертву. Андрей сделал верный ход. Теперь он облегченно вздохнул и зашагал к КПП, где ждала "Волга" подполковника.
Уже там, готовый сесть в машину, он увидел "частника", подвозившего его. Тот печальным взглядом смотрел на ворота. Возможно, он и заметил Андрея, садившегося в машину. В глазах его была тоска обманутого человека. Он видимо догадался, что его "кинули". Может быть, уже и не в первый раз.
"Какой я молодец, как ловко я его… - подумал Андрей. И тут же почувствовал укус совести. - А у мужика может семья, дети. Я же сам с ним поехал. А чем я теперь лучше ублюдка Гены?"
Андрей подбежал к "частнику" и быстро сунул ему деньги, получив взамен оставленный в машине вещмешок. Подполковник и два пассажира посмотрели на него как на идиота.
- И стоило из-за этого мешка с ним расплачиваться? - сказал один из попутчиков. - Там барахла на пять рублей.
Андрей промолчал. Разговор о совести явно был признаком дурного тона.
Проезжая, он в окно увидел того самого мужичка, которого Генка увел в кафе. Тот валялся в грязи на обочине. Было неясно избит он или просто пьян. Но факт, что куртки, карманы которой были наполнены купюрами, на нем не было. Одна подранная тельняшка и грязно-мокрые штаны.
До Москвы добрались весело. Пили, закусывали. На трассе взяли проститутку, которая по быстрому обслужила их всех. А что? Деньги есть, почему бы и не расслабиться? Расслабились. Все остались довольны. Особенно проститутка - будет теперь чем порадовать алкаша мужа, сидящего на ее шее и постоянно попрекающего ее за такой промысел. Однако взамен он ничего не предлагал, и сам работать не стремился. Ссылался на слабое здоровье (подорванное алкоголем).
В Первопрестольную прибыли ранним - ранним утром. Попутчики Андрея сразу сели на электричку, идущую в их края, а Андрей приобрел билет на вечерний поезд. Раньше до его города ничего не было.
Жизнь на вокзале и вокруг него, несмотря на ранний час, кипела и бурлила. Андрей с интересом рассматривал такой забытый мир, мир, который теперь открыт перед ним. Деньги дадут ему вход в большую и прекрасную жизнь. Теперь он развернется.
"А как собственно ты развернешься? - вдруг послышался в мозгу тихий печальный голос, - ты ведь не самый богатый. Ты вообще чуть богаче материально, тех БОМЖей, что ходят по вокзалу. Ты мог стать первым, тогда в палатке, на гранате, а сейчас ты один из последних в этом мире. У них другая мера веса, и на их весах ты чуть тяжелее пушинки. Неужели, безумный, ты не понял, что здесь тебя будут ценить только за мошну, которая у тебя не так уж и туга. Взгляни на витрины, рекламы, на лица людей в дорогих машинах и магазинах, неужели они видят в тебе ровню себе? Нет, Андрей, ты им не ровня. Ты выше их, но это в другой шкале ценностей. А у них мера другая. Мне жаль тебя. Теперь тебе придется жить по их законам, в системе их ценностей, а там ты почти ничто".
"Да замолчи ты, - отмахнулся от голоса Андрей. - Неужели я не смогу занять свое место под солнцем? Я с деньгами, я не глуп, я трудолюбив! Я всего добьюсь". И тут же поймал себя на мысли, что это у него "крыша съехала" после Чечни, а особо от того стресса с гранатой.
Ждать было очень долго. Он зашел в буфет и хорошенько позавтракал, пропустив водочки при этом, конечно. Но немного, просто для аппетита. Хотелось поболтать с кем ни будь, поделиться радостью. Но подходящей компании не наблюдалось. Он стал прогуливаться по перрону.
В самом дальнем конце, он увидел одиноко сидящую на лавке девушку. Она показалась ему пьяненькой, так как сидела, закрыв руками голову и тупо уставилась на рельсы. Андрей взял в киоске бутылку вина с шоколадкой и направился к ней. Где-то позади начала движение пригородная электричка. Когда до девушки осталось метра три, она встала с лавки и подошла к краю перрона. Решив, что она сейчас уйдет, Андрей в два прыжка возник перед ней и выпалил сходу:
- Девушка! Компанию не составите, а то вот шляюсь один. Посидеть даже не с кем.
Девушка вздрогнула от неожиданности и обернулась в сторону Андрея. Мимо с грохотом проехала электричка.
- Вы может, кого-то ждете? Или чем заняты? - спросил Андрей. - Что делаете?
- Да вот под поезд броситься хотела, - совершенно серьезно, спокойным трезвым голосам ответила она.
Андрей опешил, ну и шутки. Но тут он разглядел, что девушка отнюдь не пьяна и не дурна собой. Она была неплохо одета, но все-таки видно было, что провела на вокзале не один день и ночь.
- Давай посидим? - опять повторил Андрей свое предложение.
- Давай, - последовал равнодушный и усталый ответ. - Не сейчас так потом, какая разница. Всегда успею.
- Что сейчас или потом? Что успеешь? - не понял он.
- Ну, что хотела, сделаю, можно и позже. Все равно.
"А, похоже, она и не шутит, - подумалось Андрею. - Что-то тут не так".
Они сели на лавку. Вино развязало языки и вызвало доверие. Оказалось, что Оксана, так звали девушку, застряла в Москве без денег. Ехать до Уфы, где она живет. Как и на чем не представляет. Не ела уже дня три. Андрей так толком и не понял, а именно почему она попала в Москву и что тут делала. Оксана постоянно деликатно обходила молчанием этот вопрос. Одним словом, в городе, где шаг по рублю ей места не было. Оставалось вот только одно - под поезд. И если бы не Андрей, то прыгнула бы под эту электричку, а теперь вот отсрочка, ну да ладно, не последний поезд.
- Слушай, а что тебе надо, чтобы не убиваться? Билет? И только-то? - удивленно спросил Андрей.
- Ну да, но на что я его куплю? Да ладно, спасибо что напоил.
- Подожди, пошли! Куплю я тебе этот билет, делов то!
- Ты что, правда? - Оксана с удивлением глянула на него. - Правда купишь?
- Да, если только это тебе и нужно. Представь, что случилось чудо и перед тобой добрый волшебник, который исполнит твое желание. Пошли! - И взяв ее за локоть, повел за собой.
Не веря ушам и глазам своим, девушка покорно пошла за Андреем к кассам.
- До Уфы - купейный, - протягивая деньги в кассу, сказал Андрей.
- На, держи! - протянул он вожделенную бумажку Оксане. - И, пошли теперь перекусим для начала.
В кафе он накормил и напоил ее до отвала. Ее поезд отходил через четыре с лишним часа. Это время они прошлялись по Москве. Андрей прикупил ей еды и сигарет на дорогу. А перед самым поездом дал еще пятьсот рублей, на всякий случай. Благодарно улыбаясь ему из окошка поезда Оксана укатила в далекую Уфу. Всего-то и надо человеку…
"Идиот, - вновь зашипел змеиный голос внутри сознания, - да из нее веревки можно было вить. Да ты с ней за эти "бабки" мог как с резиновой куклой поизгаляться. Кретин! Кто тебе за так поможет? Полный идиот!"
Первая неделя в родном городе прошла в пьяном угаре. Лариска радостно встретила его. Целую неделю они не покидали постели. Перепробовали всю камасутру. Андрей был на седьмом небе от счастья. Приблудные дружки-алкаши были бесповоротно отшиты. Были сделаны необходимые покупки бытовой техники и одежды. Теперь Андрей усиленно готовился к поступлению в ВУЗ, он решил стать человеком с большой буквы. Ведь теперь перед ним открыты все двери. Время такое, что человеку с головой, энергичному можно всего достичь. Только трудись не покладая рук и успех придет к тебе. А вместе с ним все радости и удовольствия жизни. Ведь вон, сколько людей всего добились сами. Так думал в те дни Андрей.
Андрей решил играть по крупному и подал на заочное отделение юридического факультета. Он же льготник и отнюдь не дурак. Голова всегда варила неплохо. Плюс еще и деньги на обучение есть. Неужели не поступит? Работу надо найти, но это не проблема - сейчас люди везде требуются. В милицию можно пойти для начала. Свадьба с Лариской на носу. А там закончит учебу и станет адвокатом или нотариусом. Там можно такие "бабки" загребать. Как хорошо быть живым и здоровым, и молодым.
Документы в приемной комиссии ВУЗа взяли. Андрей, как участник войны, решил идти на бюджетное отделение. Стал усиленно готовиться. Знания впитывались мозгом, как влага дождя иссохшей землей. Однако, на бюджетное он не прошел, как не прошел и на целевое, хотя и внес пятьдесят тысяч за обучение.
- Ну, Андрей, ну кто ты такой, что бы тебя туда взяли? - втолковывал ему "продвинутый" одноклассник, уже заканчивающий факультет. - Там же одни "блатные". А ты кто? Рабоче-крестьянский сын.
- Но я же воевал, имею награду, льготы у меня, - возразил Андрей. - Деньги тоже имеются.
- Не смеши меня, кому твои льготы и награды нужны. Вас как дурачков поманили туда копейками. Ты что думаешь, богатый и "крутой" стал? Да брось ты, вас так за людей не считают. Вы же типа "торпед" у олигархов. "Братки" и то больше "бабла" имеют. - Поучал Андрея одноклассник. - В общем, так, Андрюха, иди лучше на коммерческое, туда всех берут, правда каждый год будешь по двадцать пять тысяч отваливать, если цену не поднимут правда. Ну, прорвешься, как ни будь.
Андрей успешно поступил на коммерческое, оплатив обучение за первый год. А дальше? Ну заработает. Главное вот он первый шаг к большой карьере. Он сумел войти в элиту. Он студен престижного ВУЗа, о чем можно мечтать.
Это дело они с Ларисой и решили отпраздновать в ресторане. Тем более все праздновали и день города. "Я поступил! Я добился! - Ликовала его душа, - теперь машину куплю и все ОК".
В честь двойного праздника, на пиджак, несмотря на отговоры Ларисы он надел медаль "За отвагу".
- А чего стыдиться? Праздник, имею я право покрасоваться? - Весело заявил Андрей и поцелуем прервал возражения своей лучшей половины.
В ресторане было многолюдно. Они сразу привлекли внимание. Еще бы, щуплый загорелый парень с боевой наградой, вместе с хорошенькой девушкой. Все шло хорошо. Они гуляли и веселились, не замечая, как на их столик смотрят четыре "лба" буйно гуляющие за соседним столом.
Один из них, молодой парень лет девятнадцати-двадцати, после очередной рюмки подошел к их столику и взяв за руку Ларису предложил потанцевать, музыка мол заказана. Его собутыльники, такие же молодые "быки" внимательно наблюдали за происходящим.
- Ларис, ты танцевать хочешь? - спросил ее Андрей. Он не стремился к конфликту, тем более понимал перевес "быка".
- Нет, я устала. - ответила Лариса, стараясь сгладить ситуацию. - В другой раз, хорошо?
- Тебя "герой" херов, вообще не спрашивают, - прорычал "бык" в сторону Андрея. - Цацку нацепил и корчишь из себя героя!
- Послушай, - как можно спокойнее, понимая, что перевес не на его стороне, спросил Андрей. - Я что тебе дорогу, где перешел? Заслужил вот и ношу.
- А вот я если твою бабу "герой" трахну и тебя заодно? Я тоже такую заслужу?
Рука Андрея машинально потянулась к столовому ножу, он не видел другого выхода из создавшегося положения, как только применить его как оружие. Хоть слабая, но надежда на победу. Но не тут-то было. "Быки" скрутили его. Теперь он стал вообще беспомощен. Молодые раздолбаи имели все шансы доказать самим себе что и они тоже мужественные ребята и заткнут за пояс любого ветерана войны.
- А ну бросили его суки! - раздался властный голос за спиной Андрея. - Душары поганые! Пошли с нами выйдем, а?
Андрея сразу же отпустили, "быки" бормоча угрозы, покинули зал, не решившись на драку с компанией офицеров, гулявших тут же. Это они и спасли Андрея с Ларисой.
После наша парочка пила и гуляла в компании с офицерами. Те от души поздравляли Андрея, сами прошли горячие точки, удачи желали. Один оказался знаком с компанией "быков", они получали "белые билеты" в военкомате где тот служил. "Золотая молодежь", мать их так.
- Их бы в окопы, пускай там храбрость показывают, так нет, здесь куражатся, - резюмировал работник военкомата.
- Эх, раньше бы на "срочке" из них дурь бы выбили, - добавил второй офицер. - А сейчас что? Попадают одни обиженные по жизни, кто откупиться не смог.
Праздник закончился в постели с Лариской. Впереди открывалась новая счастливая жизнь. Андрей будет отцом.
"Группа риска. Не рекомендован". Такой диагноз поставили Андрею психологи при прохождении комиссии в МВД. Чеченские деньги кончились. Андрей несколько раз есздил в полк получал там по частям какие-то суммы, которые едва покрывали дорожные расходы и взятки в финчасти, чтобы их получить. По почте деньги не переводили, через банк тоже только на месте, несмотря на то что Андрей как и другие открыли счета и оставляли в финчасти реквизиты банка. Но глухо, только на месте.
Прошло уже полгода, как он был дома. Сыграли свадьбу. Лариске предстояло скоро осчастливить его ребенком. Но отношение ее к нему стало прохладнее. Хотя беременность, что тут взять.
Андрей решил устроиться в милицию. Как раз работа по специальности и место предложили участкового прямо районе его дома. Зарплата тоже вроде ничего для первого времени. По сравнению с тем, что получал Андрей до войны конечно. Машину он, правда, так и не купил. Но, в общем-то, потратил деньги куда разумнее сослуживцев пропивших и прогулявших все на свете.
- Ну почему "группа риска"? - спрашивал он кадровика оформлявшего его на службу.
- Ну, Андрей, пойми сам - внушал ему мудрый пожилой майор. - мы своих-то кто в Чечне побывал на особый учет берем, реабилитацию проводим. Хоть они там всего по три месяца сидят. А вас, пехоту…. Ты тем более реально воевал, медаль боевую имеешь. Ну ничего я для тебя сделать не могу.
Ничего не оставалось Андрею, как снова идти трудиться в частную охрану. Завод, где, несмотря на уверения с экранов, царил экономический подъем, а в реальности задерживали и без того мизерную зарплату, в его планы никак не входил. Торгаш из Андрея был никакой, строитель тоже, а больше в эпоху развитого капитализма и оживления экономики никто и не требовался. Андрей купил лицензию частного охранника и снова стал на стражу частного капитала.
Лариса трудилась на ниве частной торговли и ни о каком декретном и мечтать не могла. Вся надежда была на Андрея.
Месяца три назад еще Андрей пытался устроить ее в хорошее место, где был полный соц.пакет и неплохая зарплата.
Вместе с ним на курсе, учился сын одной большой торговой чиновницы. Малый умный, но инфантильный и совершенно равнодушный к работе. Все равно все и так мол придет, чего ерепениться. От него он узнал, что есть одно местечко хорошее, мать его туда хотела, да сыну на кой ляд оно нужно, так что ли плохо живется? А если Лариску? Она же товаровед по профессии и опыт есть? Чем не кандидат? Сокурсник по доброте душевной и свел Андрея со своей матерью.
Разговор происходил в доме сокурсника. Шел в интеллигентном русле. Андрей хорошо говорил, был остроумен. Мать сокурсника восхищалась его боевым прошлым, упорством в жизни. Была рада, что ее сын сделал такой правильный выбор приятеля, сам-то он непутевый, вон ему и место подготовила, а он…
Тут Андрей и вставил про жену, мол, как бы ей помочь? И тут…
Лицо милой доселе чиновницы переменилось, лишь он только упомянул то местечко, куда ее сын так не желал идти из-за лени.
- Ты что, совсем дурак? - всю интеллигентность как ветром сдуло, - кому твоя жена нужна? Кто она такая есть? Так девка. Это место для приличных людей. А ее - вон с лотка торговать. Ты что еще не понял, кто ты в жизни? И она кто в жизни? Мой сын дурак, если чего тебе пообещал. Запомни раз и навсегда: не суйся со свиным рылом в калашный ряд. Все уже поделено и распределено. Кому сошка, а кому ложка. Вот и пашите со своей бабой.
- Но, простите, Вы же не знаете ее совсем, - робко сказал Андрей. - Она товаровед по диплому опыт работы есть.
- Да хоть трижды академик! - Рассмеялась мать сокурсника. - Какой ты наивный, не нужна она нам. Мы между собой все места поделим, а вы не суйтесь. Ваше дело пахать и получать столько, сколько вам дают. Ты что думаешь мы сами не найдем, кого туда поставить? Вон у Вадика, соседа нашего, хороший мальчик, бизнесом занимается, магазин держит, отец в администрации. Сейчас вот невеста у него, ей может и предложим, если согласится. Она тоже из приличной семьи. На, выпей Андрей! - она протянула ему рюмку коньяка, - и не обижайся за науку. Такова жизнь. Ты хороший, но наивный мальчик.
После этого разговора Андрей вдруг понял, что он "белая ворона" на факультете, где повязаны товарно-денежно-родственными связями. Совсем другими связями, чем те, к которым он привык на войне. И ничем он Ларисе не поможет. Он ощутил полное свое бессилие перед жизнью. Он не смог стать той каменной стеной, за которой женщина может укрыться. И тем твердым плечом, о которое может опереться.
Ладно, думал Андрей, все устроится, учусь главное, заработаю еще. Зарплату в ЧОПе (частном охранном предприятии) хорошую обещали. Там еще мне часть должна около тридцати тысяч, как раз второй курс оплачу.
ЧОП занимался сопровождением грузов. Андрей мотался постоянно, не слезал с колес, но обещанных пяти тысяч так ни разу и не получил. Сначала вычли за форму и лицензию. Потом несколько раз был оштрафован на половину зарплаты. За дело, в общем-то. Заснул на посту когда в попытке заработать добровольно принудительно оставался дежурить после командировок.
Деньги с части так и не высылали. Лариса уже родила. Конечно, родители им помогали. Но все же…
На работе увеличили нормы и снизили расценки, объяснив это временными трудностями. Вскоре Андрею понизили категорию, а вместе с ней и оклад. Опять за дело - не смог уложиться в нормативы по физподготовке и плохо показал себя в спарринге. Теперь его зарплата едва дотягивала до трех тысяч. На сессию оплачиваемый отпуск понятно не дали. Только за свой счет. За все экзамены опять пришлось платить.
Лариса после родов, как и большинство женщин, охладела к Андрею, и все внимание уделяла сыну. А Андрею некогда было им заниматься. Все время мотался по работе. Вечные упреки с ее стороны: "Ты умный? А почему не богатый?" И крыть тут было совершенно нечем.
Андрей сдал летнюю сессию и перешел на второй курс. Осталось только заплатить деньги. И тут произошло страшное, то, на что он совсем не рассчитывал. И зачем только он ввязался в ту командировку? Денег захотелось заработать.
На безлюдной трассе, сопровождаемый им груз "подрезал" Джип с "братками". Они рассчитывали на легкую добычу, но сказался боевой опыт Андрея и после нескольких выстрелов "братва" ретировалась на поврежденном Джипе. Тут уж им было не до жиру, быть бы живу.
Но дело приняло скверный оборот. Повернулось таким боком, что это Андрей хулиган и напал на законопослушных граждан, которые всего-то остановили машину с грузом, чтобы спросить закурить. ЧОП сразу же уволил Андрея. На кой хрен ты нам такой нужен? ЧП ходячее. Но я же ваш груз защищал! Ну и что? Это люди серьезные оказались, "подвязки" вон какие. Ты нам репутацию подмочил, проблемы создал. Сам с ними и разбирайся. Лицензии Андрея само собой лишили.
Последние "боевые" опять с трудами полученные в части, улетели на "моральный ущерб" нападавшим. Андрей вмиг остался без работы, без учебы, так как не смог проплатить следующий год и вскоре без жены. Лариска ушла от него забрав сына. Последние ее слова были: "Ты жалок, Андрей!"
Пропив неделю, Андрей все-таки решил выкрутится. Он устроился в новый ЧОП, решив заработать денег и восстановиться в ВУЗе на следующий год. Однако теперь взяли его на меньшую в два раза зарплату, и вместо командировок он стоял и охранял ночное кафе. Однако, через две недели этот ЧОП с ним расстался. Андрей не смог утихомирить разбушевавшихся посетителей, которые побили стекла. Группа приехала через час, когда Андрей вытирал кровь с лица. Хулиганов уже не было и в помине. Вместо заработка на него повесили еще и причиненный кафе ущерб.
Денег не было совсем, подкармливала мать. Он хватался за случайные заработки, но везде его стремились обсчитать, перехитрить, "кинуть". Лариса жила с торгашом с рынка, на котором Андрей подрабатывал дворником с неделю. Торгаш годился Ларисе в отцы. "Зато он меня любит. И денег у него знаешь сколько? - твердила она ему при встрече. - А ты вот только метлой мести можешь". Но несмотря на наличие денег у торгаша она подала на Андрея на алименты. Да он и не против был их платить. Но вот беда - официально его нигде не оформляли и платили не более двух тысяч в месяц. А как пояснила ему пристав, если нет подтверждения дохода то исходят из средней установленной зарплате по стране, то есть шесть тысяч рублей в месяц. Это значит с Андрея полторы тысячи в месяц. И точка.
Он не мог платить по столько. И какой кретин эту среднюю зарплату высчитывал? Еще и коммунальные услуги. Андрей влез в финансовую черную дыру. Он продал все что приобрел, погасил часть долгов, но они росли как снежный ком. Он стал пить. Нигде не держался подолгу, да и не за что было держаться особо. Жизнь теряла смысл. Друзья, преуспевшие в жизни, шарахались от него. С опустившимися - он сам не хотел иметь дела. В какой-то момент он понял что пропал. Ничем был, ничем и остался. И теперь катится вниз. И ничто его не удержит. Не за что уцепиться, даже за соломинку.
- О!!! Почему я не умер тогда!!!? - вопил он одинокими пустыми ночами. - Где тот мир прекрасный, где те возможности? Неужели и правда, без связей и блата ничего не сделать? Зачем мне жить? Я сам не могу выбраться из этого омута. Только чудо. Только добрый волшебник.
Он вспомнил девушку из Уфы. Для нее добрым волшебником стал он. Но к нему добрый волшебник не являлся.
"Что делать? Я не хочу быть одиноким ничтожеством! Пьянью! БОМЖем! Ну кто поможет мне!? Куда стучать? В какие двери?" - такие мысли занимали большую часть времени. Ни о чем другом он думать не мог.
Знакомые, дежурно улыбаясь, тут же забывали о его просьбах помочь устроиться на работу, где хотя бы не обманывают, имеют соц.пакет. "Ну, это ты уж много хочешь!" - отвечали они ему и уходили в свои офисы делать "бабки". Идти в армию снова? Он понимал бесперспективность этого пути и знал как Родина отдает долги.
- Будущего нет! - подумал он.
- Будущего нет!!! - как эхо прошипело в мозгу.
- Никто не поможет!
- Никто не поможет! - вновь змеиным шипением ответило эхо.
Взгляд Андрея упал на веревку, неизвестно откуда появившуюся под рукой. Она была пестрой лентой, похожей на гадюку. Впрочем, для него это значения не имело. Он примотал ее к турнику в дверном проеме (сделанному еще давно отцом) и сунул голову в петлю.
Уже задыхаясь, он увидел того самого змея с рогатой головой. Это он обвил его шею. Рогатая голова с плотоядной довольной ухмылкой смотрела на него. Из пасти он выплюнул в лицо Андрею сжеванные долларовые купюры. Андрей некстати вспомнил сказку, где черт обещал герою золото, которое обратилось в глиняные черепки. И Андреево "золото" оказалось черепками.
Теперь Андрей умер. В этом не было сомнений. Как и у всех удавленников у него произошло семяизвержение, он обмочился, опорожнился кишечник.
- Теперь он мой! - торжествующе прошипел мерзкий рогатый змей. - Он сам захотел ко мне! А ведь мог умереть со славой и быть похороненным с почестями. Но он сделал свой выбор!!!
- Увы, - печально произнес Ангел, - он мог быть с нами! Но он сделал свой выбор!
–>   Отзывы (2)

Отчего ты такая печальная
02-Jun-04 07:11
Автор: Герм   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Отчего ты такая печальная,
Отчего не глядишь на меня.
И глаза твои, словно хрустальные
Не горят, томной лаской маня.

Неужели меня разлюбила ты?
Слезы высохли, слез больше нет.
И зачем, невзначай опрокинутый
Не поднимешь ты свой табурет?

Так, ни слова, увы, не услышав, я,
Ухожу, что поделать, прощай.
Окончательно вся поостывшая
Не подашь на прощанье плаща.

Знаю я, почему не сказала ты
То, что крутится на языке.
Я же видел шнурочек натянутый
С твоей шеи на крюк в потолке.
–>

splash.
28-May-04 00:28
Автор: yahel   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Вспышка. Решенье созрело..
Шаг. Пропасть всё ближе..
Жизнь. Уходи скорее..
Усталость. Режет плоть..
Шаг. Ветер в лицо..
Край. Всё ближе..
Мысли. Мешают идти..
Прочь. Не мешайте..
Момент. Настал..
Ветер. В лицо..
и тьма.
свобода...
–>   Отзывы (3)

Шоссе
13-Apr-04 20:45
Автор: solo151   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Серебристые вожжи покрепче держи,
Прокрутив кинопленку шоссе,
Ты с судьбою своею встречался в ножи,
Зимней ночи глотая гляссе.
Невозможный напиток из снега и тьмы,
Ослепляющий встречный поток,
Как вернуться туда, где колючие сны
Облепили пустой потолок.
Как вернуться туда, где на старой софе
Труп любви твоей вмят в простыню,
Пусть последняя запись в последней графе
Подтвердит непричастность твою.
Это ставка на скорость и быструю смерть
В обезумевшем левом ряду,
Мимо мчится снежинок слепых круговерть
И, наверное, чует беду.
Аварийная ночь... Полукруг колеи...
Звон по снегу рассыпанных фар...
На руле исковерканном руки твои...
Ты впервые себе не солгал.
–>   Отзывы (3)

Сказка
12-Apr-04 02:13
Автор: solo151   Раздел: Суицид/Эвтаназия
У мальчика жила зеленая удавка,
Домашняя, загадочная тварь.
Она к постели приносила тапки,
Хотя могла продрыхнуть весь январь.
Лишь в полнолунья, прошуршав по ворсу
Паласа, забиралась на плечо,
И плавно превратившись в знак вопроса
Молчала. Обреченно-горячо
Теряло тело свеч геометричность,
В магический преображаясь воск,
Початая бутылочка Столичной
Полировала непривычный мозг.
И мальчик плакал. Потеряв опору
Безумьем лунным вылитая ночь,
Летела в Вечность. Корень Мандрагоры
Желательно получше растолочь.
Так зрели гроздья возраста
И гнили в теплицах памяти
Плоды прошедших лет.
Но в терпкое вино перебродили
Хмельные ночи. Подогретый бред
Пила из блюдца по утрам удавка
И подрастала, крепла. Иногда
Служила галстуком, шнурком или булавкой,
И мальчик знал, что это навсегда.
Он мылил ей капроновую спинку
И холил волокнистую спираль,
Рассказывал ей сказки под сурдинку,
А в них сюжетом правила печаль.
И ожиданье чуда... Призрак срока
Уже сидел на планке турника,
Когда в окно ударилась сорока
И выронила зеркальце рука.
И появились новые забавы
У зверьки-то в петлю,
То в узелок она свивалась.
Тюля мутный саван
Туманил окна с видом на Восток.
Картина малокровья. Цепенея
Все чаще мальчик с криком по утрам
Вдруг просыпался, чувствуя на шее
Капроновую замкнутость. К губам
Не прикасался звук, дробясь на корне
Отекшего сухого языка,
И строгий лик на старенькой иконе
Пророчил возвращение в века.
Последняя медяшка циферблата
Упала в музыкальный автомат,
И зазвучала Лунная соната
Отчетливей, чем много лет назад.
И вот душою выкормленная змейка,
Замкнула смертоносный, скользкий круг...
Шептались две соседки на скамейке -
Все было хорошо - чего ж так вдруг?...


–>   Отзывы (11)

Синий томик
17-Mar-04 00:10
Автор: kuruhuru   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Загляну в синий томик ночью,
Когда в небо луна зовет,
И опять разрывными, вклочья
Твое слово душу взорвет.

А потом я увижу мысленно,
Как в тот вечер постылый и злой
Ты на лампу смотрел пристально,
Перепутав ее с луной.

И ушел ты висеть над долами,
Над бескрайней ширью полей,
Что остались такими голыми
Без твоих золотых кудрей.

Ты ушел, я не буду - маме
Будет горько и жаль меня
Нет. Забью этот том гвоздями.
Отложу до лучшего дня.
–>   Отзывы (7)

СО
07-Mar-04 14:45
Автор: Терех   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Нахлебавшийся приватно
Тюри следствий и причин,
Снова ищешь виноватых
В том, что тяги нет в печи
И дымят дрова сырые,
Но попробуй забожись,
Что не сам накосорылил
С разумением за жизнь.
Что в презрении извечном
К кулуарным дележам,
Никому ни разу свечку
Даже ночью не держав,
Неспроста с мыска на пятку
Мнешься, крылышки сложив,
В эстетичных непонятках,
Как в подобной позе жить,
Зафиксированным крепко
Поводком на три узла, -
Кто бы выбил табуретку,
Ради хохмы - не со зла,
Жизнь обставив глупой шуткой…
Потому как не к окну
Тянет дымом из буржуйки -
Всё равно не продохнуть…
–>   Отзывы (1)

Про пуговицу
02-Mar-04 02:49
Автор: ГЛУБИНА   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Она ушла во вторник на рассвете,
Забрав свою одежду и утюг,
Но голубую пуговицу вдруг
Оставив на каштановом паркете.

Он прожил с ней без малого два года
В согласьи и, наверное, в любви,
Доколе не забрезжило вдали
То утро неизбежного развода.

И пуговица, точно в назиданье,
Дырявисто глазела на него…
«Ушла жена, оставив одного!» –
Отчетливо доходит до сознанья.

Она ушла без слов и объясненья,
Не написав записки над плитой,
Без пуговицы этой голубой,
Похожей на улику преступленья.

Пуста постель, в кастрюле суп черствеет
И холодильник тявкает в пылу…
А с пуговицей рядышком в углу
Привязана веревка к батарее...
–>   Отзывы (10)

Самоубийце
25-Feb-04 22:41
Автор: corvus   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Теперь твое имя – ересь.
И лучше бы телом в пламя,
Чем вновь иступленно мерить
Мансарду души шагами…
Дождинки ненастье мечет,
А сумрак снега пророчит,
И вся наша жизнь – как свечка
В бездонном провале ночи.
Ты больше не достижима
Для сердца, для рук, для глаза;
Ведь смерть – это та пружина,
Что всё изменяет сразу.
Мне раньше казалось: тайна
Любви - проще всех на свете…
Но воск неизбежно тает,
А имя уносит ветер.
–>   Отзывы (7)

НА ДНЕ
14-Oct-03 09:17
Автор: Faddei   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Не ты ли сказочник,
 что в мудрости своей
   украл мой сон, заставив
     воображение проснуться,
       воспарить над серым покрывалом
         забвения недолгого?

Не ты ли?

Не ты ли сказочник,
  что в милости своей
    открыл мне землю,
      где остаться я не волен,
        но где ночь каждую я остаюсь навеки.

Застыли
  памяти седые зеркала.

Ты научил меня летать без крыльев.
Ты дал мне небо.

Пылью
  зарос источник, бивший у ворот.
Скрипят несмазанные петли.

Сказочник?
Жестокий грезодел.
Мечты срываешь с плодоносных веток
  в чужом саду бездомным нищим,
    кто за душой не держит ничего –
      запазухой  лишь зеркальце,
        где заперт я.

И крылья
  оборваны.

Резная крышка 
  открыта
    но на бархатной подушке - пустота.  
Нет ни пылинки, ни крупицы.

Ты - сказочник?
Ты - сказочный убийца.
***
Уже и псы хозяина забыли…
–>

Поток сознания накануне смерти
15-Jul-03 15:51
Автор: Lasthope   Раздел: Суицид/Эвтаназия
Хрусталь. Кристалл. Сумрак.

Насыщенный бархат сочится
Иссиня-черным огнем.
Луна очень хочет сравниться
С хрустальным конем.
На Млечном пути отразится
Тень, брошенная ручьем.
Звук звезд собирался сразиться
Музыкой с соловьем.

Тень. Лень. Сон.

В волне замерцали блики -
Золото и бирюза.
В снах я услышал крики
Чистые, как слеза.
Видел я чьи-то лики,
Желтые их глаза.
Боже, какой он дикий!
В жизни моей гроза.

Запах. Память. Утро.

Запах я чувствую снова.
Может, горький миндаль?
Нет. Не могу вспомнить слова,
Чтоб отогнать печаль.
Кто-то лишил меня крова,
С волей крепкой, как сталь.
Я - часть его улова,
Тянет меня он вдаль.

Обман. Туман. Солнце.

Белесая дымка тумана
Недвижима перед взором.
Я не хочу обмана,
Я не хочу позора.
Может, ты - часть дурмана?
Чувствую взгляд укора.
Как доползти до дивана?
Нет, я умру не скоро.

Измена. Скука. Разлука.

Странно, какая мука
Вдруг ощутить просветленье.
Жизнь - очень страшная штука,
Подленькое творенье!
Фортуны не слышу стука:
Вновь наступило затменье.
Все, навалилась скука.
Праздную погребенье.

Разврат. Закат. Ожиданье.

Ну а теперь ожиданье.
В честь или в память света.
Жизнь вам назначит свиданье,
Но не откроет секрета.
Думают, жизнь - страданья?
Я и не жду ответа.
Я не хочу оправданья.
Боже, зачем все это?

Стон. Полночь. Помощь.

В полночь приходит радость:
Муки умрут с восходом.
Боже, какая гадость
Помнить себя уродом.
Стон - это та же сладость,
Только с прохладным сводом.
Все же это не малость,
Счет вести год за годом.

Любовь. Кровь. Смерть.

Стой. Заразишься хворью,
Ты хоть об этом помни.
Стоп. Для чего вам колья?
Что ж это вы? Спокойней.
Если покрылся кровью,
Чувствуй себя свободней.
Празднуйте смерть с любовью.
Нет. Я умру сегодня.
–>   Отзывы (7)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Раздел : Суицид/Эвтаназия
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 2  |     | Стр. 2 –>