Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Гордая_Птаха

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Проза
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (10)
По содержанию
  Лирика - всякая (5839)
  Город и Человек (375)
  В вагоне метро (25)
  Времена года (293)
  Персонажи (281)
  Общество/Политика (122)
  Мистика/Философия (646)
  Юмор/Ирония (629)
  Самобичевание (103)
  Про ёжиков (57)
  Родом из Детства (330)
  Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (294)
  Эротика (67)
  Вкусное (37)
По форме
  Циклы стихов (129)
  Восьмистишия (269)
  Сонеты (92)
  Верлибр (145)
  Японские (178)
  Хард-рок (49)
  Песни (158)
  Переводы (170)
  Контркультура (8)
  На иных языках (25)
  Подражания/Пародии (148)
  Сказки и притчи (67)
Проза
• Проза (609)
  Миниатюры (341)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (8)
  А было так... (451)
  Вокруг и около стихов (85)
  Слово редактору (8)
  Миллион значений (31)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0500):
  23:49:26  25 Jul 2017
1. Гости-читатели: 24

Буяша
09-Jun-17 22:17
Автор: Вик Стрелец   Раздел: Проза
Ипподром гудел от всяких эмоций, вызванных вчерашним забегом. В том забеге некий странный Буян, совершенно возмутительный уже только видом своим, пришел первым, обойдя соперников на целых три корпуса. Поэтому разумно было бы предположить, что сегодня все поставят именно на Буяна. Однако стереотипы действуют на человека гораздо сильнее, нежели отдельные неординарные события.
–>  Полный текст (12336 зн.)   Отзывы (1)

Казачка Любка
03-Jun-17 07:20
Автор: Вик Стрелец   Раздел: Проза
...«Вот хтой-то с горочки спустился», – пели станичники, и разливалась по стаканам пряная хмельная сливянка. Любка искоса поглядывала на Ивана, но этот взгляд всякий раз перехватывал угрюмый ревнивый Серега. Тогда лицо у Любки становилось смешливым и беззаботным, и тянула песню она особенно старательно: «Наверно, милый мой идет...».
– Ты вот что, друг, – предупредил среди веселья Серега. – Ты с Любкой того, не балуй...
– Почему – балуй? – спросил захмелевший Иван, в те поры еще не очень владевший тонкостями русского языка, потому что лишь полгода назад эмигрировал в Россию. – Что такое?
– Так ты ж у нее остановился. Верно говорю? Ну так я тебя и предупреждаю. Оно моё, понял?
– Кто такой – оно?
– Оно! Всё это, – Серега обвел рукой дом с садом. – А если чего у тебя с ней уже было – сразу говори! Убью! Из ружья убью! Как сказал, так и сделаю! Вообще-то мне не жалко, пользовайся пока, – вдруг подобрел Серега. – Только скажи, али было чего?
– Было, – признался Иван. – Немножко спал уже на кухна…
– Убью! Точно убью, – сказал Серега. – Ночью убью. Из ружья. Вот схожу домой за ружьем, а потом и убью.
– … а Люба спал в квартира.
– Как это? – не поверил Серега. – Ты спал на кухне? А она в доме? Заливаешь! Или дурак. Кто ж это спит,, когда баба – кровь с молоком – в доме ворочается? Ну дура-а-ак! А я говорю, пользовайся пока что...
– Ты сказал – будешь убивать, а теперь – пользовай. Совсем не знаю что делать: пользовать или…
– Так это я потом убью. Ты не жди, потому – убью все равно. Если спать не будешь – тоже убью. Иначе нельзя – обида, соображаешь, малый? Такая девка, а он спать с ей не хочет! Оскорбление, брат! Так что убью, деваться некуда. Потому как моя Любка самая ладная и справная в станице.
– Совсем не понимаю: спать или не спать?
– Ты меня не путай. Спать, а то – оскорбление.
– А если я не хочет?
– Заладил тоже: хочет, не хочет. Ты глянь на девку-то, разве такие еще бывают? Вот что, друг, ты тут как хошь разбирайся, а я пошел за ружьем...
Серега ушел, натыкаясь на все углы, а Иван стал ломать голову над сложной логической задачей. С одной стороны, он вообще-то, не помышлял пока ни о чем таком. Только два дня прошло с тех пор, как он появился в Золотовке. А с другой – не зря ведь Любка бросала на него косящие, привораживающие взгляды среди хмельной казачьей сутолоки. Во всяком случае, он решил не торопить события и улегся спать в выделенной ему летней кухоньке.
Заглянула Любка. На лице ее блуждала загадка. Она присела за столиком близ Ивана и сказала, едва улыбнувшись с эдаким будто невинным прищуром:
– Уже и прибраться успела… Ты-то как? Охмелел, что ль, что спать так сразу и завалился? Может, Сереги испужался? Так он все одно теперь всю ночь вокруг дома будет кружить с ружьем. Он как выпьет, так цельную ночь с ружьем обнимается да спать мешает… Не хочешь ли чарку? А то ведь налью.
– Нет, я не хочешь, – сказал Иван. – Нет, я не пугался. И не завалился. Но твой мужчин очень интересна человек.
– Да уж. Как репей… Надоел до смерти… Ну ладно, чего ж, спи. Пойду, видно, и я – время позднее.
Иван удивился своей неожиданной и напрасной выдержке; Любка и в самом деле была кровь с молоком. Ладная, статная, веселая. Отчего же он повернулся на другой бок? Однако уже повернулся, и сон стал наваливаться… Где-то взлаял пес, отгоняя собачьих призраков, и тихо стало. И побежали радужные расплывчатые кольца подсознания, выбирающегося на свободу из тайной алхимии ...
– Эй! Друг! Ты что же это? Спишь, никак?
Иван вскинулся ото сна и сел на своей лежанке. Окно кухни было распахнуто, и прямо на него было наставлено тульское одноствольное ружье, над которым торчало всклокоченное чумное лицо Сереги.
– Не уважаешь, значит. А я ж сказал: застрелю. Вот щас хлебну малость – и застрелю. Может, тоже выпьешь, перед тем как помирать, а?
– Иди спать, Сирога! Ночь, а ты здес поиграть хочет. Иди спать, дорогой.
– Как это – спать? Не, я как сказал, так и будет, потому – оскорбление. Любка тебе что – не человек? Всё, братан, пришел твой последний час… Жаль мне тебя. Только что жил человек, а щас помре, – всхлипнул Серега и взвел курок.
Но плечи у него затряслись от рыданий, ружье заходило ходуном.
– Милай! – громко рыдал и сморкался Серега. – Беднай мой, прости ты меня, окаянного. Но сам посуди, это ж моя баба, а ты не оценил, такую девку не оценил, все равно что в душу плюнул, пойми… И прости...
Бабахнул выстрел, пуля улетела куда-то в потолок. Иван вскочил, как кипятком ошпаренный, бросился вон из кухоньки мимо заряжающего ружье Сереги, и влетел в комнату. А Серега кричал ему вслед:
– Ты не шибко беги, у меня ишо пуля есть, она догонит, а как же! Не могу я допустить такого надругательства...
Любка насмешливо смотрела из-под своих одеял.
– Ну иди, гостюшка, да побыстрее же. Неровен час – застрелит...
Она отвернула одеяло, Иван только на секунду обомлел от вида сумасшедшей Любкиной наготы и, более не раздумывая, нырнул под зыбкую, но такую заманчивую защиту. Уж если помирать, решил, так хоть не зря.
– Здесь не достанет, – успокоила Любка. – В меня стрелять не будет, потому – влюбленный, как кот в марте. Ну иди же, иди, ласковый ты мой, обними-ка меня...
Любка слегка ворочалась, нежась. Иван, ополоумев от всей этой чудной ночи да от Любкиных диких, охмуряющих чар, окунулся в пучину любви и поплыл, поплыл, как плывет выбивающийся из сил человек к берегу – в восторге и ужасе и едва ли не в предсмертной непроглядной агонии.
Окно распахнулось, и всунулся в его проем Серега с выставленным ружьем.
– А-а, – зарычал он, – ты так, значицца?! Гад ползучий! Его приютили, как человека, а он сразу в постелю к моей бабе! Ах, сволочь! Любка! – орал Серега, – а ну выпихни его с кровати! Я щас стрелять буду! Ну! Кому сказал! Стерьва ты непроходимая! Убью-у, насмерть убью!
Бабахнул второй выстрел, в верхнем углу комнаты полетела штукатурка...
– Ты погоди малость, – прошептала Любка. – Погоди чуток, я щас угомоню...
Она столкнула Иван на сторону, выпрыгнула из кровати и полезла прямо в окно на Серегу, отняла у него одностволку и зашвырнула ее в кусты.
– Стерьва! – сипел, рыдая взахлеб, Серега. – Стерьва! Я ж любил тебя, подлую, а ты! Всю душу ты мне порвала, Любка...
– Ну идем, Серенький, не упрямься. Идем, я спатки тебя устрою на кухоньке. Идем, горе ты мое ситцевое, я те чарку налью сладкую...
Они скрылись в глубине двора – голая Любка, уверенно шлепающая по теплой земле босиком, да плетущий за ней вензеля непослушными ногами, всхлипывающий Серега...
Долго ворочался в кровати осиротевший Иван. И час прошел уж. И нервы отзвякивать стали секунды второго часа. Загрустил он совсем, стал вскакивать, в окно выглядывать: темно там было, только в глубине двора, в кухоньке, слышны были приглушенные голоса и подозрительные, по разумению Ивана, шепоты и стоны. Отгоняя смутные, обидные мысли, вновь заползал он под одеяло, пахнущее Любкой...
– Ну вот и я, милый. Не спишь ли, ласковый ты мой?
Любка сполоснула в тазике аккуратные свои ножки, забралась в постель и обвила Ивана полными гладкими руками. Теперь пахло от нее и свежим запахом сливянки, и еще каким-то духом, от которого Иван весь подобрался.
– Ты, Любка, была тепер из этой Сирогой. Как это можно, Любка?
Он отстранился и засопел.
– Ты, Иван, глупенький. Он мой жених, как же я откажу ему? Не кручинься ты, а пойми. Я когда вижу мужика в слезах, не могу с собой совладать, не могу, хоть режь меня. Ну далась я ему, всего и делов-то! Что ты, Иванушка, что ты, вот к тебе вернулась теперь… Что ж, разве лучше было б, коли он стрельнул бы? Я ж заради тебя… Он спит уже, совсем успокоенный, вся ночь теперь наша, Иванушка, – говорила простодушная Любка. – А хочешь, милый, я совсем прогоню его? Однако жаль ведь мужика-то. Я перед мужиком слабая делаюсь, баба ведь, куда ни кинь… Только он опять за ружье хвататься станет. Пусть уж спит, а, Иванушка?
– Пусть спит, – великодушно согласился Иван. – Только я тоже гордая… Как могу я теперь любовь играть из тебя? Сама ты видишь… Видишь? – не могу, – говорил он обескуражено.
– Только-то? – зашептала, завозилась Любка. – Это от куражу вашего мужицкого слабина. Да ты не печалься, рази ж мы с этим не справимся? Ах ты мой гордый да обиженный...
Куда там было Ивановой мутной гордыне до Любкиного полыхающего зова, до зеленого огня ее ласковых распутных глаз… И плыла над станицей тихая звездная ночь, и шелестели в ночи шорохи и вздохи Любкиной щедрой казачьей любви...

...Иван очнулся от воспоминаний и взглянул на завихряющуюся вдали, накапливающуюся волну. Она вырастала прямо на глазах, поднималась на дыбы, как дикая белогривая лошадь, и вот обрушилась на скалы, раздробилась на тысячи игривых жеребят, взбрыкивающих и, как мать, белопенных...
И подумал Иван, что, быть может, не так уж неправа была та русская женщина, которая заявила когда-то на весь мир, что на ее земле вообще нет секса. Это было давно, тогда Иван еще не родился, но это выдающееся заявление стало смешной притчей о России. И мир еще долго смеялся.
Просто нынешнему миру не понять, подумал Иван,
что на многострадальной этой земле есть нечто более могущественное. Менее уловимое, но потрясающее. Не обозначенное столь сухо и резко, но несущее в себе пленительное очарование тайны. И сказки. И мечты. И надежды. Нечто, в чем желающий мог бы увидеть неуловимые, меняющиеся черты счастья – счастья на ночь, на неделю, на всю жизнь. Нечто, чему имя совсем иное, истинное, древнее и вечное – Любовь.

С хазарином Бен Курберды я познакомился в летающей тарелке после съезда бомжей. Про бомжей будет отдельный рассказ, дайте срок… Они, хазары, не совсем ведь исчезли в древности. Взял их к себе в снабженцы-посыльные сам Всевышний. Бен Курберды и устроил мне приглашение от Их Всевышества. Он же и доставил меня в Занебесье. О самой первой моей встрече со Старичком (так я назвал про себя Всевышнего) я расскажу как-нибудь в другой раз, удивительная была встреча. А теперь…

– Лошадь не дам! – категорически заявил Их Всевышество. – Ежели желаешь по Занебесью погулять, так и быть, бери мою карасиновую тележку, што Мурсидесью кличут. Мне ее намедни Курберды с Германии пригнамши. Ды гляди, не заблудися. Ежели чиво – свистни, вызволим, не боись. И што ето тебя в пустынь мою потянуло? Совсем не антиресно. Иное дело на Земле, там же происходить жизня, там же любов происходить, дивы дивныя по Земле шествують, глазишшами блямкають, ножками тудой-сюдой суетять.
– Ну, все-таки Занебесье я давно мечтаю посмотреть, отец.
– Пхы! Што ж там, окромя? Одна пустынь. Ну, ды ладно, воля твоя. Може чиво и стренешь. Возьми вона карту, штоб сподручней, тута все обозначено где-чиво...
Я повернул ключ зажигания и, вероятно, слишком резко нажал на педаль акселератора – мерседес взревел, в порошок стер звезды под колесами, пронзил все пространства и влетел в Исподнюю; это я выяснил, сверившись с картой.
Исподняя была похожа на свет в конце туннеля – круглая, сияющая, беззвучная. Ворвавшись в нее, я нажал на тормоз. Мерседес крутнулся, как на льду, чихнул, выплюнул последний клуб дыма и остановился.
– Эй! – крикнула на меня скелетина, выглянувшая из-за вполне земного деревенского домика. – Не ко мне ли приехал, казак?
Это и в самом деле была чистая, сверкающая костями скелетина. Я стал приглядываться к строению тазовых костей, почему-то вдруг очень важно стало определить пол. Кости таза показались узкими и я удовлетворенно подумал: «Нет сомнений! Тут, в сочленении таких костей, конечно был когда-то этот самый «жезел любви», как поэтически выражается Старичок». Ну, насчет жезла – тоже в другой раз…
– Невежа! – строго проскрипел скелет, будто подслушал мои мысли, – не был, а бывал! Ну, совсем охренели – бабу от мужика отличить не могут!
Скелетина игриво шевельнула костью бедра и вдруг уставилась на меня пустыми глазницами.
– Ой! Ну, ты чё, гостюшка, на самом деле? Неужто я так изменилась, что и не признаешь?
Я вздрогнул и попятился; теперь голос показался мне знакомым. И мурашки побежали по хребту. Какие-то извивы голоса, исходящего от скелета, породили вдруг жуткую далекую догадку, и догадка вползла в мою голову, как луч света от далекой звезды: то были мощи Любки из Золотовки.
– Любка… – прошептал я.
– То-то, Иванушка! Признал, все-таки.
«Господи! – тихонько присвистнул я. – Почему же скелет? Чем же она, Любка-то, провинилась?»
А скелет Любки, двигаясь довольно пластично и, я бы даже сказал, женственно, приблизился ко мне и возложил фаланги пальцев мне на плечи.
– Что ж ты уехал тогда, Иван, не сказамшись? А я уж думала, станем жить мы с тобой, а чего не жить – дом, двор да и мы с тобой...
Я смотрел в пустые глазницы и пытался восстановить облик моей стародавней хозяйки, донской казачки Любки. И владела мной полная растерянность и оторопь.
– Переменился ты, Иван, ой как переменился, и сединой волосы побило...
– Любка, – невнятно промямлил я. – Как же это?..
– А чего, Иванушка, – журчал между тем Любкин остов, оглаживая полированными костяшками мои волосы и понуждая и меня к ответным движениям. – Ты вот скажи, так ли я хороша, как прежде? Неужто не глянусь теперь?
Сомневаясь и испытывая крайнюю напряженность, я все-таки положил руки на то место, где была когда-то Любкина талия… Она, талия, была и сейчас, в этот самый момент. Ощущение теплой девичьей плоти было абсолютно реальным, только руки мои будто зависли над скелетными соединениями. Но, видимо, то была попросту милость вездесущего Cтаричка. Милость для меня, так мне показалось. Или, наоборот, искус, напоминание...
– А-а-а! – раздался вдруг возглас. – Только я отвернулся, а он опять к моей бабе пристает! Любка, стерьва ты непроходимая, а ну, отодвинься, я щас стрелять буду.
Второй скелет с ружьем наперевес приближался к нам от калитки.
– Ну, чё ты, Серенький? Все стрелять да стрелять. Это ж Иван, али не помнишь? Гость ведь...
– Я щас дам – гость! – щелкал челюстями скелет. – Али я не говорил тебе, гость, што оно мое, все это?
– Говорил, Серега, я ведь помню.
– А ежели помнишь, зачем Любку мою обымаешь?
– Да просто поздоровались...
– Я щас поздороваюсь, – стучал костью о ружье Серегин скелет. – А ну, Любка, отыдь в сторону! Отлынь, я сказал.
Видно, их всевышество слыхал, как я присвистнул и, хоть с опозданием, а объявился.
– Эх, ты! Эх ты! Куды тебя занесло! Нельзя сюды, Иван! Ни в коем разе… А я ш на моем Буяне пока ишо тольки домчался скрозь трафик, дак глянь – Буяша-то весь взопрел с устатку.
Острые плечи лошади торчали над шеей, с боков хлопьями падала пена.
– Лепо ли, Иван, по Исподней шастать ды страсти всякия глядеть? Што ж тут, окромя шкилетов! Ды ведь и Воландим не велел...
Тут я смекнул, что Воландимом Старичок Черного Рыцаря Воланда называет.
– Это, отец, Любка, моя старая знакомая. Когда-то я...
– Ой, ды знаю! Што ж ето ты господу, мне, тоись, рассказуешь? Знаю я, как ты сбежал из той станицы. Полакомилси и сбежал, а? – всадник погрозил мне полусогнутым старческим пальчиком.
Тут их всевышество протянул этот самый пальчик к мощам Сергея.
– А ты, убивец, погодь стрелять, ишшо настреляиси.
– А чего он Любку мою лапает? Я такой обиды стерпеть не могу. Любка, она ж моя баба, вся, как есть, моя. Воландим сказывал – на веки вечные моя.
– Твоя, твоя. Однако, если господь, я, тоись, говорю «погодь», стало – погодь!.. Ишь ты! Как за шкилетину воюет! – пробормотал он, и в голос: – Што, не надоела ишшо?
Недоумение излилось из пустых Серегиных глазниц.
– Любка-то? Как же это Любка – и надоела? Не могет Любка надоесть, потому как баба справная. Да такой бабы, как моя Любка...
– Ну, завелся… Я ж тольки спросил.
– А чего это я надоела? – обиделась Любкина скелетина, грациозно шевельнув бедренной костью. – Ты, ваше всевышество, говори да не заговаривайся. Рази ж про женщину можно такое?
– Ну, ладно, ну прости ты меня, – приложил к груди руку Старичок. – Я ж тольки так, для антиресу, штоб попытать, а крепка ли евонная любов. А то все талдычуть – любов, любов. А куды не глянешь – по-разному выходить.
– Идем, Серенький, я те кисельку с господних бережков налью, я ж с того киселя уже и браги наквасила...
И тут я увидел, как, уводя Серегины мощи, Любкин скелет стал делать мне тайные знаки, и знаки эти, при дефиците видимых средств, были довольно выразительны. Во всяком случае я понял, что она намерена уложить Серегину арматуру спать, напоив хмельным киселем, а затем – я вся, мол, в твоем распоряжении...
– Женшына, ить она женшына и есть, даром што шкилетина. – покачал головой Старичок. – Однем лукавством душа ейная полнится. То не есть добже! – вдруг заключил их всевышество на польский манер.
– А что это, отец, вы вдруг по-польски заговорили? – удивился я.
– Ну, почему по-польски, – сказал их всевышество. – Ды я ж, Иван, тольки што з самой Варшавы, пся крев ее в канделябер! Я ж там с моим Буяшей учайствовал в конном забеге на етим… на ипподроме. И што ба ты думал? Я, Иван, одержамши победу славную, великую. Глянь-кося сюды, здеся медаля чемпиёнская, мне выдаденая. Глянь… Взавтре ишшо на длинный забег пушшуся, матка-бозка, тудыть ее в тутайлизайтор… Антиресно-о, сказать не можно.
– На Буяне? – опять подивился я. – Вот на этом самом?
– А как же! Я ж сказывал – конь-огонь! И в яблуках, Иван, тольки Буяша, а те все не антиресные, серыя ды черныя, как Мои сапоги. Окромя, дык там же ишшо, на трыбунах, там же ети… бардзо пенкни паненки глазишшами так и блямкають, так и блямкають, пшепрашам. Рази ж можно не победить? Аникак! Вот тольки боляшшых за меня нету, все крыком крычать: Вихо-о-орь, Черная Мо-о-олния или, скажем, Жалезное Копы-ы-ыто, а штоб господа своя, меня, тоись, поуважать ды крыкнуть: «Буяша!», нет ни единага. А ишшо трындять: веруем, господи! Игде она, вашая вера?.. Вот я и просить хочу, Иван, штоб ты был на тем забегу моим болельшыком. А?
– О, я с превеликим удовольствием, отец.
– Ну, то добже! – потер ручки их всевышество и вдруг лукаво прищурился и со значением сказал: – А щас, Иван, ежели желаешь, могу поведать тебе тайну страшную, подслушал я ее надысь, когда Воландим суд чинил над твоею Любкою ды над женихом ейным Серегою. Тебе ж антиресно, я ить виждю.
Ну дык, слухай! Опосля, как ты был сбежамши из Золотовки, объявился в станице художник с гривою буйною в виде хвоста конскага, с гривою паче, нежели у маво Буяши ажно на плечи спадаюшшу. Што он там мазал-мулювал, сказать не можно, бо на холстах евонных один тольки етот… ну, яко ноне глаголют, потёк сознания. Штоб тебе понять – ежели мою карасиновую тележку, мою Мурсидесь на части разобрать ды все ето в кучу свалить, ды ишшо пакостию какой, навроде грязи болотной, обляпать, а поверх кучи око крывое, весьма мерзостнае прыстроить – оно и выйдет. «Любов донской казачки» та картина называлася. Намедни, ишшо тольки в станицу стопы своя навостряючи, сей муляр товарышам сказывал, што, дескать, простой народ всенепременно ево пойметь, простой народ чуйства глыбокия чуйствуить, душою чистою воспрымаить.
Стояли казаки вкруг того шидевра и сумлевалися… И только Любка, более на муляра, нежели на шедевру ету взиравшая, объявила...
...– Желаю! – сказала Любка. – Желаю этую Любовь в доме моем иметь.
Художник, поощрительно улыбнулся.
– А знаете ли вы, девушка, какова цена этой картины?
– Про цену, мил человек, договоримся, – отвечала Любка, томно всем телом потянувшись. – Только ведь надо и место выбрать на стенке. Мы тут, хотя и деревенские, а понимаем: свет, он же правильный должен падать. Так что, товарищ художник, видно придется вам самолично и место определить и картину у меня на стене пристроить.
И пошла Любка, нисколько не сомневаясь, прочь.
Вокруг станичники цокали языками, глаза вылупливая на невиданную живопись, и солидно качали головами: «Дак тут железа на цельный трактор, поди… А може ишо и на прицеп...»
Обмотав картину рядниной, художник поспешил следом за Любкой.
Серега, сумрачно все это со стороны наблюдавший, вытянул из кармана флягу, отхлебнул из нее добрый глоток, догнал живописца и зашагал рядом.
– Никак глянулась девка? – спросил он, усмехаясь недобро.
– Девушка? – повернулся к нему художник. – Верно, девушка симпатичная… Но понимаешь, друг, мне только место для картины выбрать...
– Ну, место – это ты выберешь… – Серега вновь приложился к фляжке. – Однако запомни, оно мое, понял?
– Понима-а-аю, – многозначительно протянул художник. – Но ты не волнуйся, такого интереса у меня нет. Вот повешу картину...
– Как это – нет интересу? К Любке-то? Ну, ты не прав, мужик! Ты чё, не разглядел, што ль? Али обидеть решил?
– Слушай, приятель, у меня совсем другие здесь интересы. Чего ты завелся? Да не интересует меня твоя Любка.
– Ах, ты так?! Ты чё, заезжий, в душу решил плюнуть? Как это: Любка и не интересует?
– А так! Другие у меня интересы.
– Ну, это ты потом… насчет интересу, ежели сразу не разглядел. Только я ждать не буду. Я, паря, щас за ружьем схожу, чтоб чего такого не вышло. Ежели что – застрелю, так и знай. Вот щас только схожу, а ты тута пока сам разбирайся со своим интересом.
Любка уверенно вышагивала впереди, ни разу не оглянулась.
Серега быстро, но неверно перебирая ногами, свернул к своему дому. Там он снял со стены новое, двуствольное, ружье, сунул в карманы несколько патронов и пустился в обратный путь.
«Отчего же такое выходит? – путано размышлял он. – Уже и свадьба назначена, а Любка… Што я, Любку не знаю!.. Сколько уже их перебывало-то? Никола с Кривого Рога… Петька с Ростова, Тарас с Вёшек, Валентин с Питера… И этот... Иван… Теперь ишо и художник, тоже с Ростова… Интересу у него, вишь ты, не имеется. До Любки! Хм! Да только за это удавить гада… Ну все! Кончилося моё терпение! Сегодня!!! А то ж потеряю я Любку… А я ж так ее люблю. И она, стерьва, говорит – любит. А то бы давно уже прибил… Ну, все! Сегодня, если што – прибью! Сегодня! Или не видать мне Любки…».
Приняв такое окончательное решение, Серега вытянул из кармана флягу...
Стемнело. В окошках Любкиного дома вспыхнул, а вскоре и погас свет. Там злобно взирал со стены мерзкий глаз, пристроенный на груде металлолома. На столе неприбранные стояли стаканы с остатками вина и закуски всякие...
На широкой Любкиной постели, то тут, то там вспыхивали во тьме и тут же гасли смурные Любкины глаза, куда более привлекательные, нежели это пакостное око на стене. «Любовь донской казачки». Да-а. Любовь донской казачки наличествовала во всей своей разрушительной красе, только бурый холст на стене был к тому не причастен.
Причастен был Серега. Его взлохмаченное заплаканное лицо явилось в распахнутых створках окна, и серая сталь ружья мрачно блеснула в луче косого лунного света.
– Ну, прощай, Любка! Прощай, стерьва! Прощай, моя любимая, моя единственная...
Грохнул выстрел, и сразу – второй… И теперь уже никто не шевелился в простынях на кровати. Серега обстоятельно перезарядил ружье, тщательно прицелился в холст – на месте нехорошего глаза образовалась черная дырка.
Слезы высохли на лице Сереги, глаза засветились тоской и победой. Он приставил ствол к виску и… канул в небытие...

...– Здравствуй, Серенький, – услышал он печальный Любкин голос, похожий на эхо, на отзвук далеких бархатных и неистовых громов любви, разносящихся в вечности. – Здравствуй, милый...
– Любка...
– Вот мы и вместе, Серенький. Эх, ты! Добился ты своего. Теперь вижу: видно, только тебя любить и стоило… А теперь, уж, верно, навсегда.
Они обнялись и стояли, рыдая от горя и, быть может, от счастья и заглядывали друг другу в глаза, ища ответов на новые, неясные вопросы...
– Навсегда! – прогремел над ними голос Воландима. – Ты, казачка Любка, плоть свою, свою дикую чарующую плоть навсегда утратила. И гостей больше не будет. А ты, Серега, в своей глупой, но такой великой любви – тоже бесплотен будь. На то это место и зовется Исподней. Пребывать вам отныне здесь. Она твоя навеки, казак!
– Моя-а-а! – судорожно выдохнул Серега, который только эти последние слова и услышал, страстно на Любку взглядывая. – Ничего более этого не желаю… Моя навеки...
– Кто ты? – спросила Любка, стрельнув лукавым глазом. — Кто ты таков, казак?
– Я? – усмехнулся черный князь, – да просто – Воландим.
– А не заглянешь ли, Воландимушка, к нам на огонек. Иной раз...
Бесстыжая Любка, даже обнимая Серегу, шевельнула игриво бедром. Или тем местом, где минуту назад было потрясающее ее бедро.
– Любовь, – неопределенно пробормотал Воландим. – И это тоже любовь...
В доме кровать была устлана белоснежными сверкающими простынями, и не было ни малейших следов художника, не было на стене и простреленного холста.
А снаружи, у открытых створок окна жадно обнимал свою Любку Серега. Но, если следовать фактам, то были обнимающиеся скелеты.
Воландим поднес к губам мундштук саксофона – понеслась, сотрясая Поднебесье, странная, чарующая и, одновременно невыносимо тревожная песнь, поселяющая в сердцах и любовь, и сопутствующее ей тайное сомнение...

… А в отдаленном уголке Занебесья, на карте обозначенном «Тау-Аванг», совершенно потерянный художник из Ростова-на-Дону, тщетно отбивался от приставаний некого неимоверного существа, состоящего из ржавых железок, каких-то стержней, шестеренок, обляпанных грязью. Вверху этого существа сиял призывно кривой единственный глаз. Существо неуклюже хватало живописца за разные подвернувшиеся места, издавая при этом нежные стоны, весьма похожие на Любкины. Эти стоны художник еще помнил. И, вероятно, будет помнить всегда. А потом и возненавидит.
Если существу удавалось ухватить ростовчанина, тот вопил благим матом, но существо ничуть этим фактом озабочено не было, оно себе размеренно и механистически стенало и стенало, одаривая художника неистовой «Любовью донской казачки» ...
Здесь не слышна была песнь Воландима.
Которая еще долго звучала в моей голове и тогда, когда я, то ли после сна, то ли отвлекшись от грез, наваждений или фантасмагорий снова оказался в мире вещей обыденных и более или менее привычных. Но было это уже после удивительных скачек, на которых, по просьбе старичка, я побывал в качестве зрителя и болельщика, и букмекера. И свидетеля неслыханного триумфа их всевышества.


(Рассказ о неслыханном триумфе Старичка следует)
–>   Отзывы (5)

Севостьяновская буря
20-May-17 03:15
Автор: Александра Треффер   Раздел: Проза
Мистика.

В дверь большого дома, стоящего в центре странно безлюдного села Севостьяново, опасливо поглядывая на небо, покрытое набухшими влагой тучами, отчаянно колотил хорошо одетый мужчина лет тридцати пяти.
– Да что же вы, черти, – задыхаясь, бормотал он, – все там повымерли что ли?
И кулак его снова обрушивался на неподатливые доски.
Заскрипела калитка, и раздался дребезжащий женский голос:
– Ты кто, сынок? Что здесь забыл?
Вздрогнув, человек резко повернулся и увидел невысокую старушку, одетую по моде тридцатых годов двадцатого столетия. Она вопросительно смотрела на неизвестного, перебирая пальцами кисточку опоясывающего бёдра шнура. В маленькой женщине не было ничего угрожающего, и мужчина перевёл дух.
– Здравствуйте, – приветствовал он её, – я заблудился. Час кружил по посёлку, а выбраться не смог. Вот, хотел дорогу спросить.
– Беда, – покачала головой пожилая дама, – невовремя тебя сюда занесло.
Она показала на небо.
– Грядёт буря. Пока она не минует, покинуть село не сможет никто. На обочине твоя машина?
– Моя, – подтвердил незнакомец.
И, нахмурившись, спросил:
– Что тут творится, что за мистика такая?
– Долго объяснять. Как тебя звать, сынок?
– Я Владимир Мохов, можно Володя.
– Вот что, Володя….
Подойдя, женщина взяла того за руку.
– … дом этот большой, людей в нём много, тьма его не обойдёт. Конечно, тебя никто не выгонит, но прятаться в нём не стоит. Идём со мной. Я живу одна, и ко мне, Бог даст, никто не заглянет.
– Вы о чём? – недоумевающе вопросил Владимир.
– Всё после….
И старуха увлекла заинтригованного собеседника за собой. Перейдя дорогу, она толкнула дверь осевшего, запущенного домика и остановилась, пропуская мужчину вперёд. Шагнув за порог, тот осмотрелся.
Взгляду его предстала обычная деревенская кухонька, пропитанная запахом прелости и плесени; все старые деревянные строения пахнут именно так. Но кроме тяжёлого влажного духа, в воздухе витал яркий цветочный аромат, и, очутившись в комнате, Владимир ахнул: повсюду в горшках, небольших ведёрках и даже кастрюлях цвели розовые кусты.
– Какое чудо! – восхитился он. – Когда-то я тоже пытался выращивать эту красоту, но растения почему-то не прижились…. Эй, что вы делаете?!
Этот возглас вырвался у Мохова, когда женщина взяла большую доску, намереваясь заколотить вход.
– Так надо, – сказала она резко.
И более мягким тоном добавила:
– Давай-ка выпьем чая. Я закончу здесь, а ты поставь самовар, он в углу….
– Нет уж, – возразил Владимир, – лучше я тут.
Пока он вгонял гвозди в дерево, прибивая его накрест и поперёк, в комнате весело звякали чашки.
– Как мне вас называть? – присоединившись к хозяйке, поинтересовался мужчина.
– Нинель Фёдоровной, – отозвалась та, намазывая повидлом ломоть хлеба.
– Так что здесь происходит, Нинель Фёдоровна? – повторил вопрос собеседник, принимая кружку с чаем.
– Севостьяновская буря, – загадочно ответила старушка.
– Мне это ни о чём не говорит, – покачал головой Владимир.
– Ладно….
Женщина помолчала, прихлёбывая кипяток.
– Когда я поселилась в Севостьяново, – начала она, – а случилось это лет сорок назад, у меня была семья: муж и трое детей….
– Была?
– Да. Младший сын уехал в город после того, как погибла его сестра. Остальные пропали раньше.
– Как, пропали? – удивился Мохов.
– В буквальном смысле. Наше село, как объяснил однажды специалист, стоит на разломе. И здесь исчезают люди.
– Господи!
Руки мужчины затряслись, и горячий чай выплеснулся ему на колени. Взвыв, Владимир вскочил и забегал по помещению.
– Но зачем вы баррикадируете входы? – остановившись и кивнув на закрытое ставнями окно, спросил он.
– Ты дослушай, – недовольно сказала женщина. – Видел тучи?
Мохов кивнул.
– Так вот, сынок, раз в три-четыре года они затягивают небо, и начинается кошмар. Пока за стенами гудит буря, по посёлку бродят силы зла. Они охотно навещают дома, где живут большие, зажиточные семьи, и люди стараются загородить любую щель, через которую их могут увидеть. А благоухание роз заглушает запах человеческой плоти.
– И что собой представляет это зло? – поинтересовался гость, уже не сомневающийся, что слушает страшную сказку.
– Выжившие не знают, а мёртвые рассказать не могут. По каким приметам оно выбирает жертвы, неизвестно, но перед тем как исчезнуть, те страшно кричат и отбиваются от пустоты.
Посмотрев на улыбающегося мужчину, Нинель Фёдоровна попеняла:
– Не веришь? Зря. Возможно, то, что я говорю, и походит на бред сумасшедшего, но я своими глазами видела, как мои Петя и Олег, промучившись несколько минут, растворились в воздухе. А через несколько лет это повторилось….
– Знаете что, – несколько раздражённо прервал её Владимир, – спасибо вам за чай и за интересную беседу, но мне пора. Дождь в машине не страшен, а дорогу я как-нибудь отыщу.
– Дверь заколочена.
– Ничего, выберусь через окно.
И направился к нему.
– Нет!
Крик женщины напугал Мохова, и он обернулся. Старуха смотрела вслед безумным взглядом, не пытаясь, однако, подняться с места.
– Володя, – лихорадочно быстро заговорила она, – не надо. Я не хочу, чтобы твоя смерть осталась на моей совести. Прошу, пережди бурю здесь. В моём доме, возможно, и не безопасно, но снаружи ты будешь, как на ладони. Тебя ждут боль и ужас, а меня….
Она сглотнула.
– А меня – очередное потрясение.
Владимир закипел.
– Послушайте, но это же смешно… – начал он.
И замолчал, услышав, как по стеклу замолотили струи дождя, и оно зазвенело от порывов шквалистого ветра.
– Н-да, – пробормотал мужчина, – от такой грозы, действительно, лучше прятаться под крышей.
Он сел.
– У вас хороший язык, – сказал он. – «Тебя ждут боль и ужас, а меня очередное потрясение», – звучит вполне литературно.
Нинель Фёдоровна не улыбнулась.
– Я учительница, – сказала она. – Была. Преподавала в местной школе русский язык.
– Тогда понятно.
Они помолчали.
– Вот вы – интеллигентный человек, – начал Мохов, – а верите в дурацкие страшилки. В ваших устах эта история звучала так убедительно, что я немного испугался. Но ведь это чушь.
Женщина обречённо покачала головой.
– Думай, что хочешь, но, прошу, не покидай дом, пока буря не утихнет. Если не ради себя, то хотя бы ради моего спокойствия.
– А она, похоже, кончается, – поднимаясь и шагая к окну, сказал мужчина.
Владимир приник глазом к дырочке от сучка. И не сразу осознал, что его зрачок находится на одной линии с другим: огромным, иссиня чёрным с красноватым отливом, покоящемся на жёлтого цвета радужке.
Отшатнувшись, Мохов не устоял на ногах и упал.
– Что… что это? – прошептал он.
– А что ты видел? – напряжённым тоном поинтересовалась Нинель Фёдоровна.
– Глаз. Там глаз… – ошеломлённо пробормотал гость и вскрикнул, когда зазвенело выбитое стекло, и ставни завибрировали от сильных ударов снаружи.
– Автомобиль, – пробормотала старуха, – надо было его отогнать. Они догадались….
– О чём? – в страхе вопросил мужчина.
– Что в доме кто-то есть.
– Ну, и что же нам делать? – внезапно потеряв голос, прошептал Владимир.
– Ничего, – не интонируя, отозвалась собеседница, – это конец.
Вновь раздался грохот, один из ставней влетел в комнату, и, снеся покалеченную раму, внутрь вползло нечто, настолько ужасное, что человек онемел. Внешне бесстрастно старуха наблюдала за молчаливой борьбой жертвы с видным только ей порождением ада, как вдруг… дождь прекратился, ветер стих, и в комнату проникли горячие лучи солнца. Тот, о чьей душе беззвучно молилась хозяйка, рухнул на пол, а женщина кинулась к нему, повторяя:
– Не успели, не успели….
И заплакала, разглядев багровый росчерк когтей на предплечье гостя и густую проседь в тёмных волосах.

Вечерело. Стоя у калитки, хозяйка злосчастного жилища смотрела, как Владимир неверными шагами идёт к машине, как садится за руль, и губы её шептали:
– Видно, мальчик угоден Богу, иначе он бы его не спас.
Хлопнула дверца, и Нинель Фёдоровна вздрогнула, увидев, что Мохов возвращается.
– Собирайтесь, – негромко сказал тот. – Достойный человек не должен жить в этом проклятом месте. Если вас не увёз отсюда сын, то это сделаю я.
Не поверив собственным ушам, старая женщина с минуту постояла, осмысливая услышанное, и со всех ног кинулась к дому.
–>   Отзывы (3)

Среда.
03-Apr-17 20:24
Автор: Чёрный Куб   Раздел: Проза
Я долго пробирался сквозь подсолнуховый лес. Твари злобно зыркали исподлобья, бодались иссохшими головами, цеплялись за ноги, скрипя «чужой, чужой». С курса я сбился два дня назад, когда пропил компас, обменял его на полулитровую пластиковую бутылку воды у безногого человеческого обрубка, торчавшего из норы, в глубине которой был родник. Вода закончилась.

Земля колебалась. Местами валялись черепа и кости заблудших людей и других животных. Счастливые двуглавые перепёлки маленькими группами сновали среди стеблей. Чирикая, вспархивали пугливые стайки воробышков. Ползли змеи. Кишел мир насекомых.

Солнце скрылось за тучей, сверкнула молния, прогремел гром, передо мной открылась поляна, в центре которой росла старая конопляная ель. От веса дум голова её склонилась до самой земли, выгнув тело в дугу. Погладил ель по спине, заметил, что испачкал ладонь смолой.

Начался дождь. Я присел под дерево.
Наступила ночь. Напился, наполнил бутылку и промок. Лёг под дерево и стал лепить из еловой смолы модель идеального общества на базе вечного двигателя. В результате у меня вылепилась человеческая фигурка, держащая в руках мяч. Я посадил футболиста рядом с собой, посмотрел на небо и задумался.

Небо очистилось, луна размазала по миру свой вязкий мягкий свет, доверчиво перемигивались звёзды.
Мне захотелось сказать кому-нибудь умное слово с приставкой мета-, но вспомнить его не удалось, а говорить было некому. Хотя, почему некому, - с надеждой взглянул на футболиста, но тот уже сбежал. Тогда я встал и пошёл дальше.

Шёл всю ночь и весь день до следующей ночи.

Издалека послышался неясный звук, он приближался. Подсолнухи забеспокоились, зашелестели-захрустели. Они дрожали, извивались, скручивались, это была паника, истерика. Дул ветер, падали звёзды. Я стал смотреть и слушать мир вокруг.
Нечто большое ехало по лесу, громыхая светящимся облаком пыли. Комбайн, понял я. Вскоре можно было видеть, как скрежещущая чёрная машина сноровисто режет тела визжащих подсолнухов пополам и деловито пожирает.

Комбайн остановился и заглушил двигатель. Из кабины выпрыгнула маленькая девочка в красивой серой робе с буквами «Т-Руданал». Ты кто, – спросила меня девочка. Я рассказал, как ехал по трассе, остановился по нужде, вышел на обочину и заблудился, что зовут меня Егорка и что дома меня ждут вот такая же маленькая девочка, её старший брат, и их мама.

– Евдокия, – представилась девочка и крепко пожала мне руку, – шахтёр из Сибири. Руду добывала, тоска под землёй, ни солнца, ни птиц, ни цветов. Только шахтёры и крысы. Решила я однажды копать не туда, где руда, а туда, куда душа зовёт, и докопалась до сюда. Тоже по лесу блуждала долго, пока комбайн не угнала. Теперь на юг еду. К морю.

– Не жалко тебе подсолнухов, Евдокия?
– Жалко, но комбайн не едет, если не ест. А когда не ест, то теряет смысл существования, чахнет и умирает. Видишь, наш комбайн, – она указала мне на борт, где было клеймо «Т-Руданал», – из нашей руды сделан. Я добывала руду, чтобы из неё сделали инструмент для добычи руды и комбайн. Мне надо ехать, могу подвезти, я на юг еду, к морю.
– А что ты будешь делать на море?
– Буду писать натюрморты.
– Пейзажи?
– Нет, натюрморты.
– И всё?
– А разве этого мало? Вот ты, чем занимаешься?
– Я делаю подшипники на заводе «Т-Руданал».
– Какие подшипники, для чего?
– Не знаю, разные подшипники, большие и маленькие.
– Ты даже не знаешь, для чего ты их делаешь.

Я задумался. Шахтёр добывает руду, из которой делают инструмент для шахтёра, комбайн и подшипники. Водитель управляет комбайном, своевременно выводит его на пастбище, ухаживает за ним. Я делаю подшипники для, например, комбайна. За это нам платят деньги. На эти деньги мы покупаем себе еду и продолжаем делать инструмент, подшипники и комбайн. Подумал, и сказал вслух: Как же достала вся эта ерунда.
Девчонка расхохоталась. Я сказал, – Поехали. И мы поехали.

В кабине кассетный магнитофон жевал Цоя. Мы проезжали под двумя трубами большого диаметра. Они тянулись над лесом неизвестно откуда и куда.
– Ты знаешь, что это за трубы? – спросила Евдокия.
– Нет, – ответил я.
– Они идут от электростанции, которая находится далеко на Урале. По этим трубам транспортируется зола, оставшаяся от сжигания каменного угля в котлах электростанции.
– Куда транспортируется?
– На зольник. Берётся территория, где живут ненужные люди, и обносится дамбой. Потом эта котловина заполняется золой. Потом на золе вырастает лес. Таким образом восполняются лесные и почвенные ресурсы, а электростанция освещает и обогревает жизнь нужных людей. Тех, которые добывают уголь для электростанции, или которые делают подшипники для, например, комбайна.

Я вспомнил, что телевизионные передачи про ненужных людей никогда не имеют продолжения. Покажут городок, в котором закрылась шахта, и услуги людей стали не нужны. Людей ненужных покажут, детишек их, холод и голод. А потом всё, больше этот городок не показывают. Труба дело, не иначе.

– Откуда ты всё это знаешь?
– Я так вижу, – ответила девочка, – и видеть этого больше не хочу. Поэтому еду на юг, к морю. Буду писать натюрморты. Это будут красивые картины. Там будет закат на море и скалы. На этом фоне – дощатый стол с живыми цветами и мёртвой рыбой. Рядом со столом – мольберт с картиной, на которой изображены закат на море и скалы, на фоне которых стоит стол с цветами и рыбой. А рядом со столом и мольбертом – зеркало, в котором отражаются закат, стол, мольберт, и маленькая девочка в стороне…

– А в руках у девочки большой подшипник, – сказал я, – и цветы на столе – подсолнухи.
Евдокия резко остановила комбайн.
– Выходи, – спокойно сказала она, – вон трассу видно, дойдёшь. Катись вместе со своим мячом, Егорка, делай подшипники.
– Мне детей кормить надо, семью обеспечивать, – сказал я, стоя на земле.
– Всё верно, и позаботься об их правильном образовании, чтобы не руду добывали, и не комбайн пасли, а занимались подсчётами поставок инструмента в шахту, или изобретали новую модель подшипника, или планировали затопление очередного города ненужных людей.

Она уехала.

Я двинулся в направлении звуков трассы и вскоре вышел из леса прямо к своей машине. Сел за руль, завёл, закурил, тронулся. Я ехал в город, домой. Подвывал левый ступичный подшипник. Над горизонтом всплыла привычная заставка: Спонсор восхода Солнца – Концерн Т-Руданал.
–>

чмо
31-May-16 20:50
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
-Этат с Пытэра? - указал на меня сержант-дагестанец.
-Он.
-Э, наряд! Идём!
-Куда? - пошел я за ними, чувствуя нарастающий страх.

Даги привели меня в душевую. Лысый, шрамы на голове, застегнул на двери шпингалет.

На полу валялась куча нижнего мужского белья. Внезапно я с ужасом понял: сейчас меня неизбежно изнасилуют. Изнасилуют, как бы я не сражался, не кричал и не плакал (сопротивление их только возбуждает).
Зачем-то включили горячую воду. Поднялся пар, гул монотонный.

Кудрявый даг-сержант шагнул ко мне до неприличия близко. Дохнуло перегаром:
-Вы, Пытэрские, все - чмыры! Ы, Дышара, сдэ-э-элаешь! Ыли тыбе пыздэц...
-Гымзад! - подошел лысый. - Зачэм ты с ным гаварыш?
Его шрамы порозовели от бешенства.
-На-а!! - ударил он меня в глаз. И все, как по команде, налетели толпой и начали бить.

Воду пустили, чтобы заглушить мои: - ЗА ЧТО? ЗА ЧТО?

Я закрывался руками от ударов, от боли. Просто не верилось в просходящее; меня в жизни никогда не били, а тут ударяют - со всех мочей, с ненавистью, с остервенением, не разбирая в какое место, бьют меня - уже лежащего на полу - ногами.

Остановились перевести дух - устали. Стало душно от пара. Что-то корчилось на полу: « за что-о-о?»

Лысый снял сапоги, распеленал портянки. Мохнатые лапы глянули ровно остриженными, смуглыми ногтями.
Он взял портянки и - потные, вонючие - швырнул мне в лицо:

– Стирай!





Я - чмо...

Новость разлеталась быстро. В казарме 200 человек, и уже все знают.

Я выхожу из клетки-оружейки, в руках АК-47, иду по бесконечно длинному коридору. Справа и слева выстроены в ряд табуретки; за каждой - солдат, рота чистит оружие. Прохожу, а сослуживцы, один за другим, откладывают разобранные автоматы, искривляются в улыбочке, провожают меня общим взглядом: "Чмо-о-о-о..."

Они так похожи , у всех одна и та же реакция и взгляд; одинакавые солдаты сливаются у меня в глазах в многоголовую сороконожку. В чудовище по имени "4 рота". Головы переглядываются, перешептываются: "зачморился!.. зачморился!.. зачморился!.."
Калашник тяжелеет в руках, хочется грянуть очередью по физиономиям.

Сажусь на последнюю табуретку. Сидящих рядом отбрасывает какой-то невидимой силой:
-Фууу! Чмара!


Я- чмо... Сначала я мимикрировало с чудовищем. Мы паслись единным стадом, бритые наголо новобранцы, смиренно-одинаковые, как тибетские монахи.

Мимикрировало - не помогло. Прошел месяц после учебки и меня за шкирку выволкли из стада... Я часто задумывалось: почему деды выбрали именно меня? Не схватили другого, такого же духа? Лучше бы взяли тысячу, миллион таких, как я; закалечили бы, забили всех насмерть, но только б не меня! не меня!

Жертва была назначена. Надо мной исполнили сакральный ритуал, социально-магическое действо и я превратилось в насекомое. Случилось именно превращение. Это, как у Кафки, я обнаружило, что превратилось в какое-то насекомое.
Я даже само к себе начало испытывать отваращение: маленькое противненькое среди людей-великанов.

Почти до самого дембеля я занималось самой помойной работой. Ежедневно меня били все: и деды и мой собственный призыв и духи (срок службы на чмо не распространяется). Я же не ощущало ни гнева, ни страха, никаких сильных чувств; я жило и двигалось в какой-то сомнабулии, как зомби.
А 15-того апреля, в солнечное весенее утро.... меня вдруг досрочно демобелизовали. И чары заклятия рассеялись.




Боевой листок войсковой части № 3757.


Неделю назад в нашу вторую роту прибыло пополнение. Сколько новых забот легло на плечи наших офицеров.
В обучении молодых важную роль играет и старший призыв. Годовики всегда рады дать совет призывникам, поддержать их в трудной минуту.
Новички должны гордиться своей воинской частью. Наша часть № 3757 - одна из лучших в округе по организации досуга и быта военнослужащих, по спорт.показателям и строевой подготовке. Нам созданы все условия для достойной службы, для выполнения нашего почетного долга - защитника Отечества!





-Хочешь приколоться? Мы покажем тебе животное!

Андрей ожидал увидеть собаку - у дверей столовой храпела овчарка, разжиревшая на отходах. Но повара показали ему совсем другое животное. По кличке Чумаход.

В поношенном камуфляже, с передником из целлофана, Чумаход ползал под столами и мыл тряпкой пол, - основная его работа в армии.

- Т-сс!-с-c-съебались!

Наряд моментально исчез.
Подкрались со спины. Чумаход, ничего не заметив, сидел и выгребал ногтями объедки из трещины в полу. И тут над ним возник повар с арийским лицом. Рядом возникли: его земляк Колян, Мухаммедов -"страшный сержант", дембель с фиксой в зубах и Андрей - худой, с глазами.

Чумаход с тревогой поднял глаза на подошедших. Судя по форме - люди серьезные, занимают высокое положение. Кирзачи смяты в гармошку. Кожаные ремни так расслабленны, что висят на яйцах. Воротник распахивает яркая белизна - подшива в девять слоев. У Коляна на груди серебриться значок "Дежурный по столовой" - символ власти.

- Зём, я вот думаю, - Ариец повернулся к Коляну, - продув макарон или сушка крокодилов?
- Не! Орбит, нежность вкуса!

И ариец приказал Чумаходу «пожевать Орбиту», да-да, именно вот эту половую тряпку.

Бывшая кальсона, черная от грязи, капала помоями, пахла.

- Смотри, Чумаходик, сколько здесь вкусненького налипло. Хы-ы, ням-ням!
- Давай, действуй! Приятного аппетиту!

Чумаход взял тряпку, хотел выжать в ведро, но на крик: «Жуй, сказал!!» - схватил в зубы мокрую, грязную.

Мыло пенились изо рта, песчинки скрипели на зубах, хлорка щипала язык, ноздри, глаза, а Чумаход без особого отвращения чавкал. Повара, видимо, не раз уже заставляли его выделывать этот номер. Он жевал тряпку, а лица вокруг морщились, будто чувствуя вкус - кисло-горько-солёно-сладкий.

- Эй, ты, хватит! – не выдержал Андрей. – Выплюнь её!
- Чо ты его жалеешь? Он же чмо!– Колян удивился, переглянулся с арийцем, тот тоже стоял в удивлении.
- Приколов не понимает.
Повара разозлились на Андрея, но вся злость хлынула мимо - на Чумахода.
- Э, хули ты не жуешь? Забил на меня, сука? Я тебе сказал: "Жуй Орбит"? Сказал?
- Но-о-о он же говорит: не надо. - Чумаход моляще посмотрел на Андрея.
- Да оставьте вы его, пацаны.
- Ага, ты его щас расслабишь, он работать будет медленно, ни хера не торопиться. А мне дрочить его опять? К скорости приучивать? Это же тормоз! Чумаход! Жуй!!

И тут на лице Чумахода как будто появились глаза, проблеск слезинок. Это не от хлорки, в нем ещё оставалось что-то человеческое...

-Ты чо, бля, в уши долбишься?! Коль, Коль, прикинь, забил на меня!
- Ну, держися, чухан! Достану я тебя сегодня в роте! Заебу!!
Ариец вскинул кулак: - Жуй !!!!
Увидев это мальчишеский кулачок Чумаход вздрогнул, словно бы на него направили пистолет...

- Чо, как корова, жуешь! Быстрей!


В казармах его били за то, что он "не летает, как пуля, "не шуршит, как жук". Били чуть ли не каждую ночь.
Находилось много желающих подзапрячь Чумахода: "Кровать убери!","Си-га-ре-ту!" , " Прихожу в толчок и вижу тама отражение своих яиц!".
Часто обращались по вопросам обмундирования. Он не успевал стирать, гладить, зашивать. Вот и били.

Скоро Чумаход научился работать со скоростью. Казалось, парень стал везде успевать, обслуживал по десять человек в сутки. Подшивы стирал и портянки, драил бляхи, сапоги, а сам ходил вечно грязный, небритый. Даже при такой работоспособности ему и минуты не оставалось на себя.

Через три месяца Чумаход захромал (били по ногам, чтобы синяки не торчали). Ступни распухли, не лезли в голенища; пальцы гнили заживо, даже ногти почернели и выпали. Эти ноги спасли его. И пришел ему дембель досрочно - по медицинскому билету.


Построив роту по форме № 4, комбат осматривал внешний вид рядового состава. Среди наглаженной, чисто постиранной шеренги - безобразие! - мятый воротник без подшивы. Но что уж совсем возмутительно: выше выпячивал подбородок с щетинками!

Комбат, используя силу крика, приказал "подбородку" немедленно выйти из строя. Чумаход проковылял два шага вперед.
Комбат заулыбался:
-Симулянтишь мне, хромоножка?! В санчасть захотел - поваляться?! Вместо строевой!.. А ну-ко сымай кирзачи!

Исказив от боли лицо, тяжким усилием Чумаход стянул левый сапог...
Правый...

Ноги, от синяков раздутые, гниюще-синие, как у утопленника.

Комбат в ужасе посмотрел на солдат, застывших строем по стойке "смирно".

Человеческая стена стояла в молчании....
–>   Отзывы (3)

Вовка
09-Mar-16 22:22
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Знакомство
Тихо ходики стучат, у дверей танцует эхо – двадцать девять дней назад я решил сюда приехать. Месяц враз пошёл на убыль – двадцать семь, и шесть, и пять – коль играют в сердце трубы, отчего не помечтать.
Когда в городе серо от облак, а на душе тягота из мелких ссор или неудач, то я вспоминаю старый бабулин красный кирпичный под шифером, с наличниками глазастый дом, у которого есть два детёныша от большой берёзы под окном. Теперь они уже выросли, распушились, невестясь серёжками, и наверное, в зальной комнате не так светло, как раньше – когда дед пускал по стенам солнечного зайца, зеркальную улыбку, а я так истово ловил его детскими трепетными горстями, словно и впрямь на обед у нас нет ничего более, и упустив этого махонького зайчонку, мы всей семьёй останемся голодными.
Вспоминаю дырявый сортир, в котором приятно пахло застарелым дерьмом. Оно было ароматно, как и все запахи детства, когда в ещё новеньком народившемся тельце нету ни расстройства желудка, ни заворота кишок. И милая бабушка совсем не брюзгливая надоеда – я даже потрепал жёлтую выцвелую фотографию, надеясь, что оттуда вывалится кусочек той шалопутной жизни – а вывалился огрызок травы, да печатка фотографа.
Я постоянно мечтаю вернуться в свой дом, сотворить его заново прежним из антикварного мусора, кой, мне кажется, с тех самых времён ещё хранится в подполье – краски, цемент, древесина – ведь в нём давно уже никто не живёт, а если б и жили, то я всем сердцем чувствую, что они не поймут внутренней красоты этого существа – для них он всего лишь пристанище, тёпленький кров.
Хорошо проживать на маленьком островке в неширокой речной пойме. И чтобы река протекала сквозь нешумный посёлок, который только в большие дни праздников гулял до утра да полыхал фейерверками, а средь будней тихо и спокойно работал, учился. Можно б было построить узкий деревянный мосток, там, где десять шагов до берега, и ходить в гости к людям, коровам, и за продуктами до центрального магазина. Пока дойдёшь, по дороге встретятся едва знакомые люди, которые каждое утро стоят у калитки или сидят на скамейках, со всеми здороваясь – как живёте-можете? – и вызнавая свежие новости за то времечко, что не виделись – где были? много ли узнали?
Мне нравится губернская неспешность старинных русских городков, коим может быть и маленько лет – но у домов, хаток и изб такие резные морщинистые ставни-веки, что кажется, они как гоголевский Вий очень многое на своём веку повидали, и на всякий любопытный вопрос у калиток могут такоооое порассказать, что округлившиеся глаза потом три ночи не закроются – от страха и смеха, от любви и вожделения, от ярости.

Я вернулся сюда, бросив всё как грошовый медяк.
Вот он – его превеликое степенство – маленький русский городок. Начнём хоть с вокзала, где липы высадили зелёную арку от перрона до билетной кассы. Пахнет мёдами, пчёлом и немного подвыпившим пасечником, который перепутал буквы в словах.
Колодец. Колодезь. Это не кран с водопроводной водой, что хлоркой отбита – тут целая система пресноводных рек, совмещённых с глубинными озёрами земли через ведро, собачью цепь и деревянный ворот. Выпьешь студёно взахлёб – аж зубы заходятся в смехе да плаче. И дальние пассажиры, снова из долгих лет на родную землю сходя, рыдают и улыбаются.
В полверсте отсюда высится зерновой элеватор. Если он среди ночи, да ещё при ужасной грозе, на стремени молний – то кажется обителью демонов; но днём под палящим белым солнцем он заморенно спит, ожидая страду и жёлтый поток урожая. А пока в тишине да спокое на кучах гнилого зерна, греют брюшка свои, греют пуза серо-зелёные ящерки, тихонько переговариваясь:- ты спишь?- нет, дремлюууу.
В пыли у дороги купаются воробьи. Раньше все улицы и улочки были грунтовые, даже песочные – но теперь кругом положили асфальт. Оно и правильно – грязи меньше; а только воздуха запах уже чуть изменился – к аромату скошенной травы и грозовому озону дождя прибавился стойкий чадух гудрона, которому ещё года два висеть над землёй, пока весь к небу не выветрится. И вот воробьи, те что раньше кубырялись в дорожной колее, брызгая друг на дружку пылью да песком, теперь бесятся на обочине у водопроводной колонки, ныряя то в грязь, то под струйку воды.
У кладбища тишина – кладбищенская. Тут даже если колонна самосвалов мимо проедет, то внутри за оградою мёртвый покой – и кажется, что ангелы с демонами чёрно-белыми крыльями отмахивают все бренные звуки, пропуская только музыку скрипок и виолончели. В центре погоста, под сенью берёз, маленькая старушка ткёт длинную серую холстину на тоненькой прялке, для всех, кого знает – кто жив, и ещё не родился.
А вон показался белёный двухэтажный особняк, длинноватый – которых таких не особенно много в посёлке, и все они заняты для общественных нужд. В этом размещалось культпросветучилище – культурка, короче – и из маленьких окошек второго этажа, с ажурных балкончиков, постоянно звенели детские голоса под гармошку или рояль – весёлые, когда песенка была в радость, и не очень, если хотелось не петь, а футбол погонять. Девичий хор тогда вступал в музыкальную перепалку с мальчишеским, потому что девчата всегда ответственнее пацанов, и сострадательнее к своему взрослому дирижёру.
Первый этаж видно занимали молодые художники. На его подоконниках грудились, уже не вмещаясь, талантливые творения из пластилина и глины, акварельные полотна, разноцветные вышиванки – и каждому ребёнку хотелось, чтобы именно его поделка сияла на самом видном месте.
За этим особняком – мне ещё не видать, но я помню – стоял большой старинный кирпичный дом. Может, и не был он великим строением древности, но что до революции в нём проживало семейство богатых купцов, о том все соседи болтали. Опирался домяра на куриные яйца – так называется цементная кладка, когда в готовый раствор добавляют корзину яиц, и обязательно с жёлтым, а не бледным желтком, как сейчас, когда не поймёшь то ли куры неслись, то ли немощи в пёрьях.
Рядом с ним возносился сарай: худощав, узкоплеч, но на две головы выше дома – потому что в нём до самого верха устроены были насесты для птиц, и наверно, средь них были дикие, которым под крышным коньком хозяин тот бывший выбил окошко для взлёта. А внизу, на полу земляном, и доныне, наверно, накиданы горки помёта, тоже старинного – и если бы антиквары не сильно привередничали, а собирали всё добро с тех далёких времён, то и птичье дерьмо можно было бы сдать в магазин за хорошие деньги.
Чем берут за душу старые зодчие постройки? тем, что кажется, сейчас вот выйдет из кованых ворот бородатый мужик с большим кулём на плече, и крикнет глухим натруженным басом:- Чего стоишь как пень? Запрягай!
Я отставлю в сторону к висячему сальному фонарю свою пижонскую золочёную трость и толстый портфель с документами, а сам, засучив манжеты накрахмаленной рубашки, стану под ражую лошадь натягивать усохший хомут, заводить удила и прочую упряжь. Маленький сын купца, почти совсем шкет, будет у моих ног крутиться, пища:- не так, дяденька! да не так!- и голосок его звонкий понесётся вдоль полуденной зевающей улицы к сморкающим в два пальца торговым рядам. И оттуда вернётся ко мне дроблёным ярмарочным переплясом-пересмехом, словно спелые семечки сыплются с поседевшего подсолнуха:- станови, выгружай, заноси!..
А вот и дюжий грузчик по торговой площади вертится – рыжий, высокий, худой, но не в меру что жилистый – который и бычка на себе унесёт, если хозяева за услугу без жады накормят.
Неужель это Вовка?! Вот так встреча! тот самый...

Я помню Вовку с похорон своего деда. А раньше я о нём и не знал как о человеке: просто бабуля частенько повторяла – вова, володька – и мне он представлялся воробушком, который везде здесь летает, и кормится то в нашем дворе, то в соседских. Но не бесплатно – потому что он и сам затак брать не хотел – а обязательно чем-то поможет по мере сил своих волшебно-блаженных. Бабуля всегда говорила, что мощен тот Вовка как бык.
Был он на пять лет старше меня – вернее на пяток, потому как тут точно не скажешь; у них ведь, боголюбеньких, свои категории возраста, разума и любви. Но уже был взрослый парень по виду, и на похороны его пригласили за несуна. У гроба я его первый раз и увидел.
Что рассказывать? меня поразила его мирозданческая улыбка – как будто это он построил весь белый свет, и теперь радуется как в нём живут люди, даже не зная, кто стоит рядом с ними. А вот я догадался; и понял, что теперь, когда ушёл дед, только рыжий лопоухий Вовка защитит бабулю да нас, и всё прочее человечество. Ведь главная сила в доброте, а из его глаз она истекала таким сиятельным морем, что казалось, до самого днища проржавеют все атомные бомбы Земли...

Он или нет? В моей памяти давно всё смешалось, и события недельной прошлости я путаю с голожопым детством. Я уже не разбираю где сны, где явь – и мечты с грёзами самому себе, да и знакомым людям уже, предъявляю как сущую действительность. Моя жизнь проходит в воображаемом мире параллельностей, причуд и волшебства – но не знаю, к хорошему ль это.
Он. Уж больно похож на того, кто стоял будто солнце среди пасмурных лиц у дедовского гроба. Хотя эти блаженные, юродивые, бестолмашные, все одинаковы, словно с первой древней языческой летописи их рожают девки-потомки единой дурной бабы – не той, что ева, а ещё дурее. Уши слоновьи, глаза лупаты, и веснушки как из мультфильма – всё один к одному. Вот только возраст...
Не он. Тому уже должно быть лет сорок, в соплях да морщинах, и ноги не гнутся; а этот как живчик по площади носится, заглядывая светлым лучиком в равнодушные или злые глаза, и только всегда добрые к дурачкам старухи иногда гладят его по рыжим кудрям, суя дешёвый леденец иль завалявшийся пряник.
Я неуверенно окликнул его:- Вовка!..- с очень маленьким восклицательным знаком, размером чуть больше точки.
Он, почти уже проскочив мимо в очередной своей затее, тут же обернулся ко мне, и сказал – привет! – ещё даже не узнавая. Да он и не собирался меня узнавать, а просто был рад, видимо, любому вниманью к себе, скромной особе.
Я уже понял что обознался, вернее сказать – запамятился; но объяснять все эти мозговые мудрости блаженному человечку было глупо. Поэтому мне пришлось обрадоваться этому старому новому знакомству, чтобы не выглядеть дураком на глазах у прохожих; и я панибратски похлопал так называемого Вовку по кургузым плечам в мелкоразмерном пиджачишке. Хотелось поскорее уйти; но глаза и рот как нарочно имитировали радость, бросая улыбки, да тёплые слова.
- Привет! Давно не виделись! Как живёшь?
- Холосо.- Вовка лучезарно улыбался в ответ, не имея при себе ничего другого. Беседу поддержать он не мог по своей малоразвитости. Но что говорить про него, если многие умные люди теряются в разговоре друг с другом, не храня, не бережа, а только лишь подражая личным отношениям. Я и сам всегда убегаю от сторонних людей.
Вот и сейчас я, сказав пару слов, уже стал закругляться:- Ну, ты молодец – живой, здоровый. Хочется с тобой обо всём поговорить, да времени мало. Извини, Вовочка, нужно спешить.
В глазах его было море недоумения, которое он не смог бы выразить словами. Как же так случилось – думал он – кто ты? откуда? зачем в моей судьбе появился и куда опять убегаешь? - Наверное, тыщу людей он вот так потерял и нашёл в своей жизни, за одну лишь минуту разжизневшись с ними.
А я шёл дальше по улице, почти забыв эту минутную встречу. Разве мало людей сам я встречал-провожал, даже кого называя товарищем, другом, любимой – кто жив, кто-то помер уже, а которых я лично убил мстивой памятью сердца.
Со скамеек любопытно улыбались старушки, но мне было стыдно здороваться с ними. Если молча, то они меня через минутку забудут, слегка пошептавшись; а стоит им слово сказать, даже – здрасьте, тогда уж начнутся гадания и доверительные намёки – меня сразу же обвенчают с языка на язык, а потом разведут, посадив мне на шею кучу детишек впридачу. Неее; лучше я мимо пройду.
Из палисадников, прямо из зарослей цветов, сонно глазели кошки. Говорят, что они спят по двадцать часов в сутки, нагуливая энергию, и наверное, именно поэтому у них зверская реакция и скорость. Только что сидела-дремала в цветах, но услышав лёгкий мышиный шорох возле сарая, уже стремглав понеслась туда, задрав хвост как пистолетное дуло.
А по песочницам во дворах сидят маленькие детишки – измазанные, но довольные. Эти едва новорожденные ещё любопытнее древних старушек. Те, обсматривая да обговаривая со всех сторон всякого любого прохожего, будто прощаются с каждым, понимая, что как в последний раз, может быть, уже не увидятся; и потому никогда не здороваются первыми, чтобы не привыкать, не навязываться лишнему человеку. А малыши каждого проходящего мимо уже считают своим, наверное, особым божевильным чутьём сознавая, что им долго ещё придётся жить рядом, быть вместе – и поэтому очень легко знакомятся, здласьте-здласьте.
Две красивых берёзы всё так же стояли под моими окнами – несрубленные, необиженные. И петли на воротцах по-старому скрипнули, всегда словно жалуясь на ревматизм в приболевших костях. Чужая рыжая кошка, испугавшись меня, шмыгнула на невысокую крышу обветшалого погреба, а оттуда через забор, и к соседям. Удивительно: через столько лет ключ к замку подошёл – да так мягко, будто я каждый день им пользовался. В коридоре по-прежнему стойкий запах луковой шелухи висел словно тончайшая марлевая тюль; но к нему уже примешивался лёгкий ароматец деревянной опрелости, как будто дом мой на левую сторону – там, где сердце – был чуточку парализован от одиночества, а теперь уже с моим приездом явно пойдёт на поправку.
Кухня; и печка, много лет назад прожевавшая все дрова – даже золы в ней почти не осталось, так что ей, бедненькой, и чихнуть было нечем. На столе глубокая миска с маааленьким кусочком хлеба и большой горсткой мышиного помёта. Хлебушек точно остался от бабушки, а помёт, наверное, от меня крохотного. В ящичке стола среди всячины до сих пор лежала дедова медаль за победу над японцами.
И вот я вхожу в светлую залу, с таким же восторгом, что и девицы с кавалерами на редких губернаторских балах. Их радовала возможность вырваться из удушливой серости грязных да нищих владетельных деревенек в сияющий блеск и ошеломительную крутизну больших городов; а я счастлив вернуться из душевного захолустья суматошных мегаполисов в тёплый и ясный свет пусть чужих, но доверительных глаз.

Утром, получив от солнца большую порцию чудесного настроения, я решил поделиться им с сельским народом, и здоровался со всеми подряд, даже с рычащими псами, которые, конечно же, приняли меня за чужого. Я, словно извиняясь, нарошно проходил поблизости от вчерашних старушек – чтобы они со всех сторон обглядели меня, обглодали все мои косточки, и оставили своё мнение как разрешительную печать на моём вкусном мясе. Кое-с-кем из этих стареньких девчат я всласть поболтал: расказав о своей работе да жизни, и выспросив о поселковых порядках. Оказывается, всё у них хорошо – торговля, начальство, милиция, мужики с бабами – ну и ладненько.
Спокойно иду из магазина с покупками, думая о прекрасном будущем; вдруг слева налетает на меня рыжий шквал огня, неминуемый пожар; хватает меня за руки и плечи, за сумки – ох, сгорю! – но он сам быстро тухнет, оставляя в горячем от пыла воздухе только широкую белозубую улыбку да лопоухие уши:- Пливет!
Вовка. Вчерашний мой блаженный человечек. Он цветёт как майская роза, да и мне не жаль подарить от себя душевной хорошести для такого юродивого – тем более, что ему от меня ничего особенного не надо, хоть ли денег в долг или тяжёлой услуги.
- Здравствуй, Вовочка. Здравствуй, родной.- Вроде бы обыкновенные слова для тех, кто их тысячу раз повторяет, даже при виде ненавистного лица – словечки затрапезные, и при встречах до оскомины банальные, а Вовка их принимает до себя совершенно искренне, чуть ли не прижимая к сердцу – и мне становится даже неловко пред его добродушным восторгом своим сиюминутным лицемерием.
Нет, я рад ему – но протянутую ладонь жму немного брезгливо, не зная, где она побывала, и давно ли мылась вообще.
- Ты как здесь оказался?- Я иду дальше, и он за мной увязался. Как коровий хвостик, а лучше сказать бездомный щенок. Хотя приют у него есть: мне старушки показали, что вооон там, за караулом берёз и тополей, возвышается над посёлком их трёхэтажная дурка. И слава богу, порадовались довольные бабульки, что Вовка не одинок – их там более полусотни. Всякие есть: тихие и домовитые, шалые и азартные. Этот рыжий конопатый совершенно безобиден: и я шагаю рядом с ним, как уверенный в себе отец взрослого сына. Мне даже нравится быть наставником такого великовозрастного оболтуса, за которым уже не нужно сюсюкально ухаживать, хотя душа его по недоразумению, и к вящей моей радости, детская. Я люблю познавать мир – а с детьми это делать проще всего.
Он так и не ответил на мой вопрос, чего-то думая о себе. А мы уже пришли к моему дому.
Я вошёл в воротца, и полуобернулся к нему, ещё не захлопывая. Он остался на улице. И вот же наитие в моём сердце: я сразу понял, вдруг представил так яво, что он уже тысячу раз вот так же оставался за воротами, самую малость – десять мелких шагов – не доходя до чужих сердец. И я почему-то не захотел, чтобы и моё было среди них.
- Заходи, Вовочка.
Он медленно шёл в мою сторону, и счастливясь, и вроде боясь, что я пошутил. А когда переступил за воротца, то вздохнул, словно мальчишка в магазине игрушек. У него сразу прорезался любознательный голос.
- Ты здесь зывёс? Это твой литьсный дом? Какой он класивый!
Я думаю, что в его восторгах в тот момент было больше признательности за мою доброту, чем восхищения красотой моего дома. Уверен, что ему всегда хотелось увидеть – как же там всё устроено? за палисадниками и высокими заборами чужих дворов. Как я услышал от старушек, Вовку многие из хозяев звали поработать на огородах, разбитых на лугу возле речки – но мало кто из них приглашал потом к себе в гости.
- Это слива, это яблоко, это глуса,- стал он перечислять мне садовые деревья, как школьник на природовешке.- А калтоску ты тозэ сазаес?
- Вова, они уже давно сами растут. А я ведь только вчера приехал.
- Если будес сазать, я тебе помогу,- сказал он голосом мудрого взрослого, который по самое темечко наполнен трудным житейским опытом.- Я всем узэ помогаю.
- Тогда заходи в дом.
И вот он взошёл на крыльцо: на деревянных ногах, словно буратино на поле чудес. Ноздри его раздулись – он вдыхал запах жилого дома; глаза округлились – он желал всё лично увидеть; уши ещё больше оттопырились – как у кошки на мышиный писк; и даже ручонки задёргались – ему всё хотелось потрогать.
А когда Вовка узрел мой серебристый музыкальный центр на этажерке, то вдруг застыл столбиком возле него – и ни с места. Так смотрят талантливые пианисты на древние рояли великих композиторов.
- Что ты, Вова?- спрашиваю я, нарошно грякая чашками-блюдцами, чтобы отвлечь его вкусным столом и сдобным запахом кекса с печеньем.
- Это мафон?- И глаза его уже сверкают завистливым огнём. Так глядит абориген со своей мелкой пироги на гостевую стометровую яхту несметного богатея.
- Что? какой ещё мафон?
- Ну, мафон! Тот, сто музыку клутит!- Он полуобернулся ко мне; левое око осталось смотреть на этажерку, а правое упёрлось в мой непонятливый лоб. И руки словно бы завертели пластинку.
- Аааа, магнитофон! Ну да,- и я включил ему сладкие цветочные вальсы Чайковского. Как раз под чаёк.
Мы прихлёбывали из горячих чашек, заедая сдобными булками, и под тихие симфонии Вовочка рассказывал мне о музыке. Передать полностью наш разговор я не могу, потому что уж больно образна его речь. А в общих словах, оказывается, Вовка очень любит красивые эстрадные песни и разные медленные сюиты, ноктюрны, сонаты, неважно каких композиторов – лишь бы за сердце хватало.
Тут мы с ним схожи. Правда, я больше люблю народную музыку – может быть, потому, что живу в городе; а ему, наверное, сельский гармошечный фольклор изрядно поднадоел, и теперь Вовка тяготеет к городскому.
Он выпытал у меня подробности моей жизни; и я не стал от него скрываться, зная, что от мелкой памяти да большого слабоумия он никому меня не предаст. Ведь все лёгкие эпизодики его животного существования – как у собачки или у растения – я услышал только потому, что был к нему внимателен. А другой человек, пожесточе меня, даже слушать такого не станет, сразу с дороги прогнав.

Кто ты
Он уже вторую неделю ходит ко мне. Не каждый день, конечно, а лишь когда отпускают санитары на прогулку. У него с этим больших проблем нет: Вовка безобиден, безопасен, и мне кажется, что бесхарактерен. Его оптимизм, по-моему, не от общения с людьми – потому что нам, людям, очень трудно сохранить друг с другом постоянно ровные отношения – а просто от радости миру и солнцу. Как в той песне про солнечный круг да небо вокруг - как будто на свете не осталось больше жестокого оружия, безумных войн, голода; и этот мальчишка сидит и счастливо рисует – правда, не на песке, а у меня за столом.
Я в детстве часто боялся, когда видел вдруг подобных дурачков, что мне придётся с кем-нибудь из них сидеть за одной партой, а тем более жить вместе в квартире. Как за ними ухаживать, если попросят?
И с Вовкой первые парочку дней я тревожился – не придётся ли подтирать ему задницу. Ладно бы, ещё в самом деле пацан, а то ведь взрослый мужик – мне тогда уже легче будет выгнать его из дома, чем так напрягаться. Но всё оказалось проще: он хоть и стыдливо, но попросился в туалет, а потом я сказал ему вымыть руки. Безропотно, как приёмный щенок под хозяйским душем, он держал ладони под струйкой воды из рукомойника, вверх-вниз теребя пимпочку – сам же в это время поглядывал на тесто, которое я готовил для оладьев.
Он действительно мне интересен, а иначе я б не принял его второй раз. Я по нутру своему одиночка, и мне нравятся такие же люди как сам. Володька ни капельки не надоедлив: я всего лишь включаю ему тихую музыку, и он может часами под неё рисовать одно-единственное зелёное солнце, исправляя и дополняя, или лепить свой трёхэтажный пластилиновый дом с настежь распахнутыми окошками.
- Володя, а почему солнце зелёное?
- Мне нлавится этот тсвет.
Ему нравятся все яркие цвета. И если бы не эта казённая серая обмундировка – штаны, пиджачок да ботинки – если бы у него были лишние денежки на приодеться – а лишних нет, он копит на музыку – то Вовка стал бы заметнее всех на улице, с высоты, с колокольни. К его рыжему чубу здорово подойдёт оранжевая рубашка с белыми брюками; ну а на ноги, конечно, не эти тяжёлые бахилы, которыми запросто покалечить можно – а лёгкие сандалии, желательно на липучках, чтоб ему проще расстёгивать.
Я секретно улыбаюсь самому себе в зеркало, потому что у меня уже начинает зарождаться мысль о подарках.
- Когда у тебя день рождения?
- Не знаю, мне не говолили.
Ах! как я люблю их делать. Особенно нежданно-негаданно, когда и близко нет никаких праздников. К дню рождения или новому году человеку любимому да близкому подарит каждый – и всё это ожидаемо, муторно, скушно. Какие-то цветастые пакеты из магазина, коробочки с бантиками и букет в целлофане. Сё не любовь, и не дружба – а только лишь внешняя мишура отношений. По настоящему счастлив лишь тот, кому все подарки, и поцелуи с объятиями, вручаются не по картонному календарю, а по наитию блаженного сердца, внутри которого плещется не прохладная кровь, но амброзия райских услад.
- Скажи, Вовка, а ты этот костюм первый раз примерял в магазине, или вам одежду сразу домой привозят?
- Нет. Да. Я слазу дома оделся. Мне наса воспитательниса помогла.
Зато получать подарки я терпеть не могу. Потому что если дарят откровенную дешёвку, чтобы отделаться, то выходит, что человек не дорожит отношениями со мной, гребуя прибавить деньжат. И внезапно раскрывается всей некрасивой душой, как будто у него пузо было на молнии, и она случайно, постыдно распахнулась. А с другой стороны, ещё стыже принимать дорогие вещи: потому что так невыносимо щедры бывают только бедные люди – и вдруг они купили мне это из самых последних крох своего бюджета. Но у них ведь малые дети, старенькие родители – эх! ну зачем вы, ребята,..

Вовка, я думаю, любит подарки, потому что он любопытен как маленький пацан. Я писал вчера статью для журнала – задумчив, суров и молчащ – так он полчаса тихонько сидел возле меня, провожая взглядом, наверное, каждую букву, и представляя, что же за ней следует, такой мелкой, в нашей огромной жизни. Потом, когда я уже набросал на бумагу свои основные тезы, и свободно отвлёкся от мозгового напряга, он посмотрел мне в глаза, как будто неграмотный крестьянин в широко открытый рот революционного Ленина:
- Это буквы? из сколы?
- Да, Вовочка.- Я вздохнул счастливо, утомлённо, и забросил руки за голову, открыв его взору чахотошную грудную клетку диванного горластого вождя. Мало кто ещё глядел на меня так восхищённо. Если только бабы во время любовной неги; но вслух я этого не сказал, а вместо стал его поучать:- Понимаешь, Вовка, грамота обязательно нужна взрослым людям. Вот ты немножко инопланетянин – словно с луны – и поэтому не учишься в земной школе. А ведь она даёт нам такие знания, которые мы никогда не распознаем наяву.- Я встал с дивана и прошёлся босыми ногами по полу.- Между прочим, этот пол на самом деле немножечко круглый, и доски на нём чуточку согнутые – специально для того, чтобы им удобней ложиться на нашу планету, которая тоже шарообразная.- Жалко, что у меня нет глобуса, а то бы я показал на нём.- К тому же, земля наша вертится, Вовка, и мы вертимся вместе с ней. А если ей скорости прибавить, то у нас голова закружится, и мы с тобой свалимся в мировой космос!
Он смотрел на меня восторженными глазами первоклашки, для которого первый учитель становится навсегда великим фокусником. На лбу его, казалось, было написано огненно: - как хорошо, что я с тобой познакомился!
- Если земля клуглая как сал, то потсему я с неё не скатываюсь?
Всё-таки сомнения в нём ещё оставались, и он по-детски ожидал насмешливого подвоха от высшего образования над своей неграмотностью. Так дурачок иногда, бывает, смешит всех до колик – а потом вдруг зло обижается, понимая, что уже давно хохочут не над его весёлыми ужимками, но над ним самим, дурачком.
- Потому что мы прицеплены к ней незаметными крепкими нитками. Ты вот собак в конуре видел?
- В конуле не видел.- Он пожал плечьми, вспоминая.- Они на улитсэ бегают.
- Всё равно: побегают как уличные шавки, а потом возвращаются в свой двор, к своей миске, и снова становятся порядочными хозяйскими собаками. Потому что их тянет к себе родина.- Огого, аксиому вывел; я чуть над собой не засмеялся.- Так и мы сердцем привязаны к матушке-земле, и теперь никуда уже не скатимся.
Вовка вздохнул мечтательно; в глазах его плескануло солёным – то ли жирной селёдкой, а может скудной слезой:- А ты моле знаес? Оно плавда больсое?
- Мооооооре ... - Я протянул его как мог далеко, да всё равно не достал до края.- Оно огромадное, Вовка. Чистое, словно наша речка, только без берегов.- Мне надо было объяснить ему примерно, чтобы он понял.- Вот представь: ты нырнул и вынырнул – а вдруг вокруг ни травы-деревьев, ни бережка. Одна лишь вода – и пусто. Страшно?
- Стласно. А как зэ я выйду домой?
- А никак, Вовочка – если только спасут. Некоторые так и остаются в море навсегда: живут там, детишек рожают – их теперь называют атлантами.
Дитё; истинное дитё. Что ему ни грузи в голову, а он всё как губка впитывает верующе. Будь в нём таком разум, он бы с добром стал великим святым, а со злом отъявленным палачом.


Вовка удивительно добр ко всему живущему на свете – без корысти, не ждя в ответ равноценной отдачи, от природы ль, от бога. На днях я занялся своим огородом. Посадить в этот год ничего уже не успел – а так, перекапываю затверделую землю под будущий урожай. И Вовочка мне помогает: он же бычок силы немереной. Всё, что ему нужно – двухлитровая крынка кислушки и сдобная булка с изюмом, побольше – этой заправки ему хватает на целый день работы. Он будто трактор: заливаешь ему полубак и паши хоть до вечера. Но уж когда солнце садится, то обязательно, хозяин, стол накрой от щедрот, да без жадобы. Вовка очень не любит, если хозяева не едят рядом с ним то же самое, а в рот ему заглядывают, словно считая проглоченные куски – тогда он смущается, почти не ест, а отщипывает по крохам, и другой раз в сей дом не придёт. Причём, когда его спрашивают – почему, за что ты на них – он, не умея притворяться и лгать, так честно и отвечает:- Потому сто они меня задные.
Вовка очень интересно строит слова в своих предложениях: и всегда так складно выходит, что некоторые в посёлке даже переняли его инопланетную привычку фантазировать буквы и фразы – только нарошно редко у кого получается, этим жить надо.
- О чём задумался, Вовка?
- Они похозы на нас как две пакли.
- Кто?
- Мулавьи.
Они устроили колонию прямо посреди огорода. В зарослях диких кустов поначалу незаметно было, а сейчас гляжу – огромная высокая куча пречёрной земли торчит как траурный тюрбан заживо погребённого янычара. Или может быть это та самая говорящая голова сказочного богатыря, которая – направо пойдёшь, и налево, но коня всё равно потеряешь.
- Вот это да! Что будем делать, Вова?
Мне лишняя забота, а ему развлечение. Он насажал насекомых в ладонь, и качает их вверх-вниз, словно на карусели.- Убивать их нельзя, потому сто зывые.
Будь я один, то обязательно б разорил муравейник, под предлогом, что они мне мешают. Но ведь и я им мешаю своими огурцами да помидорами; к тому же их там целый семейный мильён против меня одного, неженатого; и они давно здесь живут, а я только приехал на днях. Стало перед Вовкой мне стыдно: выходит, что чем разумнее человек, тем он жесточе и эгоист. Фу, какое позорище.
Я крепко забил по углам этой кучки деревянные колышки в землю, и пошёл копать дальше, попросив Вовку обратать весь муравейник мягкой проволокой.- Вовочка, справишься?
- Сплавлюсь, блатуска.
Не знаю, кто его научил называться братушкой – наверное, поддатые мужики в какой-нибудь кафетерной забегаловке, где вовку подкармливала добрая буфетчица – не помню точно тот день, когда он меня так назвал – быть может, он и до этого говорил своего блатуску, а я просто не разобрал его сипилявенький голосок – но мне очень понравилось это моё вместо имени, и только от Вовки, потому что ото всех других подобное обращение неприятно, вроде снисходительного потрёпывания за плечо. А у него получается истинно дружески, без фамильярности.
То ли на Вовку, на меня ли, а может оглядывая огород в поисках подходящей поклёвки, на тонкой сливовой ветке кособочится воробей, раскачиваясь в разные стороны словно канатоходец. Но скорее всего, ему интересна бурая тушка улитки, которая растянулась в ползке на узкой садовой тропинке. Она неспешно двигает вперёд упитанное тельце, подслеповато оглядывая и ещё для верности щупая рожками ближние кустики. К ней, шестилапо переваливаясь как боцман на берегу, подходит чёрный жук – скарабейный навозник.
Улитка почувствовала его тяжёлые шаги – для неё земля затряслась, словно железный мост под колонной гружёных самосвалов – но спрятаться было некуда, и она выставила перед собой трясущиеся от страха рожки. Жук, похожий на шофёра в промасленном хитиновом комбинезоне, обошёл её всю кругом, будто проверяя, не спустили ль колёса, и удивлённо спросил:
- а где же твой дом?- но в вопросе его так ненавязчиво слышится: - где ты гуляла всю ночь? – что улитка позеленела от глубокого стыдного срама. Она прячет глаза, и не дышит почти; да только чуткий нюхач скарабей, натаскавший свой нос под навозом, с первого вдоха всё понимает:- Ты, конечно, пила виноградное зелье. И наверно, якшалась с противными гусеницами. Какое большое горе для твоих престарелых родителей!
- чтоб их ёжик без ножек сожрал!..- Молодая слизнячка не выдержала жучиной насмешки и выплеснула всю накопленную желчь прямо на дорогу. В ней плавали останки безудержной ночки.- Все улитки как люди: женятся, деток заводят – а мне из дому выйти нельзя. Постоянно таскаю с собой этот горб, даже к другу на танцы...-
Вот так, наблюдая за птицами, насекомыми и животными, я копался в земле уже целый час. Не сказать, чтобы я не замечал Вовкиной проволочной бахромы вокруг муравейника – он укатал его сверху донизу всей алюминиевой бухтой, которую получил от меня – но так было интересно и чуточку смешно смотреть издалека на его высунутый от усердия кончик языка, и чем всё закончится.
Он первый подошёл ко мне:- У меня не хватило пловолоки.
Я оглянулся на муравейник, взглянул на запачканного трудягу помощника, и рассмеялся:- Володя, солнце моё чумазое! Да ведь ты совсем скрыл от муравьёв белый свет. Они же ничего там не видят – одну темноту. Как они будут без солнышка кушать, учиться, работать? Надо обратно их распелёнывать.
- Я не знааал,- вздохнул он, раскатав губы как нашкодивший мальчишка.
Мы освободили муравьёв; набросали подальше от них срубленный на огороде валежник; и вот сидим возле заполыхавшего костра, потягивая молоко из большого кувшина и заедая его сладкой булкой.
Люблю смотреть на огонь. Ночью он интереснее, он похож на яркое окно во мрачном лесу, которое гостеприимно манит, и слащит отдохнуть после недельных скитаний без крова, без пищи. Но и днём хорошо: потому что огонь это самая чувственная стихия из всех природных – вода холодна, равнодушна, и ей всегда указуемо место – лужа, котлован, русло; ветер бесшабашен, и с ним нельзя подружиться даже на короткое время – он вечный бродяга, сбежавший предатель. А объятья огня горячи да щедры – он согреет, приготовит поесть, и за свою доброту требует всего лишь, чтобы приглядывали за ним бережно, не позволяя шкодить.
- Хорошо тебе здесь, Вовочка?
- Отсень холосо.- И я вижу, как его довольное лицо от улыбки расплывается в булочное тесто, сплошь конопатое от веснушек изюма.

Злата лыбка
- Пливетик, блатуска!- И солнечная улыбка засияла для меня, распахнулись обьятия, словно детская карусель после месячного простоя. Он меня только ждал.- Ты опять к нам плисол?
- Здорово, Вовка.- Вокруг незнакомые люди, то ли заняты, то ль смотрят на нас – и я застыдился, протянул лишь ладонь для пожатия, но будь мы одни, то может, и кинулся ему бы на шею. Он мой лучший дружок, я к нему только шёл.
Смотрю на добрую лопоухость, на ржаные веснушки, и чувствую, что сердце моё уже вспахано-заборонено, густой сдобреный чернозём на целую ладонь покрывает его вкусными ломтями, пора засевать.- Ты скучал без меня?
- А как зэ!- Он так искренне радуется знакомым, да и незнаемым людям, что у него в момент встречи всё на восклицательных знаках – разговоры, походка и жесты. Вот и сейчас он пританцовывает под какую-то тихую музычку, которая звучит в его душе безо всяких диезов-бемолей, даже, наверно, без нот – а всё же там скрипка, рояль и валторна.

Мы с Вовкой с удочками шли к речке. Он как повис собой на моём плече, так и не отпускал его, то ли боясь отстать-потеряться, а может, оберегая дружка. Меня его ласка немного стесняла: не все ведь прохожие знают инопланетные обычаи, и могут придумать о нас невесть что. Тем более, он хоть спокойный парнишка, но по случайному психу становится сильным как бык – и слава богу, что мне не доводилось быть его матадором. Тут совсем не страх: а тяжёлая болезнь разочарования в добрейшем человеке – у меня бы сразу подскочила температура да насморк, а вернее всего, что отнялись ноги – ни к кому не сходить – и руки – никого не обнять. Он конечно же прав, что таким внеземельным, и может быть, буйным родился, он должен был жить – но опустошённость от Вовкиного предательства, если б оно случилось у меня на глазах, всё равно бы проникла в сердце моё, а заполнить его другим Вовкой я уже не смогу. Этот всех лучше.
Вот он к речке бежит. Бежи-ииии-ит! Раскинув руки свои в надувшейся рубашонке, как четыре спаренных крыла старинного аэроплана. И два колеса его в ботинках на резиновой подмётке шустро перебирают собой по зелёному лугу, так что кажется, самолётик хочет всюду успеть – особенно вон за тем поднебесным серебряным лайнером. На последних десяти шагах перед речкой аэроплан юрко вильнул между жующих ленивых бескрылых коров – что взять с них? телятина – и красиво воспарил над водой, пузырясь тканевой обвивкой матерчатого хвоста и лонжеронов. Ветер сначала издалека подивился – откуда герой? – а потом стал кружить возле него, заползая в рукава да штанины, под трусы и под майку. Аэропланчик-человечек как дитя хохотал от щекотки, двухэтажным крестом ускользая от ветра, и его переливистый смех вместе с парашютами солнечных зайцев мягко опускался на кроны деревьев, в сплетенье густющих ветвей – но не гас там как темь, а опускаясь на землю, ещё долго разносился по гнёздам да норам, по боязливым сердцам.
Потом вдруг из небесной сини аэроплан прыгнул в воду, словно падучая звезда под желание дня, будто шальная пуля душу развёрстав – и загребая в свои широкие карманы рыбёшек, раков да мелкую дичь на осоке, вынырнул с водорослями на носу.
- Вовка, ты?!- я сделал умопомрачительный вид, что низвержен во прах; и растерян.
- Я! блатуска!!- Он просто был счастлив моим удивлением, но особенно прелестным хихиканьем трёх милых девчат на лугу, уже стоявших раздето, словно белые домашние гусочки.- Девсёнки, сигайте ко мне!- повёл он к ним своим покрасневшим от загара утиным носом; но подружки лишь слегка потрогали лапками прохладную водичку и отошли попастись на зелёной травке.
Я словно вернулся в беззаботное детство. Рядом со мной опять русоголовый школьный дружочек: он бултыхливо ныряет с головой, но так чтобы над водой торчал поплавок голой задницы, а гогочущие пацанята на берегу стараются крепко залепить в гузно грязью.
- Иди ко мне! Сигай, блатуска!- Вовка ещё ни разу не назвал мя по имени, потому что имён да званий для него нет: только бабуска, дедуска, тётя и дядя. Да теперь вот и брат-братушка, которых он услыхал в рыночной забегаловке. Хотя я поначалу ему и представился, с поклоном да реверансом, как приехавший золочёный конкистадор лупатому ошеломлённому аборигену – но его головка не в силах упомнить каждого прибывшего иноземца, мы для него на одно лицо. И я ничуть не обольщаюсь, что именно я ему теперь нужен – он примет в своё сердце любое добро, а зло буйно отторгнет.

Вовка всех людей – местных и чужих – считает своими дружками. Для него нет препятствий в знакомстве, как бывает между мозговитыми людьми – наоборот, оказывается именно мозги и разум мешают нам, людям, стать ближе друг к другу. Потому что мы сразу же начинаем оценивать, подходит ли этот, или другой человек, нам по своему классовому, матерьяльному или умственному уровню – а если он кажется низким недалёким неровней, то наш прагматичный разум сразу же его от своего тела отсекает, не давая сердцу и душе шепнуть себе какую-нибудь добрую подсказку. Например, что это просто хороший человек, и было бы радостью заиметь с ним личные благородные отношения – ведь таких в жизни уже может не встретиться, хоть даже среди золотой элиты.
Недавно Вовка пристраивался к одной весёлой компании на этом же пляже. Вернее сказать, он незаметно подлаживался – но незаметно только для него самого, а остальным – и компании, и прочим созерцающим – такое внимание казалось навязчивым. Компашке очень не хотелось приглашать Вовку к скатёрному столу, потому что ещё неизвестно как он себя поведёт, слабоумный дурачок. Может быть, сразу слюней напустит: а там, у накрытья, пласты дорогой буженины, красная прекрасная сёмга, и прочая дороговизна во главе с коньяком. В общем, дамочка из компании хитро угостила Вовочку толстым бутербродом с тонкой прослойкой сыра да колбасы, попросив бултыхаться для неё на лягушачьем мелководье – и пока он барахтался там, смеясь да радуя женскому в своей мальчишеской жизни, они быстренько кушали.
И так вот бывает...

- Ну почему ты одежду не скинул, балбеска?
Я стою перед ним с расплёснутыми руками-крылами, словно маменька-квочка, нарочито сердит: а в душе моей нарождается жёлто-сиреневая благость дня, в котором сиюминутная солнечная мечта уже скоро сменится предступающей вечерней фантазией, но внутри меня будут играть те же самые инструменты музык и вторить им такие ж приятные оперные голоса.
Отчего это? Вот он стоит предо мной – дурачок – недоумок – блаженный – но кажется, будто я мудрому пророку в очи смотрю, и не будет мне полной радости наглядеться во всю мою жизнь – потому что лишь бы он рядом был, и каждый мне день чудо новое в себе принесёт.
- Аааа, ладно! станы и лубаска высохнут быстло.
Он как маленький кутёнок сбросил наземь липкую одежду будто намокшую шкуру, неуклюжими лапами неудобно тяня тесную рубашонку за ушами; а скинув вослед и сандалии – хлоп-хлоп в разные стороны – побежал к молодёжкам знакомиться. Те, увидев его загребущие руки, в три голоса взвизгнули – и завертелась по лугу кутерьма, в жёлтозелёном облаке которой крякали, мычали да блеяли неизвестно кто и непонятно откуда. Я остался один здесь, а они все сменились в параллельный увлекательный мир, чтобы вволю наигравшись, вернуться обратно.
Вовка прилёг рядом со мной – словно калач возле самовара; умаялся, поостыл, загорает. И мечтательно краник открыл:- А знаес, где я зыл ланьсэ?
Я приподнялся на локте: думаю - сейчас он покажет мне дом свой, слева от речки. Но он рукой в небеса – мах – ладонью от слепоты прикрываясь:- Вон тама, на солныске. А потом я до вас спустился. Стобы ладости больсэ.
- Кто тебе рассказал об этом?- ах, что за премудрый старик его этой чудесной судьбе надоумил! сам на тот свет в доброте уходя.
- Наса воспитательнитса говолила. И поэтому от солныска лызый я.
Как много в Вовкиной речи похожести на каждое малопонятное слово: рыжий – лысый – лыжный. И когда он так разговаривает, то я занимательно фантазирую про одного рыжего, который снёс лысое яйцо, катаясь на лыжах по лесу.

Вдоволь накупавшись и позагорав, мы сели в тихом укромном месте подальше от прочих рыбаков. И хоть клёва тут, по обыкновению, не ожидалось, но зато к нам не подойдёт какой-нибудь дурачок, и не скажет на Вовку – о, привет, дурачок! – А Вовочка станет от радости прыгать вокруг, только за то что его заметили, да поручкались с ним. И я мог бы наговорить больших гадостей тому мелкому рыбачку-человечку, заступаясь своего блаженного дружка, или даже подрался.
Да ну их – надоели нам все непонятливые. Вон Вовка бегает просто за бабочками, и мне на душе хорошо да спокойно.
- Вовочка! Ты ловить рыбу будешь?
Подбежал как пузырь: радужного цвета и ветром надутый.- Буду, конесно! А как?
- Как-как, покакаешь дома.- Я нарошно грубоват с ним сейчас, чтобы он не отвлекался; в нём ведь словно в ребёнке упрятано сто интересных игр, и каждая из них сей момент желает прорваться наружу – с одной я управлюсь, а все вместе мне не осилить. Так пусть сидят рядом.
Я наживил червяков на две наши удочки; лупатый молодой Вовка-птенец с разинутым клювом внимательно смотрел, будто намеряясь склевать. Он заходил то справа-слева, то со спины – вроде бы изучая мой рыбацкий опыт – а потом быстро взял червяка из банки, поднёс ко рту, и я едва успел выбить поживу из его шаловливых рук.
А если б это был скорпион? или пчела.
- Володь, нельзя его есть. Он только для рыб.
- А я понюхаю и полозу. Селвяк землёй пахнет.
- Интересно, а чем пахнешь ты?
Он тут же задумался, скорчив интересную рожицу мудрого учёного, который попал в затруднение на неожиданном парадоксе.- Не знаю тотьсно. Бабуска говолит, сто молоком.
Какая бабушка – неизвестно: их может быть целых сто штук, потому что имена наши человечьи он всегда забывает. И если нужно точно выведать у Вовки подробности какого-либо случая, то приходится долго наводить его на приметы, особенности говорка, и кто где живёт.
А ещё словечки – тотьсно, конесно, и тсесное слово – он любит употреблять для представительности своей полудетской персоны во взрослых компаниях, особенно, если его сразу хорошо принимают и жмут крепко руку.

Но я отвлёкся – а тут опа! попался – на крючке сидел неплохой окунёк размером с ладошку и удивлённо хлопал зелёными веками. С коряг на него лупато глазели злорадствующие лягушки, переквакиваясь-пересмехиваясь между собой.
У Вовочки затряслись руки:- Вот это лыба!- и он подставил под малыша огромный щучиный садок, боясь либо, что тот порвёт своим весом тонкую леску.
- Мы поймали, да?!- На меня смотрели круглые радостные глаза львёнка, которому только что большая черепаха спела песню. Не хотелось их огорчать, а пришлось:- Это я поймал, Вовочка. Твоя лыбка ещё не клевала.
Ух, как ему восхотелось самому потащить за жабры свою первую добычу!
Он затих возле удочки; и такого терпения я у него никогда не замечал. Ведь трудно инопланетянину следить за одним неподвижным красным поплавком, когда вокруг разноцветная бурлящая земная жизнь. Наверное, он представил себя исследователем подводной Атлантиды – хоть мелкой, речной, но до ужаса интересной.
Вовка и сам мне похож на атланта. Вот сидит он рядом со мной, и с бережка как будто бы в воду хвостом своим плещет. Сдавленый нос, широкий раздвинутый рот в улыбке кита - расплескал все моря, океаны – а на дне желудка ещё остались непереваренные крохи больших глубоководных барракуд.
Ах, зачем я показал ему эту рыбалку? он теперь не уйдёт отсюда, за первой махонькой рыбкой ждя вторую побольше, следом третью ещё покрупнее, а уж десятая у него должна быть размером с акулу.
- Вовочка, есть хочешь?- не пора ль нам домой.
- Нене! Я есё полыбатсю.- Этот мелкоразвитый недотёпа сразу догадывается обо всех моих хитростях. Конечно, если бы я строил вокруг него сердечные крепости тюрем да казематов, и опутывал колючей проволокой козней да интриг, то он бы из них по век жизни не выбрался. Но я играю с ним, будто с маленьким дитём, а ребятишки очень тонко вокруг себя чувствуют примитивную размазню взрослых: - сьешь кашку, доченька – а ты мне купишь шоколадку? – и добрая матушка тут же оказывается в западне своих ласковых уговоров.

Вовка уже полчаса сидит неподвижно, вперившись в поплавок своим взглядом и кончиком высунутого языка. Он мне напоминает вожделённого Робинзона, перед которым только что мелькнул на горизонте еле видимый парус – и вот он жестоко, с мукой для верящего сердца выжидает, в какую же сторону плывёт этот корабль, зная, что до него никогда не докричаться. Те рыбы, которые сейчас плавают вокруг толстого крючка – вернее, вокруг его жертвенного червяка – и есть Вовкины мистические голландцы, кои летуче подымаются со дна морского, ужасая, но и завораживая мощью своей преисподней химеры.
Ведь он, наверное, сам ни разу не ловил рыбку – не вытягивал из воды серебристые паруса-плавники, млея от её пучеглазого неподвижного взора, от жадной шарнирной пасти, в коей молчаливо сокрыты все тайны речного колодника. Мужики, может, для смеха и давали Вовке подержаться за удилище – сзади за рюмкой водки потешаясь над незадачливым дурачком, у которого и вещей-то своих личных никогда не было. А Вовке, я уверен, тоже хочется удочку с рыбой, дом, жену да ребятишек: в сладкой зависти глядя на всех, жить как все.
Я уже совершенно не замечаю в нём дурости, а только мне пока непонятное мирское блаженство. Он иногда ещё пускает мне слюни как маленький ребёнок, частенько забывает почистить зубы, если в его инопланетном дому не напомнят об этом, и после уборной не всегда моет руки. Но в нас, взрослых да умных людях – как мы считаем себя и друг друга – нет и сотой доли, нет хромого калеки-процентика от того Вовкиного счастья и наслаждения, которыми он осязает окружающий мир, белый свет и вселенную. Он в своём поплавке видит больше, чем я повидал за всю жизнь. Я слепец – и мне плохо от этого. А ведь есть ещё люди много слепче меня.
- Вовка, а ты долго можешь ждать свою рыбку?
Он перевёл на меня свой восторженный взгляд:- Всё влемя, пока меня воспитательнитса не забелёт.
- Тащи её!!!
От моего радостного крика он резко дёрнул удилище, только не вверх, а наискось прямо в мой раззявленный рот; и хоть такая ловля была не по правилам, но на крючке его золотилась рыбка – может даже та самая, что исполняет желанья.
Я осторожненько снял её, обнял ладонями, и сразу же передал хозяину, Вовке. Пусть лучше он попользуется – так будет честнее. Ведь у меня уже всё есть, из того что можно купить. А ему ещё многое нужно.
Вовка принял золотую рыбку в свои дрожащие руки; поднёс её к самому рту; и глядя в голубенькое небо, стал загадывать трепетные потаённые желания. Я слышал только его лёгкий цыплячий шепоток, быстро сносимый в камыши дуновеем: - позалуста... позалуста... позалуста...

Велосипед
Велосипед – всего два колеса, а радости от него, как будто их целых десять, и скорость очень похожа на автомобильную. Потому что на руле нет спидометра, но зато за ушами свистит обиженный ветер, который гонится сзади и всё никак не может обдать, треснуть по спине холодной ладонью – чур, не я!
У меня в детстве был велик. Взрослый; до коего я не доставал ни пятками, ни макушкой, и приходилось подлаживаться к педалям, чтобы крутить их не отбивая себе нежную детскую мотню об железную рамку. Я устраивал его возле ближайшего пня, что был прежде толстой берёзой у калитки; сам взлезал на тот пень, словно статуя пионерского октябрёнка; и тогда уже, становясь выше и сильнее, опрастывал свою костлявую попу на подушку-седушку. И то, что кости жались, кылялись, и всё никак не могли умоститься – мне уже было совершенно неважно, когда я крылатый нёсся по улице, зная, что через десять минут буду у речки, потом сорвусь к лесу, к соседней деревне – ну прямо в небеса.
На переднем колесе моего старенького велика была камерная шишка, похожая на вздувшийся во лбу болезненный синяк – и от этого сам велосипед мне казался нездоровым, где-то покалеченным в схватке с дорогой. Ему бы надо было поменять покрышку, но в нашем поселковом магазине такие дорого стоили, а просить у взрослых ради своего удовольствия я постеснялся – зная уже тогда, как тяжело весят эти лёгкие бумажные денежки.

Интересно, понимает ли Вовка в деньгах? Считать он их, конечно же, не умеет – тут ему приходится доверять благородству продавцов, которые никогда не обманут – не должны обмануть такого блаженца. Но вот цену каждому своему долгожданному грошику он уже сложил в ручьях пота да в нарывах мозолей.
На днях он прибежал ко мне засалютованный, словно в пяти шагах от него всю ночь гроздьями разлетались фейерверки.- Ты знаес, сто я себе купил в магазине?!- Мне уже не надо слов, Вовка: я отраженье покупки вижу на твоих блестящих голубых зрачках, потому что ты эту радость носишь, волочишь, таскаешь с собой со вчерашнего вечера, и даже веки смежиться не могут из боязни заснуть и профукать бесценный подарок.
- Неужели тот самый мафон?
- Да!!!- Он обнял меня, а показалось что Землю, которая дала ему жизнь, а главное уши, чтобы чувствовать музыку. Вовка безмолвным детским наитием переживает за своих музыкальных героев, не в силах объяснить, откуда он взял их, как притопали они в его рыжую вихрастую голову – чем, если ног у них нет, а одна только выдумка тела.
И вот теперь Вовка всё же купил себе свою великую мечту, белый проигрыватель с грампластинками, давно чахнувший в пыльной витрине музыкального магазина. Залежалое старьё, как говорил бывший неумёха и непродавала директор, держа радиолу для пущей рекламы. А Вовка откладывал на неё по копеечке, по рублику – им ведь на летающей тарелке не платят никаких пенсий, потому что они жируют от пуза на полном обеспечении. Ещё лет десять назад инопланетяне от голода кушали всё подряд – бумагу, песок, штукатурку – но сейчас с пропитанием стало получше, и поварам даже удаётся себе подворовывать. А Вовке украсть было негде, и он на свою музыку долго зарабатывал на чужих подворьях.

Он катится рядом со мной к железнодорожному мосту чрез речку. Мы с ним похожи на двух клоунов в цирке – Пата и Паташона, рыжего весёлого клоуна и его мудрого серьёзного напарника. Вовкины длинные ноги почти что волочатся на приземлённом дорожном велосипеде; он взял его у себя на летающей тарелке, и эти велики, видно, покупались для пущей безопасности – чтобы никто, а особенно инопланетные девчата, не расквасил себе нос под высоким седлом. Моё колесо в полтора раза больше, и я даже не напрягаюсь обогнать – в то время как Вовка истово крутит педали, словно Донкихот, оседлавший ветряную мельничку. Я посматриваю на него сверху с лёгкой насмешкой, и моё спокойное Санчепанчевское сердце подсказывает мне, что скоро привал и бутербродный обед. Прямо возле железной дороги и речки, где зелёной тенью проносятся скоростные поезда над голубой бездной. Конечно, не такие уж они и скорые, да и бездна наша сравнительно мелководна; но вот лет через двести, когда над землёй раскинутся воздушные магистрали, а русла заполнятся новой водой из подземных источников, то настанет благословенное время любви и радости к природе и к людям.
Я Вовке всё так и рассказал о далёком, но близком будущем. А он мне ответил как сварливая старушка на лавочке: - дозыть бы... – и недоверчиво пожевал кислыми губами, словно в рот ему с компотом попало несезонное яблочко, горьковатый дичок.
- Ты что, Вовка, сомневаешься в науке и технике?
Он заметно смутился моей нарочитой обидкой, хотя в ней не было и капли сердечного тумана, а мне просто хотелось его поддразнить.- Я зэ их потсти не знаю. Нам дома нельзя долго смотлеть телевизол. Только мультики и пло бозэньку.
- Это правильно, Вовка. Телевизор сейчас много дури показывает. Всякая кровь, поножовщина, драки.- Мне почему-то захотелось рассказать ему страшные ужасы, может быть оттого, что сегодняшний день страшно ужасно солнечный и тёплый, рождающий химеры назло своей радости. В такие дни интересно представлять явый апокалипсис мира – взрывы, землетрясения, цунами – насмешливо себе сознавая, что под божьей милосердной дланью ничего со мной не случится.
- Я один лаз видел длаку. С кловью.
Вовка передёрнулся от воспоминанья; и я впервые узрел, как зазмеились его плотоядные губы, прежде расквашенные будто у телёнка под коровью сиську.- Два дядьки подлались в кафэске. Плотивно было смотлеть.
- Нечего тебе делать в этой пьяной забегаловке. Если захочешь подкормиться, то приходи ко мне.
- А я у них нитсего не плосу. У меня денезки есть, стоб покусать.
Вот это да, твою мать. Я про себя ругнулся на себя за себя. Почему это я с нормальными людьми всегда выбираю слова, беспокоясь за их обиду – а Вовку просто походя оскорбил, считая блаженного глупеньким человеком без чести, без гордости. А он вон какой – недоступный.
Не напирая бычком, но юля как уж, я увёл разговор в другую сторону, прекрасную.- Старушки знакомые говорят, что ты им хорошо помогаешь. Хвалят тебя.
- А как зэ!- Он расцвёл как мальчишка, которого при родителях расхвалили благодарные соседи – и такой, и сякой, и прямо самый лучший сын на белом свете.- Я им всегда оголоды сазаю, и длова лублю, и есё по хозяйству.
Мы уже подъехали к мосту; спешились. На серозелёной речушной глади было пустынно: в камышах по-партизански затаились носатые деревянные и курносые резиновые рыбачьи лодки. На укрытом от чужих глаз кругленьком пляжике одиноко возлежали три городских дачника, наверное, незнакомых друг другу. Каждый из них накрыл рядом с собой лёгонькую скатёрку; и судя по этикеткам, там пенилось пиво, а по фруктово-овощным цветам – яблоки с грушами, да огурцы с помидорами.
- Ну всё, Вовочка. Теперь размуздываемся, и аппетитно садимся кушать.
Вовка всё ещё стесняется есть да пить, во всяком случае, в моём присутствии. Не то чтобы я для него остаюсь чужим – а наоборот, мне кажется; он уже считает меня близким товарищем, доверяется в своих душевных радостях и тревожках – поэтому с его стороны друзья должны одинаково вкладываться в дружбу, хоть и едой. Объяснить он всё это мне не может – и по стыду, и по недомыслию – но чувствует это в себе, я уверен, именно так. Поэтому когда мы садимся к столу, я сам ему полно наваливаю в его личную тарелку – и пусть только попробует всё не съесть.
Вот и сейчас он поначалу легонько, как бабочка, отщипнул то от сыра, то от колбасы; но раскушав съестное, голод – не Вовка – уже всерьёз набросился на обеденные припасы; и челюсти голода, а не Вовкины, задвигались на своих костлявых маховиках вровень с моими.
- Вкусно жевать на природе, под небом. Совсем не то, чтобы дома под лампочкой.
Не все мои слова из набитого рта можно было разобрать, но он понял меня с полнамёка.
- Даааа. Вкусно зэвать на плилоде под лампотськой.
И мы вместе с ним засмеялись, а солнце и ветер понесли наш золотистый смех над камышами да лодками, над рыбаками и дачниками, подняли к кучерявым облачкам и быстро расплескали над посёлком грибным дождиком, тоже из наших припасов. Под которым так приятно мечтать.

Я думаю, что каждый хочет вернуться в детство – хоть на день. И тот, кто несчастлив в нынешнем времени – мечтая о покое, когда его, малыша, не мучили никакие сиюминутные заботы, тревожные, даже трагичные, а все глупенькие капризы природы разгоняла как тучи ладонями богиня - смешливая бабушка - и в капельках воды из огородного шланга ослепительная сияла радуга. И кто счастлив, любим да удачлив сейчас, кому ныне живётся в нежащей роскоши личного и творческого уюта – тоже хочет оказаться на крутом бережку деревенской реки в компании загорелых мальчишек, которые уже через час после знакомства становятся лучшими друзьями, и учат рыбачить, сигать в воду с деревца, хвататься без страха за панцирь игольчатых раков.
И считать облака.
- Вовка, погляди. В центре неба. Облако, похожее на собаку, дворовую лохматую, из которой шапки шьют. А над ней и сама та шапка, треух, видишь?
- Дада. Визу!- И он вознёсся к небесам.
- Вон ещё здоровый крейсер, или торпедный, плоский такой. И от него разбегается, расплывается мелочь в разные стороны. Видишь?
- Да, да, визу,- но по его неуверенности я понял, что врёт вруша, не видит, только поддакивает, чтоб мне не обидно.
- А вон глянь, маленький поросёнок, почему-то с длинным носом. Наверное, незаконнорождённый. И за ним ползёт ящерица огромная, целый варан называется. Видишь.
- дааа.- Ну, тут уже полная брехня. Он заметно расстроился, оттого что так слеп, что не видит, вот и тянет протяжно.
Тогда я подхожу к оранжевой бабочке, беру за крыло, сажаю Вовке на нос, и она улетать не хочет. Он хохочет от радости, а она полусонная зевает – чего, мол, пристал. И на моих пальцах остались её радужные отпечатки со всех цветов, на которых она побывала за свой рабочий день. Но может быть, она не работает? не окучивает пыльцу, а только лишь лакомится нектаром природы. Вот лентяйка.
Пыльца такая лёгкая, что сдувается моим тёплым дыханием. Отовсюду, где бабочка порхала, на её липких крыльях остались живописные рисунки от художников – многоликой розы, яркого пиона, и солнечной ромашки. И если ей захочется обрести новый мазок на себе, то она опять же отправится в путь – облетит десять вёрст деревенских полей, отпечатает красивые оттенки на своих промокашках, что называются крыльями – и из простенькой капустницы станет великим адмиралом, а может и маршалом. Ведь у бабочек имя зависит всего лишь от цвета, от мазка и мольберта – её главный художник природа.
И от этой природы что-то в моей душе изменяется. Капитально. И в лучшую сторону. Потому что мне сейчас не нужно привлекать мир своей заманчивой персоной – он сам ко мне в сердце теснится. Как к солнечному свету от надоевших дождливых туч да мрачных фиолетовых холодов.
Я чую, что сердечно становлюсь другим, крупным, вселенским. Ещё не дошёл до вершины человеческой мудрости, но уже путь мой необратим, потому как назад я и сам не пойду, и товарищи мне не дадут.
А их у меня с каждым днём появляется множе. Может быть, оттого что светла моя улыбка душа – но не скрытной белозубой надменностью, облечённой роскошью богатства да удачей в делах, и не скрипящей крепкозубой сварливостью, боящейся сглаза отпетых завистников – а мир мой во всякий вновь приходящий день удивляет великими чудесами и безмерной красою восхищает меня, да теперь уж и тех, кто со мною пленяется рядом.

Штаны
Я завидую Володьке немного. Он ведь может творить на земле всё, что захочет. Закричать от радости на весь белый свет – пожалуйста – и никто его за это не пристыдит, потому что считают его дурачком. А вот я зовусь умником, но не имею права на глазах у людей сотворить что-нибудь похожее на глупость. Хотя нет: право-то я имею, и желание даже есть – но меня сдерживает опаска прославиться дураком на устах у людей. Ведь даже понимая, какой я умный, какое крупное у меня образование, они всё равно будут считать меня придурковатым, и побаиваться, ожидая с моей стороны новых подвохов. Я, скорее всего, со временем потеряю привычных товарищей – потому что кто же из нормальных захочет общаться с дебилом – и моей верной общностью станут бомжи, дурачки и пропойцы, которые принимают всяких людей, как те есть.
Вовка согласно своим божевильным рефлексам – которые заработаны им не среди людей, а идут от неба – очень слабо подчиняется человеческим условностям, разным там этикам да моралям. Основные догмы приличия он понимает – правда, не знаю откуда – всегда здоровается с людьми, даже с утроенной радостью, по нужде ходит только в уборную, или уж, в крайнем случае, под ближайшие кустики. А что особенно в нём интересно – он очень стыдлив, и не любит навязываться всем без различия людям, и тонко, тоненько чувствует это в себе. Ну вот как это возможно, если он дурачок?
Здесь точно какая-то ошибка. Не может он жить одними рефлексами, если я – вполне нормальный, как все люди думают – чувствую то же самое, что и Вовка, сердцем да душой. Будь он в клетке подопытной крысой, и за каждый промах его бы долбили электроразрядом – тогда б я поверил в животность Володьки. Но он каждую минутку смотрит на жёлтое солнце, на синее небо, крутя головой по облакам, словно кто ему шепчет оттуда.
Его блаженность во многих случаях сама собой оборачивается порядошностью. Прямо чудеса: как будто выскобленная шкура горного барана, набитая шерстью да опилками, вдруг вскочила с ногами на стол и трубно заблеяла.
Только у Володьки голос потоньше. Мы с ним на днях ходили на рынок: скупиться продуктами, и ещё я хотел ему справить недорогие брючата – лёгкие, парусиновые. Ну все, конечно, как вовку увидели, так желают добра и всяческих благ. Поцелуи одиноких старушек, которым он помогал, мужские объятия крепкие, как обычно за дружбу – мне тоже от сей любви перепало.
Остановились мы возле цветастой торговки, что промышляет костюмами, юбками, нижним бельём. А она как раз сарафан на дородную бабу примерила. И хвалит-бахвалит его, будто лучше на рынке не сыщешь – словно весь он из золочёной парчи, а она продаёт как в убыток, за гроши.
Сарафан-то, может, хороший: только сидит он на этом теле не королевским платьем, а так, словно бы зрелую Екатерину Великую обрядили в мелкое платьишко её худосочной фрейлины – вот сейчас на глазах и треснет. И торговка сё видит: но большего размера у неё нет, не скупилась – а заработать ай хочется, и поэтому она на голубом глазу – почти искренне, значит – мастерски расхваливает свой маломерный товар.
- Мужики, подтвердите!- обратилась она к нам с Володькой.- Как красива стала женщина в этом радужном сарафане! Ну, прямо солнце сама!
А мне уже стыдно. Думаю – уйдём без штанов. Ведь сказать женщине, что она толста для обновки – так точно обидится, проклянёт даже, они ведь за каждый грамм трусятся. А промолчать подло: в нём же ни сесть-ни лечь, а только стоять как статуя.
И тут поперёд выступил Вовка:
- Да оно зэ вам маленькое. В нём вся зопа видна.
Так мог сказать только ребёнок в поре своего наива. А прозвучавшее из уст молодого мужика сразу сотрясло хохотом всех рядом стоящих. Даже соседние торговки, что сначала молчали, вроде как опекая и помогая собратке продаться, стали особенно громко смеяться. Она, видно, им досадила своей большой прибылью – вот они и вымещали этим смехом неглубоко упрятанную денежную зависть.
- Идите отсюда, дураки слепые!- грубо и возмущённо закричала на нас хозяйка лотка.- Не верьте ему, женщина, он же блаженный!- И опять к нам:- Пошли вон от прилавка!
Так она вертела туда-сюда головой, призывая в свидетели своей чести, но никто её уже не слушал. Все, хохоча, обсуждали Володькину почти детскую хохму.
А мы уходим... уходим тихонько. Чтобы она сгоряча не запульнула нам в спину чем-нибудь тяжёлым, похожим на багрово-фиолетовый синюшный синяк. Я даже голову пригнул, а Володьке хоть бы хны:- Потсему она ласселдилась на нас?
- Потому что ты сказал слово жопа, а это почти матюк, и женщины не любят, когда так говорят.
- Аааа... я зэ не знал.
Удивительно: вот о многом, чего другие не знают, он догадывается детским наитием – а человеческую корысть он не может понять. Или всё-таки притворяется, чтобы спроса было поменьше.
А парусиновые брюки мы купили. У одной небогатой старушки, которая подторговывала всякой всячиной на самом краю базарчика. Носки, трусы и стельки для ботинок лежали у неё на самодельном лоточке, сбитом из раскладного столика – валенки, галоши и резиновые сапоги стояли шеренгой у ножек. Бабулька никому не навязывалась, молчала, но так смотрела на всех, как будто хотела одеть да обуть каждого проходящего.
- Бабуля, сколько стоят вот эти белые штаны?
Она вроде бы сразу и не поверила моему вопросу; навер
–>   Отзывы (2)

Пыль
24-Sep-15 22:22
Автор: Чёрный Куб   Раздел: Проза


Всегда. Не знаю значения этого слова, это какое-то неразумное слово – всегда.

О чём.

В том городе часто тряслась земля. Тряслись стены дома, пол, гремело и звенело всё, что могло греметь и звенеть. Никто не кричал, не спешил выбраться на улицу. Просто говорили – опять взрывают.

Пацан любил наблюдать за муравьями. Это были хорошие чёрные муравьи. Жили они под землёй. Просто дырочка, отверстие в твёрдой корке серого пыльного грунта, вокруг неё бегали муравьи. Пацан мог часами сидеть и наблюдать за ними, изменять палочкой их маршруты, тормозить их движение плевком, делиться чем-нибудь съедобным. Что было там, за входом в муравейник, неведомый мир.

Вокруг шли люди. Это был проход между двух пятиэтажек, посреди которого сидел пацан в белой кепочке и наблюдал за муравьями. Иногда кто-нибудь из людей останавливался и заговаривал с ним, а он охотно отвечал на вопросы.

Иногда внезапно начинал дуть ветер, усиливаясь с каждой секундой. Надо было быстро добежать до подъезда и суметь открыть дверь, суметь, потому что ветер был сильным и мешал этому. Подняться на четвёртый этаж, войти в квартиру. И смотреть в окно, как ветер гонит тучи песка, рвёт деревья, как прохожие спешат добраться до своих убежищ. И слушать, как цокают песчинки по стеклам окон.

В деревне у бабушки муравьи были совсем другие, мелкие красные. Те, чёрные, кусали просто, щипали и всё. А эти кусали жгуче, и вид у них был какой-то нехороший, недобрый. И жили они в разных непонятных местах, например, под вросшими в землю красными кирпичами, ограждавшими клумбы в палисаднике. Пацан решил, что красные муравьи враги чёрных.

В лесу жили другие муравьи. Жилища их были серьёзными строениями, пирамидами. В одних жили большие чёрные, в других большие чёрно-красные. И те, и другие были явно солдатами. Брошенная на муравейник лягушка не успевала упрыгать, она замирала, подёргиваясь, валилась, вытягивалась, облепленная муравьями.

Со стороны пацана это не было убийством лягушки, ведь он накормил ею муравьёв. Так, однажды, бездумно убив камнем птицу, он очень пожалел о содеянном. Но сразу принял верное решение, сбегал домой, принёс кошку и показал ей мёртвого воробья. Это уже не о муравьях. О чём.

Всегда – это с момента первой памяти и до сейчас.

Сегодня иду двором двухэтажки, а там пацан с палкой в руках, важный такой. Спрашивает – Ты кто. Я иду, говорю – Человек. Он – Какой человек. Я иду, говорю – Взрослый.

+++

Весело было. Весело было внутри, весело было вокруг. В восемнадцать лет мне было очень весело.

Регионом управляли бандиты, весело выкосившие топорами других бандитов. Бандиты управляли городом, заводами, торговлей и вообще всем. Остальные люди это знали, это было нормой.

Я устроился работать на завод электриком, что было для меня, не имеющего профессии, очень хорошо. Зарплату тогда ещё не отменили, жил я по-прежнему в студенческой общаге.

Рабочий коллектив делился на три категории – алкаши, травокуры и трезвенники. Количество алкашей и травокуров было приблизительно равным, к тому же некоторые, включая меня, свободно принадлежали к обеим этим социальным группам. Трезвенник был один.

Строения из бетона и ржавчины, трубы, дым, огонь, грохот. Скрап под ногами, свинцовый воздух в лёгких.

Людей давило пачками металла, убивало током. Люди падали с высот, попадали на путях под составы, разрывались в клочья различными механизмами. Люди теряли здоровье, части тела, жизнь. Люди бухали.

Когда и наш комбинат перестал платить зарплату, люди озверели. Город и так дышал злобой и ненавистью, сам по себе такой, а тут вообще с ума сошёл. За предложение оплатить проезд кондукторов выбрасывали на остановках. Улицы были заполнены группками грабителей, действовавших в меру своей отмороженности. В привокзальных ларьках продавались колёса. Бабки на базарчиках торговали цыганской ханкой.

Потом бандитов арестовали. Но на улицах ничего не изменилось.

Власть поменялась и у нас в заводоуправлении. Новые хозяева захватили здание с помощью вертолёта и людей в чёрном. Но денег нам платить не начали.

В городе была поймана семья людоедов - мать, дочь и сын. Несколько лет они ели детей.

Местная газета с удовольствием рассказывала о деяниях бандитов. Как будто раньше этого никто не знал. С ещё большим удовольствием газета рассказывала о способах ловли маленьких и не очень девочек, приготовления из них различных блюд и поедания их.



Мне было восемнадцать лет. Я не думал о неправильном устройстве мира. Я принимал этот мир как должное, без внутреннего несогласия.

Мне было хорошо и весело.

+++

Вова любил апельсины. Он жрал их за рулём, очищая зубами и выплёвывая кожуру и зёрнышки на пол, сок тёк по морде и рукам, Вова любил апельсины. Вова вообще опрятностью не блистал, он был свином, часто и в поступках. А тогда тем более, год плотного употребления героина ускорил процесс деградации. Порода людей такая – всеядные кайфоманы. И я был таким.

Началось всё, наверное, давно, и через годы, убеждённый травокур, убеждённый отрицатель для себя внутривенной наркомании, я встретил Саню.

Саня ехал домой, из большого города в глухомань, по срочному вызову старшего брата, прознавшего о саниной наркозависимости. Санина семья дружила с вовиной, поэтому Саня остановился у Вовы. Он вынул из кармана бутылёк из-под витаминов Ревит, почти полный героина, и сказал, что никуда не поедет, пока не кончится порошок, и мы должны ему помочь в уничтожении зелья. Потому что ехать с этим домой он не может, это самоубийство. Ну и чего не нюхнуть, это же не уколоться. Продукт был качественным, Плейстейшен не выключался вообще, мы помогали товарищу.

В течение следующих лет Саня ещё не раз присаживался на иглу, брат сдавал его в клиники, откуда тот дважды сбегал (они там сумасшедшие, говорит, зарядку заставляли делать, обливаться холодной водой и песни петь). Потом ему сделали операцию, просверлили коловоротом череп в двух точках надо лбом, что-то там исправили, сказали мол ни тянуть к наркотикам, ни, в случае употребления, переть – не будет. После процедуры Саня проснулся, позвонил барыге, получил через форточку передачу, укололся. Обманули, говорит, прёт как и пёрло.

Саня уехал, а опыт остался.

Так я и жил, частенько пихая в нос порошок разного качества и разных оттенков. Пока не подумал, а почему бы не уколоться. Подумал – сделал. Вмазался, сверху курнул, и стоял лунной ночью перед лежащей на земле трубой метрового диаметра, задумчиво говоря в неё – Уууу-Уууу, и слушая ответные вибрации космоса.

+++

Дистанции стадии степени…
Извините, вы не подскажете?
Что, опять потерялся?
Ну да, заблудился.
Нет, ты не заблудился, ты именно потерялся. Теряешься, находишься, опять теряешься. Да потому что и не находишься. И не найдёшься. Так ты потеряйся совсем уже. Навсегда. А чё мозги-то ебать себе и людям. Давай, чего ты.

Индикатор слова реакция.
Изменения состояний обмен клеток на кубики
Грибные дожди кислотные испарения времени
Растворение радужной оболочки
Цветочки.

+++

Вот ситуация, тебе нельзя жрать апельсины. Нельзя вообще, ни одного. Потому что когда-то раньше ты так жрал апельсины, ты обжирался ими, тебе было от них плохо, было очень плохо, но ты всё равно жрал апельсины, жрал и жрал, жрал апельсины. Это ужасно, быть зависимым от апельсинов.

Поэтому от тебя ушла жена, сбежала в другой город на другом краю страны, забрав маленькую дочь. Ты жрал апельсины ещё несколько дней, потом сел в кресло перед выключенным телевизором и завыл. Тебе никогда раньше не было так плохо. Твой мир перевернулся, мозг сломался, душа, душа. Что душа. Душа. Ладно.

Твои мысли и чувства метались, ты не знал, просто не знал, что делать дальше, что делать в следующую секунду, сожрать пару апельсинов – но ты уже убедился что это не лечит, бежать догонять семью – но куда, куда, тупо ехать в другой регион и там сдохнуть в поисках её, сдохнуть от апельсинов, так можно и здесь сдохнуть от апельсинов. Точно. Так и надо сделать, подумал ты, это всё решит. Ты взял столько апельсинов, чтобы, сожрав их все, сдохнуть наверняка. И сожрал.

Но почему-то не сдох. Тебя подвёл твой собственный организм, он переварил все эти апельсины, и, очнувшись, ты. Тебе было очень плохо, просто пиздец как плохо. Когда ты смог встать на ноги, вжав голову в плечи, потому что любое движение отдавалось в ней взрывом боли, ты отправился в магазин, скрюченным абсурдным существом, которое чуть приоткрывало глаза, ровно настолько чтобы не потерять тело в окружающем пространстве, взял в магазине литр водки, вернулся и стал пить её, жадно, большими глотками, веря, что она поможет. Она помогла, скоро ты уснул.

Ты бухал две недели, блевал, дристал, бухал и бухал, выходя только до магазина и обратно, стараясь делать это по ночам, никому не открывая дверь, бухал, смотрел на Их фотографии плакал и бухал, раз за разом перематывал видеокассету фильма РеквиемПоМечте и бухал, долго, пока организм не отказался пить дальше.

Потом было страшно. Было очень и очень страшно, страшно долго, страх хотел сожрать тебя, чтобы ты стал его рабом, но ты выдержал.

Потом ты вышел на улицу, к людям. Стал работать, разговаривать с людьми, отвечать на вопросы, люди ведь любят задавать вопросы другим людям, зная, что тем плохо и почему плохо. Стал не отвечать на вопросы. Устал, от людей, от себя, стал бухать, опять заперся дома и бухал, пока опять не стало страшно.

Пистолет был однозарядный, переделка слесаря-недоучки. Ты встал с кровати, с когда-то вашей кровати, взял пистолет, подошёл к зеркалу, приставил пистолет под подбородок, глядя в зеркало примерился, куда направлен выстрел, и выстрелил. Ты выстрелил, а пистолет щёлкнул и не выстрелил. Ты пошёл, сел в кресло, и долго сидел, недвижно, не моргая.

Потом ты вышел на улицу и пошёл к людям за помощью. Люди помогли тебе, вскоре ты находился в избушке в глубине зимнего леса, и ближайшая деляна была километрах в двадцати-двадцати двух. У тебя было ружьё, табак, литр спирта и другие продукты. В лесу было хорошо, там не было людей. Спирт ты почти не пил, тебе было хорошо и без спирта.

Но однажды ночью тебе опять стало страшно, не из-за спирта, просто вдруг тебе стало страшно ночью. Ты начал разговаривать с этим страхом, слыша его многоголосье, начал делить голоса на сущности, но потом понял, что не надо их делить, иначе заблудишься в них, потеряешься и станешь одним из них, этот страх и эти сущности есть ты, всё это в тебе и из тебя, ты сам поселил в себе это когда-то, пожирая апельсины и запивая водкой. Осознав, стал бороться, и победил.

И в лесу стало совсем хорошо. Ты перестал следить за временем, оно было тебе не нужно, ты сам был своим временем.

Потом люди забрали тебя из леса. Они дали тебе работу, ты работал, работал, тебе было хорошо и светло, ты был силён.

Потом тебе стало не хватать денег. Казалось бы, обычное дело, но ты ведь помнил, что раньше, когда-то, денег было больше. Ты молчал и работал, работал, но мысль материальна, и вот.

И вот ситуация, тебе, которому нельзя жрать апельсины, нельзя вообще, ни одного, потому что ты помнишь, чувствуешь, как это было, тебе предлагают поехать далеко, в тёплые края, где повсюду апельсиновые плантации, и привезти оттуда много апельсинов. Ты знаешь, что ты ответил этому человеку, человеку, которому верил и доверял во всём.

+++

Сказала мать бывает всё сынок
Быть может ты устанешь от дорог

Я ей ответил не волнуйся мам
Твой сын как прежде тот же наркоман.

Последние две строки заменялись на мычание, многократное повторение куплета, тупая абстинентная мантра. Что я здесь делаю. Работаю, да. И схожу с ума, или уже сошёл.

Командировка, быстрый и качественный электромонтаж строящегося здания аэропорта. Поэтому я здесь, мы трое отправлены первыми, позже прибудут остальные. Что ж мне так повезло зло, нарваться и нарвать, две посевные грядки мака, вдвоём мы ели его две недели, потом мыли всё что можно было смыть, потом откуда ни возьмись три грамма пороха низкого качества, съели за три дня, больше найти не удалось, перебои с поставками, и на следующий день я оказался здесь. Я, младший товарищ Юра и старший товарищ Дима. Не бухал семь месяцев, а тут организм ослаблен, мозг работает в дурном режиме, контроля нет никакого, ну вот, начал с баночки пива и до отключения, на следующее утро продолжил, на следующее утро продолжил, на следующее утро продолжил.

На следующее утро был вынужден признать, что дальше будет хуже. Поэтому в сараеподобном магазине купил не алкоголь, а питьевой йогурт, кефир, минералку, банку печени трески, бананы, бульонные кубики и ещё всякую дрянь, которую пожелал купить воспалённый разум. Мой воспалённый разум. Возвращаясь через пустырь на объект, выпил йогурт, после чего пал на землю и долго жестоко блевал никотином, мычал и плакал. Встал, вытер слёзы и сопли, отнёс пакет на стройку, и пошёл.

Я знал, что в этом населённом пункте у меня есть знакомые, нужно было их найти. Искал, нашёл. Добрые отзывчивые люди, я растёкся по креслу блаженно вмазанный и снабжённый готовым зельем ещё на раз. Жизнь продолжалась.

Начал добросовестно трудиться, до позднего вечера, бессонная ночь, уколотый день в труде, бессонная ночь, визит к отзывчивым людям, уколотый день в труде, бессонная ночь. И вот, я работаю и схожу с ума, или уже сошёл. Слух обострился до невероятности, открылось чтение мыслей и понимание нерусских языков, речью которых был наполнен эфир стройки. С верхнего этажа слышно обсуждение того, как достала моя мантра, что я мол явно наркоман, под окнами начальство объекта обсуждает проблему наркомании мол проклятые нарки лазают по огородам и наверняка здесь на стройке есть наркоманы предположительно из молодёжи значит тот тот и возможно тот, в перечне я, да вторит голос этот точно нарк у него глаза бешенные, в коридоре какое-то интернациональное сборище обсуждает проблему спида и наркомании, так же слышны голоса, говорящие какой я негодяй и подлец его товарищи работают а он бухал неделю да ещё и наркоман походу, голос накладывается на голос, образуя хор настроенный против меня.

Я присел и закрыл уши ладонями, часть голосов пропала, но осталось очень много, сделал вывод что голоса суть мой бред, посталконаркопсихоз, и надо его стойко переносить, продолжил работать, но они мне мешали, они сбивали меня с мысли, наводили на меня панику что это не пройдёт, это навсегда, мне было трудно.

Я вышел в коридор, в холле сидела толпа строителей, они курили и беседовали, почему моё появление вызвало паузу, почему они прячут глаза. И меня понесло. Я говорил громко и убедительно, все были виноваты, нефиг тут сидеть и базарить, я всё слышал, вот ты сказал это, а ты это, понесло. Закончил речь, плюнул на пол и пошёл работать. Прибежал Юра, что мол случилось, объяснил ему своё видение ситуации, читая в глазах сомнение.

Визит к отзывчивым людям, бессонная ночь, уколотое утро, приезд шефа, работа. И тут меня начало подрывать вообще серьёзно. Неуёмное желание выключить голоса молотком, передвигаясь по стройке, ждал неверного взгляда, неосторожного слова. Поделился мыслями с Юрой. Он посоветовал пойти и лечь спать, шефу мол объясним, лёг, но спать не смог.

Встал, пошёл в магазин, купил бутылку водки, выпил граммов двести, голоса немного успокоились, продолжил работать. Подошёл шеф, алкаш со стажем в завязке несколько лет. Чё, говорит, белка пришла. Типа того, говорю, рвёт меня напрочь, добром не кончится. Езжай завтра домой, отойдёшь, позвонишь Володе, в городе поработаешь, говорит. Хорошо, говорю, извини, Саныч, виноват перед тобой. Да ладно, говорит, забудь.

Ранняя ракета несла моё тело домой, домой скорее домой.

+++

Там живёт эхо. Эхо разных голосов из разных точек времени жизни. Голоса движутся, отражаются от стен ёмкости, сталкиваются, меняют направления и скорость, рисуя нелепые узоры.

Тили-бом загорелся кошкин дом.

В синем небе плавают чёрные кошки. Люди кричат им — кис-кис — пытаясь заманить в Кошкин Дом и сжечь там, но они хитры и зловещи. Плывут и улыбаются, нагло и презрительно, и мяукают так отвратительно, что весь мир, и даже полярники Арктики и Антарктики, пьёт водку, жрёт колёса, вдыхает порошки и дымы, измождённый неумолкающим ни днём, ни ночью мяуканьем. И только я один спокоен, лежу на плоской солнечной крыше, закинув ногу на ногу, подложив руки под голову, смотрю в синее небо с чёрными пятнами кошек и, улыбаясь, наслаждаюсь днём солнечным кошачьим пением, довольный, потому что все они, эти самые кошки — мои.

На, держи, добьёте. Монгол из раскрытого окна первого этажа протянул мне недокуренную папиросу. Потом мы зачерпнули литр браги из фляги в кладовке у Димоновских предков. И вот я сижу на краю крыши недостроенной девятки на краю города, свесив вниз ноги, смотрю в степь, в небо, вниз, в пространство, и тонко ощущаю грань между жизнью и смертью своего организма, вместе с тем зная, что я — безсмертен. Потому что ветер несёт мне в лицо запах пыльно-зелёной степи, потому что саманные хибары внизу скоро разрушат зодчие, потому что я слышу это мерное Вечное Бом, Бом, частью которого являюсь. И кажется так просто оторваться от края крыши, чтобы за один миг прожить сотню жизней и не умереть. Но нет, нельзя. Потому что

Я полез. Это говорю я. Мне нужно залезть на трубу котельной и куском сварочного электрода выцарапать там на вершине себя, рядом с теми, кто сделал это раньше. Так надо.

Гвозди нужны? Два солдата с неожиданным вопросом. Чё, говорю, сынки, Родину продаёте? Гвозди купил, гвозди нужны.

А что если. А не, не надо.

Где-где в Караганде. Ну это вы сами знаете.

Ну кто бы мог подумать?! Все могли подумать. Так почему же никто не подумал?! Какие хy*вые люди.

А как здорово было в детстве орать с балкона четвёртого этажа. Просто орать звуки Миру. Сейчас же, идя по улице, не то что орать, говорить не хочется. Так, чтобы из тебя в мир людей вообще информации не поступало. Кроме той, что они уже знают или читают по тебе.

А эхо. Ну живёт, да. И голоса, движутся. Можно только их и слушать, не отвлекаясь. Эфир.

Киянкой в лобешник закатать. Устойчивое словосочетание учителя труда. Жестяные спичечные коробки. Монетки, раскатанные под составами на железной дороге. Монетку можно выхватывать во время движения поезда. Так надо.

Ну рассказывай. Утром пошёл в школу, потом ничего не помню, очнулся здесь, в больнице. А вот твой друг говорит, что. Ничего не знаю, ничего не помню, у меня болит голова. Прикольной дрянью болезнь Паркинсона лечат. Или не лечат, а наоборот. Если не один, то главное не вестись на чужой глюк, не верить, не участвовать. И уж тем более не становиться его частью. Или вовсе порождением чужого глюка. А вот что этот мир, как не коллективный глюк его обитателей.

Алё-алё, пойдём на рынок китайцев бить. Это не китайцы, это вьетнамцы.

Журнал на немецком языке. Надо выбрать статью и перевести. Пьеса Арбузова на немецком, и сразу следом оригинал на русском. Переписал русский текст своими словами и пошёл отвечать. Эта старая жаба опешила от такой тупой наглости. Обучение окончено. Встречай, завод.

Ты зачем Петруху покалечил? Не помню. Наверное, он был неправ. Менты выяснят, кто там прав. Ты иди в дурку проверься, а то у тебя походу вот отсюда часть мозга вытекла. Серьёзно, без обид, давно сказать хотели.

Капуста, Капуста! Орёт санитар, развалившись на диване в коридоре отделения. Двухметровый деградант Капуста. Танцуй, Капуста. Эх, яблочко. Капуста танцует и поёт за сигарету. Нарки лечатся по направлению от военкомата, санитары проносят им ханку. Я приношу психам чай и курево. У Курского вокзала стою я молодой, поёт Капуста. Я — здоров. Это просто остаточные явления. Извини, Петруха.

Нет, гул холодильника это не Бом Бом Вечности. А героиновый кумар или алкогольная абстиненция это не очищение, нет. С самого рождения только и делаешь, что очищаешься.

Ты сейчас слышишь звуки мира людей? Это всё вибрации грязи. А Мир — чист и прекрасен.

Братан, налей ведро соляры.

Спасибо.

+++

Люди спали, люди пытались увидеть новые сны. Пространство содрогалось от топота небесных коней. Вибрации времени незаметны, потому что привычны. Люди измеряли время часами, но время никогда не было часами. Люди измеряли часами свои жизни. В такой-то час ты живёшь там и так. Как ты живёшь — хорошо или плохо? Люди измеряли свои жизни словами, измеряли словами себя, стараясь соответствовать. Ты соответствуешь?

Был зимний солнечный день. Я выключил телефон, взял пса и пошёл в лес. Мы шли, и нам было хорошо. Мы вышли на след снегохода и шли по нему. Через некоторое время я вспомнил, что не закрыл форточку на кухне. Это меня обеспокоило, но я утешил себя словами и прикинул приблизительный маршрут, достаточный по расстояниям для прогулки.

Расстояния. Тик-так скрипело большое дерево. Сквозь деревья двигалось солнце. В вымерзшей малой речке спали в анабиозе души мальков. Неслышно высоко летел самолёт, оставляя за собой прямые линии лыжни. Мы шли и нам было хорошо. Неслышно высоко ветер плавно сносил самолётную лыжню, заметал её края небом.

Мы вышли к обрыву. Внизу справа был лес, за ним большая река, туда уходило солнце. Внизу прямо был карьер. Люди забирали из земли плитняк для строительных нужд, взамен щедро возвращая строительный мусор и другие отходы жизнедеятельности. Снег скрывал нутро карьера, но я знал, что вон там лежит смятый кузов бывшего автомобиля, и там то же, и вообще знал что в карьере много человеческого мусора.

За карьером было небольшое замёрзшее болото, за ним лес, а за лесом город. Я смотрел на город и знал, что совсем не хочу туда возвращаться. Вспомнил про незакрытую форточку.

Мы шли, слева было замёрзшее болото, справа большой пустырь. Раньше на этом пустыре была ферма, коровник. Посреди торчали останки ёмкости, в которой раньше была вода. Шли по бывшей дороге, по которой раньше люди возили корма коровам и молоко другим людям. Мы шли по останкам бывшего моста через малую реку.

Мы пришли в город. Пришли домой, я включил телефон. Пропущенные вызовы. Люди звонили мне из города по каким-то городским делам. Всему своё время. Время принять вызов, и время пропустить его.

Сейчас ночь, потому что темно. Звуки из комнаты сына заставили меня встать и проверить, что там. Оказалось, что пацан встал, оделся и уже начал играть в каких-то трансформеров. Он решил, что уже утро, потому что проснулся.

Как ты живёшь — хорошо или плохо?

Ты — соответствуешь?

+++

Николай был должен мне за небольшую работу небольшую сумму денег, вместо денег предложил забрать вагончик. Вагончик этот я уже видел, но поехал осмотреть ещё раз. Вагончик – сварная конструкция на телеге обшитая профлистом снаружи, утеплённая урсой и двп изнутри, два окна, одна дверь. Стоял он на территории одного фермерского хозяйства, в черте города, в укромном месте. В вагончике жил Заяц.

Николай занимается разными делами, связанными с лесом, техникой и нефтепродуктами. Для работ ему нужны люди, которых он находит среди населения окрестных безденежных деревень и среди бродяг.

Бродяги, часто бездомные, часто беспаспортные личности, многие из братских республик. Кто не опускается совсем на дно, кто умеет работать, находят себе место у таких как Николай. Кто потолковей, да с навыками какими, строят что-нибудь, на пилорамах работают, технику убитую на ноги ставят, лес валят. Другие живут при гаражах, складах, базах, топят печи, дрова колют-пилят, ворота открывают-закрывают, снег чистят – ну это те, кому ничего сложнее доверить нельзя. Я раз взял с собой Зайца этого в помощники, светлой ночью забрать с охраняемой территории железяку, нужную мне в хозяйстве, идём по территории, говорю – сейчас подходим, забираем и уходим – подошли, я присел, свой край поднимаю, а Заяц свой край не поднимает, я оборачиваюсь, а он верхонки надевает, придурок.

Вот приютит хозяин такого бедолагу, койку в гараже выделит, кормёжкой обеспечит за работу всякую, пообещает с документами помочь, пообещает потом денег дать, когда документы будут готовы и человек поедет на свою далёкую родину к старушке матери. Так и живёт человек, не нужный никому, кроме своего хозяина и старушки матери, которая уже пять лет как померла, а он об этом и не знает.

Иногда Николай отправлял Зайца в лес, на деляну. В бригаде Заяц был огрёбщиком, профессия такая. Тот, кто постоянно огребается, если что не так. Шутка, с долей правды.

Так вот, подъезжаю к вагончику. Рядом под навесом стоит стол, за столом сидят татарин Равиль и башкир Наиль, невесёлые, хмурые даже, на столе полбутылки водки. И сообщают они мне, что вчера вечером и ночью бухали здесь они, Заяц и ещё пять человек из Колиной бригады, бухали, а потом Заяц повздорил с Макароном, и Макарон Зайцу нож в бок воткнул и сбежал. И что Заяц сейчас лежит в вагончике, живой, и даже стопец накатил недавно. Коле они не позвонили, потому что у них телефона нет, к Коле домой не пошли, потому что нажрались вчера сильно, проснулись недавно, и вот сейчас надо опохмелиться, а потом уже да, что-то надо делать. Короче, говорю, Зайца грузим ко мне в машину, я везу вас поближе к больнице, где-то в тихом месте высаживаю и уезжаю, а вы заводите Зайца в приёмный покой, там сразу на первом этаже, молча кладёте на кушетку, молча уходите и идёте к Коле в гараж, так сказал.

Выходил из вагончика Заяц самостоятельно, ещё и выпил напоследок. Увёз я их.

Потом поехал к Николаю и рассказал об этих событиях. Мы дождались монголоидов, Коля их обругал всякими словами, потом поехали в вагончик, они оттуда всё вычистили, потом Наиль с Равилем починили колесо на телеге вагончика, потом Коля вызвал большую машину и мы утянули вагончик туда, куда я сказал.

Через несколько дней, приготовив всё необходимое для ремонта вагончика, я привёз двоих в меру ответственных бродяг, которые за три дня сделали то, что требовалось. Рассчитался я с ними большей частью продуктами, немножко просроченными пельменями, котлетами и мантами, которые за умеренную плату забрал с одного склада, а вагончик продал.

А Заяц помер в больнице в тот день, когда мы его туда доставили. На краю кладбища много деревянных крестов в глинистых лужах торчат, многие безымянные. Где-то там и его крест.

+++

Ты знаешь, сколько планет в Солнечной системе?
Знаю, говорит, восемь.
Разве восемь? Я думал, что девять.
Восемь : Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун.
Хм. А Плутон?
Плутон? Там не написано такого.

Смотрим. Нет Плутона. Детская энциклопедия с обнадёживающим названием «Всё, что тебе нужно знать», год 2008.

Ну-ка, посмотрим, что в другой книжке сказано, принеси, где она.
Со скелетом?
Да, со скелетом.

Название тоже сильное, «Всё обо всем», год 2008. На обложке улыбающийся человеческий скелет в гимнастической позе. Читаем : ..и самый маленький Плутон, который всё ещё считается планетой, хотя о нём известно слишком мало.

Что-то тут нечисто.

Заглядываем в Википедию, видим. С 1930 года Плутон считался девятой планетой Солнечной системы. В 2006 году выяснилось, что Плутон не соответствует определению планеты.

К чему говорю. Точно не знаю. Но что-то тут не так.

+++

Это город скульптур из чёрного снега. Они передвигаются. Глядя на них, я не могу понять, сами они движутся, или кто-то движет ими.

Тебе знаком вкус человеческой души? Помнишь ли ты его?

У меня в глазах дым, у меня в голове стекловата. Сны города проникают в приоткрытую форточку, стелются по полу плотными вязкими слоями. Я сижу на кухне и наблюдаю, как она заполняется чужими снами. Становится трудно дышать. Нельзя допустить, чтобы они выползли из кухни, иначе они отравят сны моего дома. Я открываю кран, вода притягивает их и уносит. Я смотрю на течение чужих снов от форточки к воде, пытаюсь найти в них что-то интересное. Ничего. Ил человеческих душ.

Помню, раньше у меня были жабры. Помню, как разучился ими дышать. Не знаю, куда они исчезли. Человек — идеальное существо.

Слышно, как на улице дерутся человеческие организмы. Голосов несколько, они кричат и хрипят. Они близко, но если я посмотрю в окно, то увижу только забор и ночь. Завтра утром, выйдя из дома, увижу на снегу человеческую кровь. Почти каждый день я вижу на снегу человеческую кровь.

Говорят, что это место — круглая планета Земля. Если я включу интернет, то увижу множества букв, которые пишут люди в разных местах Земли. Наверное, их пишут люди. Я пытаюсь найти в этих буквах что-то интересное. Не новости, нет. Найти человека, его душу. Иногда, редко, мне это удаётся.

Тебе знаком вкус человеческой души? Ты когда-нибудь ел свою душу? Обжигая гортань ядом, выблёвывая чёрную зловонную слизь. Оставляя лучшее себе.

+++

Из чего состоит время?

Когда я был маленьким, то складывал время из специальных кубиков:

В.
Р.
Е.
М.
Я.

Потом поделилось на уроки и перемены.

Потом время вновь стало кубиками, но другими, разбитыми на точки. Три точки, полкуба, два куба – в зависимости от качества.

Потом я оказался взаперти. И, пока звёздные люди решали, как распорядиться моим временем, иногда спрашивая меня об этом, оно замерло, в ожидании. Я просыпался, испражнялся, ел, спал, просыпался, испражнялся, спал – а время не двигалось.

Потом моё время освободили, и оно навалилось на меня, спеша наверстать упущенное. Оно вертелось с немыслимой скоростью, вращая меня вместе с собой. Я не могу определить его составляющие в тот период.

Потом время стало бензином. Оно лилось от заправки до заправки.

Потом я заключил его в пластиковую пятилитровку из-под моторного масла Шелл. Машина стояла на барже, баржу тянул СК, течение реки ускоряло движение, но время не двигалось, оно всё было в канистре.

Канистру времени я обменял на деньги. Время стало деньгами.

Потом оно снова превратилось в кубики и точки.

Потом время опять стало деньгами, но я научился выключать его с помощью специальной жидкости. Это было циклично.

Циклы прекратились после одного особо серьёзного прозрения, ужасающего до сих пор. Я понял, что так распоряжаться временем нельзя, иначе оно выключится навсегда.

Из чего состоит моё время сейчас? – спрашиваю я себя.

И ухожу от ответа.

+++

–>   Отзывы (3)

Смешная причина
05-Jul-15 22:03
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
Я сидел уже минут двадцать и понял, что скоро мне отсюда не уйти и, наверное, придется отложить кое-какие дела. В коридоре было тихо и душно. Люди сидели молча в ожидании момента, когда подойдет их очередь и они войдут, наконец, в дверь кабинета. Я сидел в конце коридора самым последним. Одно место около меня было свободно, и подошедший молодой долговязый парень, робко спросив последнего, сел между мной и мужчиной интеллигентного вида с бородкой, который, несмотря на жаркую погоду был в костюме и при галстуке. Парню не сиделось. Он ерзал на месте и шарил глазами по сторонам как-будто искал кого-то.
– Вы тоже разводиться? – спросил он, в очередной раз повернувшись ко мне.
Вопрос был совершенно излишним. В кабинете, куда он занял очередь занимались только бракоразводными процессами.
– Да – ответил я и, чувствуя, что ему очень нужно с кем-то поговорить, добавил – и Вы тоже?
– Да, вот угораздило – сказал он чуть дрогнувшим голосом и обхватил голову руками. Видимо, его история была совсем свежей, и он еще не остыл.
Посидели молча. Из кабинета вышел отмучившийся на сегодня посетитель, и на смену ему поднялись с мест две женщины, очевидно мать и дочь. После их ухода мы втроем оказались отделенными свободным пространством от остальной очереди, и это, казалось, придало новые силы для разговора.
– А правда, что нельзя писать «не сошлись характерами» – спросил парень у интеллигента.
– Почему?
– А мне сказали, что они не любят такую формулировку и начинают копать.
– Да какая разница, что там написано! Все равно, на бумаге душу не объяснишь, и вопросы все равно задавать будут.
– Будут – вздохнул парень – но как-то не хочется, чтобы чужие люди копались.
– В первый раз, что-ли? – как-то неожиданно мягко, по-отечески спросил интеллигент.
– Угу – отозвался парень и опустил голову.
Мне почему-то подумалось, что глаза у него сейчас мокрые и тоже захотелось как-то поддержать его, ободрить. Он еще такой молодой. Небось, нарубил дров, и сам не понимает, что отчего. Ему бы теперь выговориться, наверняка стало бы легче. И обстановка вроде располагала: интеллигент повернулся к нему в полоборота, а два свободных места отделяли нас от всего коридора, и у нас сама собой образовалась мужская компания. Я почувствовал, что только мое молчание не дает возникнуть между нами святому духу мужской солидарности. Поэтому, подождав, пока парень немного успокоится, я сказал:
– Ну а почему не написать настоящую причину? Зачем прятаться за казенные формулировки?
– Настоящую причину? Да меня засмеют, если я напишу настоящую причину!
В его голосе я услышал не только горечь и безисходность, но и желание продолжать разговор.
– Простите мое любопытство, но я не могу придумать ни одной действительно смешной причины, по которой любящие друг друга люди, могли бы разойтись. Может быть вы не любили друг друга?
Парня неожиданно прорвало. Переводя взгляд то на одного, то на другого собеседника, он стал взахлеб говорить:
– Не любили? Да как же не любили? Да мы души не чаяли! Да мы.. Мы еще и двух лет не прожили.. Мы же все время вместе.. Да счастливее нас и не было никого, все ссорятся, ругаются… Я же помогал ей во всем, ремонт сам делал, в магазин ходил. Вы говорите, причина. Да по такой причине и не разводится никто! Ну это же смех, а не причина. Это надо быть полным идиотом, чтобы разводиться по такой причине! А мы разводимся.
Вы можете себе представить, утром она чистит зубы и выдавливает пасту с начала тюбика. Я ей спокойно так говорю:
– Света, пасту надо выдавливать с конца тюбика, чтобы потом тюбик сворачивать.
А она говорит:
– А мне так не удобно, потому что тюбик в руках прыгает.
Ну что значит прыгает? У меня же не прыгает! Ну я раз стерпел, два стерпел, потом снова ей сказал. А она:
– Это такие пустяки! Настоящий мужчина не обращает внимание на такие пустяки.
Это значит я – не настоящий? А если пустяки, то почему не сделать правильно? А она:
– Это ты считаешь, что так правильно, а я так не считаю.
С ней невозможно разговаривать, у нее на все есть ответ. Ну вот скажите, ведь правильно выдавливать с конца?
Мы с интеллигентом встретились глазами и, сразу поняли друг друга. Нам проще, мы – другое поколение, у нас опыт. Но что мы можем сказать ему?
– Ну разве это не смешно? – продолжал парень, подразумевая, что мы на его стороне, – ну разве могу я написать, что мы разошлись во взглядах на тюбик с пастой! А самое-то смешное, что других причин не было, ведь все было хорошо, все! – он выдохся и опустился, как дырявый мяч.
Признаться я несколько растерялся. Что ему ответить? Успокаивать общими словами, мол все образуется, может быть к лучшему – это кривить душой. Пытаться ему что-то объяснить, так не объяснения ему сейчас нужны. Неожиданно помощь пришла от интеллигента.
– Да, – сказал он задумчиво, – Вы, наверное, думаете, что побили рекорд, что Ваша причина – самая пустяковая? Держу пари, что это не так. В моей молодости был случай, когда причина была еще менее значительной. Правда, я не был тогда женат, не успел, но намерения у меня были самые серьезные.
Одно время я занимался в группе любителей здорового образа жизни при доме культуры. В этой группе былы люди самого разного возраста, и там у меня появилось довольно сильное увлечение. Это была черноволосая девушка с азиатскими, но очень милыми чертами лица. Она училась в Мухинском училище на художника-декоратора и должна была уже защищать диплом. А в нашем клубе она знималась рисованием плакатов, объявлений, разработкой эмблемы клуба. Я сразу же выделил ее из общей массы и, чтобы сблизиться с ней, сделал вид, что меня тоже интересует оформительская работа, и я готов принять в ней посильное участие. Я знал, ничто так не сближает людей, как совместная деятельность. Я даже проявил инициативу в разработке эмблемы и предложил пару вариантов. Естественно, по ходу этой работы мне «приходилось» активно взаимодействовать с юной художницей, чему я был несказанно рад. Она мне нравилась все больше и больше, но наступил такой момент, когда я понял, что окончательно влюбился.
Однажды случилось так, что я сидел подле нее и имел прекрасную возможность любоваться ее милым обликом. Мы делали какие-то наброски, и все ее внимание было приковано к бумаге, а мое – к ней. Она в тот день была особенно красива. На ней был бежевого цвета строгий костюм, который эффектно оттенялся или, как сказала бы она, контрастировал с ее изумительными черными волосами. Но что мне особенно врезалось в память, и благодаря чему ее облик совершенно пленил меня, так это ее макияж. Это было произведение искусства. Находясь с ней рядом, я очень хорошо видел,насколько искусно он наложен, как точно подобран оттенок румян в сочетании с цветом кожи и костюма, какой тонкой и твердой линией подкрашены глаза. В первый раз я видел тени, которые оправдывали свое название. Они не выделялись ярким или темным пятном. Они были тенями в прямом смысле слова. Не заметные сами по себе, они придавали ее глазам едва различимую интонацию таинственности. Губная помада была не яркая, но какая-то теплая. Через нее будто просвечивало женское тело, и возникало ощущение чего-то нежного и близкого. Стоило чуть отдалиться от нее, и все эти детали вдруг исчезали, и оставалась лишь мягкая женственная притягательность.
Я был в восхищении! Вот что значит художественный вкус! Я просто наслаждался ее присутствием. И после этого дня я решил предпринять более решительные шаги к ней, и у меня созрел план.
Дело в том, что как раз в это время я заканчивал свою диссертацию и готовился к предзащите. Получилось так, что готовился я без спешки, времени вполне хватало на все. Но, несмотря на это, и даже на то, что я сам не раз помогал и студентам и аспирантам рисовать плакаты для докладов, я обратился к ней с просьбой сделать мне плакаты для предзащиты. Во время этой работы, как я расчитывал, наши отношения могли бы стать менее формальными.
Кроме того, я преследовал еще одну цель. Мы с ней еще не были друзьями, что позволило мне предложить ей за работу хорошие деньги. Я знал, что живет она не очень богато, и это значительно поддржало бы ее материально.
И вот, однажды вечером после занятий я не без волнения сделал ей это предложение. Она немного подумала, у нее была такая привычка вдруг задумываться, и при этом она словно улетала куда-то. Она подумала и согласилась. Она согласилась! Мой план начал осуществляться. Уж теперь дело пойдет, дайте только срок.
Я приготовил большую чертежную доску, бумагу, гуашь. В институте на компьютере я напечатал макеты будущих плакатов четко и красиво на длинной бумажной ленте с подписями и заголовками. С утра я сидел дома и ждал ее. Сейчас она должна придти. Вот уже десять, но ее еще нет. Вот уже четверть одиннадцатого. Наверное, ее что-то задержало. Напрасно я не встретил ее у троллейбуса, а лучше – у метро. Конечно, найти мой дом легко, но она все же могла и не найти.
Когда стрелка стала подползать к одиннадцати, я не на шутку встревожился. Видимо, что-то случилось. Уж не попала ли она под машину? Ну почему именно должно случится несчастье? Мало ли других причин, уговаривал я себя. Ведь сколько раз бывало, что я волновался, а потом все оказывалось хорошо.
В начале двенадцатого я решил, что она уже не придет и стал строить другие планы. Все-таки, опоздать на час – это не шутка. Так не опаздывают, так неприходят.
Она пришла в половине двенадцатого.
– Я прошу прощения. Я задержалась по своим делам – сказала она.
Честно скажу, она застала меня врасплох. Я был просто обескуражен. Единственное облегчение – отлегло от сердца: она жива и здорова. Слава Богу. Я что-то пролепетал и повел ее в комнату.
Несколько минут мне потребовалось, чтобы обрести чувство реальности.
– А я уже стал волноваться, думал случилось чего – сказал я, еще не придя в себя окончательно.
– Волноваться? Странно – задумчиво произнесла она.
– Почему же странно? спросил я.
– Ну, мы же с Вами не родные люди – ответила она.
Я понял, что не смогу ей сейчас объяснить свои чувства и перешел к делу. Я достал свои макеты и стал ей рассказывать, что я хочу, что вот эти пятиугольники, которые я называю циклами должны быть не такими вытянутыми, как их напечатал компьютер, а более правильными, что индексы должны читаться издалека, ну и прочее. Она все внимательно выслушала, кивая, и стала раскладывать свои инструменты. Это была песня. Она тщательно и аккуратно разложила на правом краю стола карандаши, линейку, резинку, маленький ножичек для очинки карандашей и еще что-то. Развернула лист ватмана. Ее стол выглядел, как произведение архитектуры. Стоит ли говорить, как мне это понравилось. Я был совершенно спокоен за свои плакаты и отошел было в сторону, но не тут то было. Она развернула рулон с макетами и задала самый неожиданный и нелепый вопрос, который только можно было задать:
– А где кончается первый плакат, и начинается второй? – спросила она.
Вопрос был совершенно излишним, так как плакаты на бумаге разделены жирной линией и даже снабжены номерами во избежание путаницы. Я объяснил ей и даже разрезал ленту на отдельные плакатики.
– Ну, вот, теперь все ясно, теперь можно заняться своей работой – подумал я. Мне предстояло выучить доклад и пару раз прочитать черновик диссертации, чтобы выловить опечатки, а то и просто ошибки. Практика показывает, что даже после нескольких прочтений ошибки все равно остаются. Наверное, потому что невольно следишь за смыслом, а не за текстом. Я уселся на диван, она стояла у стола. Но почему она взялась за карандаш, а не за тушь или гуашь?
– Сначала надо все разметить – резонно заметила она в ответ на мой вопрос.
Разметить? Я как-то обычно делал все наглаз, ну разве для заголовка две линии провести. Но она – художник, ей виднее. Я слышал, что многие художники даже портреты рисуют по разметке, чуть ли не по линейке. Разметка, так разметка, ровнее будет, а я занялся своей работой.
Разметка продолжалась минут сорок. Хорошая разметка! С большим облегчением я заметил краем глаза, что она взялась за гуашь. Когда я через четверть часа взглянул на лист, сердце мое упало. На прекрасной своей белизной чистой поверхности листа уродливо чернел сплюснутый с двух сторон с позволения сказать цикл. Назвать это произведение циклом не повернулся бы язык ни у химика, ни у художника. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выплеснуть досаду на горе-художницу. Как можно более спокойно я стал ей объяснять, что я просил сделать пятиугольник более правильным. Пусть боковые стороны останутся параллельными для удобства рисования, но не надо делать его таким вытянутым, пусть он хоть немного приблизится к окружности. Да и вообще, зачем каждый раз рисовать один и тот же пятиугольник, ведь можно сделать трафарет. Все мои формулы состоят из циклов, циклов много, и трафарет существенно упростит работу. Я вообще не понимал, почему надо ей это доказывать. Мне казалось, что человек, хоть когда-нибудь занимавшийся нанесением краски на поверхность, должен прекрасно знать, что такое трафарет и как его использовать, тем более художник. Имея немалый опыт работы с трафаретами, я прекрасно знал, насколько они ускоряют работу и придают плакату унифицированную красоту. И всего-то надо было взять ватман и вырезать трафарет.
Она же, видимо, никогда не изготавливала трафареты сама. Наконец, и эта проблема решена и после серии мелких вопросов она взялась за карандаш.
– Ну этот цикл я уж оставлю так, а другие буду делать по трафарету – сказала она, и я не почувствовал в ее словах вопроса.
– Ладно, – ответил я, а про себя подумал, – потом заклею его сверху бумагой и нарисую новый. И вообще, не надо так волноваться по пустякам, время еще есть. И, в конце концов, не для плакатов же я ее сюда пригласил.
Потом я ей показывал, как надо делать трафарет, сколько типов циклов встречается на плакатах. Время шло к обеду. Пока она возилась с трафаретом, я приготовил кое-что перекусить, стараясь сделать это покрасивее, и привез в комнату на сервировочном столике, не забыв положить красивые салфетки. Получилось совсем недурно.
Мы перекусили. Она, видимо, еще не освоилась и чувствовала себя несколько скованно, почти все время молчала, а в конце трапезы сказала, что ей надо скоро уходить. Но еще немного она все же поработала.
За день была сделана половина первого плаката. Я расчитывал, что на каждый плакат должно уходить час-полтора времени, и что все двенадцать плакатов будут полностью готовы дня через три. Ну да ладно, лиха беда – начало. Завтра уже не будем тратить время на объяснения и на подготовку. Один лишний день погоды не сделает.
На следующий день она опоздала всего на сорок минут. Это было «в порядке вещей» и не требовало извинений. Работала она почти самостоятельно. Почти, потому что ее вопросам не было конца. Она не могла сама решить ни одной самой пустяковой проблемы. Это совершенно не давало мне сосредоточиться на своей работе. Бросив взгляд на ее стол, я опять был неприятно удивлен.
Плакат был преимущественно шрифтовой, а шрифт она выполнила по фабричному трафарету. Уж на что я не художник и никогда не считал себя обладателем тонкого вкуса, но и я вижу, насколько неуклюж и бездарен этот казенный шрифт, насколько он приелся, и как он не подходит под стиль плакатов своей широтой и приземистостью.
Но что уж теперь говорить, не будет же она переписывать от руки весь плакат. И по трафарету-то она его делала больше двух часов, хотя от руки текст пишется быстрее. Нужна только твердая рука. А я так расчитывал, что она, как художник, сделает красивый, хорошо читаемый шрифт. А здесь даже интервал местами меньше ширины штриха, из-за чего некоторые буквы сливаются в одну массу.
Ну да ладно, в конце концов, я пригласил ее с другой целью. И с этой другой целью я перенес обед на более позднее время, предложив ей чаю с бутербродом, чтобы не проголодалась, а к обеду к концу рабочего дня достал давно стоявшую начатую бутылку моего любимого лимонного ликера. Я знал, что она не пьет и будет отказываться и предпринял упредительную атаку. Я сказал, что я конечно, тоже не пью, да и пить-то мы собственно не будем, а так, попробуем чуть-чуть чисто символически. Кроме того, нам уже давно пора выпить на брудершафт, сколько же можно обращаться друг к другу на вы. Последние мои слова ее почему-то встревожили.
– Это как? – спросила она таким тоном, словно я предлагал ей какую-то гнусность.
– Ну, целоваться мы с Вами не будем – поспешил я ее успокоить, целоваться я и не расчитывал – а просто выпьем и перейдем на ты.
Она почему-то долго думала. Нависла неудобная пауза, и я ясно видел, что она мучительно что-то решает.
– Ну, что, согласны? – бодро спросил я, наливая ликер в маленькие рюмочки.
Она все еще думала, и у меня возникло странное ощущение ее отсутствия.
– Ну что-ж, пожалуй – несмело согласилась она наконец.
Мы выпили. Я даже не решился предложить ей переплести руки, как это полагается. Такой у нее был напуганный вид.
– Ну, вот и все, теперь можно на ты – сказал я и почувствовал, как мне неловко говорить ей ты, как это слово просто вязнет у меня в горле. Конечно, мы больше не пили и кое-как закончили обед. Я пытался говорить о других вещах и заметил, что она тоже не называет меня на ты.
В этот день было сделано два плаката. Я чувствовал, что мы можем не успеть, хотя было еще три дня в запасе. Я старался не винить ее в медлительности, все же она работала тщательно и аккуратно, а кроме того, я и сам мог бы в крайнем случае закончить работу. Правда, я боялся, что ей будет неудобно взять полную сумму за неполную работу, а мне очень хотелось поддержать ее материально. Но самое главное, наши отношения потихоньку развивались. Она постепенно привыкала ко мне.
Я предложил проводить ее, но она стала отказываться, говоря, что едет не домой. Я уже провожал ее пару раз после занятий в клубе. Нам было почти по пути, и тогда я провожал ее под предлогом попутчика. Сейчас можно было провожать и без предлога и в любое место, но она почему-то отказывалась. Почему, было не понятно. Я был просто уверен, что у нее нет других кавалеров, и что я ей хоть немного нравлюсь. Но она отказываласть. Я все же довел ее до метро.
На следующий день она позвонила и сказала, что непредвиденные обстоятельства не позволяют ей сегодня прийти ко мне. Я уже понял, что мне придется самому доделывать плакаты, но я тянул до последнего дня, стараясь максимально загрузить ее. Она же была спокойна, совершенно спокойна. Может быть художники такой народ, у них не бывает четких сроков, к которым обязательно надо успеть? Интересно, что она мне ничего не говорила о том, что ей что-то не позволяет работать с полной нагрузкой. Она запросто могла не прийти или уйти пораньше. Она говорила, что хотела бы уйти пораньше и все. Конечно, я не спрашивал, почему, подразумевая, что к тому есть серьезная причина.
Было и еще одно огорчение, когда я показал плакаты шефу. Я уж не говорю о том, что мне пришлось закрашивать трафаретные перемычки. Шеф с первого взгляда обнаружил на плакатах массу ошибок. Я, честно говоря, их не проверял. Ошибки были в формулах, в неточном расположении элементов, отчего менялся смысл, просто опечаток. Мало того, несмотря на разметку, формулы на листах были размещены неравномерно, не было надлежащих полей, изображене на листе расположено несимметрично.
Конечно, на эти мелочи шеф не обратил особого внимания, но мне было очень неудобно. Я был недоволен ее работой. Деньги я ей конечно отдал, но решил, что больше не воспользуюсь ее услугами тем более, что это может ухудшить наши отношения. Не стоит переплетать личную жизнь с делами, решил я. Это мужчины должны быть умными и все уметь, а удел женщины – быть красивой и нежной. И она была такой. Я с трепетом вспоминал ее глаза, волосы, ее стройную фигуру.
Перелом произошел неожиданно и моментально. Несколько дней мы не виделись, и я с нетерпеньем ждал встречи в клубе. И вот, наконец, я увидел ее. Она была в ярком зеленом платье из плотной материи. Цвет был не совсем зеленый, не травяной, а чуть-чуть с голубизной, холодный. Она стояла в передней части зала около сцены и разговаривала с руководителем, а я вошел и присел около двери, ожидая, пока закончится их разговор. Она повернула голову, и я увидел ее профиль.
Меня будто подстрелили на взлете. Я не мог ничего понять. Я видел перед собой другого человека. Нет, это была она, я это точно знал, я же не мог спутать. Я знал, что это она, но видел кого-то другого. И этот другой человек не только не нравился мне, он был мне противен.
Что случилось? Что произошло? Она изменилась? Да нет, она такая же, как несколько дней назад, те же глаза, те же волосы, все на месте. Но несколько дней назад я был в нее влюблен! Да что дней, пять минут назад я ждал приятного момента встречи с ней, ждал с нетерпеньем, когда снова увижу ее и буду любоваться ее красотой, плавностью и грацией ее движений, мягким тембром низкого голоса.
Почему? Что? Что могло в ней не понравится, что могло вызвать отвращение? Она была совершенно обычная, как всегда, такая, какой я привык ее видеть. Я не мог себе ответить на этот вопрос, я метался, я вглядывался в нее снова и снова. И вдруг меня передернуло.
Из всего многообразия ее черт и черточек, форм, цвета, движения мне врезалась в глаза лишь одна уродливо изломанная линия ее носа, нет, не самого носа, а разреза ноздрей. Этот излом был виден только в профиль, гадкий, омерзительный, такой угловатый и неестесвенный. Как я не видел его раньше? Как я не заметил такого откровенного уродства, которое теперь плеткой стегало мой взор? Я отвернулся, не в силах выносить более этого зрелища.
Все было кончено. Пламя в моей душе погасло. От влюбленноси не осталось и следа. Я мог с улыбкой простить ей любую ошибку, любую бестолковость, любое нарушение обещания, потому что я восхищался ее красотой. Но этой маленькой изломанной линии я ей простить не мог. За один миг все мое восхищение ею испарилось, будто его и не было.
Я встал и тихонько вышел из зала. Ну, скажите, не чудо ли это? Выходит, можно с одного взгляда влюбиться, а можно и разлюбить. Вот так-то, молодой человек.
– Но ведь это же не настоящая причина? – спросил парень.
– Вы так думаете? – интеллигент хитро посмотрел на парня.
– Ну, конечно, просто Вы ее узнали поближе и выявили массу недостатков, поэтому она Вам и разонравилась.
Дверь кабинета открылась, интеллигент встал.
– Извините, моя очередь – сказал он и, обернувшись добавил – а может быть и Ваша причина не настоящая, а? – и он скрылся за дверью.
Парень снова обхватил голову руками.
– Слушайте, а может он это все выдумал, чтобы меня подразнить? – спросил он у меня.
– Не думаю. Чтобы такое выдумать… Впрочем, он, видимо, весьма неглупый человек, и я полагаю, что Вам не грех еще поразмыслить, прежде чем войти в эту дверь – ответил я.
– Да, наверное, Вы правы – задумчиво произнес он – я, пожалуй, пойду.
Он встал, сделал пару шагов к выходу, но что-то его не пускало. Он обернулся, посмотрел на меня немного ошалелыми глазами и вдруг сказал:
– Спасибо, спасибо Вам большое – он яростно потряс мою руку и ушел.
Я с большим удовлетворением принял его благодарность, хоть прекрасно знал, что предназначена она не мне, а бородатому интеллигенту.
–>

Парадокс Мамкина
29-Jun-15 19:33
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Не может быть! – удивленно воскликнул седовласый мужчина, откинувшись от монитора на спинку кресла, – это была программа?
– Да, Валентин Дмитриевич, это всего лишь моя разговаривающая программа – ответил средних лет человек, держа левую руку в кармане брюк, – вот только разговаривает она не голосом, а текстом на экране.
– У меня была полная уверенность, что я разговариваю, то есть переписываюсь, с живым человеком. Нет, погодите, но она же задавала вопросы!
– Она просто перефразировала ваши высказывания.
– Вы шутите! Ну а эта ее фраза, сейчас прокручу назад, вот: «Вы считаете, что все может быть познано наукой?», это же глубокая философская мысль. Я сам не задавал себе такого вопроса.
– Да нет, профессор, она просто переставила Ваши слова из предыдущей фразы и построила вопрос. Это у Вас была мысль, а программа просто знает, где существительное, где глагол, как построить вопросительное предложение или как сделать предположение. Повторяю, она не думает, думаете только Вы.
– Потрясающе! Но какой эффект!
– Это еще раз доказывает, что для поддержания разговора, даже умного разговора, не нужна мыслительная деятельность. Видите, разговаривать можно, совершенно не думая. С другой стороны, это может служить косвенным доказательством того, что искусственный интеллект невозможен.
– Поясните.
– Эта программа – еще одна попытка имитировать человека. Таких попыток было уже много, и с каждым новым витком развития науки и технологии они становились все более изощренными, но не более успешными.
В эпоху расцвета механики искусственные люди были так совершенны, что казались почти живыми. Потом мы исследовали человека как совокупность химических процессов. С развитием электроники мы подошли к моделированию процессов мозга. Генетики сегодня стоят на пороге клонирования человека. Но сколько еще таких ступеней осталось пройти, чтобы понять, что же такое человек? А я считаю, что человек так же глубок и безграничен, как сама материя, из которой он построен.
Мы открыли атом и назвали его неделимым, но потом обнаружили электрон, кварк, нейтрино. Сколько еще частиц нам предстоит открыть, чтобы понять человека? И сколько их существует вообще? Пытаясь воспроизвести человека, мы лишь скользим по поверхности, мы имитируем лишь одну из его оболочек, не затрагивая его сути – души.
– Да, в этом Вы, наверное, правы.
– Также и программы, которые мы пишем, пытаясь создать искусственный интеллект, – поверхностны. Они могут только имитировать умственную деятельность, создавая комбинации уже известных данных, подобно этой игрушке.
– Да, признаюсь, вы меня удивили, Сергей Николаевич эта Ваша программа… Но я пришел к Вам по делу, причем довольно щепетильному.
Профессор отодвинулся от монитора и жестом пригласил своего собеседника сесть.
– Вы известны в институте, как человек аналитического ума, что еще раз доказали сегодня. Вы, с одной стороны, не посторонний и не вынесете сор из избы, а с другой – не являетесь членом коллектива нашей кафедры и не имеете никакой предрасположенности к тому или иному исходу. И, наконец, – профессор поднес ко рту сжатый кулак и тихонько кашлянул в него – Вы исключительно порядочный человек, что в данном вопросе немаловажно. Поэтому я решил обратиться за помощью именно к Вам. Однако прежде чем я изложу суть дела, я бы хотел заручиться Вашим согласием, во-первых, посвятить этому вопросу неделю-другую своего рабочего времени, с Вашим руководством я договорюсь, и, во-вторых, соблюдать определенную конфиденциальность, так как это дело я не могу назвать иначе как расследованием.
– Вы меня заинтриговали. Но я же не следователь, я – программист. Вы думаете, что я смогу Вам помочь?
– У программиста и следователя есть, по крайней мере, одно общее качество. И тот и другой обязан проанализировать все возможные ситуации по принципу «а что, если…», пройти по всему дереву возможностей, осмотреть каждую веточку и, в конце концов, составить общую картину истины.
– Может быть Вы и правы. Ну, если Вы мне доверяете, как я могу отказать. Надеюсь, это будет непростая загадка.
– Более чем. Итак, если Вы согласны, я начинаю. На кафедре оргсинтеза, которой, как Вы знаете, я имею честь руководить, произошел скандал, который может оказаться проблемой не только кафедры. Некий молодой ученый Мамкин, хотя, может быть, и не совсем молодой, опубликовал непроверенные данные. К нам посыпались письма возмущенных оппонентов, в которых они пишут, что в указанных условиях эксперимент не воспроизводится. Мы провели проверку, и убедились, что эта реакция действительно не идет.
– Значит, надо опубликовать другую статью, где и описать действительное положение вещей.
– Казалось бы так, но… – профессор снова кашлянул в кулак – Мамкин представил нам продукт этой реакции, состав которого подтвержден анализами.
– Откуда же он его взял, если реакция не идет?
– Он утверждает, что синтезировал по этой реакции – развел руками профессор.
– А можно ли синтезировать его другим методом?
– Во всяком случае, я не знаю других методов его синтеза. Кроме того, продукт довольно интересный, да и сама реакция. Дело в том, что до сих пор мы считали, что такого типа реакции не идут. Если же это возможно, то она могла бы открыть путь к семейству очень интересных производных. Это была бы маленькая революция в химии азотистых гетероциклов. Именно поэтому статья вызвала такой интерес и такое возмущение.
– То есть задача состоит в том, чтобы выяснить, действительно ли Мамкин провел эту реакцию, и, если это так, почему другие не могут ее воспроизвести?
– Именно. Кроме того, есть еще другой аспект. Но с ним Вас познакомит мой заместитель Наталья Сергеевна. Думаю, так будет лучше. Жду Вас завтра на кафедре после десяти.
Профессор встал, и Сергей, невольно улыбнулся, глядя на его огромную фигуру. Он вспомнил давнее известное всему институту шутливое прозвище профессора: гигант химии гетероциклов.
***
Рабочая комната кандидата химических наук, научного секретаря кафедры Натальи Сергеевны Никандровой походила скорее на медицинский кабинет, чем на химическую лабораторию, может быть даже на операционную, в которой нет пациента. Все было аккуратно вымыто и разложено по своим местам, как будто подготовлено к операции. Голубые шкафы, белые салфетки, точнее, это была фильтровальная бумага, подстеленная во всех местах, и сверкающее стекло химической посуды. На мгновение Потапов даже залюбовался. Таким же безукоризненным был белоснежный халат хозяйки. Сергей попытался представить ее за работой, например, переливающей жидкость вон из той большой колбы, и не смог. Такая колба видимо очень тяжелая. А вдруг жидкость пролилась бы и запачкала ее сверкающий халат.
– Видите ли, уважаемый Сергей Николаевич, наша кафедра уже шесть лет занимается изучением тиофильных производных, – Наталья Сергеевна говорила хорошо поставленным размеренным голосом, сопровождая свою речь убедительными жестами, и также размеренно прохаживалась по комнате взад и вперед – эту работу начал в свое время профессор Владимиров, который возглавляет сегодня нашу кафедру. Именно он начал эти исследования и именно он доказал, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе в принципе невозможно. Это подтверждено сотнями экспериментов, это фундамент теории тиофильной группы. И вот сегодня какой-то МНС (младший научный сотрудник) замахивается на наши святыни. Лично я не нуждаюсь ни в каком расследовании, мне все ясно и так, но для других, чтобы наглядно показать, насколько низко может пасть ученый, подтасовывая факты, для них Вы должны найти доказательства его вины. Его мотивы очевидны. Производные тиофильной группы проявляют значительную биологическую активность и могут служить основой для сильных лекарственных препаратов. Это подтверждено нашими коллегами с кафедры биохимии. Это сулит большие деньги. Видимо, среди нас еще есть такие, кто ради выгоды и славы может пойти на все. Наш долг остановить их. Поэтому на Вас лежит большая ответственность, а мы в свою очередь готовы оказать вам любую посильную помощь. Ну и, конечно, не стоит Вам объяснять, что Ваше заключение призвано укрепить позиции науки, в частности теории тиофильной группы, основанной профессором Владимировым, не подрывая, так сказать, ее устоев, ведь именно он пригласил Вас.
***
Кафедра представляла из себя огромный коридор и множество дверей по обе стороны. Сергей шел по коридору, присматриваясь к номерам над дверями. Вот и нужная комната. Он потянул за ручку, но дверь не поддалась. Закрыто? В рабочее время? Не может быть! Комната номер 37. Ему сказали, что в этой комнате работает четыре человека, неужели нет ни одного?
– Сильнее тяните, у них тяги сильные – подсказала проходившая по коридору девушка.
Сергей потянул сильнее, дверь приоткрылась, и его буквально втянуло в комнату потоком воздуха. Действительно в комнате было четверо, но повернулся к нему только один.
– Вы, видимо, ко мне? Я Мамкин.
– Как Вы догадались?
– У нас редко бывают посторонние. Очевидно, Владимиров пригласил Вас, чтобы разобраться в моем вопросе. Алексей – он протянул свою большую руку и приветливо улыбнулся.
– Сергей. Потапов – рука Мамкина была крепкой, но в то же время какой-то мягкой и теплой. Среднего роста полнеющий мужчина в видавшем виды синем халате, Мамкин не производил впечатления серьезного научного работника, а скорее внушал ощущение домашнего уюта. Говорил спокойно и просто.
– Садитесь вот сюда за стол, здесь обычно сидит мой шеф, когда приходит ко мне. Я сейчас – он что-то передвинул в огромном трехсекционном вытяжном шкафу, заставленном всякими колбами и бутылями, закрыл кран капельной воронки, опустил створку шкафа пониже и щелкнул каким-то тумблером. В стеклянном приборе завертелось мешалка – ну вот, пусть себе варится.
Но не успел Потапов раскрыть рта, как в комнату вихрем ворвалась энергичная белокурая девушка.
– Леш, надо срочно Розу поздравить, напишешь? Только срочно, у нее сегодня.
– Ну конечно, как не поздравить.
– Может я попозже… ¬– спросил Потапов.
– Да нет, ничего, вы спрашивайте, а я тут немного попишу. Это у меня такая общественная нагрузка.
– Разве в наше время еще есть общественные нагрузки?
– Да это я сам на себя взял. Как-то у нас сделали новую доску объявлений, ну Вы, наверное, видели при входе, аккуратная такая. Леска натянута, так что объявления не надо прикалывать, а засунул под леску и все. Красиво и аккуратно. А пишут все, кто как умеет, ну, скажем, вразнобой. Вот я и взялся писать объявления для всех. Хочется, чтобы красиво было. У меня рука твердая. Но это к делу не относится. Вы, наверное, хотите спросить про ту реакцию? Спрашивайте, я все расскажу, мне и самому хочется разобраться, а то меня тут чуть ли не в жулики записали.
Говоря это, Мамкин разложил на столе лист ватмана, не примериваясь, на глаз отрезал скальпелем по линейке четверть листа, провел карандашом две линии и начал фломастером писать буквы. Рука у него действительно была твердая. Буквы ложились ровно, стройно. Потом на листе появилась кокетливая девичья физиономия с румяными щечками.
– А Вы, стало быть, не жулик? – Потапов нарочно задал не совсем тактичный вопрос, чтобы посмотреть на реакцию Мамкина. Но тот ничуть не смутился.
– Я просто описал то, что сделал. Где тут обман?
– А почему в Интернете опубликовали?
– Вы уже разговаривали с Никандровой? Наверняка разговаривали, значит, знаете, какова у нас линия руководства. Кто бы мне дал публиковать такую статью? Наукой доказано, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе не идет и баста. А тут какой-то мелкий научный сотрудник решил поспорить с отечественной наукой. Но ведь это правда, и люди должны это знать, вот я и написал. Может, и не стоило? Впрочем, нет, стоило.
– Но если реакция не идет, то как она могла пройти у Вас?
– Ну, вот и Вы тоже.
– Что я?
– Поддаетесь гипнозу общественного мнения. Все говорят, что не идет, значит не идет.
– Да, но ведь есть результаты экспериментов, причем не одного, а сотен опытов.
– Результаты есть, но о чем они говорят? Ни о чем! Вот Вам к примеру такой эксперимент. Вы идете по улице, заходите в случайную дверь, допустим вон в ту, видите здание напротив? – Мамкин подошел к окну и указал на дверь противоположного здания – и проверяете сто первых попавшихся человек, какого они пола, мужского или женского. После этой проверки Вы должны сделать вывод, что все люди на Земле мужского пола.
– Почему?
– Потому что это артиллерийское училище. Вот Вам и эксперимент. А ведь кажется, что все правильно: случайная дверь, случайная выборка людей, сотня экспериментов. И совершенно неверный результат.
– То есть Вы хотите сказать, что эта реакция может идти?
– Но ведь у меня она получилась. Вы стихи пишете?
– Что? Стихи?
– Ну да, надо вот поздравление написать, а из меня какой поэт.
– Нет, я не пишу. Ну а почему у других не идет эта реакция?
– Вот в этом-то и вопрос. Я все точно описал, все условия, все анализы. Я и подумать не мог, что она не воспроизведется.
– А Вы сколько раз ее проводили?
– В четырех разных растворителях, при трех температурах с тремя заместителями, как минимум тридцать шесть. Так ведь в статье все это есть, Вы что, не читали?
– Вы знаете, я не химик, я программист.
– А-а.
– То есть Вы считаете, что ее неправильно воспроизводили?
– Вы знаете, честно скажу, не знаю. За свои действия я отвечаю, а почему у них не воспроизводится? Если нужна помощь, – помогу, но вот так просто ответить на этот вопрос не могу, не знаю.
На листе ватмана уже не печатными буквами, а прописью появились слова:

Поздравленье милой Розе
Невозможно сделать в прозе.
Ей желаем мы смеяться,
В свете солнечном купаться,
Счастье в жизни обрести
И цвести, цвести, цвести.

Роза, нарисованная красным фломастером, закончила произведение. Не прошло и пятнадцати минут, как поздравление было готово. Мамкин взял из тяги колбу с какой-то жидкостью и внимательно, если можно так сказать, понюхал ее.
– Надо еще перегонять, не достаточно чистый.
– Вы определяете чистоту на глаз, то есть на нос? – поправился Потапов – я слышал, что для этого есть специальные приборы.
– Да приборы, конечно, есть, но это долго. Кроме того, может быть, Вы не поверите, но газовый хроматограф не чувствует того, что чувствует нос. У меня был такой случай, когда кривая на диаграмме была ровная, чистая, как в учебнике, а на запах чувствуются примеси. Ни один прибор не заменит носа. Быстро, и он всегда с собой. Раньше химики даже пробовали вещества на вкус. В старых работах обязательно указывали цвет, запах и вкус полученного продукта. Даже мой шеф, когда смотрит на новое вещество, макает в него кончик пальца, нюхает, и, кажется, вот-вот лизнет.
– Ну ладно, будем разбираться – Потапов встал – а кто Ваш шеф?
– Самуил Аркадьевич, он через две комнаты, в тридцать девятой.
– Спасибо за помощь.
– Заходите если что.
***
– Заходите, заходите, меня уже предупредила Наталья Сергеевна.
– Здравствуйте, Самуил Аркадьевич, я к Вам по поводу Мамкина.
– Ну что сказать о нем, парень с руками, но немного недотепа. Да Вы присаживайтесь, присаживайтесь, вот сюда. Ну, сами посудите, ему тридцать шесть, а он все не защищается. Я ему говорю, сходи к завкафедрой, попроси, а он – нет. Но плохого ничего не скажу. Конечно, эту работу он делал не по программе, можно сказать самовольно. Я ему говорил, не лезь на рожон, не лезь.
– А что действительно доказано, что эта реакция не идет в принципе?
– О, молодой человек, вы не химик!
– Да, я программист.
– Да, Вы не химик, ну ничего, я Вам объясню, вот посмотрите, вот тиофильная группа – он начал рисовать формулы на листе бумаги – вот видите, вот этот атом, второй атом углерода, это центр нуклеофильной атаки, то есть, проще говоря, реагент мог бы подойти только сюда, но заметьте, мог бы, если бы не было вот этих двух, посмотрите, таких больших заместителей. Они очень большие, они полностью закрывают этот бедный атом углерода, вы меня понимаете, они не дают подойти к нему. То есть, образно говоря, девушка готова замуж, но стражники не пускают к ней. Знаю, что вы скажете, знаю, можно ли обмануть стражников? Может быть и можно, но тогда бы когда-нибудь у кого-нибудь это бы получилось. А раз не получилось… – Самуил Аркадьевич развел руками.
– Но ведь у Мамкина получилось.
– Вы знаете, молодой человек, чем отличается химия от программирования? В химии никто никому не верит на слово. Ни за что! Если Вы поставили опыт, Вы должны его точно описать, и Вам поверят лишь тогда, когда повторят этот опыт в тех же, заметьте, в тех же, описанных Вами, условиях и получат тот же результат. Опыт Мамкина не воспроизводится. И что Вы хотите?
– Но ведь такой метод не позволяет изучать изменчивые явления. Кажется, Конфуций сказал, что нельзя войти в одну реку дважды. Так мы можем познавать только застывшие вещи. То есть получается, что химия основана на недоверии.
– Извините, но как же еще может быть?
– Я задам Вам встречный вопрос. Если я сфотографирую небо, опубликую фотографию, а Вы не сможете ее воспроизвести, потому что небо будет уже другим, Вы скажете, что это ненаучно и не поверите? Вот об этом недоверии я и говорю.
– Что делать, что делать. Такова наука, мы не умеем изучать природу по-другому.
– Так Вы считаете, что Мамкин сжульничал?
– А почему я должен что-то считать? Я его научный руководитель, я работаю с ним по утвержденной программе. Этот эксперимент относится к программе? Нет, не относится. Так почему Вы спрашиваете меня?
– Ну а сам продукт этой реакции, что он из себя представляет? Я слышал, что он может оказаться перспективным.
– Перспективным? Не то слово! Он мог бы стать лекарственным препаратом. Успешные испытания на кафедре биохимии кое-что значат. Профессор Владимиров в течение нескольких лет пытался его получить. И ничего. Вся кафедра работала на эту идею. Он, можно сказать, сломал на нем зубы. Представьте себе его чувства, когда он узнал что это вещество получено в одиночку тридцатишестилетним недотепой, без степени и без звания, можно сказать, кустарным способом, да еще не по утвержденной программе, а самовольно.
***
Кафедра биохимии оказалась достаточно далеко, в другом здании и была на удивление небольшой – всего две комнаты. В маленькой стоял телефон, по которому разговаривал мужчина в резиновых перчатках, а большая за двойной стеклянной дверью была разделена вдоль огромным лабораторным столом с полками посередине.
– Я хотел спросить у Вас вот про этот препарат – обратился Потапов к мужчине, когда тот закончил разговор, и развернул сложенный клочок бумаги – вот прочтите, мне не повторить его название.
– Да, мы работали с таким препаратом, но потом перестали.
– Перестали, почему?
– Очень дорогой. Мы выделяли его из экстракта некоторых растений с очень низким выходом. Процесс совершенно не технологичный. Хотя препарат перспективный, но обходится очень дорого, поэтому работы прекращены.
– А что можно сказать о его свойствах?
– Сам препарат очень интересный. Он может использоваться как сильное успокаивающее средство. Причем по предварительным испытаниям он не затормаживает физиологию, а именно успокаивает, то есть приводит человека в гармонию, в спокойное умиротворенное состояние. Если бы можно было найти сравнительно дешевый способ его получения… Но все наши попытки не дали удовлетворительного результата. В экстракте он присутствует в малых количествах в смеси со многими другими веществами. Выделение и очистка очень затруднительны. Даже прогнав эту смесь через хроматографическую колонку, мы не получили хорошего выхода. Отсутствие приемлемого способа выделения – это единственное препятствие. А сам препарат замечательный.
– То есть Вы считаете, что на нем можно было бы заработать большие деньги?
– Безусловно. А почему Вы спрашиваете?
– Дело в том, что некто Мамкин утверждает, что синтезировал его.
– А, Алексей? Знаю, знаю. Неужели все-таки синтезировал?
– Вы знаете Мамкина?
– Конечно, отличный парень. Он частенько заходит. Мы с ним как раз говорили об этом препарате.
– А как вы думаете, вот Вы сказали, что он приводит человека в доброе состояние, такой необычный препарат, а не могут ли эти его уникальные свойства как-то влиять на ход реакции его получения? Дело в том, что реакция ведет себя, мягко говоря, неоднозначно.
– Точно сказать не могу, но думаю, что свойства вещества и его химическое поведение очень тесно связаны между собой.
– Скажите, а у Вас есть в наличии этот препарат?
– Конечно, правда немного, но есть.
– А Мамкин мог его у Вас взять?
– Не только мог, но и брал. Он снимал с него инфракрасный спектр.
– А мне Вы могли бы дать его?
– Поскольку Вы не наш сотрудник, а препарат очень дорогой, то Вам придется взять разрешение у завкафедрой.
– А Мамкин тоже брал такое разрешение?
– Нет, но Мамкин непосредственно работает с ним.
***
За ужином Потапов ел без аппетита.
– Ну и о чем ты все думаешь? – спросила его Светка.
– Да, извини – спохватился Сергей. Со своими заботами он чуть не забыл о своей жене – ну как у тебя? Все готово?
– Все. Развесила, осветила и ушла. Работа закончена. Может мне завтра вообще туда не ходить?
– То есть, как не ходить? Ты же там самая главная.
– Да нет. Теперь главные они – мои мальчишки, старики, беженцы. Они теперь будут работать.
– И ты совсем не волнуешься?
– Ну, нельзя сказать, что совсем… я больше волнуюсь, когда пишу, да и это, наверное, не волнение, а сейчас, чего волноваться, уже ничего не изменишь.
– Но ведь завтра придут люди, будут смотреть на твои полотна, будут критиковать. Понравится или нет…
– Мое дело сказать, я сказала. Их дело услышать. Услышат или нет, это уже от меня не зависит, это зависит от них. Ну вот ты-то что такой взъерошенный?
– Да вот все не идет из головы этот Мамкин. Получается, что он мог взять продукт с кафедры биохимии и выдать его за свой. Тогда он должен скрывать свою связь с этой кафедрой.
– Если хочешь его проверить, принеси ему этот порошок, якобы с кафедры биохимии. Как он отреагирует? Если он мухлюет, то наверняка будет смущен, начнет юлить, оправдываться или что-то вроде этого.
– Это мысль, только где его взять?
***
Часть коридора слева была уже темной, рабочий день закончился. Тридцать седьмая комната была в правой части. Сегодня дверь поддалась быстрее. Потапов распахнул ее с первого раза и замер на пороге.
– Я встре-ети-ил Ва-ас, и все-е былое в отжи-и-ившем се-ердце о-о-о-жило – довольно громко пел Мамкин. Он стоял у своей тяги, погрузив в нее руки и что-то там поворачивал. В комнате больше никого не было.
– Да вы неплохо поете!
– Да вот, знаете… – Мамкин совершенно не был смущен оттого что его пение услышал посторонний – Сотрудники не возражают, а у меня работа лучше спорится, когда поешь. Когда-то пел в студенческом хоре, а сейчас вот мурлычу иногда.
– Работа лучше спорится? В этом что-то есть. А почему в коридоре темно?
– А, это когда все уходят, выключают свет. А последний, когда закрывает кафедру, видит, что там уже никого нет. Неприятно будет, если кого-то закроют на ночь.
– Вы часто так задерживаетесь?
– Да, бывает…
Потапов заглянул в вытяжной шкаф. В каждой из трех секций был собран стеклянный прибор, и в каждом что-то происходило. В одном позвякивало, в другом капало, а в третьем вообще вертелась сама колба.
– А почему не защищаетесь. Материала не хватает?
– Да, нет, материал есть, но знаете… Не нравится мне вся эта кухня.
– Что Вы имеете в виду?
– Чтобы защититься, надо расталкивать друзей локтями, надо эксплуатировать студентов. Это не по мне. А то, что суждено открыть, я и так открою, беззащитный.
– Вот, кстати, мне на кафедре биохимии дали этот продукт для анализа. Такой же, как Вы получили. Они, оказывается, выделяют его из растительного экстракта.
– Это Вам дали на кафедре? Не может быть.
– Почему?
– Бюкс без этикетки. Они не могли так дать. Для химика склянка с веществом без этикетки – это преступление.
– Ну почему же? Ведь они мне сказали, что там лежит.
– Хотите, расскажу Вам маленькую историю? – Потапов кивнул. – Она произошла на нашей кафедре и чуть не закончилась трагедией. А виной всему – этикетка. Дело в том, что у нас есть такая категория сотрудников – механики – очень нужный народ. Они делают много полезных вещей, но частенько требуют за работу спирт. Хорошо еще, если за работу, а то еще стали обнаруживаться случаи исчезновения спирта у сотрудников. Его стали прятать, но ведь сейфов у нас нет. Куда спрячешь? Тогда кто-то придумал называть его по другой номенклатуре – не этанол или этиловый спирт, а метилкарбинол. Так они и это название выучили. И вот тогда один молодой, но сообразительный сотрудник, которого уж совсем достали эти воришки, на бутыль со спиртом наклеил этикетку «Метанол». Метанол это тоже спирт, но очень ядовитый. Это была полная гарантия, что его не выпьют. Но потом случилось вот что. Другому сотруднику как-то вечером, когда препараторская была уже закрыта, срочно понадобился для реакции именно метанол в качестве растворителя. Он стал лазить по шкафам и нашел эту бутыль. Отлил себе сколько нужно, а на следующий день, как честный человек, получил у лаборантки метанол и долил в бутылку. И был совершенно прав, ведь на бутылке написано «Метанол». Представьте себе, что было, когда тот сообразительный сотрудник на праздник достал свою бутылку и разлил спирт товарищам. Слава Богу, кто-то из них почувствовал не тот запах, а то бы все потравились. Настоящий химик никогда не оставит склянку без этикетки и не наклеит неправильную. Самое страшное это неправда.
– Да, этикетка, наверное, важная вещь.
– Но и само вещество видимо не то – произнес Мамкин, взяв у Потапова бюкс и поворачивая его.
– Почему Вы так думаете?
– Уж очень белые кристаллы… Вещества органического происхождения такими не бывают. Да и твердые они, видимо, смотрите, как пересыпаются. Скорее всего, это минеральная соль, что-то вроде хлористого кальция или натрия. Вы не на кухне ее взяли?
– Ну что ж, придется признать, что мой розыгрыш не удался. Это действительно соль.
– Ну, это Вы напрасно. Я вовсе не скрываю, что брал его на кафедре биохимии. Надо же было сравнить спектры.
– Ну и как, совпадают?
– Ну, природные вещества всегда немного отличаются от синтетических, но в основном – да, строение вещества доказано. А Вы всерьез думали, что можно вот так всех обмануть, выдав чужое вещество за свое?
– А почему нет?
– Ну, во-первых, это не этично. Во-вторых, это сразу раскроется, стоит только попытаться воспроизвести… Хотя, да, ведь как раз воспроизведение опыта и не удается… Так что же получается, что я обманщик? Ну, хотите, я при Вас проведу эту реакцию, и Вы сами все увидите?
– Вы можете дать мне Ваш продукт, чтобы еще раз убедиться в его подлинности?
– Конечно. А как Вы хотите убедиться?
– Ну, провести анализы. Я сам точно не знаю… Наталья Сергеевна просила…
– Ах, Наталья Сергеевна. Опять что-то задумала.
– Почему Вы так говорите?
– Вы знаете, есть люди, которые работают, а есть, которые плетут интриги. Вы когда-нибудь видели ее за работой?
– Ну, я ее вообще мало видел.
Мамкин открыл дверцу стенного шкафчика, протянул руку и…
– Что такое? Я же его сюда ставил… – Мамкин замер в растерянности. Потапов тоже заглянул в шкафчик.
– Нет продукта? Может быть, где-то в другом месте?
– Да не может он быть в другом месте. Тут его место.
На полке аккуратными группами стояли стеклянные баночки с этикетками все почти одного размера. Когда Мамкин открывал дверцу, он протянул руку к определенной группе баночек. И там действительно одно место было пусто. Вряд ли это была игра.
– Странно – подумал Потапов, выходя из комнаты – с одной стороны Мамкин теперь не может предъявить продукт реакции как доказательство, а с другой, ему могла быть выгодна пропажа, так как, если это не его продукт, то теперь этого не докажешь.
***
Комната физико-химического анализа вся была заставлена огромными железными приборами с самописцами. Маленький стол руководителя группы доктора химических наук Муравьева ютился в уголке комнаты у окна. Потапов с трудом разминулся с лаборанткой в узком проходе.
– Здравствуйте, Константин Иванович.
– Вы ко мне? – обернулся Муравьев – Здравствуйте. Присаживайтесь вот сюда, извините за тесноту, вот купили новый спектрограф, а площади-то у нас старые. И вот теперь Вам придется пройти тест на стройность – улыбнувшись Муравьев указал на узкую щель между столом и прибором, в которую должен был просочиться Потапов, чтобы сесть на стул.
– Вроде еще гожусь – улыбнулся в ответ Потапов, устроившись на стуле.
– Чем могу быть полезен?
– Хочу с Вами проконсультироваться. А что если Мамкин действительно провел эту реакцию? Тогда надо ответить, почему она не воспроизводится у других в тех же самых условиях. Я все искал, чем же отличается эксперимент Мамкина от других, и, кажется, нашел. Мамкин поет.
– Что значит поет?
– Он поет, когда работает. Во всяком случае, других отличий я не знаю. Как Вы считаете, может пение способствовать ходу реакции? Ведь акустические колебания без сомнения воздействуют на молекулы. А что если именно это и заставляет реакцию идти? А что если это такая специфическая реакция?
– Должен Вас разочаровать. Частоты совершенно разные.
– Какие частоты?
– Как я понял, Ваша идея заключается в том, что акустические колебания могут резонировать с колебаниями молекулы или ее частей, правильно.
– Ну, да.
– Так вот частоты колебаний молекулы несоизмеримы с акустическими частотами. Разве что с очень высокими гармониками, но их амплитуда резко падает. Но даже если бы существовало такое поле, то как оно могло бы сделать молекулу восприимчивой?
– Самуил Аркадьевич говорил, что центр атаки закрыт двумя объемными заместителями, как будто стражники охраняют вход. Можно ли обмануть стражников?
– Обмануть? А что, это мысль. Знаете, как обманывают стражников? Кидают камушек в сторону, стражник отворачивается и тогда… Это мысль. Если эти заместители одновременно повернутся вокруг связи углерод-углерод, тогда проход откроется. Вот только как это сделать? Давайте-ка прикинем, какова может быть резонансная частота вращения – он открыл справочник, выписал несколько цифр на лист бумаги, хмыкнул – нет, вряд ли мы сможем как-то их повернуть. А что касается пения, то пение тут точно не поможет.
– Жаль. А что поможет?
– Нужно определенное поле, но у нас нет таких приборов, чтобы его создать.
– А сам человек мог бы его создать?
– Человек? Создать поле? Вряд ли.
– Ну что ж, спасибо. Будем думать дальше. А идея была хорошая.
***
– Вы к Мамкину? Так он на репетиции – встретила Потапова звонким голосом лаборантка Маша.
– На репетиции?
– Да, он у нас капустник делает к празднику. А называется капустник «Репетиция».
– Интересное название.
– Это Мамкин придумал. Сюжет состоит в том, что сотрудники собираются и репетируют капустник. Ну и предлагают разные номера. А Мамкин у них за режиссера.
– И скоро он вернется?
– Должен минут через пятнадцать закончить. Вы знаете, я хотела Вам сказать… Ну, в общем, не мог он обмануть. Не такой он человек.
– Не такой? А какой?
– Он честный. Он лучше сам пострадает, чем другого обманет. Ну, скажи, Вадим.
– Да, это правда. И голова у него светлая. Вот, например, посмотрите, как вы думаете, что это – Вадим показал на лежащее в тяге резиновое кольцо.
– Это эспандер, резиновый эспандер для рук.
– Правильно, а какое отношение он имеет к химии? Трудно сразу сказать. А теперь взгляните сюда. Это круглодонная колба. Таких у нас множество. Смотрите, ее нельзя поставить, она не может стоять, так как дно круглое. А теперь фокус. Раз! Я ставлю ее на резиновое кольцо, и она прекрасно стоит. Может быть Вас это не впечатляет, но когда я впервые это увидел, я воспринял это как волшебство. Мы всегда мучались с этими колбами. Их надо закреплять в штативе, для этого нужны две руки. А тут раз, и стоит. Надо взять – раз, и взял. Это маленькое изобретение Мамкина. Более того, чтобы не покупать эти эспандеры в магазине, Мамкин взял кусок резинового шланга, продел в него проволоку, скрутил концы, и кольцо готово. Можно сделать сколько угодно таких подставок разных размеров. Дешево и удобно. И таких изобретений у него множество. И все ими пользуются. Он просто разбрызгивает их вокруг себя.
– И он отзывчивый. Я даже на нем бутылку шампанского выиграла.
– Шампанского?
– Поспорили мы на него. Дело в том, что Лизе мама прислала посылку из Краснодара с проводником. Две коробки с фруктами. А ей же самой не дотащить. А поезд приходит утром в выходной. Вот мы и поспорили, что никто из наших не согласится спозаранку вылезать из теплой постели и ехать на вокзал, чтобы ей помочь. А я сказала, никто, кроме Мамкина. И он действительно поехал.
– А почему же он до сих пор не защитился, если он такой изобретатель?
– Чтобы защититься мало одного ума… - задумчиво сказал Вадим.
– И, кроме того, не любят его – печально добавила Маша.
– Не любят? Но ведь Вы же сами говорили, что он всегда готов помочь, как же можно не любить такого человека.
– Я имею в виду руководство. Начальники его не любят.
– И за что же?
– Он честный.
– Мне мама говорила, что честным быть хорошо. Неужели она меня обманывала? – с иронией сказал Потапов.
– Оказывается иногда это вредно. – вступил в разговор Вадим – в основном для карьеры. Вот посмотрите, на стенке висят его авторские. Что Вы видите?
– Вижу много красивых листков,… все принадлежат Мамкину…
– Надо было спросить, чего Вы не видите. Вы не видите ни одной фамилии руководителя.
– Ну вот, здесь есть и другие соавторы.
– Это те, кто работал вместе с ним, а начальства тут нет. Потому что Мамкин честный, тех, кто участвовал, он включал, а тех, кто не участвовал – нет. Вот и не любят.
– Но я просматривал его статьи, там много авторов, я видел там и фамилию завкафедрой, причем самой последней.
– Статьи отсылает руководство, поэтому если там не будет соответствующих фамилий, не будет и статьи. Может быть, поэтому он и опубликовал свои данные в Интернете. А что касается того, что фамилия последняя… Это знают все химики. Существует строгий порядок расстановки фамилий авторов. Сначала идет самый младший исполнитель, потом тот, кто ему помогал, потом научный руководитель, а в самом конце – руководство. С одной стороны автору не к чему придраться, его фамилия – первая, с другой – все знают, что самый главный – самый последний. А последний иногда даже плохо представляет себе, о чем эта статья.
– Но зачем ему это? Я имею ввиду последнего.
– Ну, как зачем. Число публикаций растет, а это важный показатель при назначении на должность, присвоении звания и так далее. А теперь, поскольку никто не давал Мамкину задания, никто им не руководил, поскольку он работал совершенно самостоятельно, то теперь никто, кроме Мамкина, не может поставить свою фамилию под этой статьей.

***
– Хочу с Вами проконсультироваться, Наталья Сергеевна – ¬сразу с порога Потапов пошел в атаку.
– Ох, Вы меня напугали – обернулась Наталья Сергеевна и встала из-за стола, поспешно закрыв какую-то книгу – конечно, если это поможет в Вашем расследовании… Кстати, как оно продвигается?
– Пока нет никаких доводов в пользу утверждения, что Мамкин действительно сам провел эту реакцию.
– Я так и думала, так какой у Вас вопрос?
– Я бы хотел узнать, как химики хранят вещества. Какие правила существуют… Вот Вы, например, где храните Ваши продукты?
Наталья Сергеевна на мгновение замялась, посмотрела куда-то вверх.
– Да собственно правила простые… – она открыла настенный шкафчик, такой же как у Мамкина – обычно безопасные вещества просто стоят на полке в бюксах с притертой пробкой. По технике безопасности на дверце шкафа должна быть опись всех веществ.
– То есть, если Вы поставили в шкаф новое вещество, Вы должны указать его вот в этой описи?
– Да, именно так.
Потапов посмотрел на лист, прикрепленный к внутренней стороне дверцы шкафчика. Бумага была старой, очевидно сюда давно не добавляли новых записей.
– А если опасные?
– Что опасные?
– Ну, Вы сказали, если вещества безопасные, то здесь, а если опасные? И какие вещества являются опасными?
– А, опасные, ну, это яды, тогда их хранят в сейфе, а если они пахучие, то хранят в тяге.
В углу комнаты действительно стоял небольшой сейф.
– Не могу поверить, что у привлекательной женщины в сейфе лежит страшный яд.
– Ну, яд, конечно, не лежит… – улыбнулась Наталья Сергеевна.
– Тогда мне ничего не грозит. Вы позволите взглянуть?
– Конечно, вот только ключ… Кажется я оставила его в другой сумочке…
– Тогда еще один вопрос, где выключается свет в коридоре? Я тут как-то вечером был…
– На щитке около препараторской.
– И там же висят ключи от комнат. А кто обычно выключает свет вечером?
– Да откуда мне знать, наверное, дежурный, а зачем Вам это?
– Просто Мамкин часто задерживается допоздна. Он говорит, что когда все уходят домой, то гасят свет в коридоре, чтобы показать, что там никого нет. А позавчера, когда я заходил к нему и не застал, свет горел. Я прошел по всем комнатам, но никого не было.
– Да?
– Я думаю, что кто-то вернулся, зажег свет, но не знал, что его надо погасить. Это мог быть человек, который никогда не задерживается после работы и не знает этого порядка. А вчера Мамкин обнаружил пропажу продукта. Помните, Вы мне посоветовали взять у него этот продукт для анализа?
– А почему Вы меня об этом спрашиваете?
– Думал, может, Вы знаете.
***
Как Потапов ни торопился, но все же опоздал к началу профсоюзного собрания, на котором должны были «разбирать» Мамкина. Хотя, какое отношение к этому имеет профсоюз, было непонятно.
– …и поэтому я считаю такое поведение недостойным. – Лиза посмотрела на Наталью Сергеевну, сидевшую в президиуме и села на свое место.
– Ну что ж, если вопросов нет, приступим к голосованию, кто за то чтобы…
– Есть вопрос – это был Вадим – граждане научные сотрудники, ну сколько же мы будем молчать?
– Это Ваш вопрос? – перебила его Наталья Сергеевна.
– Нет, мой вопрос в том, что собственно сделал Мамкин предосудительного, что он сделал недостойного? То, что он опубликовал свою статью нетрадиционным способом? Так на это имеет право каждый гражданин. Закон этого не запрещает. Или то, что он провел реакцию, которую другие провести не могут?
– Для Вас специально повторю – медленно, выговаривая каждое слово, произнесла Наталья Сергеевна ¬– Мамкин заявил, что провел реакцию, которая, А, в принципе проходить не может, Б, не воспроизводится другими экспериментаторами. Вам этого не достаточно?
– Насколько я знаю, в этом вопросе поручено разобраться Потапову, пусть он скажет.
Потапов встал, вышел вперед. Посмотрел на Мамкина. Тот сидел в первом ряду, понурив голову. Действительно, аргументов в его защиту у Потапова не было, но было какое-то предчувствие.
– Мои изыскания еще не закончены, поэтому я сегодня не могу сказать, действительно ли Мамкин провел эту реакцию. Мне бы хотелось проанализировать еще некоторые факты, прежде чем я вынесу какое либо заключение.
– Вот, не закончены – не унимался Вадим – тогда почему бы нам не дождаться результатов?
– Да потому что жулик ваш Мамкин – не выдержала Наталья Сергеевна – опозорил всю нашу кафедру. А Вам – обратилась она к Потапову – какие еще нужны доказательства? Вам не достаточно того, что на Ваших глазах члены Вашей же комиссии не смогли эту реакцию провести, чего же Вам еще не хватает? Может быть Вы хотите увидеть как она не получится у самого Мамкина? Может быть это Вас убедит?
– А действительно, Алексей, Вы ведь говорили, что можете воспроизвести эту реакцию. Если бы Вы на наших глазах получили этот продукт, это развеяло бы все сомнения.
– Да вот прямо сейчас пусть и получит, я уверена, что у него ничего не выйдет. Вы сами убедитесь.
Мамкин встал, потер ладонью шею.
– Ну что ж, можно и сейчас – как-то неуверенно сказал он.
***
Вокруг рабочего места Мамкина собралось человек шесть. Больше на помещалось. Еще около десятка сгрудились по ту сторону большого лабораторного стола, разделявшего комнату надвое. Потапов и Наталья Сергеевна конечно были в первых рядах. Мамкин укрепил в штативе трехгорлую колбу, настроил мешалку, вставил термометр, взял в руки капельную воронку, но воронка неожиданно выскользнула и, упав на кафельную плитку вытяжного шкафа, разбилась вдребезги. Мамкин вздохнул, собрал осколки, полез в шкаф за другой.
– Если все пойдет нормально, а я в этом уверен, то минут через пятнадцать после того, как дозировка будет закончена, в колбе должен появиться белый осадок – пояснил Потапову Вадим – тогда мы его отфильтруем, и дело сделано.
Мамкин приоткрыл кран капельной воронки и, периодически поглядывая на термометр, начал дозировку. Потапов посмотрел на часы. Все затихли. Был слышен лишь равномерный стрекот мешалки. Кто-то громыхнул стулом, на него обернулись, и снова воцарилась тишина.
Прошло тридцать минут. Жидкость в колбе оставалась совершенно прозрачной.
Мамкин решительно выключил мешалку, снял колбу и вылил содержимое в раковину.
– Ну вот видите… – начала было Наталья Сергеевна, но осеклась под тяжелым взглядом Вадима.
В абсолютной тишине медленно, не глядя друг на друга, сотрудники выходили из комнаты.
***
Воздух на улице был упоительно свежим. После душного помещения, даже настроение повысилось. Прохожих не было.
– Правильно мы убежали с банкета. Там состояние какое-то не то – Светка раскинула руки в стороны и закружилась на мостовой.
– Что значит, не то?
– Стрелка направлена не в ту сторону. Не от себя, а к себе.
– Что еще за стрелка?
– Когда что-то создаешь, стрелка должна быть направлена от себя, то есть создавать надо для других, а если стрелка к себе, то ничего путного не получится. А там – все для себя. Похвалы, угощения, вино. Так можно и привыкнуть.
– Ты никогда не хотела нарисовать закат? Посмотри, какое чудо! Когда в юности я увлекался фотографией, это был мой любимый сюжет. Неужели тебя не вдохновляет?
– Ты знаешь, есть люди, которые слушают, а есть люди, которые говорят. Тот, кто говорит, не слушает, а тот, кто слушает, мало говорит. Вот у нас есть такой профессор Кофман. Он продолжает говорить, даже когда все уже разошлись. Такое ощущение, что он говорит не человеку, а в воздух. Действительно великолепный закат, но писать закат, это значит говорить. Зачем пересказывать то, что уже сказано. Художник должен сказать что-то свое, посмотреть на эту красоту, послушать, вдохновиться и сказать свое. Но для этого еще должно быть, что сказать.
– Ну, судя по сегодняшней выставке, тебе этого не занимать. Я, честно говоря, не ожидал такого успеха. Эти твои беженцы, это же просто роман. Как тебе удалось маленькими черточками рассказать судьбу этих людей, их счастье, их страдания и даже их будущее? Когда ты научилась так видеть человека?
– Наверное, все дело в душе. Доброта спасет мир – Светка игриво стукнула пальцем Сергея по носу.
– Доброта? Я слышал, что красота спасет мир.
– Это одно и то же. Красота не может быть не доброй. Это закон. А доброта может все.
– Может все? Интересно. Может все… А может доброта заставить идти химическую реакцию, которая в принципе не идет?
– Глупый, о чем ты говоришь?
– Слушай, Светка, хочешь авантюру? У меня гениальная идея.
– Сегодня волшебный день.
– Тогда поехали в институт, если там еще кто-то есть.
***
С завидной решительностью Наталья Сергеевна отодвинула стул и возвысила свое худощавое тело над президиумом.
– Я уж не буду на трибуну, я отсюда. Итак, господа, надо что-то решать. Писем становится все больше, и этот вопрос уже выходит за рамки кафедры и, может быть, даже института. После того как младший научный сотрудник Мамкин самовольно, да, я подчеркиваю, самовольно опубликовал результаты своих опытов в интернете, уж не знаю, как он это сделал, потому что серьезный научный журнал не позволил бы ему опубликовать непроверенные данные, то есть без одобрения руководства, к нам посыпалась куча гневных писем с опровержениями. Стоит ли напоминать, что эти, с позволения сказать, результаты не только не воспроизводятся в других лабораториях, но и противоречат общепризнанным научным канонам, заложенным в фундаментальных работах нашей кафедры и в особенности в работах Валентина Дмитриевича, который давно доказал, что тиофильная группа в принципе не способна к реакциям нуклеофильного замещения.
– Ну, что касается моих работ… Кажется академик Ананьев сказал такие слова: «Величина ученого определяется тем, насколько он задержал развитие науки». Думаю, не надо объяснять, что имеются в виду те ученые, кто упрямо держится свих давних концепций и отвергает все новое, что им противоречит. Так вот, – профессор сделал паузу и тихонько кашлянул в кулак – я не хочу задерживать развитие науки.
– Поэтому подобные исследования прекращены, – ничуть не смутившись, продолжала Наталья Сергеевна – и Мамкин провел этот эксперимент по своей собственной инициативе, не согласовываясь с программой кафедры. Такого позора мы не переживали никогда. Петербургская органическая школа всегда славилась порядочностью и добросовестностью. И этот позор навлек на нас сей, с позволения сказать, научный сотрудник Мамкин. Это так оставлять нельзя. Надо принимать какое-то решение.
– Ну что ж, давайте теперь заслушаем результаты экспертной комиссии – с расстановкой сказал Валентин Дмитриевич, поигрывая по привычке карандашом. По негласному закону все заседания кафедры вел он, как заведующий, особенно после того, как стал членом-корреспондентом.
– Вы готовы Сергей Николаевич?
– Да я готов.
Потапов подошел к трибуне и достал из портфеля несколько листов бумаги. Профессор положил карандаш. Наталья Сергеевна отвернулась к стенке.
– Итак, Алексей Мамкин утверждает, что провел реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе. Мы создали экспертную комиссию из трех человек для проверки. Должен вам сказать, что все попытки этой комиссии воспроизвести реакцию в различных условиях не увенчались успехом.
Тем не менее, я исходил из предположения, что Мамкин действительно провел эту реакцию. Поскольку у других этот процесс не идет, причем условия те же, значит, подумал я, дело в самом Мамкине. И тогда я задал себе вопрос, а чем собственно Мамкин отличается от других?
Единственное видимое отличие, которое я обнаружил, это то, что Мамкин поет во время работы. Однако доктор Муравьев утверждает, что акустическое воздействие не может изменить ход реакции. Возможно, существуют другие отличия. И тут мне неожиданно помогла моя жена. Она, видите ли, художник и воспринимает мир несколько по-иному. Но прежде я хотел бы задать вам один маленький вопрос, скажите, по вашему мнению, Мамкин добрый человек или злой? Давайте начнем с младших научных сотрудников, вот Вы Маша, как считаете?
– Ну, конечно, добрый, как тут можно считать?
– А Вы, Наталья Сергеевна?
– Я право, не понимаю, какое это имеет отношение к науке? Добрый, не добрый, какая разница?
– Я с удовольствием все объясню, после того как Вы выскажете свое мнение.
– Ну, злым, конечно, его не назовешь…
– Правильно, это же мнение я неоднократно слышал от других сотрудников. А теперь послушайте, что сказала моя жена, художник. Она сказала, что доброта может все.
Зал загудел.
– Тише, тише, господа, я вовсе не хочу проповедовать вам идеализм, я прекрасно знаю, что все вы ученые, поэтому мое доказательство будет исключительно материалистическим. Как уже было сказано, тиофильная группа может быть, как вы говорите, раскачана, и ворота для атаки могут быть открыты. Теоретически. Мы установили, что пока не можем подобрать такого воздействия на эту группу, которое может ее раскачать. Акустические колебания не подходят, поэтому пение Мамкина никакой роли не играет, так я думал. И тут мне в голову пришла такая мысль. А только ли акустические колебания излучает человек, когда поет? Ведь пение это не просто звук, это определенное состояние души. Светлое состояние, доброе. А что если это состояние генерирует некие волны, которые и раскачивают молекулу? Вы только что сказали, что Мамкин человек добрый, значит, у него это состояние может быть выражено более ярко, значит, эти гипотетические волны у него могут быть сильнее, или их частота может быть другой или что-то еще, чего мы пока не знаем. Во всяком случае, другого объяснения парадокса Мамкина я предложить не могу.
– То есть вы призываете меня поверить, – Наталья Сергеевна встала – что какое-то там настроение – после каждого ударного слова она делала выразительный жест рукой, словно вколачивая свои аргументы в невидимого противника – или какая-то там доброта может заставить химическую реакцию идти в другом направлении. Извините меня, но доброта – понятие нематериальное и к нам не имеет никакого отношения. А вот с этим, с этим-то что прикажете делать? – она потрясла грудой бумаг, лежавших на столе. – Вся научная общественность возмущена. Вот послушайте…
– Наталья Сергеевна, ну может быть уже не надо? – попытался возразить профессор.
– Нет, уж я прочитаю, вот, пожалуйста, уже и до Америки докатилось. Прославил нас господин Мамкин, нечего сказать. Вот, из Массачусетского технологического института, пожалуйста. Только сегодня получили по электронной почте. На английском, ничего, я переведу. Мистер Мамкин. Ознакомившись с результатами Ваших экспериментов, описанных в статье такой-то, позор-то какой, – переводя, она вставляла свои комментарии – нам удалось воспроизвести… что, что… воспроизвести Вашу реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе, используя высокочастотное возбуждение молекулы на приборе биомагнитного резонанса. Бред какой-то!
Она бросила листок на стол, но тот спланировал и улегся у ног Вадима, сидевшего в первом ряду. Вадим поднял его и стал читать дальше.
– Однако выход составил у нас лишь три процента против Ваших восьмидесяти четырех. Мы знаем, что в вашем институте нет подобных приборов, способных произвести раскачку молекулы, поэтому мы пришли к выводу, что Ваш поразительный результат является следствием Вашего личного воздействия на ход процесса. Это предположение подтверждается последними исследованиями Гарвардской лаборатории биофизических исследований, которые показали, что частота биоизлучений человеческого мозга может находиться в диапазоне близком к частоте возбуждения тиофильной группы.
Замещение по тиофильной группе представляется нам перспективной работой. Поэтому ученый совет Массачусетского технологического института уполномочил меня предложить Вам руководство одной из наших лабораторий и отдельный контракт по исследованию нуклеофильного замещения по тиофильной группе на двести тысяч долларов в год. Искренне Ваш, профессор Массачусетского технологического института доктор Рональд Дж. Браун.
Напрасно профессор стучал карандашом по графину, остановить гвалт в зале было невозможно, оставалось только ждать.
– Вот так Мамкин!
– Ну, теперь его только и видели.
– И правильно, сколько можно здесь париться, может и нас перетащит в Америку.
Наконец, волнения несколько улеглись.
– Сергей Николаевич, – сказал профессор и сделал паузу, подождав пока стихнут последние голоса, – Сергей Николаевич, Вы, конечно, понимаете, что эксперименты, проведенные в Америке, говорят лишь о том, что в определенных условиях, при определенном воздействии замещение все-таки идет. Но это никоим образом не оправдывает Алексея Мамкина, который утверждает, что сам провел эту реакцию. Вы сказали, что у Вас есть какое-то доказательство. Вы можете нам его предъявить?
– Да, конечно. Вот оно – Потапов достал из портфеля стеклянный бюкс, точь-в-точь как тот, в котором у Мамкина хранился продукт реакции, даже этикетка была такой же.
– Что это? – вырвалось у Натальи Сергеевны – Как вам не стыдно, Сергей Николаевич? Вы уже и до воровства докатились!
– До воровства? А что я украл?
– Вы еще спрашиваете! А где Вы взяли этот бюкс?
– Этот бюкс мне дал Мамкин. Я попросил его подобрать точно такой же, какой исчез с продуктом замещения, сделать точно такую же этикетку, написать точно такое же название. Поэтому, я его не украл, но почему Вы так разволновались, уж не причастны ли Вы к исчезновению продукта? Вы видимо подумали, что это тот самый, который стоит у Вас в сейфе?
Наталья Сергеевна резко встала и, бросив на Потапова возмущенный взгляд, вышла из зала.
– Нет, это другой бюкс, – продолжал Потапов – но внутри него действительно находится продукт замещения, только получен он не Мамкиным. А вот результаты его анализа – он положил на стол несколько диаграммных лент – и хотя сделал его не Мамкин, но именно этот факт доказывает его правоту.
– Поясните – заинтересовался профессор.
– Как вы знаете, когда Мамкина попросили воспроизвести опыт, у него ничего не получилось. Если вы помните, во время проведения реакции он находился в весьма подавленном состоянии после того, как его пропесочили на собрании. Именно поэтому реакция не пошла. Этот продукт получен в присутствии и под руководством двух квалифицированных химиков, получен человеком, находившемся в приподнятом состоянии духа, человеком мягким и добрым. И в этом, как я утверждаю, ключ успеха. Его получила моя жена, художник. Непосредственно перед этим она открыла свою первую персональную выставку и имела большой успех. Это доказывает, во-первых, что реакция замещения может идти в обычных условиях, во-вторых, что ее исход зависит от душевного состояния экспериментатора. Если сопоставить это с результатами американцев, то получается, что душевное состояние это совершенно материальная вещь. И нельзя сказать, что она не имеет к нам никакого отношения. Американцы раскачали реакцию с помощью биоизлучений, генерированных прибором, а Мамкин и моя супруга – с помощью своих собственных излучений.
Можем ли мы утверждать, что доброта нематериальна? Ведь доброта, нравственность это своего рода программа поведения человека, это его фундаментальная основа. Можем ли мы утверждать, что программа нематериальна? Как программист, я заявляю, не можем.
Выходя из зала, Мамкин подошел к Потапову.
– Наверное, Вы правы, Сергей, насчет материальности доброты. Вы только подумайте, если мысли и состояние человека могут влиять на ход химических процессов… ведь организм человека это тысячи, миллионы химических реакций, вот где настоящее лекарство. Правильно говорит Ваша супруга, что доброта спасет мир. Может быть действительно она материальна. Я сам не думал над этим, но чувствую, что-то в этом есть, тем более, что у меня… я не хотел об этом говорить, потому что и так вон какая каша заварилась… дело в том, что у меня ведь не только эта реакция.
– Не удивительно, ведь у Вас стрелка направлена от себя.

–>   Отзывы (3)

Крымские персики
16-Jun-15 01:30
Автор: asmolov   Раздел: Проза
Летний базар не оставляет равнодушным даже мужчин. Чем-то он напоминает огромный стадион перед финальным матчем. Только здесь спрессовались массы не любителей футбола или хоккея, а поклонники самой древней игры - в продавцов и покупателей. Ее корни далеко на Востоке, где торговля с незапамятных времен стала национальным искусством. Игроки выступают в разных жанрах, на ходу подстраиваясь под ситуацию, и эта необузданная импровизация приносит несравненное удовольствие, которого не испытать в огромных супермаркетах, где покупатели одиноко слоняются среди безликих стеллажей. Там тебя никто не дернет за рукав, не даст попробовать только что сорванное с грядки, не расскажет о дедушке посадившем или вырастившем что-то. На базаре все кипит и пахнет, как котелок с ухой на костре, от которого трудно оторваться, даже если ты давно сыт.

Эти мысли окутали меня воспоминаниями далекого детства, когда с закрытыми глазами по запаху можно было определить сорт помидора или клубники. Особая атмосфера летнего базара не раздражала суетой и толкотней, она возвращала в то время, когда детвора редко сидела дома. Мы жили на улице. Я вырос в районе портовиков, через дорогу от рыбозавода, причалы которого навечно пропахли рыбой. Ее коптили, солили, вялили, топили жир – и эти запахи, как фотографии из детского альбома, хранятся в моей памяти. Возможно поэтому меня иногда так тянет пройтись по летнему рынку, пропитанному подобными воспоминаниями.

Для непосвященного это какофония запахов ни о чем не скажет, для меня же это незримая тропинка в то далекое время, когда на воскресный завтрак мама отваривала картошку в мундире, а я бегал к соседнему магазину, у дверей которого бабки продавали хамсу пряного посола. Она была кучками разложена на газетке, промокшей от рассола, который темными пятнами растекался по изображениям членов правительства в одинаковых пальто и шляпах. Свое верховенство над важными персонами того времени хамса демонстрировала сдержанно и уверенно, словно повторяя знаменитую мудрость. Все проходит, и это тоже пройдет. Прошло, но память бережно хранит образ горки хамсы за гривенник, с веточкой укропа, зернышками перца и незабываемым запахом.

Мой нос приводит к бочке с отборной сельдью. Она красиво уложена большим веером хвостами в центр, но душу не трогает. Рядом прилавки ломятся от форели и лосося на ледяной крошке, осетровых балыков, вяленого угря и воблы, малосольной горбуши и кижуча. Это все из чужой жизни. Хамсы нет.

Ряд с подсолнечным маслом невелик. Теперь все привыкли к рафинированному в пластиковых бутылках. Но какой салат можно сделать с маслом без запаха и вкуса. Теперь помидоры еще и режут мелко, словно винегрет. А помидор должен быть крупный и нарезан крупными ломтями, чтобы ароматное масло в себя вобрал. А масло должно быть темным, густым, как сироп, и пахнуть густо-густо семечками и травой. Не знаю, как это раньше делали, но можно было ложкой черпать этот запах вперемежку с помидорным. Побродив немного, уверенно беру след, как охотничья туманным утром. В толпе не разглядеть, но запах тот. Пробиваясь к прилавку, слышу характерный крымский говорок. В нем все вперемешку - и хохлы, и москали, и татары оставили свой след, века обкатали его, сделав легко узнаваемым. Дородная бойкая толстушка нахваливает свой товар. Встретившись со мной взглядом, расплывается в приветливой улыбке. Очевидно она распознала во мне ценителя, если не маньяка крымских персиков. А они хороши! Лежат не горкой, как на соседних прилавках, где товар помельче, а каждый в своем гнездышке. Как их довезли? Крупные, сочные, того и гляди лопнут в руках. Хозяйка тут же предлагает один надрезать, на пробу, но я категорически отвергаю это, протестующее размахивая руками. Запах у них такой, что ошибиться невозможно, а на просвет посмотришь, косточка с размер соседних собратьев из других краев. Правда, и цена у крымских под стать размеру. Шарю по карманам, выгребая наличку, и стыдливо опускаю взгляд. На все. Она понимающе улыбается и без веса бережно кладет три штуки в большой пакет, чтобы персики не касались друг друга.

Выбравшись из рыночной толчеи, решаюсь идти домой пешком, чтобы в автобусе на раздавить свою покупку. Путь неблизкий, но нахлынувшие воспоминания позволяют забыть, что подобный марафон я позволял себе давно. Лет двадцать назад. Да, бежит время…

Мама выросла в Севастополе, где в пору моего детства жили три ее сестры и два брата. Наша семья была небогатой, но иногда летом ездили в отпуск к родственникам. Это становилось событие года. К нему все готовились, и когда во дворе тёти Шуры собиралось человек тридцать, начинался пир. Взрослые долго сидели за длинным шумным столом, вспоминали, шутили, пели грустные песни, обнимались и что-то обсуждали, не очень понятное мне, но это единение навечно отпечаталось в душе пацана. Как же это было здорово – уехать далеко-далеко от дома и вдруг обнаружить, что все тебя любят и помнят, как года три назад ты расшиб коленку и дядя Миша нес тебя домой на руках, а ты пообещал ему тоже носить его до самой старости. Боже, как славно это было! А главное – весь дом тёти Шуры был пропитан запахом персиков. Они были умопомрачительно огромными. Да-да, именно так. Каждый на подбор, по полкило. Небольшие деревца в их саду стонали от таких персиков, растопыривая ветви в стороны. Их заботливо подпирали рогатинами, но ветки все равно прогибались под такой тяжестью. Если присесть и посмотреть через персик на солнце, он казался живым, с косточкой вместо сердца.

В саду царствовал муж тёти Шуры Иван Иванович. По ранению его комиссовали во время войны, и он нашел себя в садоводстве. Долго и упорно отбирал, скрещивал и выращивал эти удивительные персики. Однажды я застал его за странным занятием, оставившим след в моей душе. Иван Иваныч разговаривал с персиками. Он сидел на своей маленькой табуреточке под деревцем, курил и говорил что-то негромким хрипловатым голосом, обращаясь к деревцу. Это было так неожиданно, что я растерялся и вдруг спросил – можно я тоже с вами посижу. Иван Иваныч посадил меня в себе на коленку и кивнул в сторону ветки перед ним, поясняя, что та болеет. Мол, привил ее по весне, а она нынче капризничает. Наверное затосковала по своим. Увидев мои округленные глаза, усмехнулся – издалека гостья. Иранская. Вот и приходится ее успокаивать, чтобы не болела. Моя детская душа переполнилась сочувствием, но я не знал, как ей помочь. Иван Иваныч сгреб худенькие плечи пацана и, наклонившись, шепнул на ухо - мол ты ей расскажи о себе, она боится незнакомцев. Как давно это было, а помнится до мельчайших деталей…

Придя домой, я положил персики в большую вазу, даже не сполоснув водой. И тут же комната наполнилась их ароматом. И я, как в детстве, сел перед ними и заговорил, успокаивая. Мол не бойтесь, вы же гости. Никто вас есть не будет. Живите тут спокойно. Возможно вы далекие потомки той самой веточки, что когда-то привил Иван Иваныч в своем саду на Воронцовой горе Севастополя, а я говорил с ней по-братски. И мне подумалось – почему люди не умеют так говорить друг с другом, как я, с крымскими персиками.
–>   Отзывы (2)

нараспах
07-Dec-14 04:30
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Я слыл хорошим человеком и сам собой доволен был, пока однажды не заглянул в своё нутро так глубоко, как мне позволил жёлтый свет ночного фонаря и храбрость, какую пестовал в себе я много лет. Что ж оказалось? – что всё притворство и игра, а все мои хорошие черты сильны на людях, когда они вокруг меня гремят фанфарами да славят; а в одиночестве я слаб, когда мне не для кого быть отважным благородным честным – терзающая мука в том, чтобы вот так внезапно осознать свою постыдливую низость, ведь всё теперь выходит, будто живу я не за тем, чтоб жить, а чтобы только впечатлять других людей своей обманчивой персоной и слушать восхваленья. Моё нутро грызёт к достойным людям....

Зависть. У неё много оттенков. Полутонов. Стержневая зависть тверда как гранит и похожа на комель столетнего дуба, на котором виснут отяжелевшие ветки. В основе её лежит жадность к деньгам, потому что именно они обеспечивают зримое превосходство над другим человеком, кое не нужно никому объяснять – благополучие богатства видно у самого комля, где золотистые корни распустили червоную вязь.
А дальше по веткам сидят - спесь, подражанье, униженность.
Спесь как зависть. Я попробую разобраться с ней. Вот например, живу я очень богатый человек. И у меня всё есть из вещёй, из комфорта да прочих услуг. Сознавая это, очень хочется быть достойным, или хотя бы соответствовать всему благополучию, что под ноги мне свалилось как манна небесная. Но для этого нужно иметь характер и манеры высокородного гражданина, который мощен не только по геронтологии своего родового древа, но и имеет к сему величественные качества души – суть великодушие, милосердие, совесть, отвагу и многие прочие.
А у меня их нет. Что тогда делать? Да просто задрать высоко свой длинненький нос, чтобы не общаться с честными проницательными людьми, которые могут меня в один момент раскусить. А впускать в свой ближний круг лишь только подобных себе лицемерных спесивцев.
Подражание. С ним проще. Допустим, сосед мой вдвое втрое впятеро богаче меня. И он строит на своём обширном участке огромнейший дом на три этажа с двумя гаражами. Мне завидно? Конечно. Но финансы мои подкачали, хотя я не нищий, а даже превыше соседних соседей.
Тогда я тоже начинаю строительство такого же домика – с камином, фонтаном – только поменьше. Это очень похоже на игру в куклы: когда мама заводит семью, хозяйство, детей – а дочка её под рукой тут же устраивает кукольную жизнь в своём мелком размере. И если со стороны кажется что эта жизнь неживая игрушечная – то для играющего в неё она самая настоящая. Кирпичный гаражик с бутовой отделкой, чёрная блескучая машинка, и вьющийся дымок из трубы – хорошо – но если с другой стороны заведётся ещё больше сосед, великан, то придётся достраивать домик, отделывать снова гаражик и машинку менять на другую, поблёстче.
А какая же из себя униженность? тоже завистливая. Если одному человеку – сильному духом – бог дал талант и великую судьбу, то обязательно найдётся другой – духом слабый – который возмечтает стать при нём лакеем, кабальником несвободы. Он подумает так: всё это величие мне недоступно, потому что бог меня им обделил, и даже не стоит пытаться, понимая низменность своей серости, а значит надо приблизиться к знаменитому облечённому человеку и греться в лучах, или хоть отсветах самых мелких лучиков его славы. Такие холопы унижены с самого детства, потому что уже тогда они начинают верить только в чёрную свою фатуму, злой рок – даже не предполагая, что каждый человек должен найти в жизни своё предназначенье, и сам себе его выбирает, дорогу моща или в хляби увязнув. Ведь это именно фатальные мысли гнетут человека, и делают его слабым рабом – хотя по физической мощи он может казаться силачом великаном. А хилый немощный карлик, но с гордыми свершительными идеями, не вдруг – а терпением, трудом и верой – становится творцом земного мира. Потому что он ничего не боится, в нём нет подлой....

Трусости. А что это такое? – страх боли и смерти. Но может быть, её и не существует на свете – чистой трусости. К ней ведь часто подмешивается боязнь за родного человека, или опасение не соответствовать своему собственному я, которое пестовалось внутри десятками лет, иль ещё хуже – что смерть абсолютна и никакое моё сознание, даже малая частица его, больше не будет жить во вселенной времени и пространства.
Мне не страшна боль, и смерть: но в какой-нибудь рьяной драке я очень боюсь уйти навсегда, оставив на растерзание тварям безмозглым любимую женщину или дитя. Мне не ужасны как самому себе стыды или срамы, потому что я уже уважаю себя пред собою и богом – но что если вдруг одно мелкое унижение от задиристого сляпенького человечка разрушит всю мою сотворённую гору, неприступную скалу трудно придуманного величия – так есть, говорят, секретная точка, кирпичик, который вынув из пирамиды можно свалить грандиозность хеопса.
И ещё я безумно страшусь недоделать, незавершить – то что предназначено было вселенской судьбой и моим личным желанием. Ведь тогда от всей прекрасной и мучительной жизни моей лишь останется пшик – пустота и забвение, мелочный....

Ужас. Истоки его происхождения – откуда они в человеке. Почему я у себя на работе по высоко лежащей балке хожу с опаской, даже если она шириной в полметра, а на земле могу свободно пройти метров сто по тонкому рельсу, ни разу не соскользнув? Отчего в воде плавать с открытыми глазами намного спокойнее, чем закрыв их? Однажды у меня из-под носа смыло очки, и я на поверхности взахлёб барахтался, не понимая где верх или низ, где берег, и уже всерьёз готовился идти ко дну. В другой раз из полыньи спасал собаку и ничего не боялся, хотя лёд после оттепели стал крошевом – но когда пришёл домой и представил, как бьюсь головой снизу вверх не в силах вынырнуть, то затрясся хуже чем тот пёс возле горячей батареи. Почему одно лишь ожидание ужаса оказывается много страшнее грозящей опасности, которой может и не быть. Как нервы предупреждают о подступающей боли, так фантазия рисует в голове все лики возможной смерти, а сердце озывается на это дрожью, душевным трепетом. Костёр едва занялся, но глазастый звонарь уже ударил в набат, боясь опоздать на помощь страдальцу. А я в этот огонь бросаюсь без раздумий, если в нём для меня очень важное, вечное, и никаких понятий подвига или трусости в этот миг не существует – а только когда обрушится крыша, я буду лежать в этом адовом пекле под чертячьими балками, воя взахлёб на себя от боли и непоправимости: - почему?! почему!?! почему? – ведь так жизненно солнечно радостно начинался этот последний ненавидимый день.
Ужас всегда приходит до смертельной опасности или после неё. Вот вдали затрубили боевые рожищи и залязгали лезва мечей. Их всего лишь пять сотен, да и те из калек; а трусливому кажется – тьма – которую рисует воображенье ему, и если рядом нет храбреца, способного гаркнуть – ура! – то своей немощной дрожью страх удесятеряют товарищи. После боя ужас за горло берёт уже от того, что я мог не сдержаться, не сдюжить, и лежал бы на земле кверху небу со вспоротыми потрохами, а стервятники сладко склёвывали мою иссякшую жизнь. Оттого что мне не хватило....

Отваги и храбрости. Возьмусь сначала за вторую. Мне кажется, что храбрость больше похожа на браваду, чем на действительное равнодушие к физической боли, и тем более к смерти своей. У них даже изначалье слова почти одинаковое, бравурное – хррр, бррр. В храбрости очень много от позёрства какого-нибудь залихватского балагура перед румяными девками или перед такими же разухабистыми дружками. И основой храбрости часто является не героизм, а дурость. Вместо того чтобы обойти врага с тыла, потеряв может лишний час, но сохранив жизнь – храбрец прёт на врага напрямик, ощерив злобные клыки, а следом за ним, боясь оказаться в трусливых рядах, поднимаются с тоской и его товарищи, тут же под кинжальным огнём теряя бесценные жизни, и души.
А вот отвага действительно справедлива совестлива сердечна. Она приходит, когда больше не на что надеяться. И основой её является стыд, позор пред собой – потому что всё в себе я воспитывал, пестовал тысячи лет от самых давних предовьев, и вот сейчас в этот миг моё истинное нутро должно проявиться во мне. И совершенно неважно – есть рядом люди иль нет, глядят на меня или в сторону – но я сам всё равно буду знать если струшу, я никак не смогу себя обмануть потому что всё в себе чувствую, и даже нагадив от страха в штаны я должен накрыть эту гранату собой, принять своим сердцем пулю чужую – шагнуть, сознавая смерть, в эту преисподнюю ужаса и уже не вернуться из вечности в бренность судьбы. И подспорьем мне станет....

Гордыня. Я часто думаю о ней, потому что меня упрекают как такого-сякого, гордеца. Когда она из добродетели превращается в смертный грех, и бывает ли она вообще добродетельна?
Думаю, что бывает. Вот представьте: столпились вокруг враги с ножами да топорами, а я один почти голый свой срам прикрываю. А они орут – пощады проси! ноги целуй нам! – что вы сделаете, что я сделаю. Я умру – чуствую так. Просто не смогу иначе; ведь подчиниться животному в самом себе всё равно что сесть срать на людной площади, и суметь до конца это сделать, и ещё подтереться. Хоть в нутре своём можно тысячу раз опозориться и дойти до предела скотства, но не дай бог если наружу слезой просочится хоть капля стыда.
А творцам? им тем боле гордыня нужна. Разве можно ставить себе цель быть третьим-четвёртым на творческом поприще, пусть даже вторым? Нет; только лучшим, единственным, которого не было ране на свете и больше господь не создаст. Поэзия живопись музыка стоят на твердыне гордыни и кирпичи из неё подпирают их сбоку.
Да что долго рассказывать – без гордыни б не было иисуса. Так, пришёл мужичок бы, сказал пару слов, и исчез в небытьё – как до него пропадали. Но он верой в своё божество на дыбки поднял мир человечий, он людям сказал что не насекомые твари они – а великие чада господни. Всех повёл за собой; один – мириады.
Смертным грехом гордыня становится, сопротивляясь не порокам соблазна – трусости перед врагом или завидкам чужому таланту – а добродетелям в моей душе. Например, если нужно простить человека из большой любви, иль даже из маленькой дружбы к нему – и она вдруг артачится, срываясь с поводка оскаленно зло – не прощу! потому что я лучше, пусть ползут на коленях! – вот тогда прежде доблестная гордыня превращается в сучье страдание для меня и для близких людей. Мелкая обида, глупая ссора, могут привести к смертной разлуке с любовью, без которой останется только махать крылышками как мотылёк, безмозглый однодневок.
Или взять гордыню верующих людей. Ведь многие, в том числе и церковные иерархи возносят первенство своей религии над другими. Одни говорят – мы православные, а им другие в ответ – нет мы правоверные. И каждая крупная группировка подсчитывает процентное отношение своих и чужих в странах, городах да посёлках. Воевать что ли собрались друг с дружкой? Не дай бог – тогда уж лучше сразу ядерный катапурсис, чтоб самим долго не ждать и жалким дитям в кровище не мучиться.
Хорошо было б уметь пользоваться гордыней только в благих целях, то есть с кнопкой рубильника – захотел, отключил. Да жаль, не получится – ведь если она есть, то уже навсегда крутит счётчик. И рогатый электрик за спиной мой считает должок.

Все мои чёрты характера не рождаются вместе со мной, а вырастают во мне только от общения с остальными людьми. Если бы я жил на пустынном необитаемом острове, то и характером стал похож на растение – траву или дерево – а может на кролика иль хомячка, которых много по острову бегает. Потому что некому было б показать мне, не на что посмотреть: какие они из себя – милосердие доблесть великодушие, лицемерие подлость обман. Добро и зло – это человеческие категории нрава, характера; в пустой, неодушевлённой природной среде нет морали, а только рефлексы, какие бы ни рассказывали легенды про звериную душу.
Мы – люди – помогаем и спасаем друг дружку от богом заложенной в нас доброты, которая может сдохнуть от нашего злобного общения, когда мы кыляемся и шилимся, как ножи затачиваясь друг об друга. Доброта всегда чиста, и даже праведна своими инстинктами, животным порывом – а во зле уже истинный грех, многократно умноженный ложью и хитростью, лицемерием, завистью.
========================
–>   Отзывы (2)

Дагона. Книга первая. Глава 16
25-Nov-14 16:12
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Гордон вёл машину на предельной скорости. Управление предупредило дорожную службу и сыщикам дали зелёный свет на всём протяжении трассы. Заметив автомобиль с зажжёнными фарами и проблесковым маяком, все попутные и встречные машины сбавляли скорость и прижимались к обочине.

— Лари, позвони в службу. Узнай, на каком сейчас участке наш журналист.
Мужчина, сидевший на переднем сидении, снял трубку телефона с панели автомобиля. Набрав номер, он задал этот вопрос дежурному.
— Парень уже недалеко,- сказал Лари, получив нужную информацию от дежурного и положив трубку телефона на место.- Скоро подъедет к птичьему переходу.
— Что за птичий переход?
— Там озёра, а между ними птицы натоптали себе дорожку и ходят к соседям в гости. Вот в этом месте и поставили светофор, чтобы не давить глупых пернатых.
— А ты откуда это знаешь?
— Я здесь вырос. А в Брандоре живёт мой старший брат. У него большая ферма. Он разводит овец.
— А почему ты не остался на ферме?
— Потому, что не баран,- нараспев произнёс голос с заднего сидения.
— Фидли, ещё одно такое замечание, и я тебе все рога пообломаю!- Лари искоса посмотрел на молодого парня, лежавшего на заднем сидении.
— Ну вот. Я его, можно сказать, похвалил. А он почему-то решил обидеться. Гордон, тебе не кажется, что у нашего Лари комплекс? Ему всё время мерещится, что его кто-то хочет обидеть!
Лари замахнулся левой рукой и попытался ткнуть Фидли кулаком в живот. Но тот был готов к такому повороту событий и успел отскочить в дальний угол машины. Вместо живота насмешника кулак Лари вмялся в заднее сидение автомобиля.
— Сидите спокойно,- прикрикнул на них Гордон.- У нас бешеная скорость, а вы как дети потасовку устроили. Вам что, жить надоело?
Лари показал кулак улыбающемуся Фидли. В ответ тот скорчил обезьянью рожу и затряс головой.

— Вчера этот журналист сильно петлял по городу. Мне кажется, он заметил, что мы его ведём,- Гордон потянулся за сигаретой.
— Угу,- кивнул головой Фидли,- потому и прыгнул в колодец.
— Честно говоря, я до сих пор не пойму, как ему это удалось сделать,- прикуривая, сказал Гордон.- Я в это время глядел на него достаточно пристально. Он исчез в тот момент, когда раздался взрыв.
— А может, он знал, когда произойдёт взрыв,- Лари поглядел на Гордона,- и заранее к этому приготовился?
— Конечно, Лари,- убеждённо воскликнул Фидли.- Он подложил под цистерну радиоуправляемую бомбу и пошёл поболтать с пожарником!
Лари хмуро скосил глаза на заднее сидение.
— За каким хреном Борку сдался этот журналист?- неизвестно кому задал вопрос Лари.- Он что, кого-то убил или ограбил?
— Лари, это — шпион. Сто процентов,- ответил ему Фидли.- Ты заметил, как он вчера менял грим?
— Да,- усмехнулся Гордон,- вид у него после пожара был экзотический. Но Борку он для чего-то нужен. Нам приказано следить за ним и днём и ночью. Так что приготовьтесь — придется работать и по ночам.
— А в канализацию он больше прыгать не будет?- спросил Фидли у Гордона, как будто тот знал всё наперёд.- Я туда за ним не полезу. У меня аллергия на такой запах.
— У тебя аллергия на всё, кроме баб и выпивки,- сказал Лари.
Фидли ответил ему широкой улыбкой.
— Чёрт его знает, куда он полезет,- Гордон стряхнул пепел в чуть приоткрытое окно.- Он вертлявый, как угорь. За ним очень трудно следить. Вчера мы прокололись, оставив без внимания его машину.
— Но мы искали его труп,- напомнил Фидли.
— Да. А этот "труп" уехал на своей машине в неизвестном направлении,- подвёл итог Лари.
— Нам нужно менять тактику,- сказал Гордон.- Сельская местность и столичный город — две разные вещи. Я взял рации и нам нужно разделиться. Будем наблюдать за ним с разных сторон. Фидли, как только мы его догоним, ты пересядешь на попутку. Лари, свяжись со службой. Пусть притормозят грузовик, который идёт в Гутарлау.
— И не забудь их предупредить, чтобы машина была повышенной комфортности,- Фидли опять улёгся на заднем сидении.
— Специально для тебя они подберут грузовик с дерьмом,- набирая номер телефона, пообещал ему Лари.

Гордон усмехнулся. Он давно знал этих парней. Они всегда были вместе и, вероятно потому, что прекрасно дополняли друг друга. Лари — рослый, крепкий и немного флегматичный. Типичный сельский парень из провинциальной глубинки. Фидли — худой и щуплый, но очень подвижный и пронырливый. Он уступал Лари в силе, зато был ловок и увёртлив. И, как многие столичные жители, говорлив и ехиден.

— Лари, ты был когда-нибудь в Гутарлау?- спросил Гордон, когда тот положил телефонную трубку.
— Да, пару раз ездил туда с братом на рыбалку. Но это было до того, как там устроили курорт.
— И что оно из себя представляет?
— Не знаю как сейчас, а раньше это был небольшой рыбацкий посёлок. Маленькая церковь, два или три магазинчика, школа и бар. Тихое и спокойное место. Но рыбалка и охота там просто исключительная.
— И ты, конечно, поймал там во-от такую рыбину!- развёл руками Фидли.
Лари тяжело вздохнул, и устало покачал головой.
— Не забывайте,- Гордон затушил сигарету,- что журналист родился и вырос в Гутарлау. Он прекрасно знает эту местность. И, кроме того, у него там много друзей и знакомых. А следить за ним надо осторожно, чтобы не спугнуть. Хорошо, что сейчас на Панка много курортников — будем маскироваться под отдыхающих.
— В такой одежде?- Фидли принял вертикальное положение.- Гордон, ты не мог сказать об этом раньше?
— Одежду, и всё что нам необходимо, купим на месте. Борк не дал мне ни одной минуты на сборы.
Впереди на обочине показались патрульная машина с включёнными огнями и большой рефрижератор.
— Фидли, ну вот как ты и просил,- Гордон выключил скорость и начал притормаживать.- Холодильник в такую жару — вещь просто незаменимая.
Лари довольно захохотал.
— Эх, Лари. Ты снова перестарался,- Фидли пристегнул к поясу рацию.- Ну, куда мне одному столько? Пойдём со мной. Я буду наблюдать из кабины, а ты из кузова.
— Выходи, турист,- Лари обернулся к приятелю, который уже открывал дверь машины.- Шагай веселей, а то замёрзнешь!

Прошло совсем немного времени и сыщики уже спускались в долину с птичьим переходом. Светофор моргнул красным глазом и переключился на зелёный свет. Машины, стоявшие у перехода, начали медленно набирать скорость.
— Лари, возьми-ка бинокль. Посмотри, где там наш объект.
Тот принялся разглядывать идущие впереди машины.
— Вот он,- сказал, наконец, Лари.- И мне кажется, что он собирается остановиться.
— Вот чёрт. Слишком близко подъехали — придется его обойти. Скажи Фидли, чтобы он притормозил рефрижератор на пригорке.
Они проехали мимо стоявшей на обочине машины Герона.

— Вот отсюда мы его и будем разглядывать,- Гордон свернул на просёлочную дорогу, идущую вдоль берега озера.
— Чем занят наш шпион?- спросил он у Лари, который всё это время не прекращал наблюдать за журналистом.
— Парень, кажется, хочет искупаться,- ответил тот.- Он разделся и собирается нырнуть в озеро.
— Дай-ка посмотрю,- Гордон взял бинокль.- Да он уже выскочил из воды. Слушай, а что это за мужик в шляпе и с палкой стоит рядом с его машиной?
Лари снова посмотрел в бинокль.
— Откуда он взялся? Там никого не было! Журналист был один, когда раздевался и шёл к воде.
— А когда мы его объезжали? В машине кто-нибудь сидел?
— Да нет же! Если только этот мужик нее в багажнике ехал. А кроме газетчика у перехода никто больше и не останавливался.
— Что же он, из-под земли, что ли вырос?
— Может это рыбак? Лежал на берегу в траве. Поэтому мы его и не видели.
— Возможно,- Гордон опять взял в руки бинокль.- Он что-то налил журналисту, а тот весь скорчился, как будто замёрз.
— Там же холодные ключи,- захохотал Лари.- В этом месте купаются только "моржи".
— Такая холодная вода?
— Холоднее, чем в проруби. Этот рыбак, наверное, из Брандоры. Подошёл посмотреть, как будет купаться "морж".
— Ну-ка посмотри. Может, ты знаешь этого рыбака?
Лари долго вглядывался в фигуру незнакомца.
— Далековато,- сказал он, наконец,- но мне кажется, что я его вижу, впервые. Хотя, я ведь не могу знать всех жителей Брандоры.
— Да, конечно. Что они там делают?
— Журналист фотографирует рыбака на фоне озера.
— Вот это уже лучше. Борк найдёт способ забрать у парня плёнку. И тогда мы узнаем кто этот рыбак. Смотри внимательнее. Как бы журналист ему что-нибудь не передал.
— Нет, он уже садится в машину.
Гордон взял рацию.
— Фидли, поезжай за нашим приятелем. Только не обгоняй его.

Гордон уже разворачивал машину, когда Герон проехал мимо них по автостраде.
— Слушай, Гордон. Давай подъедем к этому рыбаку. Может, я и впрямь его знаю?- предложил Лари.
— Ладно. Сейчас пропустим Фидли и подъедем.
Пропустив рефрижератор, они повернули к птичьему переходу.
Остановив машину у места купания Герона, они подошли к берегу озера.
— Что за хрен? Где рыбак-то?- Гордон недоумённо крутил головой по сторонам.
— Ты иди по правому берегу, я по левому,- махнул он рукой Лари.
Они разделились и пошли искать незнакомца в шляпе. Через десять минут сыщики встретились у машины.
— Ни рыбака, ни удочек, ни лодки. Вообще никого и ничего!- сказал Лари, удивлённо разводя руками.
— И машин-то ведь не было,- сказал Гордон.- Он не мог никуда уехать. Кроме нас, журналиста и рефрижератора никто ещё не проезжал!
Он бросился к рации.
— Фидли, вы пассажира у перехода не брали?
— Нет, мы никого не брали. У нас спецзадание — мы пассажиров не берём.
— А когда вы проезжали светофор, то на обочине кто-нибудь стоял?
— Да нет же. Никого там не было. Кого вы потеряли?
— Ладно, потом объясню,- Гордон положил рацию на место и посмотрел на Лари. - Он мог сесть только в машину журналиста.
— Гордон, ну я же не слепой! Я хорошо видел, как рыбак стоял на берегу, когда журналист уже ехал по дороге!
Гордон снова схватил рацию.
— Фидли, ты хорошо его видишь?
— Он у меня как на ладони. А что?
— У него в машине кто-нибудь сидит?
— Нет, он один. Если только кто-то не залёг на заднее сидение, как это иногда делаю я. Эй, ребята. Наш журналист решил снова остановиться!
— Не обгоняйте его, Фидли. Он должен постоянно быть в поле твоего зрения. Сообщай мне о каждом его движении,- Гордон повернулся к Лари.
— Бери в багажнике плед и ложись на пол. Нам нужно подъехать к журналисту очень близко.
Гордон достал парик и накладные усы. Вскоре он превратился в пожилого мужчину с седыми усами.

Развернув машину, сыщики помчались вслед за Героном. Обойдя рефрижератор, Гордон сбавил скорость и подъехал почти вплотную к стоявшему на обочине автомобилю журналиста. Тот неподвижно сидел, сложив голову и руки на руль и кроме него в салоне машины никого не было.

Лари, во время разговора Гордона с Героном, затаился под пледом. То ли плед был пыльный, то ли Лари уже где-то успел простудиться, но ему страшно захотелось чихнуть. Он зажал пальцами нос и задержал дыхание. Но желание чихнуть от этого меньше не стало.
"Гордон меня убьёт. Если я сейчас чихну — мне конец!"- с ужасом думал сыщик, из глаз которого уже катились слёзы.
Наконец, машина тронулась. Лари корчился и терпел ещё, сколько мог. И, в конце концов, не выдержав этой пытки, оглушительно чихнул.

— Чёрт, Лари! Ты другое время для этого не мог выбрать?- Гордон опасливо посмотрел в зеркало заднего вида на машину журналиста. Но она была уже далеко.
Лари ничего не ответил. Он никогда ещё не получал такого удовольствия от чихания. К тому же, в носу у него всё ещё свербело.
— Вылезай из укрытия — опасность миновала,- Гордон посмотрел в зеркало на заднее сидение и, увидев лицо встающего с пола Лари, дико захохотал.
Багрово-красная физиономия Лари, мокрая от слёз, с приоткрытыми веками и закатившимися глазами, выражала состояние абсолютного дебилизма. Лари набрал в лёгкие воздуха и чихнул ещё раз.
— Я думал, что вот-вот сдохну,- сказал он, вытирая лицо носовым платком.- И надо же было этому случиться именно в такой момент!
— Ты чуть было не провалил всю операцию,- смеясь, сказал Гордон.
— Я ведь не специально, Гордон. Если бы ты только знал, какая это пытка! Как ты думаешь, он меня не услышал?
— Даже если и услышал, то это вполне мог сделать и я. Главное то, что журналист в машине был один! Понимаешь?
— Бред какой-то! Куда же делся рыбак?
— Исчез, провалился, растворился, утопился! Я не знаю, куда он ещё мог деться. Но нас с тобой обвели вокруг пальца, как маленьких детей! Вот что теперь говорить Борку? Рассказать всё как есть — подумает, что мы с тобой или перепились, или травкой обкурились. Чуешь, чем это пахнет?
Лари молчал.
Гордон свернул на просёлочную дорогу и остановился в зарослях кустарника, сквозь который им было видно автостраду.
— Фидли. Что делает наш репортёр?- нажав кнопку на рации, спросил Гордон.
— Завёл мотор. Сейчас, наверное, поедет дальше.
— Держись пока за ним. Если нужно будет, то мы тебя подменим.
Гордон выключил рацию и стал снимать грим.
— Ну что, Лари,- посмотрел он на своего помощника.- Что нам делать с этим рыбаком?
— Слушай, Гордон,- наконец, ответил Лари.- А зачем рассказывать об этом рыбаке Борку? Они с журналистом просто разговаривали. Ничего друг другу не передавали.
— Да? А если к Борку попадёт эта плёнка? Он ведь сразу спросит нас, чья это рожа на фотографии! Что тогда ему скажем?
— Ну и расскажем всё, как было. Только вот о том, что рыбак вдруг куда-то исчез, мне кажется, говорить не стоит. Нам не то, что Борк — Фидли и тот не поверит! Кстати, ему тоже говорить об этом не надо. Слишком уж он болтливый.
— Да, язык у него, конечно, без костей! Давай-ка забудем, что мы искали этого рыбака. Где он был — там и остался. А мы с тобой поехали за журналистом.

Некоторое время они сидели молча. Гордон курил, а Лари взял бинокль и стал наблюдать за дорогой.
"С этим журналистом постоянные заморочки,- думал Гордон.- То он исчез на пожаре, то сейчас этот рыбак куда-то пропал. А что будет на озере — одному богу известно".

— Вот он,- Лари протянул Гордону бинокль.- Не похоже, чтобы он куда-то торопился.
"Да, так едут люди, которые хотят осмотреться и полюбоваться окрестностями. Но он смотрит прямо перед собой и не крутит головой по сторонам,- Гордон внимательно вглядывался в бинокль.- А может, его кто-то должен догнать. И у них перед Брандорой назначена встреча?"

— Гордон,- послышался из рации голос Фидли.- Он, что там, уснул, что ли? Мы везём скоропортящиеся продукты и давно уже выбились из графика. Свен волнуется, что ему нагорит за это дело.
— Не переживай, Свен,- обратился Гордон к водителю рефрижератора.- Ты выполняешь ответственное поручение Полицейского Управления. И не несёшь никакой ответственности за последствия. Мы оформим тебе все необходимые оправдательные документы.
Гордон отключил рацию и посмотрел на Лари.
— Позвони в Брандору. Пусть служба подберёт нам другой грузовик, который не очень торопиться в Гутарлау,- он отдал бинокль Лари и завёл двигатель.- И посмотри по карте, сколько ещё километров до города.
— Я тебе и без карты это скажу,- Лари положил бинокль в футляр и снял трубку телефона.- До центра города ровно пятнадцать километров.
Гордон вывел машину из укрытия и, не спеша, поехал вслед за Героном и рефрижератором.
— Может журналист пообедать остановиться в городе?- мечтательно произнёс Лари.
— А ты о ком беспокоишься? О нём или о себе?- улыбнулся Гордон.
— Он меня и вчера без обеда оставил! Я весь день пирожки на ходу жевал.
— Работа такая,- изменив голос, с хрипотой произнёс Гордон, и оба сыщика засмеялись.
— Гордон, он опять тормозит!- завизжала рация голосом Фидли.
— Тьфу. Да чтобы он сдох!- Гордон взял рацию.- Фидли, мы за ним последим, а вы езжайте в Брандору. Там тебе подобрали другую машину. Напиши Свену сопроводительную записку и пусть служба поставит на неё свою печать. Дождись нас на выезде из города и поедешь первым.
Лари опять взялся за бинокль.
— Вижу журналиста,- вскоре воскликнул он.- Машину останавливать он не стал и снова набирает скорость. Может, он нас уже вычислил?
— Чёрт его знает,- Гордон прибавил скорость.- Он вчера по городу петлял как заяц, и сегодня ведёт себя, как ненормальный.

Пообедали полицейские агенты в том же ресторане, что и Герон, заняв столик в противоположном углу. Гордон незаметно, но очень внимательно наблюдал за объектом, пытаясь понять, заметил журналист за собой слежку или нет. Но тот вёл себя совершенно непринуждённо и естественно. И, в конце концов, старший сыщик успокоился.

Остаток пути до Гутарлау они проехали без приключений, и Фидли снова пересел в машину Гордона.
— Ну, так кого вы потеряли на озере?- удобнее устраиваясь на заднем сидении, спросил Фидли.
— Никого мы там не теряли,- лениво и равнодушно ответил Гордон, доставая сигарету.- Журналист на берегу разговаривал с каким-то рыбаком, и мы подумали, что рыболов попросил вас или репортёра довезти его до города.
— И что, журналист его тоже не брал?
— Нет, не брал. Наверное, этот рыбак залёг где-нибудь в траве рядом со своими удочками.

Вслушиваясь в этот разговор Лари крутил головой по сторонам, делая вид, что разглядывает магазины и рестораны, мимо которых они проезжали.
— Ну, что Лари. Узнаёшь знакомые места?- спросил Гордон, желая быстрее сменить тему разговора.
— Какой там узнаёшь! У меня такое впечатление, что я здесь никогда и не был!
— Верно. Так оно и было. Ты в тот день так надрался, что уже не отличал озера Панка от лужи рядом со своим домом,- объяснил ему Фидли.
— Гордон, посади его опять в какой-нибудь грузовик,- устало попросил Лари.
Они уже проехали посёлок и следовали за Героном по лесной дороге.
— С грузовиком пока подождём. А вот на дерево тебе Фидли, кажется, придётся карабкаться.
— Зачем это ещё?- нахмурив брови, спросил Фидли.
— Затем, что ты у нас самый ловкий и самый лёгкий. Видишь, куда нас завёл журналист? Не иначе, как дом его отца стоит в лесу. Поэтому, возьмёшь бинокль, рацию и будешь искать себе хороший наблюдательный пункт. А мы с Лари попробуем подобраться к дому поближе.

Гордон выехал на пригорок и остановился. Отсюда хорошо было видно залив и дом, стоявший среди больших деревьев.
— Классное место,- цокнул языком Фидли.- Гордон, может, попросимся к старику на постой? Заодно и за сыном приглядим.
— Забудь об этом,- усмехнулся Гордон.- Борк уже навёл о нём справки в местном отделении и сказал мне, что старик живёт отшельником и никого к себе не пускает.
— Как? Живёт совсем один? А чем же он занимается?
— Пугает заблудившихся туристов,- улыбнулся Гордон.
Фидли и Лари удивлённо и вопросительно посмотрели на своего командира.
— Эта земля уже давно принадлежит ему. Он объявил её заповедником и не пускает сюда никого из отдыхающих. Этот старик — крепкий орешек. Из-за него даже строительство курортной зоны пришлось направить в другую сторону. Борк предупредил, что с ним надо быть очень осторожным — он может выкинуть любой фортель.
— Ого,- Фидли покачал головой.- А когда я залезу на дерево, этот божий одуванчик из ружья в меня стрелять не будет? Очень бы не хотелось получить в задницу заряд крупной соли.
— Старик никогда не нарушает закон, поэтому с ним и не могут справиться. Так что можешь сидеть на дереве спокойно.
— А если он меня сослепу перепутает с каким-нибудь зверем?
— Фидли,- повернулся к нему Лари.- На медведя ты не похож, а обезьяны в этих местах не водятся.
— Ты бы лучше о себе подумал! Что касается меня, то я буду сидеть в нейтральной зоне. А вот тебе придётся нарушить границу частной собственности. Там тебя не то, что солью — крупной дробью могут нашпиговать. И всё будет по закону. Ордера на обыск у нас ведь нет.
— Да,- кивнул головой Гордон.- Ордер на обыск мы получим лишь в том случае, если найдём там вещи, которые ищет Борк. А пока мы действительно вне закона и старик имеет полное право в нас стрелять. Поэтому, при первой же опасности бегите прочь от дома со всех ног.
— А собака в доме есть?- спросил Лари.
— Нет. В прошлом году отец журналиста похоронил старого пса, а нового ещё не заводил.
— А что о нём ещё рассказали Борку?- поинтересовался Фидли.
— То, что он хороший охотник и прекрасный следопыт. Так что, постарайтесь не оставлять после себя никаких следов.
— М-да,- протянул Фидли.- Если сынок нам уже второй день голову морочит, то папаша, мне кажется, будет покруче его.
Они замолчали, глядя на дом, в который им предстояло пробраться.

Заметив что-то, Лари взял в руки бинокль.
— Что там случилось?- спросил Фидли.
— Старик закрывает ворота. А в доме, похоже, разжигают камин.
— О-о, праздничный ужин,- мечтательно произнёс Фидли.- И по рюмочке за встречу, за здоровье, за присутствующих дам...
— Каких дам?- Гордон покосился на Фидли.- Старик давно вдовец, а сын пока ещё холостяк.
— Ну и что? Я тоже холостяк. Но одно другому не мешает.
— Вот и будешь сегодня по-холостяцки дерево обнимать,- улыбнулся Гордон.
— Ты будешь обнимать дерево, а старик тебя из ружья трахнет,- захохотал Лари.
— Что-то ты стал очень разговорчивый?- подозрительно посмотрел на него Фидли.- Посмотрим ещё, из чего старик трахнет тебя.
— Ну, ладно,- закончив смеяться, сказал Гордон,- уже темнеет. Сейчас спрячем машину и подойдём ближе к дому. Лари, возьми микрофон. Поставишь его на окно и сразу назад. Я зайду с другой стороны и дам тебе знать, если что-то замечу. А ты не забудь взять верёвку,- повернулся он к Фидли,- а то свалишься с дерева и сломаешь себе шею. И следи внимательно за домом. Вдруг старик начнёт стрелять из окна.
Гордон развернул машину и, съехав с дороги, спрятал её в густом ельнике. Захватив все, что им было нужно, они направились в сторону дома.

В лесу быстро темнело. Лари остановился недалеко от изгороди, прислонился к дереву и стал ждать сигнала. Из его правого уха торчала капсула наушника соединённая с рацией, а в кармане брюк лежал микрофон с присоской. Благодаря высокой чувствительности, он улавливал звуки по вибрации оконного стекла.
— Я готов,- услышал он голос Фидли.
— Понял,- ответил Лари, и стал ждать сигнал от Гордона.
— Лари, можно начинать. Всё спокойно,- подал голос Гордон.
— Я пошёл,- ответил тот и направился к изгороди.

Высота живой изгороди была не больше полутора метров, и Лари хорошо видел все, что происходит на участке перед домом. Он выбрал место в изгороди, которое показалось ему менее заросшим, и, не отрывая своего взгляда от дома, начал пробираться сквозь кустарник. Десятки шипов впились в его тело. Но он, стиснув зубы, продолжал раздвигать сцепившиеся между собой ветки.
Внезапно по его телу прошла волна дрожи, от которой на лбу выступил пот. И в следующую секунду возник страшный зуд. Он шёл от конечностей и быстро распространялся по всему телу. Сыщика охватило безумное желание чесаться. Он пулей выскочил из кустов и стал корчиться и извиваться, расчёсывая себе всё тело.
— У-у,- тоскливо и жалобно завыл Лари. Он уже ничего не соображал и кроме желания чесаться, ему хотелось только одного — поскорее уйти от этого места.
— Сволочь, сволочь, сволочь,- бормотал сыщик единственное слово, не зная даже сам, к кому оно обращено. То ли к кустарнику, то ли к тому человеку, который соорудил из него изгородь.

Первое время Фидли внимательно следил за домом, глядя на него через окуляры полевого бинокля. Он сидел на ветвях старого дуба, обвязавшись для страховки верёвкой, и держал в левой руке рацию, готовый в любую секунду предупредить Лари. В окне дома Фидли хорошо видел двоих мужчин, которые пересаживались из-за стола к камину. Убедившись, что опасности нет, он перевёл взгляд на Лари и недоумённо застыл. Не понимая, что происходит, он вглядывался в телодвижения своего товарища.
Вскоре Фидли понял, что у несчастного Лари сильный приступ чесотки. А, увидев выражение его лица, Фидли задохнулся от припадка безумного хохота. Он судорожно вцепился в большую ветку, боясь сорваться с дерева. И если бы не страховочная верёвка, то так бы, наверное, и случилось.
Понимая, что ему нельзя шуметь, Фидли хохотал молча. Он трясся как в лихорадке и бился головой о ветку, за которую держался. Вскоре он пересилил себя и прекратил смеяться. Но, взглянув на танцующую походку Лари и его искажённое гримасой лицо, Фидли снова забился в припадке. Масла в огонь подлил Гордон, который в это время находился за домом и не видел, что происходило с Лари.
— Фидли, ну как там? Всё в порядке?- прозвучало в правом ухе у Фидли.
Тот, словно отвечая Гордону, согласно закивал головой. Он не мог выдавить из себя ни одного слова и уже начал подвывать, так же как и Лари.
— Фидли, почему ты молчишь?- встревожено звучал голос Гордона.
Фидли нажал кнопку рации, но смог выдохнуть только слабое "ы-ы".
— Лари, что случилось?
Но Лари давно уже вырвал из уха капсулу, расчёсывая себе голову, и не мог слышать этого вопроса. Бедняга ничего не слышал и почти ничего не видел. Ноги сами несли его прочь от этого жуткого кустарника. А тело натыкалось на встречные деревья.
У Фидли от смеха свело мышцы живота, и он совершенно обессилил. И всё же он сумел включить рацию и прошептать:
— Гордон... Отбой... К машине.
Посидев ещё несколько минут на ветвях, Фидли начал осторожно спускаться вниз, стараясь не вспоминать ни походку Лари, ни выражение его лица.

Гордон выбежал на дорогу и увидел едва заметный в темноте удаляющийся силуэт Лари. Он бросился вслед за ним. Но, не добежав до Лари нескольких метров, остановился. Необычные телодвижения, сопровождаемые стоном и рычанием, насторожили Гордона.
— Лари, остановись! Ты слышишь меня? Лари!
С таким же успехом старший сыщик мог бы разговаривать и с деревом.
Не зная, как ему дальше быть, Гордон медленно пошёл вслед за Лари.
За его спиной раздался хруст сухой ветки — из темноты леса вынырнул запыхавшийся Фидли.
— Гордон, у него сильная чесотка,- делая после каждого слова передышку, сказал Фидли.
— Какая чесотка? Отчего она у него?
— Живая изгородь. Я читал о таком кустарнике. Так и называется — чесоточник. Лари получил приличную дозу этой отравы.
— Чёрт! Что же теперь делать?
— Надо тащить его к озеру. Солёная вода поможет нейтрализовать яд.
— А ты раньше не мог сказать нам об этой гадости?
— Я же говорю тебе, что я только читал о нём, а вижу это растение впервые.
Гордон и Фидли подхватили извивающееся тело Лари под руки и потащили к воде.
Добравшись до озера, они вытащили из карманов его одежды документы и толкнули беднягу в воду.
— Надо его подстраховать, а то ещё захлебнётся ненароком,- торопливо снимая с себя одежду, сказал Фидли.
Оказавшись в воде, Лари сразу почувствовал облегчение и стал погружаться в неё с головой. Рядом с ним плескался Фидли, сочетая полезное с приятным.
— Сволочь,- к Лари вернулась способность говорить и соображать.- Я убью этого садовода!
Фидли захохотал, но, увидев бешеное лицо повернувшегося к нему товарища, поспешно отплыл в сторону.
Гордон присел на камень и закурил.
— Один — ноль,- сказал он, выпустив изо рта облако дыма. Но, вспомнив случай на пожаре, добавил.- Хотя нет, два — ноль. У них сильная команда, ребята, и мы можем вылететь из этого турнира.
— Гордон, мне что-то совсем расхотелось лезть в это осиное гнездо,- натягивая на себя брюки, сказал Фидли.- И Лари, мне кажется, думает точно так же.

Лари молчал. Он разделся прямо в воде и выкинул мокрую и изодранную одежду на берег. Всё его тело было в красных полосах и пятнах. Кое-где кожа была расцарапана до крови.
— И что ты предлагаешь?- Гордон посмотрел на Фидли,- Отказаться? Это означает уйти в отставку без выходного пособия и пенсии. Или у тебя на примете есть работа лучше?
Полицейское Управление не только хорошо оплачивало эту работу, но и предоставляло своим служащим большие социальные льготы. Это была одна из самых престижных профессий в обществе.
— М-да. Любишь кататься — люби и саночки возить,- задумчиво произнёс Фидли и, посмотрев на расцарапанное тело Лари, добавил.- Только вот саночки-то слишком тяжеловаты — не надорваться бы.
— Ну, как, оклемался?- спросил Гордон, выходящего на берег, Лари.
Тот в ответ только устало махнул рукой и повалился на траву.
—Вот что, Фидли,- повернулся к нему Гордон.- Шагай на передовую. А мы сейчас поедем искать Лари одежду. И будь осторожен. Не дай бог у старика бессонница, и он выйдет на тебя поохотиться. Не забывай — у него большой опыт в этом деле. Сообщай мне обо всём, что увидишь и услышишь. Подменю тебя, когда приеду. Пойдём Лари.
Лари с трудом поднялся на ноги и побрёл вслед за Гордоном к машине.
–>

Дагона. Книга первая. Глава 15
29-Oct-14 19:52
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Гутарлау — местечко с этим названием совсем ещё недавно было небольшим рыбацким посёлком, который с незапамятных времён расположился на берегу озера Панка. Далёкий уголок глухой провинции жил своей тихой и размеренной жизнью до тех пор, пока один из заправил туристического бизнеса не решил построить здесь санаторий. Благодаря рекламе, утверждавшей, что вода, воздух и пляжи озера Панка могут оживить даже мёртвого, сюда устремилась многочисленная толпа горожан, желающих поправить своё здоровье.
Здесь действительно было всё, о чём только может мечтать усталый житель большого каменного муравейника. Покой и тишина, чистый воздух, лечебная вода, лес, горы, прекрасная рыбалка и длинные чистые пляжи, на которых с утра до вечера поджаривают свои тела отдыхающие.
Озеро было не просто большим — оно было огромным. Стоявшим на берегу, оно казалось морем, особенно когда было неспокойно. Временами на нём начинался настоящий шторм и люди прятались в уютные и тёплые дома, наблюдая оттуда за разбушевавшейся стихией.
С приходом туристов и курортников посёлок ожил и преобразился. Здесь стали строить новые дороги, магазины, кинотеатры, рестораны и всё то, без чего не может жить городской человек, избалованный цивилизацией. Поток приезжавших сюда на отдых людей не ослабевал круглый год. На зимний период здесь открывались прекрасные горнолыжные трассы, так что курортная лихорадка в Гутарлау почти не прекращалась.
Зато посёлок потерял самое ценное из того, что имел — покой, тишину и девственную природу, именно то, за чем, собственно говоря, и ехали сюда люди. Конечно, после суеты больших и шумных городов Гутарлау всё равно казался райским уголком. Но для жителей посёлка появление огромной толпы отдыхающих, было, подобно набегу саранчи. И рыбалка стала уже не та, и в лесу почти не осталось охотничьих угодий. Птица, зверь и рыба постепенно уходили из этих мест. И бывшим охотникам и рыбакам приходилось приобретать те профессии, которые им предлагала новая жизнь.
"Хорошо, что строительство пошло в другую сторону,- подумал Герон, проезжая по новым улицам посёлка.- Отец не любит суеты. Он всегда жил отшельником. Для него охота и рыбалка — это образ жизни, а не развлечение ".

Но вот посёлок остался позади, и журналист вырулил на дорогу, ведущую к отцовскому дому. Всё сразу стало на свои места. Здесь ему был знаком каждый пригорок, каждое дерево. Отсюда он мог идти до самого крыльца с закрытыми глазами. Герон снова почувствовал себя мальчишкой, возвращающимся из школы туда, где было так уютно, спокойно и привычно.
Подъезжая к дому, он увидел, что участок вокруг дома огорожен живой изгородью.
"Наверное, туристы и здесь бывают. Иначе от кого ему ещё отгораживаться?"
Берег озера, поросший редким лесом и кустарником, изогнулся в этом месте петлёй, образовав очень живописный залив. Благодаря деревьям и большим валунам, торчавшим из воды перед горловиной залива, ни ветер, ни большие волны во время шторма не могли нарушить его покой и тишину. Диким уткам, прилетавшим сюда каждый год, тоже нравился этот уголок. Но Герон не помнил, ни одного случая, чтобы отец стрелял здесь из ружья. Охотники из посёлка знали это и никогда не нарушали установленное правило. Им и без того хватало угодий. Звери и птицы жили в этом месте как в заповеднике и совсем не боялись людей.
Дом стоял на пригорке недалеко от воды, в окружении больших деревьев. Отец постоянно очищал этот участок леса, не давая ему зарастать мелким кустарником и высокой травой. Здесь не было поваленных деревьев, пней и коряг. Даже ночью можно было ходить по лесу, не боясь обо что-нибудь споткнуться. Это место и раньше было похоже на парк, а теперь благодаря плотной и зелёной стене живой изгороди сходство ещё более усилилось.

Въезжая в открытые ворота, Герон увидел в оконном проёме отца и помахал ему рукой. Тот поднял в ответ руку и тотчас исчез в глубине дома.
Закрыв за собой створки ворот, журналист подъехал к крыльцу, на котором уже стоял его отец.
— Ну, вот и я,- сказал Герон, выбираясь из машины.- Ты больше никого не ждёшь? А то может я, напрасно закрыл ворота?
— Нет, кроме тебя я никого сегодня не приглашал. А ворота я сейчас пойду закрою на замок.
— Раньше у нас не было ни замков, ни заборов. Что случилось? Толпа выздоравливающих бегемотов стала топтать нашу лужайку?
— Вот именно! Мало того, они начали жечь костры и мусорить. Пришлось принимать меры. За те три года, что тебя не было, здесь многое изменилось. Ты, наверное, заметил это, когда проезжал посёлок.
— Да, он практически неузнаваем. Но неужели вот это небольшое препятствие,- Герон кивнул головой в сторону полоски кустарника,- способно остановить любопытных туристов?
— Это "небольшое препятствие",- хитро улыбаясь, ответил отец,- способно остановить даже толпу любопытных носорогов. Мой тебе совет — не подходи к изгороди ближе, чем на метр.
Герон скорчил глупую и недоумённую мину.
— Там что, подведён электрический ток?
— Нет, ну что ты. Хотя трудно сказать, что хуже — взяться за оголённые провода или уколоться колючкой этого растения. В народе этот кустарник называют чесоточник, и его шипы содержат вещество, вызывающее приступ чесотки. Яд совершенно безвреден для организма, но пятнадцать минут кошмара обеспечит каждому, кто наткнётся на иголки такого растения. Обычно достаточно одного "сеанса", чтобы человек стал обходить кусты чесоточника за километр.
— Как же ты его выращивал и подстригал?
— Пришлось подобрать одежду, которую трудно проколоть даже шилом.
— Значит всё же можно пробраться сквозь изгородь?
— Конечно. Но никто из отдыхающих почему-то не ходит по лесу в костюме пожарника.
— На тебя в полицию случайно не жаловались?
— Жаловались. И совсем не случайно! Но я заранее всех предупредил. В лесу и на изгороди закрепил таблички и указатели. Поставил в известность руководство санатория и полицию. А на своей земле я имею право выращивать всё что захочу.
— Да, видно они тебя достали!
— Я совсем не против, когда люди гуляют по лесу. Но это же — варвары. Они всё ломают, жгут и оставляют после себя кучи мусора. Слова на них не действуют. Пришлось перейти к телесным наказаниям.
— И каков результат?
— Оказалось, что чесотка убедительнее всяких слов. Им даже строительство пришлось направить в другую сторону. А ведь первое время строители приходили ко мне с предложениями купить дом и участок. Предлагали большие деньги.
— Ты у них наверно как кость в горле?
— Как колючка в заднице.
Посмеявшись, они стали переносить вещи Герона.
— Поставь машину в гараж,- сказал отец, когда они занесли все вещи,- а я пойду закрою ворота, и мы поужинаем. Да, и захвати оттуда дров для камина.
Герон набрал охапку сухих поленьев и вошёл в дом.

Он не был здесь с того времени, как поступил на работу в "Ежедневные новости". Но в доме ничего не изменилось. Отец никогда не переставлял мебель и редко покупал новые вещи. Он жил в своём, особенном мире и настолько привыкал к окружавшим его предметам, что они становились частичкой его самого. И никто на свете не смог бы заставить его расстаться с ними. Герон даже не знал, сколько лет той или иной вещи в доме. Он помнил только то, что они были здесь всегда. И, трогая их сейчас руками, журналист понял, что они давно стали для него родными. Он с ними родился и вырос, совершенно их не замечая, и лишь после долгой разлуки осознал, как они для него дороги.
Весь первый этаж состоял из одной большой комнаты. Это была и кухня, и столовая, и гостиная. Небольшое пространство, обозначенное коротким простенком, создававшим лишь видимость отдельного помещения, служило для приготовления пищи. У противоположной от входа стены стоял камин и два мягких кресла. Центр комнаты занимал массивный овальный стол со стульями. Слева от входа начиналась лестница, ведущая на второй этаж. Там находились две спальные комнаты. Под лестницей стояли два книжных шкафа и большие напольные часы. Голова оленя с ветвистыми рогами, перекрещенные ружья с кинжалом и три картины в резных рамах завершали нехитрый интерьер этого жилища.

Пока Герон разжигал камин, отец стал накрывать на стол. Из открытых кастрюль и сковородок потянулся аппетитный запах приготовленной пищи.
— Чувствую, что ужин у нас сегодня будет царский,- вдыхая дразнящий аромат, сказал Герон.
— Должна же закуска соответствовать тем медалям и звёздочкам, которые нарисованы на этой бутылке,- ответил отец, разглядывая привезённый сыном коньяк.

За столом они говорили о местных новостях. О тех изменениях, что произошли за это время, об их общих знакомых, о работе Герона и его жизни в городе. Отец пока не спрашивал о посылке, и Герон решил не торопиться с этим разговором. А когда они, прихватив с собой коньяк, сели у камина и журналист уже собрался спросить об этом отца, тот вдруг настороженно повернул голову к открытому окну, явно к чему-то прислушиваясь.
— Что там такое?- спросил Герон, глядя на отца.
— Птицы,- ответил тот.- И они говорят, что в лесу кто-то ходит. Пойдём на второй этаж. Там у меня наблюдательный пункт.
Они поднялись в спальную комнату отца.

Из неё выходило два окна. Одно на озеро, другое на лес и дорогу в посёлок. У этого окна стояла тренога с укреплённым на ней большим биноклем. Отец покрутил по сторонам биноклем и, отойдя от него, жестом пригласил Герона поглядеть в лес.
Прильнув к окулярам, тот увидел странную фигуру. Она удалялась от них, корчась и извиваясь всем телом, на ходу расчёсывая руки, шею и туловище. Телосложение мужчины показалось журналисту знакомым, и он наблюдал за пришельцем, пытаясь понять, кто этот человек. Наконец, мужчина повернул голову в сторону их дома. Это был полицейский агент, следивший за Героном в столице.
Герон выпрямился.
"Ах, Борк. Ну и лиса!"- думал он, глядя на удаляющийся силуэт, который на ходу исполнял танец живота.
— Этот человек тебе знаком,- понял отец.
— Я не знаю, как его зовут, но я знаю кто он. И ещё я знаю, кто его сюда послал.
— Это связано с твоей посылкой,- отец не спрашивал, хотя фраза вполне могла прозвучать как вопрос.
Герон кивнул головой. Он всё ещё глядел в окно и жалел, что расслабился в дороге, поверив Борку.
— Я думаю, тебе пришло время обо всём мне рассказать.
— Да, конечно. Собственно за этим я к тебе и приехал.
— И правильно сделал. Пойдём греться у камина.
Они спустились вниз и заняли свои места у огня.
— Нас никто не может подслушать?- спросил Герон, наливая коньяк в рюмки.
Отец снова повернулся к раскрытому окну и замер, вслушиваясь в лесные звуки.
— Нет. Твоему знакомому сейчас совсем не до этого. Он уже далеко отсюда.

Герон стал рассказывать о своих приключениях. О карнавале, о землетрясении, о пожаре, о статуэтке и рубине. Умолчал он лишь о своём двойнике, в существование которого и сам ещё не совсем верил.
Отец слушал его, глядя на языки пламени в камине, изредка бросая на сына короткие взгляды. Герон, рассказывая эту историю, тоже смотрел на огонь. И, вспоминая эпизод за эпизодом, он поймал себя на том, что снова некоторые моменты видит словно бы стороны. Глазами своего двойника.
Он замолчал. Его осенила вдруг внезапная догадка. Журналист понял, что ему в это время нужно вспоминать звуки, запахи и все свои ощущения, чтобы двойник вышел из тени!

— Отец,- Герон, наконец, решился задать волнующий его вопрос.- Тебе не кажется что сын у тебя не совсем нормальный?
— Не волнуйся,- усмехнулся тот.- С головой у тебя всё в порядке. Главное не то, какой ты есть на самом деле. Главное, чтобы люди окружающие тебя не заметили, что ты от них сильно отличаешься. В мире всё условно и относительно. Нужно всего лишь играть по правилам того общества, в котором живёшь. Иначе, будешь выглядеть белой вороной, и тебя объявят вне закона. На костре сжигали не только сумасшедших, но и тех, кого не смогли или не захотели понять. Чтобы быть незаметным в толпе, нужно слиться с ней воедино и не выделяться на общем фоне. Или быть над толпой, вне её досягаемости.
— Детектив меня в чём-то подозревает, только я пока не пойму в чём.
— Единственное, за что тебя могут арестовать — это за то, что ты взял камни из машины. Не оставил ли ты там какие-нибудь улики?
— Я старался этого не делать. Хотя меня ведь никто не учил конспирации, и быть хорошим шпионом.
— Человека можно научить колоть правильно дрова, и то не всегда. А быть хорошим шпионом научить невозможно — им надо просто родиться. Если тебя до сих пор не арестовали, то это означает, что они или не знают о том, что камни взял ты, или у них недостаточно улик против тебя. Есть и ещё вариант. Сыщик знает или подозревает, что камни взял ты, но не знает, где они сейчас находятся. И он следит за тобой, чтобы с твоей помощью их найти.
— Чёрт! Выходит, что я сам сюда их и привёл! Шпион из меня весьма паршивый!
— Не беспокойся. Здесь они ничего не найдут. А спросят тебя о посылке, говори, что выслал мне коньяк и блёсны. Ты не заметил, когда за тобой снова начали следить?
— Сегодня утром в городе и когда я выехал на автостраду "хвоста" точно не было. А после этого, честно говоря, я и не наблюдал.
— Ну, ничего. Зато теперь мы знаем, что они здесь. А лес — не город. Спрятаться в нём невозможно. Здесь они у нас как на ладони. А теперь объясни мне, зачем ты взял драгоценности из машины?
— Я и сам не знаю! Но действовал я тогда не как вор, а скорее как сыщик. Рубин для меня был вещественным доказательством того, что произошло на карнавале. И, как оказалось, я не ошибся. Рубин и статуэтка в квартире сами соединились в одно целое. Мне кажется, они принадлежат тому человеку в капюшоне. А если это так, то Корвелл по отношению к нему тоже вор. А как назвать вора, который украл у вора?
— Вор в квадрате,- засмеялся отец.- Ну, хорошо, а зачем ты взял бриллиант?
— Вот здесь я действительно промахнулся. Он помог понять, как расплавилось колье, и мне, конечно, нужно было оставить его в машине. Но в том состоянии я был просто неспособен что-то анализировать.
— Ладно, дело сделано. А прошлое нужно вспоминать лишь для того, чтобы думать о будущем. Что ты теперь намерен делать?
— Я думаю, что мне нужно вернуть вещи их настоящему хозяину. Но кто он такой и как его найти, я пока не знаю. Если это человек в капюшоне, то он может выследить меня быстрее, чем Борк. Ведь он невидимка и умеет притягивать камень на расстоянии. И я не знаю, на что он ещё способен и стоит ли мне его опасаться.
— Невидимка он, как ты убедился, для всех кроме тебя. А притянуть камень, который уже находится в руках у бога, я думаю, и ему не под силу.
— Почему ты решил, что это божество?- Герон пристально посмотрел на отца.
Тот подбросил в камин несколько поленьев, налил в рюмку коньяк и снова сел на своё место.
— Посмотри внимательно на огонь,- сказал отец после того, как сделал небольшой глоток из рюмки.
Герон перевёл взгляд на камин.

Языки пламени вырывались из-под новых поленьев, разрастаясь всё с большей силой. Вскоре они стали напоминать ореол из крыльев. Вспыхнувший в центре огонь, внезапно принял форму сидящего человека с сияющим шаром в руках. Это длилось всего несколько мгновений.
— Что это значит?- Герон смотрел на отца широко раскрытыми глазами.
— Это значит, что тебе предстоит ещё многое узнать,- медленно и тихо произнёс отец.- Но не пытайся понять всё сразу. На это нужно время. Вот, пожалуй и всё, что я могу тебе сказать!
Журналист сидел в кресле совершенно сбитый с толку. Он понял, что отец знает многое из того, что Герон пока не в состоянии воспринять. А тон, которым отец произнёс эти слова, давал ясно понять, что сыну придется самому во всём разбираться. Отец лишь будет рядом и поможет в трудную минуту.

— А где сейчас статуэтка?- после долгой паузы спросил Герон.
— Её здесь нет. Она в надёжном месте. Я думаю, что нам нужно пойти завтра на рыбалку и позволить твоим "друзьям" погостить у нас в доме. Среди твоих вещей нет ничего, что могло бы их заинтересовать?
— Нет, все вещи новые. От старой одежды я избавился ещё в городе.
— Тогда давай пожелаем друг другу спокойной ночи. Утро вечера мудренее,- отец встал с кресла.- Я принесу тебе в спальню мазь. Перед сном смажешь ею руки и голову. Она поможет восполнить твои потери.
Уже поднимаясь по лестнице, Герон обернулся к отцу, закрывавшему окно.
— Скажи, отец. А наш учитель всё ещё живёт в посёлке?
— Его похоронили в прошлом году, осенью.
— Он чем-то болел?
— У него остановилось сердце. Он умер в свой день рождения.
— Какое это было число?- с замиранием спросил Герон.
— Двадцать пятое октября,- отец уже закрывал входную дверь.
Журналист стал медленно подниматься по лестнице.
"Это был не сон! Это был не сон!"- стучало у него в голове.
"Но почему отец никогда мне об этом не говорил?.. Да потому, что даже сейчас он не говорит всего, что знает! Я должен понять всё сам. Другого пути у меня нет".
В спальне он натёр мазью больные руки и свою свежую лысину. У мази был тонкий и приятный запах. Герон даже не спросил отца, из чего она приготовлена. Аромат дурманил и расслаблял. Журналист закрыл глаза и стал вспоминать свой кошмарный сон.

Начал он с того места, когда вошёл в лес.
Через некоторое время стали проявляться все запахи и звуки окружавшие его.
Вот вспорхнул кулик, но Герон уже наблюдал не только за ним, но и за собой, глядя на всё происходящее откуда-то сбоку. Вот мальчишка бросился за птицей через зелёную лужайку и провалился в трясину. Его маленькое тело испуганно и судорожно барахталось в жиже, погружаясь в неё всё больше и больше.
Время остановилось в тот миг, когда на поверхности болота осталось только лицо, и из открытого рта вырвался этот леденящий кровь вопль. Лицо застыло искажённой маской в окружении болотной жижи. На одной ноте остановился звук. Вся природа вокруг словно окаменела, превратившись в картину, написанную рукой талантливого художника.

Герон не знал, сколько длилась эта пауза. Он чувствовал, что всё происходящее не имеет никакого отношения ко времени. Это мог быть час или два, а могло быть всего лишь одним коротким мгновением.
Над головой утопающего вдруг появилось светлое пульсирующее облако. Меняя свою форму и переливаясь, оно спускалось к лицу и, подойдя вплотную, стало вливаться в него через открытый рот. Герон почти физически ощутил, как это облако включило в нём какой-то механизм, бездействующий до этого времени. Он почувствовал, как напряглись его мозг и тело. С лица медленно сползла маска ужаса.

Вскоре трясина стала раздвигаться в стороны, пока не образовалась воронка, в центре которой висело в воздухе тело мальчишки. Бессознательное тело начало приподниматься и двигаться в сторону берега.
Приняв горизонтальное положение, оно мягко и плавно опустилось на твёрдую землю.
Рот всё ещё был полуоткрыт, и из него стало выходить светлое облако, которое, задержавшись на некоторое время, растворилось в воздухе.
Мокрое и неподвижное тело Герона лежало на холодной земле до тех пор, пока не прибежал его отец. Сняв с себя куртку, он завернул в неё сына и понёс домой.
–>

Дагона. Книга первая. Глава 14
27-Oct-14 18:58
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Утром в главном Храме поднялся переполох — перестала светиться одна из шести звёзд на золотом обруче, венчающем голову большой статуи Нарфея. Они всегда горели ровным мерцающим светом, и через каждый час одна из них вспыхивала ярким огоньком, который отражался на гранях священного шара в руках бога.
Сабур помнил то время, когда на границе стояли высокие столбы с кристаллами и звёзды зажигались одна за другой, пробегая по обручу блестящей змейкой. После Великой бури остались лишь шесть стражей. Им не страшны ураганы и смерчи, потому что они надёжно спрятаны в своих тайных часовнях. Так же как и раньше они посылали сигналы в храм, каждый в своё время, но связи между собой у них уже не было.

Когда погасла звезда на обруче, Сабур почти физически ощутил то возмущение, которое шло с границы. Он поднялся под купол в часовню и стал глядеть в волшебное зеркало. Сабур увидел скалистую гряду на границе песков. Там метались испуганные люди, под ногами которых тряслась и дыбилась земля. Именно в этом месте находился алтарь одного из стражей.
Архиепископ приказал святым отцам узнать, что произошло в часовне стража на границе. Хотя сам уже понял, что кто-то вынул из рук статуэтки священный шар и тем самым нарушил баланс природных сил, который тот поддерживал и охранял.

Святым отцам и некоторым жрецам не нужно было ходить по тоннелям. Обладая способностью левитации, они могли летать в них с большой скоростью. Вернувшийся к обеду посланник, сообщил о том, что кто-то проник в часовню и похитил стража. Вор сумел не прикоснуться к алтарю, иначе он остался бы там навсегда.
Сабур пришёл в ярость. Вор осквернил священное место, украл стража и вынул шар из его рук, и при этом он знал, как опасно приближаться к алтарю. Неужели это был кто-то из его народа? В это трудно было поверить. Но кто бы это, ни был, он должен быть наказан, и Сабур поднял вихри и смерчи, направляя их в сторону границы.

Когда закончилась буря, он снова заглянул в зеркало, и убедился, что от присутствия людей не осталось и следа. Теперь он будет посылать туда ураган всякий раз, как только заметит там людей. И так будет продолжаться до тех пор, пока страж и шар не вернутся на своё место.

Архиепископ не боялся потерять эти реликвии. Жрецы найдут их под землёй или под водой на любой глубине. А сломать, расколоть или распилить ни то и ни другое было просто невозможно. Священные шары, стражей, кристаллы, волшебное зеркало и многое другое создал когда-то сам Нарфей. И не было на этой планете силы, которая могла бы эти вещи разрушить или причинить им вред. Они исчезнут лишь тогда, когда Дагона нырнёт в "чёрную дыру".
Обладая способностями, о которых не подозревали даже святые отцы, Сабур мог легко отыскать пропавшие реликвии в тот же день. Но его сознание жило уже другими категориями и не опускалось до мирской суеты. Проникнув в прошлое и будущее, он осознал смысл бытия. И теперь его душа стремилась к другим вершинам, туда, где он был ещё только учеником, познающим первые законы Вселенной. А здесь, на Дагоне, пусть всем занимаются святые и жрецы. Им тоже нужно тренировать и оттачивать свои способности. Он вмешается лишь в том случае, когда увидит что жрецам не под силу решить эту задачу.
Сабур спустился к ожидавшим его святым и объявил им свою волю. Они должны сами решить, кого из жрецов послать на поиски стража.
–>   Отзывы (1)

Наталина
27-Oct-14 18:58
Автор: лина   Раздел: Проза
Из цикла « Истории жизни»
От автора
Эта история не является Из цикла « Истории жизни»
От автора
Эта история не является автобиографической повестью, правда и вымысел здесь тесно переплетены.

Посвящаю светлой памяти Лины Кавальери
Наталина
27.05.2012


Чудный голос Наталины Корелли завораживал слух посетителей кафе-шантана в центре Парижа. Они частенько заходили сюда, чтобы услышать ее. Кабаре украшали ковры, картины малоизвестных художников, головы оленей. Зал был обставлен мебелью семнадцатого века, стены отделаны ореховыми панелями, с толстых потолочных балок свисали фонари.
Одета Наталина была в шикарное платье, расшитое стразами. Она пела мелодичные куплеты любовных неаполитанских песенок, втайне мечтая о большой сцене. Все свои выходные она посвящала работе над развитием голоса. В детстве учитель музыки, живший по соседству, услышав ее, предложил бесплатно дать несколько уроков пения. С тех пор у нее появилась цель в жизни – стать оперной примадонной. По ночам в страшных снах Наталине снились строгие монашки из приюта Римской католической церкви, куда ее в пятнадцать лет определило государство после гибели ее родителей на пожаре.
Этот чудный цветок Италии выступал перед полупьяной, развязной публикой. Один лишь горячий поклонник Наталины не ел и не пил, а заворожено смотрел на предмет своего восхищения. Несмотря на « низкое» происхождение юная итальянка обладала благородными чертами лица, величавой и в то же время изящной фигурой. Отличная грация и артистический талант выделяли ее среди певичек шантана.
Кто же был этот поклонник? Станислав Добржанский, выходец из старинной дворянской семьи. В 1901 году он был выпущен из Морского корпуса Царского Села мичманом и командирован на родину в Севастополь. В 1905 году окончил Санкт-Петербургский учебный воздухоплавательный класс. В конце 1908 года русский офицер прибыл в Париж - авиационную столицу мира тех лет и законодательницу мод в авиации- для обучения и получения диплома пилота. Гуляя по улицам Парижа, Стас совершенно случайно купил открытку с изображением высокой, стройной брюнетки. Его поразили природное изящество девушки, глубина ее прекрасных темных глаз. Незнакомка напомнила ему доброго ангела из рождественской сказки. И он решил отыскать ее, во что бы то ни стало.
Теперь, слушая ее, Стас понимал, что Наталина не только похожа на ангела, но у нее и ангельский голос. Сегодня он послал ей в гримерную огромную корзину алых роз с запиской на французском языке: « Жду вас завтра около пяти вечера на мосту, дивная роза».
Конферансье в сером сюртуке, застегнутом на все пуговицы, черном галстуке, вышел на подмостки кабаре и громко объявил:
- Наталина Корелли! Звезда нашего шантана!
Публика, стоя, дружно рукоплескала.

***
- В Мессинском проливе наблюдается сильный скачок плотности между соленой водой Ионического моря и опресненной водой Тирренского моря. Когда скорость попутного ветра возрастает, в проливе возникают волны высотой до шестидесяти метров. В северной части пролива есть сужения, где они выходят наружу, вызывая сильные водовороты. Эти места называют Сцилла и Харибда. Послушайте, как о них писал Гомер в своей « Одиссее»:
В страхе великом тогда
проходили мы тесным
проливом;
Сцилла грозила с одной стороны;
а с другой пожирала
Жадно Харибда соленую влагу:
когда извергались
Волны из чрева ее, как
в котле, на огне
раскаленном, - говорил с увлечением Стас Добржанский, держа за руку Наталину на мосту через Сену.
У Стаса внутри кипела непреодолимая страсть обладать этой удивительной красивой женщиной, а он говорил совсем о другом. Его голос звучал мягко. Невысокий брюнет с курчавыми волосами и гордой осанкой умел произвести впечатление на женщин внешним лоском, манерами. Стас ожидал чего-то в будущем, жил настоящим,( поставить точку запятой) рано лишившись родителей, надеялся только на себя. В детстве Станислава в основном воспитывал гувернёр-англичанин, оказавший самое сильное влияние на его судьбу. Именно он прочитал мальчику романы Жюля Верна «Таинственный остров» о полёте на воздушном шаре и « 20 000 лье под водой» о капитане Немо. С того времени Стас мечтал о море и не просто о море, а о полетах над морем.
Во Франции Станислав устроился в авиашколу, созданную братьями Райт под Парижем. Много времени проводил на аэродроме Жювизи под Парижем.
Наталина никогда не слышала о Гомере, ничего не знала об его « Одиссее». Но ей так приятно было слушать Стаса. Она не сводила с него влюбленных глаз. Любовь жила в ее сердце чистая, настоящая. Чем она могла похвастаться перед ним, умным и образованным мужчиной с чистой душой и горячим сердцем? Только своей необыкновенной красотой, которая с каждым днем расцветала все пышнее и пышнее. В юности она победила в конкурсе красавиц во время римского карнавала и удостоилась титула королевы красоты. О том, что нужда заставляла ее в детстве торговать апельсинами и фиалками на улицах Рима, Наталина предпочитала умалчивать.
За три короткие встречи Наталина успела влюбиться в Стаса без памяти. Она раскрыла ему свою тайну о семилетнем незаконнорожденном сыне Леоне, отцом которого был друг хозяина кабаре. Месье Жан воспользовался своим могущественным положением и принудил Наталину к интимным отношениям. Малыш жил в пригороде Парижа в семье ее подруги Николь. У Николь было двое дочерей, и она давно мечтала о сыне. Наталина помогла ей осуществить ее мечту. Молодая певица навещала малыша раз в месяц, под видом дальней родственницы его матери.
Русский офицер и красавица- певица встречались почти каждый день. Стас дарил ей огромные корзины роз в гримерную, передавал конфеты. Через месяц их знакомства Стас сделал ей предложение и она согласилась.

***
- Стас, милый, все будет хорошо, - еле сдерживая слезы, шептала Наталина, сидя у изголовья любимого в госпитале на окраине Парижа.
Она навещала больного каждое утро и просиживала у его постели до полудня. Созерцание красоты любимой придавало Стасу сил.
В апреле 1909 года Станислав Добржанский совершил свой первый самостоятельный вылет на аэроплане »Райт». Первый полет длился недолго: из- за неправильного движения рулями Стас опустился слишком резко и довольно сильно расшибся. Пострадал и аэроплан. Физически здоровый, крепкого телосложения, хороший спортсмен Станислав Добржанский сумел быстро оправиться от ран и ушибов. Через месяц он вновь устремился в небо. Небо манило его необъятной далью, открывало невиданные ранее пейзажи. Поднимаясь ввысь, Стас чувствовал себя одновременно неземным существом- сыном Солнца и человеком – птицей. Железная воля и неукротимая энергия – главные черты характера любимого Наталины.
Ему еще не раз пришлось падать, расшибаться и ломать аппараты. Но он не унывал... Чинил поврежденные аппараты и снова предпринимал полеты.
Несмотря на отсутствие диплома пилота, Добржанский принял участие в авиационных соревнованиях в Каннах, по итогам которых в июле 1909 года комиссар аэроклуба Франции выдал ему диплом пилота-авиатора.
Наталине пришлось отказаться от карьеры певицы ради любви. Потому как русский офицер, женившийся на актрисе, принужден был оставить службу по законам царской России. В начале августа 1909 года венчание Наталины и Стаса происходило в русской церкви св. Александра Невского на улице Дарю в Париже. Наталина Корелли приняла православие. С тех пор Стас называл ее Наташей.

***
- Плачет Наташа по ночам, белугой воет, а днем грустная такая, что-то не по-нашему целый день напевает у себя в комнате. Выходит только к обеду в столовую. Сама мучается и меня мучит. Устала я, Стасик,- вполголоса жаловалась внуку Аполинария Аристарховна, единственная родственница Станислава.
- Стоило мне на две недели покинуть чудесный цветок Италии и он завял на берегах Днепра, - тяжело вздохнув, с иронией произнес Стас
После того как его родителей убило молнией во время морской прогулки на лодке, бабушка Поля заменила ему и отца, и мать. Милая старушка всегда старалась окружить его теплом и заботой, в то же время следила, чтобы он соблюдал строжайшую дисциплину во всех своих делах.
Стас очень любил свою бабушку. Святость и любовь всегда жили в ее сердце, в ее легко ранимой душе. Именно она научила его жертвовать собой во имя других. Неудивительно, что медовый месяц бравый авиатор решил провести в доме бабушки в Херсоне, небольшом провинциальном городке на юге Малороссии, родине своей матери. Однако по делам службы ему срочно пришлось уехать в Севастополь и прервать брачную идиллию.
Пытаясь скрасить свое одиночество, Наталина любила проводить время во флигеле в глубине сада. Ее комната была заставлена вазонами с фуксией, любимыми цветами бабушки мужа. Вечером в саду стоял резкий осенний воздух. В то время как Аполинария Михайловна с упоением читала в постели польские романы Крашевского, Наталина гуляла по саду и распевала оперные арии. Девушка не смогла распроститься с желанием распевать. Она представляла себя на сцене театра в Лиссабоне, исполняющей партию Тоски в опере ее соотечественника Пуччини. Это был ее любимый композитор. Несчастная любовь Флории и Марио не могла оставить певицу равнодушной. Наталина мечтала выразить перед зрителями весь трагизм последней сцены, когда Флория бросается с крыши замка вниз.
Наталина тяжело переживала свой переезд в Россию, ей не хватало ее любимых апельсин, простого общенья, музыки, шума и веселья. Тихая жизнь не для нее! Королева подмостков жаждала славы, толпы поклонников и громогласного рукоплескания, признания ее таланта. Она так и не смогла выучить русский язык, знала только простые слова: спасибо, пожалуйста, здравствуйте и до свидания.

***

С благоговейным трепетом Стас поглаживал рукой нежную кожу на обнаженном бедре любимой. Он искренне восхищался совершенством линий ее тела. « Ты – настоящая богиня!», - говорили его глаза. Но отсутствие красноречия лишало его возможности высказать свои мысли вслух. Молодые супруги жили в одном из номеров петербургской гостиницы. Станислав хотел скрыть свою Наташу от театра и столицы. Не вышло! Благоухающий цветок Италии требовал экзотических условий! Станислав преподавал в Санкт-Петербургском учебном воздухоплавательном классе, его любимая жена начала брать уроки оперного пения в школе Мадалены Мариани - Мази, знаменитой итальянской певицы, которая приехала в Петербург в 1888 году на гастроли, да так и осталась в Северной столице, затем переселилась в Царское Село, где открыла курсы пения. Наталина решила профессионально освоить сложнейшую технику бельканто.

***
Обливаясь горькими слезами, Наталина в траурной одежде полулежала на диване, где всего лишь месяц назад предавалась любовным забавам с горячо любимым мужем, ныне покойным. Прошла неделя с похорон Стаса. Он погиб летом 1910 года в Севастополе после неудачной попытки оторваться от морской поверхности на поплавковом варианте аэроплана «Антуанетт». Похоронили Станислава рядом с могилой его родителей в Херсоне возле церкви Всех Святых.
В двадцать семь лет Наталина стала вдовой.
С тоской в сердце Наталина взяла с туалетного столика фотографию любимого. Элегантно одетый молодой человек, стоявший у края гондолы воздушного шара с очень довольным и независимым видом, смотрел на нее. Пять лет назад Станислав по зову сердца был в Женеве на Национальной промышленной выставке. Там его внимание привлек огромный аэростат. Желающие могли за несколько франков занять места в гондоле корзине, и воздушный шар поднимал их на два три десятка метров к облакам. Шар постоянно рвался ввысь, с трудом сдерживаемый тросами. Стас, любитель острых ощущений, занимал место в гондоле несколько дней подряд. И даже сфотографировался. Эту фотографию он отправил бабушке в Херсон. Апполинария Аристарховна подарила ее Наталине на прощанье. Еще у Наталины осталось два письма от любимого. Одно из них начиналось словами: «Ma bien douce amie, je ne pense qu’au bonheur d’être auprès de toi...» 1
1 Мой нежнейший друг, я только и думаю, что о счастии быть около тебя (франц.).

Наталина несколько раз пыталась дочитать его до конца, но слезы застилали глаза. Душа разрывалась от боли. Что у нее осталось от него?! Одни лишь светлые воспоминания!
***
- Моя милая орхидея, вы очаровательны! Дитя мое, вас ожидает блестящее будущее . Будьте моей женой, одно ваше слово и перед вами откроются залы не только петербургского « Аквариума» , но и Ла-Скала , - голосом полным страсти молил о взаимности Наталину сам "король баритонов и баритон королей", известнейший итальянский певец Маттиа Баттистини. Он любил Россию большой любовью и пел в ней уже долгое время.
Менее года понадобилось Мариани - Мази и ее ученице для постановки голоса Наталины. Профессор пения сделал из ее скромного голоса вполне профессиональный оперный голос, с определенными техническими достоинствами.
Однажды во время урока пения в комнату вошел Баттистини, красивый мужчина с пышными усами, и не смог устоять перед чарами красавицы Наталины.
- Мы можем быть лишь друзьями, - сдержанно добродушно ответила Наталина, чувствуя необычайную силу своей красоты.
- Я согласен, - громогласно ответил маэстро.
В то же мгновение Наталина поняла, что обрела то, чего ей так долго недоставало. Протекцию! Живое рекомендательное письмо!
« Король баритонов» стал ее другом. Маттиа Баттистини впервые назвал ее Линой. Дебют Лины Корелли как оперной певицы состоялся в конце 1910 года в Лиссабоне, как она и мечтала. Но это выступление закончилось полным провалом: зрители свистели и топали ногами, а на следующий день газеты напечатали ужасные рецензии. Лина еще усерднее принялась за занятия. Слова « Никогда не сдаваться « стали главным девизом ее жизни.
Уже через два месяца состоялось успешное выступление Корелли в качестве оперной примадонны в Санкт-Петербурге. « Какая чудная у нее мимика! Сколько музыкальности и темперамента в ее фразах!» - шептала респектабельная публика в зале. Ее успех в опере Верди «Травиата» был ошеломительным! В конце представления зал разразился овациями. Лина тут же получила ангажементы на будущий год от московского импресарио Шарля Омона и Георгия Александрова, владельца фешенебельного петербургского «Аквариума». Влюбленный маэстро Баттистини руководил ее оперной карьерой, неоднократно выступал с ней в спектаклях.
Голос Лины Корелли креп, игра на сцене становилась все более привлекательной, драматичной, захватывающей. Число поклонников росло. Ей рукоплескали в Милане, Петербурге и Варшаве. Имя Лины Корелли на афише гарантировало стабильный доход антрепренерам. Восторженные студенты носили ее на руках: от вокзала до гостиницы и от гостиницы до театра. Лина опровергла «старую истину», что красивая женщина не может быть талантливой...
***

Начало декабря 1911 года. Метрополитен-Опера в Нью-Йорке. Зал переполнен. Публика гудит. Это благоговейный почтительный шум. Наконец, появился дирижер, послышались первые звуки увертюры. Поднялся занавес. Лина уверенно вышла на сцену. Несколько реплик, речитатив, одна-две музыкальные фразы... Впереди большая ария княгини Федоры Ромазовой. 2 Зал замер в предвкушении чарующих звуков.
2 опера Умберто Джордано "Федора".
Зрители тысячью глаз следили за Корелли. Один из мужчин в зале ловил ее улыбку и сам улыбался, радуясь каждой ноте. Это был эксцентричный миллионер Роберт Чендлер из аристократической семьи. Коммуникабельный мужчина в расцвете сил лет сорока. Он был художником и мечтал рисовать эту прелестную женщину с натуры. Ее фотографии печатались на обложках журналов, тиражировались на тысячах почтовых открыток. Лина активно снималась для рекламы шоколада, папирос, граммофонов, мыла Palmolive. Журналисты называли ее» красивейшей женщиной мира». Так что Роберт заочно влюбился в нее. Последний поцелуй, который Лина отдала на сцене своему партнеру по спектаклю знаменитому оперному певцу Энрике Карузо, был настолько феерическим, что вызвал приступ ревности у Роберта Чендлера. Лина не только на сцене, но и в жизни вдохновенно играла роль «роковой красавицы»! Обаяние ее прелести было очень велико!

***

- Дорогая, я хочу нарисовать твой портрет во весь рост и подарить его тебе, как все мои имения, - восторженно говорил влюбленный миллионер.
Наталине нравился его мягкий, глуховатый говор, острый, ироничный взгляд его темных глаз. Впервые после смерти Стаса она почувствовала рядом с собой мужчину.
- Я люблю живопись, но не люблю позировать. Ужасно скучно сидеть долго в одной позе. Вы напрасно думаете, что меня мало писали. С меня писал портрет известный Больдини, писал Бакст и много других художников, - искренне отвечала Наталина своему поклоннику.
Ее голос дрожал. Бурная страсть сжигала до пепла ее душу. Она желала познакомиться с его родителями, чтобы поблагодарить их за воспитание такого замечательного сына. Но они умерли еще в прошлом веке, один за другим от пневмонии. Рядом с Робертом Наталина мечтала о тихой жизни. Она будет выгуливать своих собачек, кататься на яхтах, обсуждать светские сплетни. Одним словом, жить «скучнейшею жизнью обыкновенной жены миллионера».
Через неделю ее бурный роман с Робертом достиг апогея и они подписали брачный контракт, согласно которому Лина Корелли владела всею недвижимостью, принадлежащей ее супругу: четырьмя особняками в Нью – Йорке и двумя имениями. Щедрость Чендлера не знала границ! Еще через неделю Наталина застала дорогого Роберта в объятиях натурщицы. На следующий день Наталина отправилась в Россию под крылышко ее « пожизненного» обожателя Баттистини. Даже « красивейшие женщины мира» не застрахованы от измены!

***
В крестьянском сарафане, вышитой рубахе и отороченном мехом кафтане Лина Корелли блистала на сцене в « Гранд-Опере « в Париже. Она играла роль Стефании, русской дамы полусвета, в опере «Сибирь» итальянского композитора Умберто Джордано. Это было в начале июня 1912 года. Стоя за кулисами, известный художник делал наброски. Красота Лины расцветала все больше и больше. Лину узнавали везде и всюду, открытки с ее изображениями раскупались за пару секунд, выстраивалась очередь за ее автографами, поклонники заваливали артистку - модель цветами.
Лина Корелли всегда очень тщательно готовила свои партии не только в вокальном плане, но и в плане создания зрительного образа своих героинь — она всегда была требовательна к костюмам, прическе, гриму. На этот раз художник по костюмам Пэншон выбрал довольно странный наряд для ее героини. Также ей пришлось изменить свою знаменитую прическу, которую пытались копировать многие женщины Европы. Ей уложили волосы подобно прическам певиц из малороссийских хоров, которые выступали в петербургских увеселительных садах – венец из кос.
Сердце Лины пело от радости. Она снова влюбилась! На этот раз ее возлюбленным стал любимец парижской публики, солист «Гранд-Опера», красавец-тенор Люсьен Морран. Он играл с ней на сцене и ее душа замирала от счастья. Наконец-то она полюбила человека близкого ей по духу – актера.
Как Люсьен обратил на нее свое внимание в толпе поклонников? Он кричал, свистел и топал от восторга. Однажды великий певец перелез через ограждение и пробрался в оркестр, чтобы подобрать брошенный красавицей цветок. Такой подвиг не мог остаться незамеченным Наталиной. Люсьен был на два года младше ее и женат на французской оперной примадонне, но это ничуть не смущало Лину. Она хотела жить и любить сегодня!
В конце 1912 году Наталина Корелли официально оформила развод со своим мужем-миллионером. А в начале 1913 года она вышла замуж за Люсьена Моррана.

***

«Если желаете оставаться красивой, цепляйтесь всеми силами отчаяния за уходящую молодость. Залог сохранения красоты – ведение здорового образа жизни: соблюдение режима дня, правильное питание, ранний отход ко сну. Следует больше бывать на природе, заниматься спортом и по возможности не переутомляться. Всевозможные косметические процедуры должны приносить радость, а не восприниматься как тяжелая нудная обязанность. Самой полезной из всех процедур я считаю массаж «, - эти строки Лина Корелли бисерным почерком прилежно выводила на бумаге. Она готовила к изданию свою книгу « Секреты моей красоты». В этом году она также планировала открыть косметический салон в Париже и слухи о предстоящей войне не беспокоили ее.
В ее кабинет чуть слышно зашел Люсьен, подошел к столу, обнял за плечи и шепнул на ушко:
- Дорогая, мы опаздываем на съемки.
На стене висел портрет Лины работы Больдини. На нем она была изображена во весь рост в строгом черном платье и жемчужном ожерелье на шее. Люсьен много раз сравнивал этот портрет с оригиналом и всегда считал оригинал красивее.
- Люсьен, мы еще не успели обсудить рекламу к нашему фильму, - озабоченно сказала Лина, с трудом отрываясь от любимого занятия.
Она собственноручно составляла снадобья для притираний и изучала состав косметических средств. Много времени оперная примадонна проводила перед зеркалом в поисках нужного движения или жеста, так как считала, что они очень красят женщину и придают ей дополнительный шарм. Самой полезной из всех процедур Лина считала массаж.
- Пустяки! Я уже придумал. Вот послушай! В самом начале на экране появляются титры: «Синема-драма в пяти актах с прологом. Действие происходит в Риме в наши дни. Костюмы героини — последние парижские новинки фирмы Paquin». Затем на экране мы видим твою виллу, три нитки жемчуга стоимостью в 2 миллиона франков и шиншилловое манто стоимостью в 250 тысяч франков. Ну как?! – с восторгом произнес Люсьен.
- Прекрасно, милый! Я обожаю тебя! Ты гений! Браво!- Лина радостно захлопала в ладоши.
Звездная пара выступала на театральной сцене в Париже и занималась постановкой киноварианта известной оперы. Шел 1914 год. Звуковым сопровождением «синема-оперы» могло быть или треньканье местных пианистов, либо шипение граммофонной пластинки. Критики предсказывали фильму провал: синематограф в то время считался низким жанром. Однако Лина и здесь не прогадала: публика валом валила в электротеатры, чтобы увидеть на экране « красивейшую женщину мира».
И Бог с ним, со звуком!

***

- Пить, пить, - жалобно просил раненый.
Наталина незамедлительно исполнила его просьбу и тут же получила нагоняй от врача. С началом Первой мировой войны оперная карьера Лины Корелли завершилась. Она поступила служить сестрой милосердия в госпиталь на окраине Парижа, туда, где раньше лежал Стас. Воспоминанья тяжелым бременем навалились на нее, она чувствовала себя растерянной. Люсьен ушел на фронт, Наталина недавно узнала, что беременна. В суете сует она вовсе забыла о своем незаконнорожденном сыне. Зарождение новой жизни в ее чреве заставило Наталину вспомнить о Леоне. Но она побоялась навестить его, посмотреть ему в глаза.
День и ночь Наталина самоотверженно ухаживала за ранеными и молилась, чтобы эта война поскорее закончилась.

***
Люсьен, развалившись в кресле в своем кабинете, читал свежий номер еженедельника « Тайм». Вдруг двери кабинета с шумом распахнулись. Наталина, подобно фурии, влетела в комнату.
- Негодяй! Подлец! Ничтожество!- Наталина кипела от злобы.- Я все знаю о тебе и твоей женщине, незаконном ребенке. Ты регулярно встречался с певичкой из мюзик-холла. Нагло врал мне в глаза каждый раз, когда уходил к ней, - Наталина залепила увесистую пощечину мужу. И ей стало легче!- Вон из моего дома! Вон! Племенной жеребец! Твое место на конюшне, с кобылицами! Я не желаю больше тебя видеть! Все документы оформит мой адвокат. Можешь не волноваться. Катись к черту, к своей певичке! – Наталина Корелли задыхалась от ненависти. Столько лет она была жертвой обмана. Она верила Люсьену как самой себе, доверяла, а он?! Подлец!!!
Люсьен молча слушал жену, не находя слов в свое оправдание.
В ту ночь Наталина не спала. Вспоминала, как с малюткой Элен на руках вернулась в родную Италию в 1915 году, чтобы сниматься в кино. Когда Италия приняла участие в Первой мировой войне, Корелли вновь отправилась в Соединенные Штаты, где она снялась еще в четырех немых фильмах. Она играла в драмах роли вечной искусительницы, порывистой женщины. Бельгийский режиссер Эдвард Хосе стал ее лучшим другом.
Люсьен успешно продолжил оперную карьеру в Бостоне, Чикаго. Он также появился под бурные овации на сцене театра Колон в Буэнос-Айресе. И все меньше уделял внимания ей и дочери. Рано или поздно их брак все равно бы распался.

***

7 февраля 1944 года Наталину Корелли разбудил гул приближающихся самолетов. Она находилась на вилле в окрестностях Флоренции. Войска союзников уже третий день бомбили город. Наталине не хотелось вставать с постели, бежать в бомбоубежище. Ночью ей приснился Стас - ее единственная настоящая любовь! Он звал ее к себе, хотел совершить с ней полет над Черным морем. Она почему-то вспомнила, как была в гостях у Матильды Кшесинской, подарила ее шестилетнему сыну Вове свою фотографию, а тот назначил ее командиром своего « обезьяньего полка». Это была самая высокая должность, которую он мог ей дать в игрушечном обезьяньем королевстве. Вова очень любил плюшевые игрушки, у него было их несметное количество и в основном обезьяны. Сам он называл себя « обезьяньим королем». Как давно это было! Наталина с грустью прослезилась.
Многие люди меняются к старости до неузнаваемости, но Наталина Корелли удивительно походила на свои давние фотографии. Благодаря отличному знанию секретов красоты Наталина сумела сохранить былую прелесть и в пожилом возрасте. Скоро ей исполнится 70 лет. В ее жизни было многое: деньги, успех, поклонники, череда лет, разворачивающаяся в непрерывном, блистательном напряжении.
Она снова вдова. Четыре раза была замужем. С последним мужем Паоло Павони она познакомилась в Чикаго на своем 50- летнем юбилее. Это был темпераментный итальянец с седыми волосами, вдовец, на пятнадцать лет старше ее. Он писал увлекательные вестерны, работал в журналах «Life» и «Vanity Fair», был членом нескольких литературных обществ. В молодости учился в Гарвардском университете с будущим президентом США Теодором Рузвельтом. Под влиянием мужа – писателя Наталина написала книгу « Правда моей жизни». Паоло профессионально отредактировал ее. Незадолго до начала Второй мировой войны они вернулись в Италию, Элен осталась в США. С началом войны Наталина, как когда-то в первую мировую, добровольно работала сестрой милосердия в одном из итальянских госпиталей. Всю свою нерастраченную на внуков любовь и нежность отдавала раненым.
Гул самолетов становился все громче и громче. И вдруг… стекла в окнах разбились в дребезги, каменные стены виллы задрожали. Наталине в ужасе показалось, что древний Везувий проснулся и изверг свою лаву, когда горящая крыша дома падала на нее.

P.S. Авиационный снаряд во время союзнической бомбардировки разрушил дом Наталины Корелли. Казалось бы, все просто, однако вопрос в том, что данный район не был стратегическим военным объектом. Странно?! Может быть, это еще одна загадка истории?!
26.09.2012 г.

–>

дорога
20-Oct-14 04:26
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Дорога ведёт меня к парку. Я осторожно впечатываю каблуки в разогретый асфальт, словно он есть болото, которое втянет меня, засосёт в свою чёрную жижу, и уже через десять минут смоляной гладью сомкнётся над головой, а спустя час по моей щебенистой груди проедет пара музыкой горланящих автомобилей, увозя соседей на шашлыки.
Дорога ведёт меня. И впереди летит, дразнясь, бабочка какую я ни разу не видел. У неё на белых крылах голубые узоры, и похоже что местный знаменитый художник, коему на сегодня не хватило вчерашнего вдохновения, разрисовал её в угоду своему трепетному самолюбию.
Дорога ведёт. Я уже вижу впереди белое облако пьянящей черёмухи, а когда подойду совсем близко и вдохну глубоко, то верно что у меня закружится голова, и может быть я даже потеряю сознание, упав безымянным солдатом весны. Но она как тихая медсестра склонится надо мной, и сквозь пугающее марево обморока в проглянувшей сини небес улыбнётся мне нежно.
Дорога. Всякий раз выходя на неё, я жду неизведанных открытий прямо за ближайшим поворотом. И хоть он сотни раз пройден мною туда да обратно, но всё-таки плохо исследован, не просеян сквозь пальцы, и сегодня вдруг там я шагну в сингрозену - на тысячи вёрст да веков провалюсь в прежде незримое прошлое, и всё узнаю прощупаю сам, давно не принимая на веру нынешних бредней.
О том, что в мире всё уже было. Не было только нас.
Умное изречение. Но его можно понять двояко. Как величие или низость человека.
Нас только не было. Значит, мы так уникальны, что никогда не повторимся во вселенной, хоть клонами иль двойниками. Удивительна каждая душа мельчайшими оттенками достоинств и пороков, разум каждый прекрасен своим собственным наитием среди лабиринтов гениальности и парадокса, а бывает что взрослый ум одарён божевильной придуростью, которую мудрые старцы считают небесной меткой для вечно блаженной души. Я; я; я; - думаю я, ты, он о себе, и даже если получится впихнуть моё сознание в чужое тело, то всё равно им буду я, с моим гордым горением или подтухающей тленью.
Изречение правильное. С одной стороны. А с другой – если не было только нас, то может мы и не нужны были миру, мешались бы под ногами, и родились всего лишь в результате неудачного аборта эволюции. Природа хотела новый вид большой африканской жабы, а получились мы – люди. Мы ведь внешне очень походим на головастиков, особенно в детстве. И разум возник у нас в результате опасных мутаций, возможно фатальных, потому что без тени сомнения мы рвём чрево матери земли, свергая последний приют, где могли бы укрыться. Так живут бабочки однодневки, которые думают что весь мир – это есть рваный лоскут их капустной грядки, совсем не представляя себе масштабов судьбы, души и разума.
И во мне мальчишка живёт. Весёлый, но разболтанный донельзя. Никаких законов от общества и нотаций от меня для него не существует. Он сам себе правда. Придумал собственного бога в маленьком сердце и теперь ему всю жизнь соответствует. Я иногда замечаю, как он тихонько усядется на табуретку, вперит глаза в высокое небо – слушая внутри себя да кому-то подшёптывая. Видно, что со взрослым советуется, потому что на лице у него такое благоговение с удивлением вместе, как будто его всё же забросили на ракете в космос, о котором он с детства мечтает.
Хотел бы и я посмотреть на этого взрослого наперсника. Вот уж у кого, верно, есть разгадки на все и мои вопросы. Я когда сам ответов не нахожу, то тайно скрываюсь от себя в лабиринтах души, заворачиваясь в чёрный непроглядный и непромокаемый плащ. Чтоб даже слёзы не подмочили моё выделанное спокойствие.
Для меня нынче главный вопрос – кем быть? То ли соответствовать своему умудрённому возрасту и жить похожим на всех остальных людей, кои тащат на согнутых спинах прожитые годы словно тяжёлую поклажу с неприятным запахом и морщат носы от своих воспоминаний. Подругому нужно было прожить мне – вздыхая, говорит каждый из них. И эти вздохи сожаленья не зависят от социального положения человека, потому что любой к зрелости совершает множество проступков, ходов не по сердцу, которые хотел бы вычеркнуть пусть не из жизни, но хоть бы из памяти. Она ведь совести не лёгкая зануда.
Вот кстати, чуточку про совесть. Я раньше думал, что она есть не у всех. Что она как награда за выслугу – но не лет – а за подвиги. Если совершил хоть один, даже маленький, то тогда совесть своей лысой головёшкой из самого чрева появляется, и кричит – я родилась! И тут её надо успеть зафиксировать, отчество дать что моя, из меня рождена: а то ведь какой-нибудь шустрый проглот её сразу удочерит, щеголяя потёртым невзрачным нутром – у меня совесть есть.
Но оказалось, что зря я собою здесь хвастался: она каждому дадена. Только у одних в совести тигр рычащий живёт, и если его с утра добрыми кусками не покормить, то он зубами да когтями за день в клочья душу растреплет, ходи собирай себя поветру. А у других совестью ползает маленький клопик: сядет, укусит, зудит, чешется. Боли особой и нет, а всё равно неприятно: скотинка хоть мелкая, да живучая.
Так как же жить? может оставаться простейшим мальчишкой, амёбой человеческого вида, и никакой поклажи на себе не тащить, а самому на ней ехать, сверху поплёвывая на навьюченных людей. И память тоже останется чистенькой – не свербит, не грызёт, не кусает, потому что пустота беззубо бесплотна. Только мне вот такому умирать будет страшно. Ведь люди уходя погружаются в прошлое остывающим сердцем, и мозгом: их ждёт на том свете снова вера, надежда опять, и любовь: а когото ждут демоны, с визгливой радостью уже обтачивая ножи, топоры, крючья пытошных пик – но и это услада душе, что её не забыли и там, гневно помнят. Лишь от меня ни праха, ни мысли – где мириады забвенья.
Потому что девиз, по которому я сейчас живу: всегда откладывай на завтра то, что сегодня можешь не делать. Это здорово удлиняет жизнь – может, на целую треть. В самом деле: мало того что экономятся, сберегаются нервы, так ещё к сему и на будущее уже подготовлен жизненный задел – не умру, пока загаданное не сделаю.
Вот говорят будто долго живут энергичные люди – с размашистыми руками и разножистыми ногами – которые благо длине да ширине своей ёмкой натуры везде успевают сегодня, и засыпая с горячим мозгом, уже на завтра строят грандиозные планы. Они проклинают болезни: когда одного из них простуда за горло берёт, то тут же провисает его важная ячейка, незаменимый модуль в жёстком каркасе этого энергичного сообщества. Откладываются деловые встречи, совещания, семинары – а все сослуживцы больного бедняги заламывают руки с тоски, что он главный винт, или болт в механизме, и без него не совершатся намеченные на этот месяц свершительные свершения.
Меня же никто не ждёт. Совсем. Потому что все завтрашние дела я уже сегодня отложил на послезавтра, складно обдумав всё это вчера. И если через десять, или пятьдесят, или тысячу лет умру я – то никакие вопросы не склонят над мной свои головы как чёрная вдова у зарёванного красного гроба.
Сознаю, какой непутёвый я мужик, безответственный. Во мне есть лидерские качества, но я чаще покоряюсь судьбе – не делая решительных шагов, боясь как они заведут меня в пропасть. Мне придётся менять устоявшиеся привычки, лёгкую натуру переделывать до большей серьёзности – вот как лепят человека из жидкой и мягкой глины, ваяют его в руках пластилин словно, и только через долгое время скульптура затвердевает, становясь памятником железному человеку – хотя может, был он по жизни обыкновенной слякотью.
И хоть я не слякоть, силён духом да мощен телом – но всё же жду, чтобы за меня решили по сути мою судьбу – в боязни того, что если она не обрящется, или выйдет совсем другой чем от неё ожидалось, то меня здорово упрекнут за это мои кукловоды. Но тогда я в ответ строго, честно и справедливо заявлю: - вы сами меня дорогова придумали, и поэтому имейте совесть взять вину на себя, - а сам тихонько умою руки, продолжая жить прежним, дешёвым да лёгким.
Зато если новая судьба моя сложится, если я всамделе такой как меня ожидают, то светлому будущему поверив, мир понесу на плечах – жену, детишек и дом – а может быть и всех подневольных к ним прихвачу, чтоб показать людям истинное царство поднебесное, а не низкую земную юдоль, рассадник развратник холуйства. Только пусть меня теперь никто не неволит переделкой вдохновенной души, добрых фантазий сердца – а взяв за руку, спокойно потащит за собой. Такого как есть.
Да, было время, когда работал я мастером в цеху и сейчас ещё бригадиром на высотном монтаже – но наверное, это мой потолок. Потому что жить спокойным руслом коллектива, коммуны – но не толпы, конечно – мне много приятнее, чем крутиться главным волчком полноводной стремнины – с перекатами и затопленными морёными деревьями. Хотя может, я себя плохо знаю: иногда выплывают из моего тихого омута козлорогие черти и влекут меня в вожди своего дьявольского племени – тогда я ору – ура! – тревожась поднять за собой успокоенные, упокоенные на дне стаи разнопёрых мальков, бычков да пескарей. А за ними, как за вечной пищей, подымутся сомы щуки акулы – и все под мой флаг.
Но я ещё трудно соответствую людям, что сзади с верой идут. Ведь они не желают понимать, что сильными вождями могут быть только одиночки. Те, кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Только одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого.
А для меня живы только души, но не кости. Это мой длинный скелет называется юрием сотниковым. А душа с самого рождения принадлежит небу. На самом деле я господь.
Мы, девять миллиардов и ещё сколько там есть внеземлян, наполняем своими душами всевышний разум большого господа. Собирая в себе наши мысли озарения парадоксы, он от нас понимает все истины беспредельного мира и совершенствует его как угодно ему самому, потому что мы в своей разобщённости гордых индивидумов не в силах собрать мёд из мелких ячеек одной большой флягой, и за нас это делает пасечник.
Жаль, но ещё ни один человек из Земли не смог побывать на том свете живым и вернуться сюда чтобы всё рассказать. Может нам стало бы легче жить, зная что жизнь не кончается бренностью праха – а пока остаётся лишь верить. Но даже вера от будды иисуса моххамада – она только их личная, потому что никто из людей не стоял ещё плечом к плечу рядом с богом – а как хорошо было прижаться к отцу уже лысой макушкой или скрипящими костями, снова почувствовав себя дитём, для которого вновь нарождается неизведанный мир.
Вот малыш на колёсиках едет. Сзади мама с цветами, папа с тортом, старшая сестра в белых гольфах. Два дяди, четыре тёти, дворовый пёс, двоюродные братья бегом, бабушка с дедушкой поспешают пока живы, деверь с золовкой под руки волокут старенького прадеда, весёлый шурин рассказывает троюродным сёстрам и те громко хохочут. Немного отстали чуть озабоченные кумовья, а их малые детишки оглядываются по сторонам в чужом городском районе; молодые друзья да подружки заигрывают в красивой одёжке, и за ними мелко идут совсем уж едва знакомые, а то и просто прохожие.
Народу очень много, растянулись на далёкие километры, и малыш их конечно всех не запомнит. Да и они сами, даже некие близкие родственники, скоро позабудут о нём. Когда он только до юноши вырастет, то они уже сильно повзрослеют, постареют даже. А вон тот мордатый дядька с красным лицом скоро помрёт от большого давления крови, и скорая помощь не успеет приехать к нему, потому что застрянет в машинной пробке. Недолго и тётушке бойкой осталось пожить, оттого что уж очень часто смолит она сигаретку свою, хоть муж её рядом не курит и всегда указывает ей на этот вредный недостаток, и любит жену сильносильно – а знал бы всерьёз о подступившей беде, то уже давно подавил каблуками все табачные лавки по городу. Молодой тот высокий мужик, нынче смотрящий на всех сверху вниз, после станет ещё значительнее в своей гордой спеси и в чинах, он займёт большой кабинет с кожаным креслом, с субтильной юркой секретаршей, и нарошно позабывает всех своих родичей, чтобы матерьяльно не отдавать никому душевные долги.
–>

Через века
08-Oct-14 07:59
Автор: лина   Раздел: Проза
Через века ...

8.12.2009
Ее Душа: Ну, сколько можно сидеть по ночам над книгами?! Все пишет и пишет. Наверно, думает, что я не буду так болеть. А мне все равно больно, и я разрываюсь на части от тоски. Плохо мне без его Души. Грустно и одиноко. Зато как хорошо вместе! Просто рай, настоящее блаженство! Еще древнеегипетский жрец соединил нас навеки. И теперь каждые сто лет мы встречаем друг друга. А пока не встретим, все маемся и маемся. Нет нам покоя на Земле.
Так и на этот раз. Она так долго искала Его.
Сначала страдала от неразделенной любви к однокласснику. Я шептала ей: « Это не Он!»,- когда Она по ночам плакала в подушку. - У него не душа, а душонка! Черствая, мелкая. А нам надо искать благородную.
Потом – два года депрессии и случайных встреч.
И, наконец, мы повстречались!
Я всегда узнаю его Душу. Проходят века, а она – неизменна : полна благородства и тайн. А какая ранимая!
Раньше нам как-то легче было найти друг друга. То я была в маркитантке из восставшей Вандеи, а он национальным гвардейцем, то я в крепостной, он- барин, то я в жене генерала , а он капралом. Но с каждым столетьем становится все трудней и трудней, особенно сблизиться.
Ну, не сиди ты за столом! Возьми мобильный телефон ( чудо техники), набери его номер, скажи нежные слова и, быть может, они затронут его Душу. Ты слышишь?! У меня все так болит!
Его Душа: Опять он запер меня на сто замков! Сплошная герметизация! Проклятый мент! Скрытный, себе на уме. Да, это не бравый весельчак- капрал и не распутный барин. Он умеет подавлять в себе свои желания. Сидит, работает за компьютером день и ночь, в мыслях - одна карьера, в мечтах - звездочки на погонах. Легко меняет женщин. Каждый раз новая. А с ней встречается так редко! Я говорю ему: « С ней так хорошо! Зачем другие?! Бездушные раскрашенные стервы». Кричу, маюсь, а он не слышит. Или делает вид, что не слышит?!
Еще до нашей эры по просьбе, вернее, мольбе одной доброй отзывчивой девушки, внучки жреца, ее дед соединил нас.
Добрая, верная Душа, когда же я встречусь с тобой вновь?! Ау-ау, выпусти меня. Я хочу быть свободной!
***
Вот так две родственные души, соединенные навеки, маются друг без друга пока не сольются в единое целое.







–>   Отзывы (2)

Самое дорогое
25-Sep-14 15:27
Автор: лина   Раздел: Проза
Посвящаю всем моим предкам-переселенцам из Германии в Херсонскую губернию



Под покровом ночи маркграфиня Лиса из рода Вельфов в сопровождении Алоиса, верного оруженосца покойного мужа, и Греты, старой прислужницы, въезжала на повозке в родовой замок Винесберг 1а в Баварии.
- Поднимай ворота! – громогласный голос стражника разбудил молодую вдову. Люди с факелами в руках встречали их.
Три года назад, когда она выезжала через эти ворота, перед ней открывался новый мир, впереди ее ожидала размеренная семейная жизнь с молодым маркграфом Робертом из Фризии. 1 Но, увы, ожидания ее любимого троюродного брата Генриха Гордого не оправдались. Семейная жизнь Лисы не удалась. Маркграф Роберт оказался неспособным к любовным утехам. И теперь она, будучи вдовой, оставалась девственницей.
В глубине души Лиса переживала, как встретит ее вдова покойного брата Генриха Гертруда. Полгода назад они виделись в соборе в Кенигслуттере 2 на похоронах Генриха. Но тогда Лиса была богатой замужней дамой в сопровождении свиты и мужа. А теперь ее могут принять за нахлебницу. Но у Лисы не было больше родных. Ее родители умерли от чумы вскоре после ее рождения. И отец Генриха Гордого, Генрих IX Черный, взял ее к себе на воспитание. Лиса плохо помнила его. Когда ей исполнилось шесть лет, он принял монашеский сан и отрёкся от своего титула. Поскольку старший сын Генриха, Конрад, был физически слабым и болезненным, то для него была определена духовная карьера. Конрад принял монашество и умер раньше отца во время паломничества в Иерусалим.
В монастыре Генрих Чёрный пробыл недолго. Он умер 13 декабря 1126 года в замке Равенсбург в Альтдорфе. Его жена Вульфхилда пережила мужа ненадолго, она умерла 29 декабря. Герцогом Баварии был провозглашён второй сын Генриха Чёрного — Генрих Гордый. Он заменил Лисе и отца, и мать. Лиса всегда любила его. Мужественного и мудрого правителя и воина.
В 1136—1137 годах Генрих Гордый сопровождал императора Лотаря 3 в походе в Италию. В Италии Лотарь пожаловал ему титул маркграфа Тосканы, а римский папа Иннокентий ІІ передал ему территории, ранее принадлежавшие маркграфине Матильде Тосканской.
Лотарь II присвоил Генриху титул герцога Саксонии и передал королевские регалии. Когда император Лотарь ІІ умер, Генрих Гордый как его зять и, несомненно, наиболее могущественный из князей Германии был главным претендентом на королевскую корону. Однако королем 7 марта 1138 года был избран бывший антикороль Конрад III, герцог Франконии. Генрих Гордый передал Конраду королевские регалии, но отказался подчиниться его требованию отказаться от одного из двух герцогств. После неудачной попытки достигнуть соглашения, король лишил Генриха обоих герцогств. Саксония была передана маркграфу Северной марки Альбрехту Медведю, а Бавария — маркграфу Австрии Леопольду IV. Генрих Гордый быстро одержал победу над Альбрехтом в Саксонии и собирался вторгнуться в Баварию, но в октябре 1139 года Генрих внезапно заболел и скончался, в Кведлинбурге4, оставив после себя десятилетнего сына Генриха Льва. Многие подозревали, что его отравили, и небезосновательно. Тогда знамя рода Вельфов поднял дядя Льва ВельфVI. После этого война пошла более успешно для короля Конрада.
Лиса не могла остаться во владениях мужа, потому как доведенные до отчаяния тяготевшим над ними бременем угнетения фризские крестьяне жестоко расправились с ее мужем Робертом. И ей пришлось бежать на родину. К тому же она соскучилась по родным местам – замку, расположенному на вершине холма с крутыми склонами, идеально приспособленными для виноградников.

***

На следующий день после обеда Лиса вместе с Гертрудой и Утой коротали время за прялкой. Вдова Генриха встретила Лису сдержанно, без особого радушия. У двадцатипятилетней Гертруды, королевской дочери, было ничем не примечательное лицо. И только глаза – огромные и синие-синие, и добродушная улыбка, выделяли ее среди других женщин. Стройная, высокая, в одежде, почти сплошь покрытой драгоценными украшениями, Гертруда напоминала настоящую королеву. Но ее нельзя было назвать хрупкой. Особой мускулистостью отличались руки.
В замке жила еще одна знатная женщина, с которой Лисе пришлось утром познакомиться. Она чувствовала, что они подружатся. Это была Ута. Юная жена ее троюродного брата Вельфа VI. Она ходила в просторных одеждах. Ута находилась в ожидании чуда - через месяц у нее должен был родиться ребенок. Все надеялись, что это будет мальчик. Новый воин для борьбы с ненавистным Конрадом. Золотой обруч украшал густые распущенные волосы Уты. Нос у нее был не совсем обыкновенный: немного вздернутый из-за старой, успешно искорененной привычки вытирать нос тыльной стороной ладони.
- Алоис, словно пушинку, вынес меня на руках через тайный ход из замка, объятого пламенем, - Лиса рассказывала историю своего бегства.
Гертруда холодно кивала в ответ. Ута молча плакала, тяжело дыша. Беременность сделала ее сентиментальной.

***
Ближе к полудню Лису разбудил тихий голос прислужницы Греты:
- Госпожа, ваш брат Вельф с воинами въезжает в замок.
Лиса босиком, в одной рубахе бросилась к окну в надежде увидеть любимого Алоиса. Но увидела лишь рыцарскую кавалькаду под яркими разноцветными знаменами, в сверкающих под солнцем шлемах и латах. Больше месяца Лиса ждала возвращения Алоиса. Каждую ночь он являлся ей во сне. Тоска измучила ее сердце. Разлука объяснила ее душе, кого она любит по-настоящему. Лиса пристально смотрела на рыцарей, пытаясь найти среди них любимого. Вдруг один рыцарь из центра кавалькады поднял забрало. Это был Алоис. Его жгучий взгляд обжег ее душу. Лиса не удержалась и заплакала от радости.

***
Одна за другой падали с плеч Лисы рубашка, одна туника, другая. Молодая маркграфиня дрожала от стыда и страсти одновременно в сильных руках любимого. Вот упала на сено юбка - последний оплот целомудрия. Лиса всецело отдалась на волю Всевышнего и Алоиса. Рыцарь с восторгом смотрел на обнаженное тело любимой и не мог поверить своим глазам. Вчера еще госпожа, почти королева, а сегодня здесь и сейчас он будет обладать ею полностью, без остатка. Страсть застилала его ум, щеки пылали огнем, сердце, казалось, выпрыгнет из груди, словно белка из дупла.
Горячие поцелуи любимого возносили Лису на небеса. Вкус губ Алоиса- кислое пиво с чесноком, ничуть не смущал ее. Любимые губы Лиса готова целовать вечно. Ее тело испытывало такое блаженство, будто она попала в рай.
Но все это происходило с ней на земле - в амбаре для сена, рядом через стенку звонко ржали кони в стойлах. В любую минуту в амбар мог зайти конюх. Но риск завораживал влюбленных, вносил в их отношения некую остроту. Что бы сказал ее брат Вельф, увидев ее здесь средь бела дня?! Обнаженной, в объятиях оруженосца. Страшно и подумать!!!
По окончании любовных побед Алоис решил блеснуть своим остроумием и рассказал Лисе шутливую историю, которую недавно услышал от своего господина:
- Некий маркграф, проезжая через свои владения увидел крестьянина, очень похожего на себя.
- Похоже, когда-то здесь бывал мой отец! – сказал маркграф.
- Нет, здесь когда-то бывала ваша мать, - ответил крестьянин.
Лиса тысячу раз слышала эту историю от своих братьев, но рассмеялась от души и провела рукой по жестким волосам любимого. Ей все нравилось в нем, даже его стеснительность и неуклюжесть в присутствии дам. Лиса сама не знала, как он решился на такой отчаянный поступок и затащил ее сюда. И она даже не сопротивлялась. Любовь руководила ею и она подчинялась своим чувствам.

***
Декабрь 1140 года. Третьи сутки длилась осада замка. Железной обороной Вельф встретил врага своего Конрада с его разъяренным войском. Среди грохота и воя Лиса третьи сутки молилась о спасении жизни Алоиса. Все мысли путались в ее голове. Лиса готова была броситься на помощь воинам. Главное - быть ближе к любимому. Неизвестность мучила ее. Она металась из угла в угол в маленькой келье, как загнанный охотниками зверь. Жалобный плач младенца сына Утты в соседней комнате еще больше накалял ее страх за жизнь любимого. Запасы хлеба и воды истощались.
Поутру воины Вельфа внесли в залу раненого Алоиса. Лиса дрожащими руками сняла с его головы тяжелый шлем. Лоб любимого пылал огнем. Алоис бредил. С помощью Греты Лиса освободила его от кольчуги. Огромная рана зияла на его груди. Лиса мысленно поблагодарила Бога, что дал ей возможность быть рядом с любимым. Рана не опасна. Меч врага не коснулся сердца Алоиса. Заботливые руки любимой теперь спасут его.
Гертруда сохраняла спокойствие. В ее голове роилось множество планов о спасении простого люда и близких ей людей. Она знала, что если Конрад победит, то всех мужчин казнят, в том числе и ее сына Льва. А этого она не могла допустить! Безумный план, родившийся в ее воспаленном мозгу, победил все трезвые идеи.
В чем же заключался безумный план Гертруды?! Она послала на поле битвы через вражеский редут женщин из своего окружения к Конраду с просьбой позволить им уйти из крепости, взяв с собой самое дорогое. Конрад согласился.

***
На следующий день ворота замка Винесберг отворились, и Конрад, важно восседавший на коне, рядом со своим братом Фридрихом, увидел удивительную картину: толпа женщин торопливо шла с тяжкой ношей на плечах. И не серебро, и не золото, не сундуки несли они. Кто нес мужа, кто отца, кто сына или брата, или зятя. Лиса несла на своих хрупких плечах стонущего в беспамятстве Алоиса. Ее стройные ноги, привыкшие к туфелькам из шелка или тонкой цветной кожи, дрожали от ноши, тяжелой, но самой дорогой в ее жизни. Каждый шаг стоил Лисе неимоверных усилий. Ей казалось, вот- вот и земля расступится перед ней и бездна поглотит их. Но великая сила любви вела ее вперед навстречу врагам. Гертруда вынесла Вельфа; Утта, слабая после родов, несла на руках младенца- будущего воина, Грета - сына Гертруды.
Конрад с большим уважением смотрел на женщин, небрежно смахнув со щеки слезу. Фридрих не хотел пропускать мужей. « Было дано разрешение нести
имущество, а не людей!», - возмущался он. Но Конрад, засмеявшись, отвечал брату: " Королевское слово даётся лишь однажды и не может быть отменено».
По прошествии двух лет был заключен мир.

Послесловие автора

В 1142 году Конрад выдал наиболее уважаемую даму Саксонии, госпожу Гертруду, замуж за своего сводного брата по имени Генрих. Представитель Штауфенов Генрих Язомирготт был маркграфом Австрийским. Гертруда побыла его женой очень недолго: уже на следующий год, в апреле, едва ли не в день своего 28-летия, она скончалась от тяжёлых родов. И была похоронена рядом со своим отцом, со своей матерью и своим первым мужем. Ее внук, Оттон IV, станет германским королём и императором Священной Римской империи.
Ута прожила долгую жизнь, не менее восьмидесяти лет, — в основном, отдельно от своего мужа, поскольку, как отмечено в «Истории Вельфов», он «не очень любил её и предпочитал связи с другими женщинами».
Лиса - собирательный образ среднестатистической германской женщины, готовой на все ради любимого человека.


Сноски:
1а.- крепость герцога Вельфа Баварского.
1. Фризия – район Нижней Саксонии.
2. город в Германии, в земле Нижняя Саксония.
3. Лотарь ІI-( до 9 июня 1075—4 декабря 1137, Брейтенванг, Тироль, Австрия) — король Германии с 1125 года, император Священной Римской империи с 1133 года, герцог Саксонии с 1106 года.
4. Кведлинбург- древний город в земле Саксония- Анхальт.
–>   Отзывы (2)

потроха
29-Aug-14 01:09
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Мне всего два месяца отроду, и я тихо соплю в своей кроватке. Соска уже выпала изо рта – ну и пусть; в моём сне она сейчас не нужна, потому что кажется я уже немножечко вырос и сам иду ножками по зелёному, а впереди с распахнутыми обьятиями ждёт меня улыбчивая радостная – мама! мамочка! – и я сам произношу чуточку сипиляво эти родные слова.
А за окном идёт град – поливая землю колючими железными осколками; ползают тяжёлые серые жуки на гремящих гусеницах, плюясь ядовитыми слюнями да газами; летают противные божьи коровки в пятнистой броне, у которых под брюхом подвешены огненные стрелы; и кругом везде бегают маленькие вонючие насекомые-солдатики с чёрными крестами на окрашенных спинках.
Но меня не пугает оглушительный гром наяву – я в засонном своём зазеркалье. Сладко сплю. Потому что недавно родился, и боженька дал мне наказ набираться крепеньких сил, а сам обещал сторожить мой покой. И я ему верю: он ведь такой необъятно могучий, что сладит с любой тёмной бякой, которая вторгнется против меня или мамы.
А за окном умирают люди – дети и взрослые; их убивают ползучие насекомые – жуки, тараканы, стрекозы – которых ктото злобный кровавый превратил колдовством в железных безжалостных тварей. У подъезда с распоротым животом да обрубленой ногой лежит – мама! мамочка!! – и тянет вперёд молящую руку, из последних мочей пытаясь доползти до двери. А старушка седая обезумевши бегает, ища в чёрной копоти сына, невестку да малых внучат. В этом городе мёртвых тел и душ убиенных.
Только мне здесь спокойно. Потому что я только родился, не понимая куда, не зная зачем. Когда я проснусь, то заплачу наверно: но снова ручонками нащупаю соску – и усну. Ведь детские сны удивительны и прекрасны: в них пока ещё чувствами необъяснимая красота природы осязается утробным наивом, наитием – как будто новая бесконечная вселенная зачиняется на свежем корешке моей подвязанной пуповины. Я нужен миру – я слышу его зовущий свист – это на серебристой ракете летит ко мне милосердный божечка.
================================

- доброе утро,- сказал мне он, бледный как смерть пришедшая к трёхлетнему ребёнку по заданию свыше, но не могущая из состраданья приступить к расчленению маленького тельца – душку направо, тушку налево.
- доброе утро,- он мне сказал, так тихонько словно гном, у которого только что трудно заснула редко спящая бабушка, страдающая от надоедливой бессонницы, и милый добрый внук теперь отгоняет от неё тревожные шумы, невинно переживая за беспокойную старость.
- доброе утро,- сказал он мне, здоровому сильному, и протянул свою вялую руку, которая и раньше никогда не держалась особенно бойко, а теперь уж совсем еле-еле тряслась, может быть только лишь этой дрожью разгоняя холодную застойную кровь.
- доброе утро.- Я сам отчего-то перешёл с ним на тихенький шёпот, то ли настраиваясь под умирающее настроение этого обречённого доходяги, или боясь грубым голосом спугнуть крылатенькую надежду, коя пролетевшим стремительным голубем вдруг затеплилась в его бедолажьих глазах от лучей апрельского восторгающего солнца, после тоскливой и скудной зимы проведённой им в тёмной задушенной комнате.
Я пожал его слабую ручку и костлявые пальчики, сам немощно. У стыдливых к чужой боли людей – а я себя к ним отношу – отчегото всегда так бывает в общении. Если разговариваю иль здороваюсь с сильным – по телу ли, по характеру – мужиком, то стараюсь и выглядеть бойко; голосом я тут же грубею, жилистым торсом крепею, и на ногах стою впёрто, словно боцман со шхуны. А коль приходится встретиться – не нарочно, конечно, зачем он мне нужен – а так, невзначай – с человечком не из стали, но слепляным с теста, то я сразу подстраиваюсь под его мягкотелость, чтоб не обидеть величием духа, иль силы, чтобы не считал он себя инвалидным изгоем.
=============================

Этот мужичок очень едомый человечек. Он в лихую годину голодным никогда не останется, потому что и живую плоть сожрёт не погребовав. Уж больно зол бывает этот меленький клоп, если вдруг кто зацепит его любомудрые принципы, которые чаще всего стараются – горлом, а иногда и руками – довлеть над противоречащими им канонами бытия. Добрососедство, великодушие, мудрость – слова не из мужичковского разговорника, не с его души вылетевшие потому что там для них нет и не было тёплого гнездовья – хотя какимто трогательным наитием мелкопакостного бесёнка он пытается их уподобить к себе, когда ходит обиженный чьей-либо более сильной подлюкой.
Особенно сей мужичок становится интересен, если к бытовой сваре подключается нейтральная сторона от соседей, даже просто любопытный соглядатай, хлюст из ближнего палисадника. Тогда мужичку находится долгожданный зритель, и уж перед ним он выдаёт целый спектакль, позируя нервной дрожью и трепетом на впечатлённую публику. Ему кажется в сей миг, что он мог бы побить в споре любого философа – хоть по чести сказать, очень стыдно от его криков да ругани. Он орёт до последнего, уже чувствуя свою неправоту, наверняка зная даже; но из боязни показаться слабаком не смиряется под тяжким грузом аргументов, а только ниже гнёт красную шею к земле, ещё более заливая кровью и яростью разум.
================================

Едва я продрал глаза на своём скрипящем диванчике, что всю эту ночь горько плакал подо мной, наверное жалился – а дед уже рядом стоит с такой хитрой улыбочкой своей худенькой мордочки, что будто деньги нашёл, которые заховал много лет назад и только теперь доискался. Дважды потерянная забывка так вдвое и слаще находка.
- Ты чего, отец?- спрашиваю; но сам не глаза ему а в руки смотрю, ведь не просто так он с первых петухов меня выжидает, желанного.
- Вставай, тёря.- Ладони его пусты, да зато сердце полно неуёмной радости, такой что будто в антикварные годы ему снова возжелалось старинную музейную бабу.- Нынче самогон будем гнать. Подошла наша брага, до стёклышка отстоялась.
- Оооо!- Сонливость мою смыло набежавшей волной предвкушенья, предтечи, словно прозорливые волхвы благословили меня на доброе дело.
Умывшись-одевшись, вышел я на крыльцо. А едва встающее солнце уже стреляет в глаза длинными очередями, и хоть одна золотая пулька из десяти долетает до цели, заставляя каждого – даже вон ту грязнопёрую курицу – вдохновлённо жмуриться. Ах спасибо тебе, мать земля, что я родился на свет!
Дедушка курит возле сарая на чёрном пеньке, на куриной плахе: и видать что это первая его сигаретка с утра – уж больно схож он с приговорённым, который целую для него вечность втягивает в себя не табачный дым, а последние сладчайшие мгновения.
- Готов к бою, юрец?- Он бы мог ещё добавить к слову и огурец, как насмешку, потому что мы с ним и впрямь словно академик самогоноварения с неловким аспирантом: я путаю посуду да колбы, в руках у меня гаснут спички, а самый важный агрегат змеевик забился изнутри паутиной и грязью. Но рядом зрелый, даже изрядно перезрелый матёрый волк, который последними оставшимися клыками разжуёт зачерствелые азы подзабытой науки.
Я хотел сказать – да – но меня перебил обнаглевший кочет:- кукаредааа!!!- заорал он с низенького сарая как потерпевший. И мне оставалось только кивнуть с ним согласно.
- А где будем гнать? в хате?
Дед даже передёрнулся:- Ты что?!- и тут же закашлялся утренней старческой лёгочной слизью, выплёвывая вместе с ней и ёмкие сгустки слов.- …на дворе конечно…- плевок- …самый смак будет с ветром…- харчок- …под акациями зелёных листьев…- тьфу.
Ох и система! такой не увидишь и в самом главном институте ликёроводочной промышли всея Руси. На буржуйке, в которой разведён добрый костёр, стоит бадья с брагой; от неё к корыту с холодной водой через все меридианы и параллели тянется ровная труба, дале завитая в спираль, в змеиное горло где кипит и штормит распалённая магма, тут же укрощаемая студёными водами рек да озёр; и только тооооненький ручеёк горячей лавы вытекает из жёрла угасающего вулкана, который ещё злится своей неволе, биясь глубоко в недрах бадьи.
- Юрец! Ты куда заховался?..ался-ался-ался,- давно уже ищет меня хрипловатый дедушкин тенорок, слабый, и поэтому ветерок легко сносит его к соседним дворам. Боясь, что чужие мужики услышат эту позывку да набегут к нам, я сразу появляюсь из хаты с подносом:- Иду, деда, иду,- и в унисон моей искренней радости бренчат две гранёные стопки об тарелки с закуской.
Хозяин налил мне и после себе прямо с-под крантика, как разливают по чашечкам чай в хороших самоварных домах, где хозяева следуют долгому семейному укладу от первой обезьяны до наших дней.- Что? прямо вот так – горячим и неразбавленым?- мне стало страшновато не то что опьянеть одной стопкой, а просто ожечь нутро расплавленным свинцом стограммовой пули.- Тёпленьким да родниковым,- поправил меня отважный старик, и я для блезиру крутанув водоворотом в ладони, тут же слил самогон в своё перчёное горло. Была не была – я подхватил на лету его биющий крыльями ярый кураж и тоже глотнул всю порцию разом.
Ух! мамочка родненькая!- помню, три годика мне, я стою с большой саблей на кухне и машу ею словно будённый, а батька лихой с моими дядьями поют во весь голос о том, что хотят ли русские войны, и пока они пели зазывно, пробуждая соседей на отвагу да подвиг, я сунул свой палец в горчицу, думая на шоколадное масло, и его облизал. Вот сейчас то же самое, только без слёз – потому что дедуньку свово постеснялся.
- Ну как?- Крякнул он будто селезень в брачке.
- здорово…- отклёкнулся я елееле словно клуша на яйцах, что на семи сидела а восемь вывела, и теперь недоуменна.
- Зови соседей,- сказал весёленький щедреющий дед, и я пошёл по дворам. Я ходил по африке да америке, побывал в азии да австралии: всяких видал – круглолицых, темнокожих, узкоглазых, кучерявых, розовых и желтоватых, даже с перьями в ушах. Вся большая планета поместилась в нашем малом закутке – все пели своё родное а выходило порусски – всем хватило божественной живительной амброзии чтоб до утра брататься любовью и дружбой.
=============================

Три года назад я был в гостях у своих близких родичей, уже немощных к сему старичков. Маленькая деревня; а вернее, что хуторок на три дома, окружённый не лесом-не рощей, но длинной посадкой крепко возросших лип, которые давно ещё высадил один добрый пасечник с медовым сердцем.
Старички приняли меня очень желанно, потому что уже с древних пор своего знакомства – они тогда меня в люльке качали – мы необьяснимым душевным чутьём побратались друг с дружкой, занравились. Может быть, я улыбчивый голопузый смешно им в ладони написал; или ещё по какой-то дитячьей причине, которую никогда невозможно понять – ведь ребёнок с самого рожденья будто первое апрельское солнышко светит всем ясно, незамутнённо – это потом уже, к лета знойной средине на нём появляются тёмные пятна.
По двору бегали три пёстрых курицы, и с ними замухрышка петух качая набок туда-сюда тусклокрасным поваленым гребнем. В городках и асфальтных посёлках без зелени хозяева больше уважают белых кур среди серости; а здесь курей выбирают темнее, по надобе – чтобы грязь на пёрьях сокрыта была.
Пока мы с душой обнимались, раздавали друг другу подарки да клятвы, о здоровье болтали своём и чужом, об грешках и о живности беседу вели – к нам тихонечко шлёпал сосед с деревянной ногой, который тоже давно не видал никого из приезжих. Что им здесь, старикам, за свежайшие новости? – с телевизора только, да если утица сдохнет. Вот тогда они вспомнят на лавке за накрытым столом и как покупали её, откормили до жира, а теперь поминают сидят в разговорах до полночи. И кажется будто не съедобная утка то – убойка на мясо – но живой человек, проживший бок о бок свой век, истерпевший со всеми печали да радости.
Сосед хоть и сам деревянный, как его костяная нога – да тож огородик здесь держит. Ему не с корысти нужна овощная обуза, потому что он с большим удовольствием лёг на диван, полежал бы умаетный; но от подобной тоскливой ленцы, когда в голову лезут не мысли а мухи, то недолго и спиться. И сдохнуть как утица.
Межа у них тоооооненька: всей своей полнотой в ширину растоптаного ботинка, для клубники огурцов и моркови зелёненькая тропинка. Как вырастут овощи взрослыми, так и пойдут по ней в дом гусиным строевым шагом, неся на плечах в корзиночном паланкине красавицу ягоду.
Мы присели от жаркого солнца в слегка прохладной липовой тени. Старички на невысокую широкую скамейку, которая как раз была впору их костлявеньким ссушенным жопкам, а я прям на траву, где наверное вдоволь погадили куры, да и бог с ними. Мои рассказывали мне обо всём, что случилось в их семьях с дитями да внуками, про завод-школу-детсад; сосед же, который слышал об этом многажды, и может выучил наизусть жизнь чужую, всё пытался насмерть их перебить, вставив свою личную историю, от которой мне волосы дыбом подымутся. Он раз десять начинал её громко болтать – именно болтать, оттого что язык его заплетался от не одной уже стопочки – но мои шикали на него и махали руками как на совсем чужедальнего проходимца, потому что я на время гостеванья стал им в тысячу ближе чем он. А когда уеду – наверняка – то они его снова приветят, нежно извинившись за равнодушье. Старики ведь не помнят обид, зато трепетно пестуют в сердце случайную ласку.
Метнулся озорной ветерок с одного на другой край тихова хуторка, и зацепив длинным хвостом низкую липовую ветвь, осыпал на меня кучку соцветий вместе с жующими букашками. Старички захихикали: их скамейка стояла у самого древа, у комля, и к ним в пазуху ничего не попало. А я, улыбаясь, вычёрпывал горстью из ворота всяческих насекомых, и они всё норовили удрать от меня, глубоко потыкаясь до пуза.
Ясным ещё вечерком, когда солнце жарить угомонилось, уже приготовив себе вкусный ужин – жёлтые яйца на сковородке, старичок повёл меня на рыбалку в небольшой ставок – в затон узенькой речки. Он шёл впереди по высокой траве, по еле заметной тропе, сутулясь и вперивая взгляд под ноги, словно замышляющий чтото сусанин; а сзади прямо шагал наш сосед, будто циркулем выворачивая на круг свою деревянную ногу, и его матерщинные спотыка да советы разносились по кудрявому бережку как проклятья пирата.
Я сразу вошёл в азарт, забылся обо всём остальном, и вытянул из речушки на старую палку с крючком два десятка карасиков и плотвы. Мелочь, конечно: но если их хорошенько зажарить на подсолнечном масле, то они захрумкают во рту слаще царского яства. Оглянулся похвастать – а мои мужички нежно уговорили принесённую с собой четвертинку, и забыв о своих прежних спорах придремали в любвях друг на дружке.
Поздним вечером, когда село солнце, а в желудке после ужина было по горлышко сытно, я развёл во дворе костерок – небольшой, в десять звёздочек искр – и мы сели вокруг, чтоб беседовать. Говорили помалу – всё больше мечтая о чёмто и прилипнув глазами к огню – а луна над нами походила на единственную фару небесного мотоциклиста, которому она подсвещала млечный путь среди темени космоса, и мы думали что не бог ли сам за рулём двухколёсной своей колесницы.
Ближе к полуночи совершенно секретным образом, словно диверсионный отряд в мягких тапочках, на небе собралась целая рота вооружённых дождём облаков, и нацепив на себя парашюты пролилась кропотливо и нудно, как видно нарошно затянув свой шпионский прыжок в фиолетовом мраке. Стрекотавшие прежде сверчки присмирели, напуганные свинцовыми каплями оркестрового марша; а потом уж и вовсе – когда грянул победный гром со сполохами огненных молний – то трусливо попрятались за мокрыми штыками колючих акаций.
Мне не спалось. Не из-за погоды; а потому что больные физической немощью, мои старички полусонно – в тревожном забытье – кряхтели, сопели, и тихонько постанывали, видя то ли сны, или днём надуманные себе ужасы. Я даже, встав, подошёл к сильно храпевшей матушке, и снял чёрного паука с её одеялки. Она успокоенно развернулась набок; стянулся платок с её головы; а паук на моей ладони подумал, что позже всех в зарытом гробу догнивают долгорастущие седые волосы.
Утром они провожали меня на отъезд. Не плакали, нет – а только мы крепко обнялись перед дорогой. Даже деревянный сосед, казалось чужой, уткнулся мне в грудь и слегка посопел туда носом. А старички так вообще смотрели глазами больной собачонки, прежде убогой, на минутку счастливой, и вдруг теряющей снова хозяина. Но не плакали, нет: может, все слёзы из них уже истекли за долгие проводы душевных находок-потерь. Или просто они понимали, что разжалобить нас, молодых и верстающих жизнь, тихой песней тоскливой уже невозможно. И я до сих пор себя вижу, как легко ухожу я от них по высокой траве, а пока виден был они наверно махали мне ручками. Я ни разу не оглянулся, холодное сердце, но теперь вот жалею.
Потому что старики мои померли вскоре друг за дружкой, и ушли на тот свет. Наверное, пешком. Я придумал себе картину, как они уходят по небу над верхушками деревьев – и всё пытаюсь нарисовать её. Окружающая природа у меня получается: её ведь совсем нетрудно отметить на холсте разляпистыми мазками, хоть даже простодушными кляксами живописного двоешника, и каждый кто глянет, то без труда догадается что в голубое раскрашено небо, жёлтым намазано солнце, а отдельные кусты и деревья запрятаны среди общей зелёной палитры.
Но вот люди мои не выходят лицом; они все рисуются мною в одной манере, где точка с точкой и запятая выражают любые тревоги и радости, добрые да злые метанья души. А я очень хочу нарисовать стариков, какими их видел пред смертью – мудреющими в каждодневной суете с соседом и с курами – но только навыков мне не хватает. Не опыта – нет – а хотя бы азам меня кто научил.
Я уже придумал, как обойти стороной эту могучую переграду. Я нарисую их белыми, бледными, и размытыми понебу как бог в облаках. Вот поднимается от земли туманная тропинка в небеса, и по ней идут рядышком две пол-фигуры – видны только валенки да галоши, а всё остальное в тумане, сомненьях, в слезе.











–>

Зуб за зуб
03-Aug-14 02:11
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Когда я был маленьким… - то не очень любил свою бабушку, потому что она всякий раз ближе к вечеру пугала меня страшными историями. Ей было интересно их рассказывать; но так как взрослые особо не слушают эту суеверную ерунду, почитая днём – когда светит яркое солнце – её слишком фантастической – а к тёмному вечеру – когда самое время пугаться – они за ужином выпивают да садятся играть в карты, - то бабуля всегда выбирала меня для своих россказней, потому что из койки я убежать уже не мог, словно бы притянутый к ней цепями отосна-полустраха, которые своими приблудными привидениями не давали мне заснуть.
Каморка моя была маленькой: кроватка со мной, тумбочка с бумагами и таблетками – да большой сундук у меня в ногах, заполненный разной бабулиной всячиной – и вот из него-то, казалось, вылупляются нечистые призраки в чистых одеждах, сумроватых как саван, как холст что висит в коридоре, закрывая, пряча от гостей неприглядность обветшалой стены.
Бабушка входит тихонько как кошка, и ставит на тумбочку тонкую свечку, чтобы тускло горела; садится в подножье, туда где сундук, и запевает негромко шепелявым бабыёжкиным голосом, от которого ещё трепетней становится мне, сероватому в тусклости словно мышонок – я сдвигался в самый угол кровати, оставляя бабульке лишь как ниточка хвостик. Понимая, что пришло его жевальное членистоногое время, на потолке появлялся мохнатый паук, и от тёплого света тающего огарка противные волоски на его коже становились заметнее – от них будто с каждой минутой израстала его паутина, сдвигаясь по потолку, по стенам, и беря нас с бабулей в полон.
А бабушка словно не замечает угрожающей нам западни. Она сильно увлечена своими воспоминаньями, сказками, кои пришли к ней от пращуров, может через сто поколений назад. Этот паук для неё давно уже умер, и она его прожила в своём маленьком детстве – а теперь вот даёт и мне пережить, чтобы я ничего на земле не боялся. И на небе, конечно.
- Смотри, внучок, это ад. Сонмище кошмаров, преступлений, растёрзанных тел и душ. Он страшен не кровью своей, а только лишь ожиданием мучений да пыток. Когда ты был маленьким ребёнком, ростом в мизинец, а для тебя уже здесь сбивалась крепкая виселица и сгребались дровишки под котёл смоляной. На всякий случай. Ведь каждая раздавленная тобой букашка уже могла стать предвестием будущей страшной судьбы душегуба. В адских снах ужасы корчили мерзкие рожи свои, и семенящий топоток – не ног а чертячьих копыт – настигал сзади мохнатенькой лапкой: а оттого что первый страх был так мелок, то казалось будто за ним целым потопом надвигается орда омерзительных тварей, уродов, исчадий. -
Оказывается – говорит мне бабушка – что когда умирает настоящая потомственная колдунья, ведомая судьбой своей с родовых вех, умеющая и вправду насылать людям роковое добро да благородное лихо – то в потолке над её пречёрной головой, мятущейся от переносимого горя по мокрой подушке, нужно пробить топором дырку-звезду, или расколупать кухонным ножом как рану-гнойник, чтобы через неё осветилась ведьме полная луна, вызвав её в ночной хоровод на последний шабаш. Раньше-то она сама улетала, оседлав метлу-жеребца, а теперь за ней должны прибыть с катафалком от дьявола вихрастые стремительные соратники, поднявшие звёздный небосвод как плаху на рога да копыта.
Я всё глубже вжимался в стенку, расплющиваясь по ней бледным пятном; и уже забывал, в каком мире живу, размывая себя осязаемым страхом по параллельностям; а бабулька даже не замечала, что меня самого больше нет, глаза мои только средь паутины – она сонно погружалась в колдовской транс, словно сопровождая внучка, бренного, по иным, вечным переулкам, где бродили не люди а заблудшие остовы их, черепа да скелетные кости.
Нет, я уже не боялся. Я испытывал погибельное вожделение к смерти, как баран на заклании, которому нежно перерезали тесачком шейную артерию, и он теперь не кровью но нутром своим чувствует что на лезвии ножа была какая-то важная главенствующая сила, воля, и разум даже, привносящий в его гнилостное тело, кусок тухлой баранины, новую оправданую жизнь.
А утром бабуля привела меня за руку в свой детский садик, и сказала:- Иди куда хочешь. Всё равно ты отсюда не денешься.
- почему?- мяукнул я; а со всех сторон из цветов раздалось мне мурлыканье:- потому что здесь хорошо.
И начали перечислять: созревшие кусты малины, карусель с деревянными зайцами, топлёное молоко под толстым слоем пенки, шикарная песочница с большими машинками, а особенно поливочный шланг, как удав разлёгшийся на клумбе.
Бабулька взяла его за толстую шею и мне протянула:- Возьми, не укусит.
Я уже был не маленьким; конечно же понимал, что это не змей; но всё ж волшебная память о маугли и его бандерлогах стойко крутилась в моей голове словно плёнка из мультика, которую озорной киномеханик намотал мне бинтом вкруг ушей в темноте кинозала.
Из змеиного рта плескалась вода; бабушка ливанула холодной струёй на мои тёплые сандалики, и я взвизгнул немножко от удивления, испуга, и множко от радости что началась игра.
Выхватив змея у бабули из рук, я брызнул в неё не щадя, как только и умеют мальцы верящие в простодушие взрослых – она ведь сама начала, значит ей это нравится.
Но за спиною сбежавшей бабульки – она всётаки струсила – я увидел лупатую кошку, которая надула толстые щёки, как будто ей флюс поднадуло, и не мигая смотрела на дуло удава, словно те бандерлоги из мультика. Боясь, что шланг её съест – не жевая проглотит – я направил струю прямо в нос ей, в пучок из усов волосей – и услышал обиженный визг из сияния солнечных брызг. Кошка подпрыгнула над водой и над радугой, перевернулась как клоун под цирком когда его с лошади падают, и припсев на все лапы и хвост задала стрекача.
Мелко семеня, боясь расплескать солнце в руках, подошла ко мне бабушка; так вот за чем она спешила – в глиняной кружке прохладное топлёное молоко с толстой коричневой пенкой, и солнечные зайцы с деревянной карусели, раньше меня заметив вкусное лакомство, ещё по дороге накидываются на него блестящими зубками, тут же две стрекозы висят возле кружки, а по нарисованному сбоку цветку взбирается крохотный муравей, сосунок.
- Смотри, внучок. Это есть рай. Вспомни все свои прекрасные сны, в них ты летал и жар-птицу хватал за сияющий хвост. Какая бы не была погода во снах, а на душе пела, звучала, смеялась и плакала обворожительная музыка, очищавшая твоё маетное сердце ото всех бед и невзгод, кои в тебе накопились за день, за прошедшую жизнь – и утром ты вставал с постели легко, просыпался как лупоглазый младенец, агукая новому светлому миру. Твой труд в райских снах всегда был силён и мощен, ты сам будто подъёмный кран тягал железо, природу, планету за плечами, и рядом с тобой все друзья да товарищи, те что живы или уже упокоились. Чудеса, да и только – ты ночью мог десять минут побывать в райских кущах, а весь день потом летал и парил над землёй, осязая собою не бренную твердь, но вселенность небес и свою безмятежность как вечности дар. -
Да – мне здесь очень хорошо. Сложив под себя ножки, я сидю на песке возле клумбы как падишах, прихлёбывая сладкий ореховый щербет молоком, и все мои маленькие внутри бактеришки да микробки тоже вместе со мной смакуют райское кушанье, забыв баловаться ангиной и насморком. Мимо щербета быстро прожужжала пчела; но вдруг затормозив и на капочку зависнув в воздухе, она тут же вернулась под нос мне – не смея перечить пред жалом, я отломил ей кусочек в ведёрко с нектаром.
- Правильно,- сказал мне старенький дворник, приподняв очки над глазами, а глаза над газетой.- Если ты будешь другим подсоблять, то они тебе в самое нужное времечко помощь окажут.
- А как?- раскрыл я рот, представив себе золотые горы сластей да игрушек.
- А я и сам не знаю.- Дедушка посмотрел на небо словно ребёнок на фокусника.- Просто так всегда получается, справедливо.
Он улыбнулся мне хоть и беззубо, но светло – как будто у младенца выпала соска; и снова зашамкал губами, пережёвывая в манную кашу газетные буквы.
============================

Зёрна проса и пойманные насекомые – вот и весь их ужин.
Я просто переключал каналы во телевизоре и наткнулся на эту программу – на эти слова. Хотел уже клацать кнопками дальше, потому что на экране чернела чёрная ночь и в этой поглощающей черни мало чего было видно; но вот мелькнуло – может быть в 25ом невидимом кадре – светленькое тёмненькое личико малыша, почти как мордочка мелкой обезьянки, и он прямо передо мной с аппетитом захрумкал тушкой зажаренной саранчи. А рядом с ним сидел на корточках – трудно да немощно, как все старики – его каличный дедушка, на мёртвом лице которого в отблеске костра сияли живые глаза да курчавилась редкая бородёнка, похожая на взъерошенный хвост той же обезьяны. Казалось, что он давно умер, оставив на свете только свой слабенький голос, по коему мягко ползают красные муравьи, бабочки, термиты, и даже пустынный принц джубакар. Который бродит по пескам и сухим былинкам на шести членистых ножках, ворочая шлемастой хитиновой головой: темнокожие люди называют его влиятельным принцем всех насекомых, потому что джуба имеет авторитет и большую власть, единственный могуща приказывать своим многочисленным подданым. И когда человеческое жилище бедных темнокожих людей жестоко оккупируется ненасытными термитами – то ущемлённое племя во главе со слабеньким, но самым премудрым дедушкой, идёт жалиться джубакарскому принцу – и молится, веря в него.
Вот бы мне тоже такую веру да силу, чтобы топать по жизни невзирая невзгоды – а то ведь я вечно ворочаюсь в койке, копаясь в сомнениях дня, и утром встаю никакой, словно после затяжной алкогольной агрессии – хоть давно уж не пью – но меня просто мучает важная мысль, что если б я сделал вот это, и то, не так а иначе, то моя жизнь обернулась бы к лучшему, вдруг найдя в себе целую гору запасов истощённой судьбе. Мне частенько под сердцем блажится, что на белом свете есть вселенское слово, мечта иль молитва – которую скажешь на небо и сбудется. Она очень похожа на тот самый дождь, кой вызывает для земли и для племени темнокожий колдун, перетирая в своих костощавых ладонях сухую лягушку с пыльным прахом кузнечиков; он верит солнцу и небу, и ветру – а я уповаю мечте словно господу.
================================

В моей нынешней жизни есть человек, коему я больше всех пока доверяюсь душевно. Он не далёк мне – как стрела подъёмного крана, но и не близок – будто лопата в руке; а просто знакомый прохожий, с которым мне стало легко почему-то, без объясненья причин. И то что у нашей душевной взаимности нет никаких побуждений к сближенью – а просто беседа меж нами текёт пресноводным ручьём, над коим летают стрекозы и бабочки, а со дна то и дело подымаются черви, опарыши да прочая донная муть – меня радует этой своей среднедальностью, которую я могу лицезреть окоёмком глубокого озера в длинной версте, а могу подойти на три шага и испить из неё.
Что было бы, если будь мы друзьями? паскудство. Он сейчас для меня человек, всеявый во всех ипостасях добра и соблазна, а я для него тёмный лес, в котором наткнёшься на розу иль нож – но именно это неведенье душ нас побуждает к общению, к познанью в судьбе что мы есть друг для друга. А если все тайны откроются, если станут совместные девки, и водка – и грех – то как же я больше смогу доверять ему, скармливать лучшие ломти своей души, понимая что он меня знает антихристом, бесом – и как сможет он откровенничать в людях и боге, предъявив вместо чистого сердца свою грязную жопу.
===========================

Тёплый вечер буднего дня. Мелкие комары гудют под лампочкой, и если сел такой заморыш на лоб - то обязательно крови напьётся, даже жизни ценой. Академики говорят, что инстинкты у гнусов правят миром.
Дед Пимен смотрит в глаза Зиновию с заполошной болью, будто тот один может подказать или руками помочь. Старику хочется выговориться: как люди живут, из каких высотных мечтаний они погружают свои бренные тела в глубины грязи - и не выбраться им без подмоги, коли затянуло сладким грехом или песней бесовской.
- Вот, Зяма, дело было вчера… Я с Марией под ручку прогулялся к Сергухе, бывшему товарищу моему. Из чего полаялись - теперь не вспомню, а мирить души надо, потому как не вечны мы на земле; и уж если обида сдержится до смерти, то помирать я в тревоге буду, не о деле думая. А значит, могу заблудить на том свете, перепутав рай с пеклом. Алексеевна уговорила меня, и вместе пошла, чтоб дороги обратной мне не стало от трусости. Хорошо, когда она рядом, иначе б я всамделе вернулся - стыдно да страшно.
Пимен охватил пальцами переносицу; и склонив голову, белую седь, помолчал с минуту. Глаз он больше не казывал потом Зиновию, ладонью иногда отирая слёзы.- Товарищ мой со второй бабой живёт, пришлой из соседнего села - может, и городская. Но по всем повадкам пьянь да лахудра. Самогон глушит как хороший мужичара, а в доме прибраться некому. Сергуха старый во пролежнях на чёрных тряпках лежит: ей же хоть плюй, хоть бей по наглым зенкам. А ведь Серый моложе меня годов на десять.- Пимен развернул ладоши перед собой будто книгу, по пальцам вычитывая свой возраст.- Мария спрашивает тейту Нинку: когда борщ иль суп готовила в последний раз? Та в ответ: да вот сёдни - и показала банку тушёнки для заправы бульона. Тут товарищ мой и выдал в лоб ей; видно, долго страданье крепил:- Гадина! Да эта тушёнка уж две недели раскрыта стоит, я не ел её!- И кричит Сергуха горлом, захлёбывается крохами першалого голода - в сраче да сыклях валяясь - а баба гунявая руками подпёрла бока толстые, ещё смеётся над нами. Я, мол, ходить за ним не нанималась - уж так хотелось мне врезать посохом по опухшей харе её. Только, что Алексеевна рядом сдержала. Она Нинку враз с хаты погнала, даже не притронувши к этой поскотине: но взглянула так, будто сторожко где забьёт её насмерть, да тихо прикопает. Я сам испугался Марью впервой.
Пимен опять замолчал, наново оживая вчерашний день; и всё, что не доболел сердцем, оплакивал сегодня.- Мария убираться туда наладилась, супы готовить. Я тоже с нею пойду, Сергуху помыть надо… Может, ты поможешь воды натаскать? А?- Дед на товарища не смотрит, боясь узреть в Зиновии обузную маету, которую тот постыдился отказать. Неловко просить человека насилу. Но Зяма сразу сказал - да; и будто за что замаливая провинное, ещё предложил:- Я могу добыть угля через председателя. Другому он и откажет, не зима с холодами, а для калечного старика даст обязательно.
- Во-во, договорись… А то, может, даже место найдёт Олег в милосердном доме, с няньками да заботой. Сергуха бы отогрелся лаской, глядишь - на ноги встанет. Он же не хворал ничем, слёг от голода и обиды, со зла.
Деду очень хотелось отблагодарить Зиновия за свою мороку, хотя б поманежить его людской радостью после горестного рассказа. Хиленько улыбнулся Пимен, раздувая в отягощённой душе веселья искорки; кхекнул боязно. И сам над собой засмеялся, обирая брызги слюны под дырками худущих щёк.- У Сергухи до Нинки баба одна была; немолодая уже, но прыткая. Бегала она к дружку моему каждый день, отпуску не давая. Он тогда в силе ходил: яйца жрал чисто хряк - с корлупой вместе. Да и любовка баловала его творогом со сметаной, охоча оказалась к мужицкому делу.- Затравил Пимен начало байке своей; и вот тут, на этом самом месте трубку достал для дальнейшего удовольствия. А терпение ведь живое; да пока дед раскуривался, Зяма стучал пальцами о печку - не торопись, паря, слухай старого.- Дружили бы они так, не маясь, но в деревне слухи бегут впереди правды. Сын той бабы застыдился людей, а жена его, певунья, перестала ходить на гулянки. Позор не сокроешь, так хоть избегнуть его. Задумал сынок тогда мать свою от Сергухи отвадить, и только она за порог - он назад ворочает её. Та ему - за молочком, мол, сыночек. Да бидон показывает. А парень в обратку - сиди, мама, сам принесу…
Умолк старик. Зяма даже рот открыл, любопытствуя оказии дедовой - а тот уже с минуту сидит надутый, пыхча дымом разноцветным. Может, интереса ждёт.
- Ну, и чем кончилось?
- … убегла баба один раз из присмотра. И сын к Сергухе поспешил, стучать начал в хату. Хозяин навстречу выходит: нету, мол, здесь твоей матери - а на поножах у двери её галоши стоят, меченые. Спрятать забыли. Тогда парень искать кинулся. Всё обсмотрел да полез на чердак. Мать наверху тудасюда, глаза выпучила, разум потеряла - убьёт ведь - и дряснула об его голову целое лукошко яиц. Грохнулся сын её оземь с жутким криком: ещё б - полбашки начисто снёс, яичные мозги текут. Но всамделе только руку сломал; месяц не дружил после с матерью, да уж она яро навещала его в больничке, всю пенсию на угощенья потратила… А любовь к Сергухе прошла сразу.
Зиновий поскрёб волосья в ушах:- Слушал я тебя, и сам вспомнил чужую беду. Говорят люди, что Тимохина жена подъедает в столовке с тарелок облизки.
Вывихнул Пимен зрачки свои, шкрежетнув суставами по глазным впадинам. От жалости строгой хлипнули слёзы:- Наташка?! да быть не может! брешешь, асмодей.
Но если б Зиновий хоть чутку застеснялся: а он как сидел устало - так и машет руками, что не к лицу ему порожние сплетни.- Мне разносица Зина сказала, Красникова, а дело при ней было.
- Так может, свиньям?
Зяма возмутился не столько дедову отпору, сколько боли своей, которую давно пора отогнать за ворота - но она с перебитым хребтом во дворе ползает, и вопит, тоскливо ноет. На старика зашипела:- Швиньям каким? У них один поросёнок, и тот еле живой к холодцу.- Дядька горстями показывать стал, что Натаха чистит ложкой по блюдам:- Вот так вот, и крохи в рот, остатки детям. Голодают они.
- А Тимофей пьянствует,- как фарфоровый болванчик закивал старик.- Дурень я; видел же его запойку - у колодца валялся он, весь в репьях подле Васькиной хаты. Весёленький сам, с губы текут слюни; и только Наташка при детях не плачет.- Пимен тяжко отдулся, свернув набок голову, чтобы спрятать греховный взгляд свой, заблестевший как острое лезвие.- Ух, друже! скоро Серафимка придумает временную машину, и я топором прищемлю ту тварь из прошедших веков, коя водку сготовила в первый раз… А ты ж тоже пьёшь?- он подозрительно очень на Зяму уставился. Тому деться некуда: ёрзал на лавке, пока сдвинул свой зад к самому краю - и хлоп на пол:- Неее. От силы две рюмки. Или три в гостях.
Пимен хватко взял его за шкибон; Зиновию уж далече не убежать, а лишь в ногах поваляться. Он будто шуткой запросил пощады:- Прости меня, дедушкаааа,- да видно, что всерьёз ему стало боязно старческой злобы.
- Хрен тебе, мелкий пакостник.- Тих Пимен, как белый одуванчик, и не разлетелся ещё в густых семенах по свету. Но время пришло дедово: заплодились в молодых душах серые весенние почки, которые давно уже прививал старый упрямец. Где услужливым добром, где льстивой лаской, а Зиновия пинком вот пришлось.- Ползи за мной, червь!
- Куда?!- взвыл дядька, растирая почти оторванное ухо.- Зачем?!
- К Наташке каяться.
Через полдеревни шли они два гуськом: дед хромал сильнее обычного, а Зяма чуть сзаду скакал на привязи, взбрыкнуть норовя.
- Тимоха, пьянь! открывай!- застучал старик посохом; дрябзнули оконные стёкла, грозясь осыпаться в прах.- Что ты с семьёю творишь, гемод ненасытный?!
Выскочила за ворота плачущая Наталья:- Не позорь, дедушка! третий день Тимоха винится передо мной, ходит трезвый.
- Пропил деньги? голодуете?- Пимен утих лужёным горлом, и со стыдом оглянулся на соседские окна.
- У добрых людей заняла я.- Наталья, сердясь за свои непрошеные слёзы, рыкнула деду в нос:- Потому что злые люди обобрали Тимоху. Охранники из вытрезвиловки выгребли по карманам всю крупную получку. И мелочь оставили, будто сам потерял.- Распалив себя, закричала:- А вы нас пришли стыдить! Залили зенки!- смаху хлопнула калиткой, одырявив тихий вечер.
Пристыженный старик, шоркая тяжёлой палкой, волочился домой; Зиновий хоть усмехался тайком, но его жалел.
Зайдя в хату, Пимен сразу начал суетливо брякать по тумбочкам, мельтеша бумаги и документы. Подумал Зяма, что ищет он деньги на милосердие Наталье, и сам полез в свой кощелёк - но старик достал белый лист да ручку; сел к столу, двинув посуду на край.
Зиновий секретно глянул через плечо:- гражданину милицейскому начальнику,- и возмутился:- Ты кому петицию пишешь? они же козлы!
Но Пимен отвратно зыркнул на товарища, возразил грубо:- Это менты козлорогие, а милиционеры порядочные. Они найдут пройдох в своих рядах и скоренько их изничтожат. Потому как на бой с нечистью поведёт людей наш участковый Май Круглов.
- Ааа,- раскрыл Зяма широко рот.- Я думал, ты в город жалуешься.
- Не жалоблюсь, а требую правого суда от местных властей. Иначе сам буду казнить да миловать.- Старик вздохнул, припоминая грехи, свои и чужие.- В деле справедливости, Зямушка, одному человеку легко ошибиться. Надобно издать нам артельные законы, свято обозначенные обществом и Христом. Вот, к примеру,- он поскрёб шею, взлохматив давно не стриженые куделя.- Мне блазится, что богатого обобрать не во грех - все они аферисты да воры. А у нищего позорно стащить даже луковицу из сумы. Как думаешь?
- Верно.
- Ну и дурень. Есть на свете такие богатеи, что почище иного работяги гнут спину, кукожатся над своей землёй.- Улыбнулся дед, подмигнул Зиновию весело:- Всё же хорошо, что общество раздало селянам земельные наделы. Нынче каждый человек в ярой хватке видён - кто силой кормится, тот родину не продаст. И вскорости репьём да колючкой зарастут обходные дорожки предателей.
Зяма сколонил голову в ладони; сжал пальцами мочки ушей, будто измеряя подступающую к вискам высокую температуру.- Дед, ты прости меня за ту давнюю интригу с Полянкой. Хотел я тогда ловко пошутить, и обкакался на виду.
- Забыл уже,- обеими руками отмахнулся Пимен, презирая старый больной зуд.- Понятно мне, что не со зла.
- А знаешь, почему я берегу честь? потому что от стыда краснею,- признался дядька, и эта правда в первый раз его не смутила.
Дед вылупил сварливые глаза:- Брешешь. До сих пор?
- Ага.- Зиновий хохотнул, вспоминая разные случаи, весёлые и грустные, за которые неловко сейчас - а без них память мелка, да и старик во тревоге ждёт откровения, распахнув на две пуговки двери своей темницы.- Вот была гадость у меня, ещё живя в городе. Завёлся бригадный вор, что по карманам шастал, не сымая ботинок. Прораб собрал мужиков после смены - да тихо так, подленько в глазки: таскаете друг у друга. И шапка горела на мне за чужую вину; когда совесть хлестанулась врукопашную со злобой, то полыхнуло с моих ушей во всю душу. Завалил я прораба предоброй пощёчиной на мешки с амуницией.
- Удалец.- В ироничной хвале Пимена слышалась скрытная гордость за товарища.- Накрывай стол. Вечерять пора.
Зяма зевнул, ковырнув мизинцем в носу; лениво почесал мудя через штаны. Дед косо приметил его мановения:- Будешь к столу садиться - руки вымой.
- А чего их мыть? Я за собой почище слежу, чем иная баба.
- Всё равно,- настоятельно приказал старик без возражений.- Тебе ими тянуть хлеб с тарелки, а я брезговый.
- Ну, Пимен, я бы тоже мог припомнить. Да промолчу уж,- надулся дядька. Встав, долго обмывался в умывальнике, нарочно грякая затыкушкой.
Настырная муха уже сгоняла сотню кругов по хате, бестолково тыкаясь об закрытые окна, а мужики всё сидели молча, величаясь к ужину. Наконец, дед не выдержал первый.- Зяма, у меня четвертинка припасена. Было дело -Мария купила, когда я кашелью маялся,- он потёр нос, подбираясь с лаской:- Сходи в сенцы за огурцами, пошарь там малосольных в кадушке.
Кадки той давно уже нет - рассохлась, а вместо неё старик пользовал кастрюлю, привыкнув солить скорые огуречики под зеленями укропа и петрушки.
Дядька ухмыльнулся - прехитренный Пимен - но без ропота пошёл за закуской, гулко шлёпая по пяткам сбитыми тапками. А как огурцов показалось мало, то он стащил у курей три яйца. Чуть было и деревянный катыш не прихватил, который дед подкладывает в лукошки для высиживанья - темно, разве углядишь.
Через час, сытно поужинав щавелевым супом, Зиновий уже придрёмывал на растопленной печи. А старик внизу шептался с насекомой мелочью, подкармливая столовыми крохами пауков да тараканов:- Ешьте, родненькие.
- А?.. что ты, Пимен, говоришь?- свесил дядька упаренную голову, блукая глазами в потёмках тонюсенькой церковной свечи.
- Сядь пониже, нито угоришь.- Дед поставил миску с хлебом; прислушался к щёлканью догорающих дров.- Скрипит под сундуком свёрчок; тебе слыхать?- Да.- Это он ночные страхи разгоняет, опасные для нашего психованья. В мёртвой тиши человечку всё время блажится, будто за спиной когти, рога и копыта зло своё кажут.
- Пугаешь,- усмехнулся Зяма, удобнее присев на матрасе.- Безмолвие рожает в душе такие хорошие музыки, что любые дороги настежь открыты, и на ладонях можно замесить к оладьям жёлтое солнце.
Дед хохотнул над собой:- Пугаю. Иногдаче, знаешь, встану посерёд улицы да глохну начисто; отрезали уши, зашили. Справа колхозные машины гудят, надвигаются слева городские эшелонки, и в лобовую орут магазинные зазывалы - а я как дурачок улыбаюсь, живу неспехом мирским, кланяюсь судьбе за жизнь, за людей благодатных.
- Похожих на меня?- Зяма вознёсся к потолку, махая ангельскими крылами.
- Угу,- кивнул старик.- И на товарищей твоих, кои давно уже спят…

–>   Отзывы (1)

заноза
20-Jul-14 06:21
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Пришло время – начались болезни. Я бы их даже болезнями не назвал, а так – лёгкие недомогания погоды, или природы. Если с утра понебу наплывает солнечный день, то и хмарь уходит из тела, с души. Как будто это и есть наступление того сиятельного будущего, которое все долго ждали, а оно капризно опаздывало на свиданье, может со страхом, или с надеждой оттягивая миг нашей встречи. Но если с ночи ещё зарядил дождь всю обойму, и в подсумке его десяток запасных магазинов, то хочется скорей самому застрелиться, чтоб живым не даваться в когтистые лапы ненастья, которое ладно бы тело – но душу в лохмоть измочалит.
Вот такие бывают диагнозы жизни, пострашнее чем осмотры врачей. Но я об них не особо тоскую. Лет на пятнадцать меня ещё хватит. А там уж великий прогресс нас, людишек, догонит – мне первому, как испытателю, отрежут от дряхлости тела мальчишечью всё ещё голову и приставят к ней вечное тело андроида. Будем жить.
==================================

В голове каждого человека – часами ль раздумий, или единым мигом промелькнувшим – появляются мысли о сущем, прошедшем и будущем, об добре бога и зле дьявола, параллельных мирах пространства и времени, о нашей вселенной, нечистой силе да спасительной воли, про ад и про рай, цели всех жизней узнать – но чаще всего и страдательней о тяготах смерти телес да души.
Зачем душе тело, если она беспредельна бессмертна и великие прекрасности суждены ей на свете? зачем эти путы, которые с каждым годом всё больше дряхлеют: и добро бы от правды познаний, когда грубый остов скелет ходит помиру любопытствуя, зря, и учась – а то ведь жалкий человечек, стеная от зависти к жизни, помирает в капризах соблазнах грехах, так и не узнав своего назначенья. Зачем душе понимать слово смерть, исходящее из вонючей матерьяльной утробы, если её эфирная судьба вечна?
Этим мерзким телом она и совершенствуется – ведь муки любви и ненависти, голода холода жажды, ярости и достоинства, великодушия, трусости, зла добра милосердия – да просто мира всего – неведомы ей без тела.
===================================

- Давно ты не была счастливой такой.
- Мне один человек много счастья подарил.
- А я его знаю?
- Очень хорошо.
- Может быть в зеркале видел?
И в ответ такое доброе долгое молчание, обвешанное колокольчиками надежды и просветления, что мне всё стало ясно.
- солнышко…- шепнул я вослед; её шаги, прежде быстрые, уносившие хозяйку от стыда первого явого объясненья в любви, чуть сбавили свой неумолимый ход в неуверенный, и я увидел как красным полыхнула левая щека, зримая мне из причёски распутных волос, которые переплелись густо, навгустейше, царственно, потом словно безвольная упала к подолу короткой юбчонки ладонь, приманивая к себе, и трусливо оберегаясь – милая жерёбка повела ноздрями по воздуху, будто принюхиваясь к вольному степному простору, но вновь гордо взметнув ввысь подкудренную гриву, всё же застучала копытцами в стойло.
Ой, ретивая – когда ж я объезжу тебя – подумалось мне грустновато.
============================

И тут я забыл текст. Вроде бы простая обывательская пьеска для провинциального театра; но в зале сидят знакомые люди, товарищи, потому что городок у нас махонький, все друг с дружкой здороваются. Как же трудно припоминать заученные словечки вечного репетиторства, когда за кулисами сцены, и дальше за стенами зала начинается мамка весна, распускается зелень отца, сады бабки и грозы деда.
Где же ты делся, суфлёр? весь в цветах. Что за ландыши выросли на твоей тихой будке? ты нюхая их и не слышишь меня. Мотыльки муравьи мошкара окружили твой тёмный подвал, а пауки спеленали его неизвестной мне вязью узоров, то ли арабской, латинской ли, и я этой грамоты не разумею, ища в ней забытые буквы кирилицы.
Любимая, подскажи мне слова. Где ты здесь, в многоликом сём зале? Одна, без лица и без тела. Шепни полувздохом улыбкой слезой, или отблеском радостных глаз. Но тебя мне не слышно в сопенье кряхтенье чужом, средь потухших огней и твои гаснут яркие очи.
Быть иль не быть – что за вопрос? Кого тревожат метанья мёртвой старины – зачем в наш добрый век из праха воскресают злые кости? И неужели миру мало несчастьев, войн, лихих годин – что он из года в год играет ту же пьеску? А я в ней кто – живой ли человек или уже игрушка тень марионетка для повторенья жестов, слов и действий кукловода?
За стенами весна и жизнь, любовь – но я играю смерть. Спасибо, мой лаэрт, от юрки гамлета.
=================================

В выходной на охоту собрался Зиновий, хотя всегда был юннатом, а не браконьером. Ещё с малолетства, со школы. Но проводник его Тимошка оказался хитрым плутом. – Мы на обратном пути сделаем автобусный крюк на деревню. И мне рядом, и ты своего деда повидаешь, – так сказал он про старого Пимена, уговорив Зяму.
В автобусе Тимоха сразу заёрничал с моложавой кондукторшей, подпуская душистые намёки; а дядька серьёзно устроился на рюкзаках в углу салона, чтобы не пачкать людей ватными штанами да телогрейкой. И чуточку сомлел в духоте. Но вдруг заметил, что с передней седушки на него уже долго смотрит бабулька – глаз не отрывает. Лицо её как сильно мочёное яблоко: со всеми годами, проведёнными в деревянной кадушке. Из-под заветренных век стекает кислый рассол, и она утирает его ладошкой. Тяжёлая шуба, тёплый платок и войлочные боты – так все старухи ходят по улицам, собирая трепетное милосердие. Только оно не везде есть, и искать долго приходится, и иной раз возвращается бабушка горько облапошенная чёрной надеждой.
Когда тютюря, кряхтя на деревянной клюке, поднялась прямиком к Зиновию, у дядьки замытарило сердце и рука в денежном кармане. Он встал, и уж хотел вытянуть бумажную деньгу – да бабка с тряпошного узла выснула шапку и протянула на бедовую голову: – Возьми, сыночек... что ж ты в беретке по холодам бегаешь. Внука в солдаты прибрали, – она, видно, в который раз забубнила свою историю, – ему теперь не надобна. А как возвернётся домой, так новую купит, да и всю одёжу. Им там, на войне, говорят, много платят барышей… Ныне внук мелковат в кости, а приедет здоровый – я его и не признаю... Абы жив остался.
– Спасибо, матушка, – поблагодарил Зиновий, – но есть у меня шапка тёплая. В рюкзаке лежит.
– Правду ты говоришь?
– Да.
– Ну, гляди сам. – Старуха развернулась в обратку, да хотела всё же расплодить доброту и опять спросила: – А то, может, возьмёшь?
– Нет. – Рассердился дядька, к окну отвернулся. Но потом улыбаться стал мыслям своим.
А старая бабка прикульнула с баулом к соседке и повела рассказ о семье в целых трёх поколениях – деды, сыновья да внучки-косички. Ей большой обузы не надо: внимание человек подарил, и слава богу.
Прощаясь у леса, Тимошка сочными поцелуями обслюнявил хохочущую кондукторшу; а Зиновий мягко кивнул доброй старушке.
Мелкими шажками Тимка быстро прыгал впереди, так что дядька Зяма опаздывал за ним угнаться. Да и не стал, по правде, следом бежать, потому как бравый охотник всегда любого неспеху позади обставит. А Тимохи азартнее в селе нет мужика. Он если на зайца – все следы заранее выпытает: семь лёжек найдёт, посбирав в рюкзачок котяшки заячьи. И потом на заветных кустах, где зверёк впопыхах отдышался вчера, выставит ловчие петли: и что интересно смотреть - Тимка издали их вешал оструганной юркой рогатинкой.
Вот он пристал к Зиновию, не найдя пока другого хода живости своей натуры: – Ты Немого знаешь? – а может, чтобы разговор завести к дружбе, кланяясь тягостному молчанию своего напарника.
– Не знаю, – кротко ответил Зяма, отвернувши лицо в самый верх тёмных сосен, будто там зайцы стучали зубами с дятлами вместе.
Тимошке почти отвратно подобное охотничье равнодушие; он закраснелся сначала носом, щеками затем, а на узеньком лбу проступила испарина. – Да как же не знаешь? Немого!
– Нет.
–Да знаешь ты его! – взбеленил Тимоха себя самого, за волосья схватился, готовясь перевернуть мир кверху ногами. – Его весь посёлок знает!
– Я не знаю. – Зиновий рапортовал как в первом классе, уже смеясь втихомолку над милой шуткой, будто над кнопкой под задом учительницы.
Поперхнулся Тимошка, но всё же зашёл с другого края: – Ты сколько живёшь здесь?
– Пять лет.
– Ну не можешь ты Немого не знать! – в Тимохиной речи пылкой было столько упрямых – не –, что Зяма и сам уж себе не поверил. – Ну, вспомни! Его баба красивая самая, и я с ней блудил!
На этот крик больной души Зиновию пришлось каяться, ища покоя от зануды. – А-аа, Немой... Вспомнил я жену его. Мне ребята на танцах показывали.
– Ну вот видишь! – обрадовался Тимка, и закрутил петли вокруг дядьки, словно тиская живого зайца в холстином мешке. – Я же тебе сразу сказал, что знаешь ты!
–Угомонись... а лучше скажи, куда мы идём.
Тимоха легко, одним пальцем, крутанул земной шар; потом сомнительно пригляделся по сторонам, жевнув губами: – А чёрт его знает? Недалеко отсюда свекольное поле, замерзшие бурты, и зайцы, – он помигал, слезой промывая орлиное зрение. –... только вот с какого боку...
– Будь у нас крылья, давно бы в дебрях просвет увидели.
–Точно. Молодец. – Тимошка сбросил куртку с мешком, ружьё, и плюнув для затравки на ладони, подпрыгнул, повис на сосновом суку. Как обезьяна вскарабкался на нижний этаж редкого лапника, и помогая ногами да хвостом, с большей осторожностью ступил выше, к круглому окну серого неба.
– За ствол держись! – крикнул тревожно Зиновий. – Сучья сухие, слабые.
Не за себя беспокоясь, дядька рассердился, отошел подальше и присел на обомшелый пенёк, шепча удачи слова: – Пусть будет хорошо, и найдётся ход из этой блукомани, где гоняет нас поганый замуха.
Мольбу его прервал радостный вопль Тимофея с-под самых облаков. – По-оооле блиии-зко! – тот пристегнул к подтяжкам маленькое облако, поддул его вялые бока и сплыл по воздуху вниз.
– С полверсты всего. Если ищем-то обрящем: так отец Михаил говорит в церкви.
Тимка хохотал, и улыбался Зиновий, раскладывая на пеньке обеденную снедь.
В ста шагах от них бледный свет едва освещал полянку, где в мелком снегу притаился заяц. Чуть скрипнула тишина под его слабым весом, когда он из сумки достал свеколку: и грыз её тихонько, и грозил махоньким кулачком в сторону волчьего логова.
Покушав, заяц прилёг на тёплый пятачок солнца, такой неброский, что за него и лежалой капусты не купишь в окрестной деревне; собаки только посмеются – даже не торгуйся. Или набьют в сумку ошкуренной сосновой мездры, но она горькая и смолистая. Жевать её – значит без зубов к зрелости остаться.
Живот забурчал у зайца от холодной пищи. На его позывы заухал филин, в ответ с придыханием заклёкотала сова. Заяц сжался от страха; сердце уползло от него к большому сугробу, и стало рьяно зарываться под снег, маскируясь в белой пыли. Он остался один – ни жив, ни мёртв.
Через минуту взлетело хлопанье крыльев, и отдалилось в летние малиновые дебри, где в августе не протолкнуться среди лесных сладкоежек.
А дальше от леса, на поле свекольном, овощная услада. И мышей не трогает нагромождение тёмных туч над головой – это просто земля опрокинулась вверх, и весной небо вспахано будет. Их больше тревожит лисья шапка, которая прыгает у замёрзших буртов за своей неповоротливой мышью, ожиревшей от дармового зерна. Полёвка уже скалымила – продала Дюймовочку кроту и возвращалась домой, если б не встретила рыжую подругу, о коей три дня назад насплетничала в узком дамском кругу. Мышь, пьяная от редкого солнца и обжигающего мороза, шептала своим близким соседкам, что лиса тайком на сельский курятник похаживает. Да не за постным мясом,a к петуху на переговоры вдовьи. А что ещё можно думать, если дела такие творятся ночью, когда и за собою по темноте не углядишь. Подружки серые вздыхали и ахали, почёсывая намокшую шёрстку и выставляясь на солнце попревшими боками.
–Да точно ли ты, соседка, знаешь? не наговаривают ли собаки деревенские в отместку лисе за позорённый курятник? – лицемерно жалели мыши оболганную честь. – А если всё правда, то-ах! масляна головушка, и лисицу улестил: задурил шёлковой бородушкой голову бабе... Ох, батюшки!? А лисятам что же теперь делать? примут ли петьку за отца-то? иль порвут гребень зубами острыми? Как бы самому живу остаться, благо что ноги резвые.
С одного слова мыши завелась и поползла кривая молва; задышала, наполняясь новыми подробностями: кто не видел – доглядел, кто не слышал – додумал. А уж красок не пожалели: расписали и жёлтосиним, и розовым. И чёрным особенно – цвет бойкий, падкий, марный...
Возвращаясь с охоты к автобусной остановке, Тимошка предложил зайти на близкую ферму – время позволило. Строение было разделено: в большей половине прохладный коровник, из которого сильно тянул запах сенного навоза; а в меньшей – уютный тёплый свинарник. Зиновий остался при нём, когда Тимка побежал на доклад к жене.
– От-та, ветреный мужик, – причмокнул языком главный скотник. – Уже успел нашкодить, а то бы не спешил бабе поклониться.
– Можно закурить? – спросил разрешения Зяма. – Свиньи не будут бояться?
– Лучше не надо, – строго ответствовал скотник, сберегая свой маленький пост. – Тут среди них даже погорельцы есть. Этим летом чуть не поджарились. Двоих затоптали севочек, но остальные сами выбрались на двор – ещё и сторожа побудили, который водкой под завязку набрался да уснул с папиросой.
Зиновий оглядел беленый потолок и крашеные стены. – Да-аа, тут человеку можно жить.
Даже не улыбнулся ему заведующий.
– Увольнять гада нужно, а на его место идти некому. Брезгуют такой работой путные мужики – все в работяги подались. Говорят, у вас много зарабатывают.
– Не жалуюсь, хватает.- Зяма лёг грудью на свиную закуту и умиленно глядел на семейство поросят. – С таких денег хотелось бы и семью завести.
– А ты бобыль? – скотник оглядел Зиновия, чтобы увидеть полновесный изъян, из-за которого на шею трудящему мужику не виснет прохожая баба. – Зашибаешь либо? может, по мужской части.
Дядька Зяма укоризненно покивал головой, не то да – не то нет, потом разъяснил. – Была семья в городе, дети гоношились рядом, и с женой в ладу. А тут подвернулась мне молодая кралечка – про всех забыл. Думал: потеряю много, если соблазн не испробую, и семьи в отместку лишился.
– Понял, небось, что бог не ерошка.
– А я свой груз не спихиваю, несу. Перетерпел, как мог – занозы одни остались. – Дядька завистливо посмотрел на свиных молодняков, пальцем указал на их сытость. – Вот кому хорошо в тепле и неге. Отца своего не знают и рады, а мои, взрослые, в слезах плакали, когда вещи жена собирала. И вон из дома, чтоб духу не было. Но сама, наверное, до сих пор в мою фотографию носом жмётся.
Скотник лапу на Зиновия положил: развернув его морду к себе, сказал в глаза, терзая упрёком: – Ты если горе человеку можешь принести, то прежде подумай, смог ли сам перенести такое.
– Нет. Не смог. Не простил бы... Только я надеялся, что обманется жена, пройдёт мимо неё лихо. Оно ж, когда не знаешь, то и не больно... Хватит, хватит, я уже столько себе мозолей начитал – как у попа на языке. – отступая задом от оградки, Зяма махал рукой, будто уговаривая скотника серьёзнее относиться к работе, а не лясы точить.
Ему на выручку прибежал Тимоха с бидоном молока, и жаловался, и ныл: – Наталья ругается, дети одни дома, пойдём скорей. – Не стали ждать автобуса, так потопали .Тимошка часто забегал вперёд, а потом возвращался, суетой беспутных зрачков торопя Зиновия. На деревне, около зимующей плотины, они раскланялись.
В Пименовой хате ярко светилось только одно окно, возле которого на гвозде был подвешен ночник – а в уголке стояла радиола. Та самая, белая, кою Зиновий подарил деду три года назад, в день примирения...
Октябрь тогда бултыхался средь мелких дождей и прохлады, и Зяма в мокром сомнении бил копытами у крыльца, едва ворочая шеей под уздой накрахмаленного воротника – думал: то ли уйти, остаться.
Но переборов свой страх, безудержно шагнул под пули вперёд, и даже не стукнул крючком, как гость – вошёл по-хозяйски; шляпу фетровую на гвоздь повесил, а большую сумку с плеча кидь – в ногах оставил. И не присел даже; на лбу вспухли розовые червяки радостных нервов, в глазах плясали искры успеха.
– Привет, старожил. – Сказал Зяма, чтобы начать разговор издалека, с выселков. – Какой прогноз на ближайшие дни?
Дед снова оторвал взгляд с пожелтевшей газеты, потому как он ещё при входе внимательно обсмотрел гостя. Подняв очки на лоб, бросил разочарованный листок старой брехни, и вздохнул: – Могу тебе по воронам расказать, что к ненастью они летают. А офицальных вестей у меня нет: радио еле пискает и в газетёнках одно прошлое.
Зиновий, чтобы успокоиться, мысленно достал сигарету из коробушки. Сунул её вправо на губу, и она запрыгала как шут на верёвочках от дядькиного веселья, от нетерпения ли.
Дед уже догадал о чём-то: прячет глаза под серым снегом бровей, боясь спугнуть Зямину удачу. Ведь лучше подарка нету, чем для товарища сюрприз, и пусть мужик танцует от счастья, вручив свой секрет.
– Теперь ты все новости мира услышишь из первых рук. – Нагнулся Зиновий к сумке, стегнул резво молнию – и вспыхнули зарницы ослепительного грома. Свалились на пол брезентовые одежды, а в них – белая радиола, прелесть что за.
– Зямушка, мне ли эта машинка?.. – только и смог сказать дед; он встать порывался, но ослаб из-за детской тревоги, что подарок отберёт дядька. И вслед ему ныть придётся.
А Зиновий по-ребячьи приседал от смеха, заливался от счастья вернувшейся дружбы, вусмерть хохотал...
И сейчас хохочет, стыдливо, признаваясь Пимену как знакомился на днях со вдовой соседской бабой-барынькой из большого особняка. – Я надеялся, что говорить будем по душам, открыто, а она меня пытала про моё богатство. – Зяма ужал голову в плечи, оставив наяву только покрасневшую лыску. – Что у вас есть? чего у вас нету? – передразнил он высокомерную тётку, далеко изо рта высовывая жало. – И собачка подо мной вертится злая, даже за ногу укусила. Одно к одному.
Почуяв дядькино стеснение, Пимен легко развёл тему беседы по углам бойцовского ринга. Брек. – Много настреляли?
– Лису и зайца подбил Тимошка. А я нарочно промазал, потому что люблю животных. И людей.
– Тогда помолчи чуток. Передают далёкие известия, – и Пимен громче крутанул ручку радиоприёмника:
(– В долине, забранной холмами, столпотворение солдат. Они сомкнулись мерными рядами, и молчат. О дружбе, и любви, о боге – о мелочах, и пыли на дороге. Ни звука в смертных легионах – немой восторг, и с обжитых лесистых склонов сползли огни костров. Не страх на лицах, только ярость – но это зло не устоялось.
В нём мало хладнокровия, и больше желания начать схватку, ещё боязливую до дрожи. Пока без ненависти: потом, когда долина уполонится кровью, и распотрошат черепа фонтанирующие крики боли и ужаса, разворотят кишки визгливые пулемётные очереди, как скрипки торжествующей победы – тогда вырастет местная земная юдоль до гигантских размеров огненной геенны. Ад, который господь поместил в души людские, накрепко заперев божьими проповедями, к коим и засветло не подобрать отмычек – ад вырвется наружу от черна до черна полыхать.-)
Заиграли трубы, но свернул старик бравурную музыку марша: – Что скажешь, товарищ мой?
Зиновий грозно ковырнул в ухе, будто поправляя осевший шлем; обтёр до затылка лысину, задрав высоко тяжеленный меч. Дыхание его от напруги сбилось. – Всё и так ясно. Власть приказала армии победить преступников.
– Не-ее, Зямушка. – Дед злокозненно ухмыльнулся.- Приказала она первогодкам, похожим на Серафимку – а подобных Ерёме наняла за большие деньги.
– Ну и что? – дядька ещё не совсем понял, куда Пимен клонит, но в догадке уже затрясся. – Бьются они все с разбойниками, и бьются за правое дело.
– Почему ж тогда властители силком отправляют на фронт мальцов, а мужиков охмурили золотом? и кому нужно гнилючее братство, коли оно на крови замешано?
– Потому что нельзя нам в огромном государстве по мелким норам разбегаться, – дрогнул Зиновий, почувствовав холодок на спине. – Иначе захватят нас, разноплемённых, иноземные враги, которые чихать хотели на великую судьбу и культуру. Им бы, бездушным, только недра черпать, – у дядьки взметнулись дыбором давно выпавшие волосы.
–Зямушка, – взмолился старик. – Да ведь и я о том же говорю. Мне этот наш дальний народ больше родствен и мил, чем те русые душегубы, кои бегают с фашистским крестом и горланят об инородстве. Гонимы чернявые люди, по всей нашей земле проклинают их человеки за бойню – но всеобщую звериную вину чужой признали, потому что стыдно за ненавидь, что в каждой божьей душе нынче сытно проживает. – Старик утих, волнуясь; глаз своих товарищу не казал. Взял откусок подсохшего хлеба – и в угол богомольный кинул, святым мышам. Будто в отплату за моленья о его грехах. – Тяжко, Зиновий, этому народу на своей родимушке. Тяжело под войной в неволе жить. Но если поверят те люди совестью, без солдатни казарменной, в землю общую нашу, то и станут рядом бок о бок братьями.
– Не пойму я твои выкрутасы, Пимен. – Зиновий егозит уже из вредности; деду грозится пальцем, на склоку вызывая, и немалый огонь в дядьке загорелся. – Казалось мне – я за единство отечества, но ты вообще весь белый свет почитаешь роднёй. Куда же потомственное родство деть, если всем огулом жить в одном бесфамильном загоне? даже в зоопарке люди таблички вешают. – Круг очертил на полу Зяма, и тапок пропахший туда вбросил; сидит – босым пальцем тыкает. – Я в этом душном бардаке память прабабкину потеряю, Муслим тоже завоет от безверия, и горько наплачется Янка – сильный мужик. Ты, Пимен, всемирный житель, раз за общее ратуешь.
– Ну и дурак, – плюнул старичок в фортку; потом отхаркнулся – и ещё. Отвернул губы в сторону, обтёр скользкую слизь, которую выбить из сухого рта сил не хватило. Уши посинели от стыда перед Зямой.- Я от своей памяти не отрекусь на страшном суде: земеля моя, предков погосты, рощи сажены – воевать их буду до последнего. Про то я говорил, что нет у нас врагов среди своих иноверцев, потому как кровь одна – человечья.
Дед улыбнулся, но через силу: зубы сжаты, и видно схватили его за сердце нелепые упрёки. – Хоть мы с тобой и разны в крестах – хоть башка у тебя голая, а Муслик обличьем в печи черён – важно, что мольбы наши и чаяния мужицкие об одной радости, про одинакову боль. – Пимен раскрыл ладонь, будто на ней весь мир поместился; неболяще встал и к лучу лунного света поднёс – тот бился в закрытой фортке, обдираясь о капроновую сетку. – Зяма, подумай только, – старик сам удивился догадке, и глаза нашироке расставил: мог бы и ко лбу задрать – да некуда уже. – Много богов на свете, и люди за нравы-обычаи словами плюются, грозят смертельно, убивают друг дружку. А после ноют в небеса, пуская сопли и вой: помоги, боже, спастись жене да детям, матери с отцом! – Рубанул Пимен в угаре кулачьём по раме, да в иголку вонзился с обломанным ушком – от шитья она была забыта. Уж как он взвыл!! – Хоть бы возмутились, ротозеи, жизнью безысходной! чтобы цель судьбину их озарила, даже как в страшные времена. Лишь бы не хирели, побирушничая в мольбах!
Зиновий чуть ли не в пляс пускался, но дед всё не давал ему слова, буравя велиречием воздух; а дядькины пальцы выбивали дробь на обеденном столе. Прыгала доверху кружка, расплёскивая топлёное молоко, и в жёлтую лужу ныряли хлебные неаккуратные крошки. Наконец мужик докрасна закипел, пустил с губ пузыри: – Слушай, слушай меня как радио! Я точно знаю, что война началась, но не на поле сражения, а в наших душах.
– Да то и без твоих слов понятно, – осадил его сильно грамотный Пимен. – Чего ты прыгаешь как алтын на паперти? будто неука вразумляешь... Я, друже, век свой проживаю без малой десятинки, и решил уже для себя одну важную на земле задачу. И в той задачке досе трезвого ответа не было, а всё будто на пьяную голову. Кажется, проснул с бодуна бедненький царёк, в башке зачесался – а дай, думает, я в своём царстве закон учрежу о ворах, разбойниках да убивцах. Чтобы свободы и жизни их поголовно лишать, не мая прощения. Но к тем преступникам легко отнести человека любого, коли подделать тайком тёмные улики- и можно замарать клеветой целый народ, втихую подкупив свидетелей. Я думаю, Зямушка, что так гнобыли и сказали громко на площади казарменной, а потом в радио повторили для всех граждан: – ребятушки! воины! не жалейте деревенщину заклятую – она сброд, пьянь и отребье... спасители! защитите мирные семьи от безумного бунта, от позорных насильников… – и пообещали солдатам деньги за кровавые услуги. А терзаемые ими люди, даже умирая, молитвенно кричат: – Мы не такие! Мы на грош дороже! и живём здесь, в родной стороне, испокон века начального. Железо-дерево мастерим, землю пашем, строим дома. Потому и командовать своей жизнью решили отныне сами. Будем петь права и обязанности всем поселковым сходом, не испрашивая дозволения столичных баринков.-
Старик почесал пальцем за ухом; выдернул ненужную волосину, мешавшую ему услышать Зямино мнение. – Ну давай теперь, опровергай, а я снова тебя убедю.
– Да ты же только себя правым считаешь. – Зиновий ощутимо обиделся, и выперли с лица белые скулы, и желваки заиграли на них, как вкусные леденцы за щекой.
–Будь отважнее, – расхрабрился дед, махнув серебристой шашкой. – Что ты всё за чуждым телевизором прячешься? в газетах укрылся. Выкладывай наболевшее сердечко.
Зяма вздохнул непонятно; сжал голову ладонями, приводя в порядок скользкую мысль. Начал обсуждать её медленно, со старой паровозной лопастью набирая обороты. – Народ оболгали столичные баре и местечковые князья, желая отобрать у него самочинную власть и снова править им как быдлом – это я понял – а чтобы колёса военного бронепоезда не вязли в растёрзанных трупах ,властители подмазали телевизор и прессу свободой слова, наживы и другими услугами – тоже понял я.
Зиновий, видимо, уже насмерть убедил себя в человеческой правоте деда; но страшась измены придуманным символам, которые почитал за принципы, он яро хватался когтями за последнюю стойкую мысль. – А ты знаешь, сердобольный, что те убийцы режут не только солдат. Они гробят безвинных стариков и детей, мирные дома взрывают и жгут. Тыщи гробов матерям принесли уже, но кровавый поток со слезой не иссякнет…- Зяма старался гнев свой укрыть тихим голосом, но ярость мужичья одна в бельмах глаз светилась, затмевая рассудок, и уже ехидно приплясывала на останках добра. – Я бы сам палачом для вампиров тех стал, и дай мне силы господь – за солдат воевать поеду.
Чёрен был дед, и Зиновий не узнал его вот такого: с хвостом да рогами. Только копыта покалеченно простучали милосердным дедовым голосом: – Жалко тех детишек, коих хорошо знаешь, в лицо видел, а то что задалёко творится – ну и пусть. А это и есть самая горшая беда: когда малёнок вот-вот в одночасье на дворе игрался, или сей миг в школьную сумку отложил тетрадь – а его бомбой на куски. На глазах умирает... – выпхнулся Пимен как жердь под обугленным флагом, слюнявится: – чего же вы, гады ползучие? своих деток под замком дома оставили, а чужих душегубить пришли? Не жалко, значит?!!
Перед Зямиными глазами замелькали дедовы руки, пальцы: крутанул вертолёт лопастями и поднялся к тускнеющей лампочке, поливая передовую свинцом и шрапнелью. Жаркой пыткой для тела стал Зиновию серый штык в середине пуза, а мордатый солдат с обвисшими пьяными щеками ещё и попхнул железку подале, чтобы из спины вышла. Но, видно, смотреть на мучения он не смог, и выдернув грубо, рвано, карабинку свою, сбежал поджимаясь, в большую вонючую яму, и там изблевался пайковой закуской.
На боль ножевую сначала плюнул дядька, да успел растереть сапогом – и вперёд два шага, и бочком немного, но кривая нога заплелась, потому что кольнуло в паху от долгой беготни по этому полю. – отдохни! – воробьи ему крикнули, а самый задиристый и оттого храбрый, принёс Зиновию в клюве арбузное семечко.
Но уродливая тень поглотила бедного воробья, и дед Пимен встал среди хаты как памятник самому себе, худой и смирный, и будто чисто выбрит – одеколоном пахло. Зиновий, не открывая глаз, повёл носом.
Над ним приклонился старик, а в голосе не злорадство соперника, но лишь тревожность друга: – Зямушка, ты слышишь меня?
–... слышу, ёжик, слышу... – едва проскрипел тот в ответ. – ... только сойди с моих кишок, а то иголки колятся твои...
– Он бредит? – обернулся растерянный дед к темноусенькой медсестре. Жалостливо сестричка всплакнула: – Вы руку уберите с его живота, и больному станет намного легче.
– Ох, прости, детка, – Пимен смутился. Он опускался на дно проигранной войны, утаскивая с собой все карты и секреты генерального штаба; золотые прежде звёзды на его кителе в один миг побледнели от неосторожной боли. – Прости меня, 3иновьюшка.
– за то, что ввязался в спор?
– В драчку, милый. В драчку. Это Янка с Ерёмой раззадорили меня с неделю тому.
– ночевали?
– Не-ее, что ты. Они бы мне хату спалили. Опасны: весь мир в пылу захоронят, и сами помрут. – Старик руку погладил Зиновию; тот ответно сжал его тощие пальцы, и задумался.
– непохожи они, как единоутробные братья. Ерёма удачлив, и потому в нём главенство с пелёнок зародилось; но не всегда справедливо. И когда он слаб, то становится вспыльчив до обиды. Еремей себе много простил, хоть на чужие ошибки в глаза колется. Он гордого напора мужик, но дурен упрямством – и ты, пожалуйста, присмотри за ним, Пимен… если со мной что…
– Не городи, дурак, – резко осерчал дед, вмиг забыв о жалости. – Ты человек, ты бейся.
–Я бьюсь… за ребят. Приглядись к Янке. Он свободен и прост в людских отношениях, но его прямота меня пугает. Правда, Янка старается избегать людей, а всё больше льнёт к детям и уличным собакам. За свою веру он смел до одури, и я не зря его зову волчарой: через флажки прыгнет и один отлежится в двух шагах от егерей.
– Хитры они оба, одним словом, – усмехнулся презренно Пимен, черпая горстью блох в бороде. – Но у меня есть житейская мудрость – человека от себя надо оберегать.

–>

охота
13-Jul-14 23:49
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Кошка игралась с клубками. То катила красный к зелёному, сталкивая их мягкими лбами, и сама радовалась крушению, когда они отскакивали по разным углам, обиженно взирая друг на дружку. То она прыгала сверху на чёрный здоровый клубок, за которым почему-то волочилась недовязанная нитка, и казалось, что это кошачий хвост стелется сзади по полу, совсем не в цвет её рыженькой масти. А самый маленький жёлтый клубочек закатился под шкаф; кошка, играя с другими, исподтишка наблюдала за ним – и вдруг всё бросив, кидалась как тигра на мышь, в малую щель не влезая, но лапой пытаясь достать зацепиться. Клубочек визжал и пищал, кошака рычала по-львиному, я тоже над ними смеялся.
Клубки были очень похожи на наши планеты. Зелёный назвал я Землёй, и ногой откатил его ближе к себе, чтобы он крутился рядом в большой безопаске, не сбиваясь с орбиты. А то… Но кошка всё равно норовила столкнуть его с красненьким Марсом, то и дело устраивая мелкие катаклизмы на обоих планетах. От этих клизмов после каждого крушения обе планеты так проносило, что из желудков вымывалось всё старое и зарождалось новое – а я за ними подтирал веником.
Самые крупные планеты – чёрный Сатурн да коричный Юпитер – кошке было трудновато катать просто так, и она сигала на них с кресла, а то даже и с телевизора, выцеливая их очень долго расширенными хищными зрачками словно наглых прожорливых крыс, отъевших свои толстые брюхи на наших харчах. Планеты не знали что они для неё крысы, и думали что на них падает рыжее солнце – а я не знал что кошка для клубков стала солнцем, и гонял её веником по всей нашей комнате.
================================

Самый херовенький час для смерти – это раннее утро, после вторых петухов. Ещё недоспал, и глаза слиплись ночным слёзным гноем – а тут уже эти собрались убийцы уроды исчадья. У них в чёрных лапах ножи пистолеты, а одна дура даже с косою припёрлась. Той что голову скашивает.
- Дайте умыться. - Мойся бедняжка…
Вода на ладонях не держится, и почти вся проливается наземь, словно обушком топора сзади хлопнули по затылку и из носа текёт в тазик юшка – блестят звёзды и луна, там куда отправляться; сверкает остронавжиканная заточка клинков. Вот от лёгкого ветра грякнула о ведро колодезная цепь, вселив в сердце минутную надежду что бездарную жизнь можно заново обвернуть коротеньким мигом, в коем поместится долгое стояние лежание и хождение по земле.
- Можно я воды наберу? - Набирайся сердешный…
И пока вращается ворот мнится будто планета на стержне том крутится, разматывая снове года до младенчества; тут ведро – бумс – это папка у мамки порвал, и вошёл в неё мокрый кровавый; а теперь вот со дна выползает ребёнок, считая венцы деревянного сруба, гнилые подпорки своей ветхой судьбы, которая пусто пуста пустотой – хотя кажется, если вернуть всё назад, или даже десятую часть, один год летописья, то мир содрогнётся от мощи деяний. Ведь сам бог рядом будет – благородный, отмоленный, спасший.
- Что ты делаешь глупенький? - Я молюсь. - Да ведь ты уже наш…
Да. Они совсем рядом, а он далеко в небесах. И не о чем теперь попросить, если сам себе всю жизнь лгал, даже зеркалу представляя не то что есть, а кем хочется быть – если все святые обеты, казалось, достойного сердца, на поверку явились чёрной мессой позорной души, которая лицемерно всегда искала своё оправданье.
====================================

Бабушкин погреб настоящее средневековое теснилище и темнилище. Там пытают в морозном огне трёхлитровые банки с компотом, подвешивают на дыбе глиняные корчажки с топлёным молоком, а бледная сметана от страха визжит стонет шершавым коровьим голосом:- мууууучают!!
Ступени такие крутые спускаться, что того и гляди как покатишься; внизу уже ждут жадные руки неведомых татей, и земноводные тритоны с горбами, что ползают от трещины к трещине, кажутся предвестием погребного чистилища. Там в сумраке мыслей и дел кто-то прячется, но нет сил разгадать его, оттого что он совсем полностью не вмещается в очарованную голову, а только лишь по кускам как химера: когти, рога, и копыта.
Зато снаружи за дверью прекрасно – солнышко, птички поют и солдатики красные бегают по оранжевым сколам ветхова силикатнова кирпича. Они похожи на шустрых оруженосцев, и спины их с крестиками словно оберегающие рыцарские щиты успокаивают – спасём и поможем. Тут же куры с подросшими курёнками носятся друг за дружкой, подцеливая чужих червяков; петух на это глядит снисходительно, чем-то подобный восточному падишаху – наверное, пёстрой раскрасой одёжки и зевательным томлением перед сном на грудях… тю, на перьях своих одалисок.
Здесь хорошо, но скучно.
А внутри снова плеснявая сырость шевелит на затылке родимчик волос, и из грозныя тьмы наползает неизведанный холод, который вовсе совсем не мороз, а страх, отражённый от пыточных крючьев крестов кандалов.
===============================

У бабулечки красатулечки просто какая-то мания. Или фобия. Если соседи сверху вдруг начинают топотать на весь наш потолок, или что ещё хуже – соседям сбоку приходит время ругаться, то бабуля в ответ на дребезжанье да вопли сама вдруг становится яростной будто мегера медузы горгоны, и выливает – ей кажется что на соседские – а на самом деле на мою голову целое ведро густых седых старческих щей, в которых средь жирного бульона проклятий плавают овощные черви презренья и злобы. У меня уши вянут – а ей хоть бы хны. Я раскрываю настежь барабанные перепонки, чтобы крики пролетали сквозь, не цепляя покой мой, но всё же занозы зазубрины чужих голосов воспаляются в коже, как мелкие гадости под ногтями, или прыщи на лице когда нужно идти на свиданье.
То же самое происходит и при выпусках новостей, если они не приносят ей обновления и облегчения, если всё остаётся попрежнему – пенсия, цены, и взятки. Ух, как бабулька срубить их готова – те оловянные головы, чьи капустные кочаны правят далёким кремлём и командуют близенькой ратушей.
==================================

От дома до магазина ему идти метров сто, шагов триста. Уже лет пять как шаг его стал мелким, костистым – это когда человек идёт не мышцами, а остатками сухожилий, хрящей, и тонкой памятью сердца куда можно ступить, а где будет лучше и обойти. Например, на ступеньку высокого тротуара ему тяжело подниматься, взбираться словно верхолазу, и он старается обогнуть тротуар в том месте, где машины с продуктами наездили низкую колею.
Через каждые двадцать метров он останавливается на короткий привал. Опираясь на трость – её можно даже назвать костылём, потому что она помедицински спасает – он смотрит по сторонам любопытно, как люди идут, как ноги у них, но в тихой улыбке его нет большой зависти, а похоже на лёгкую грусть что придёт и их время – оно ведь приходит ко всем. Он лет двадцать назад тоже покоя не знал, бегал носился по улицам, хатам, работам – думая будто железный навек. Но и железо ржавеет под гнётом снегов да дождей – как человек от суеты и невзгод.
В свободной руке его лёгкий пакет с названием магазина куда он идёт, наштампованое по бокам красными крупными буквами. Горит оно ярко – и почемуто люди, когда идут за покупками, то выбирают эти пластиковые сумочки с именем той самой торговли, где собираются закупаться – может быть, хотят сделать приятное продавцам и кассирам, или надеются на хоть мелкие скидки за верность любимой универсамке.
Его берегут даже собаки: разлёгшись посреди тротуара и грея свои животы у тёплого люка, они мало кому уступают дорогу, и уже даже порыкивают при малейшем намёке на трёпку – а вот перед ним, да ещё парой дрожащих как студень старушек, расползаются в стороны и смотрят умно так - вслед – жалеют, наверно.
===============================

Через неделю, ровно в четыре часа нам объявили по радио, что открывается охотничий сезон. Зверюшки бегают в панике, кто похрабрее - чешут кулаки, точат когти. Меня же тревожат цели и намерения: будем воевать иль договариваться. Наших больше тыщи, браконьеров от силы полсотни. Но можно ли верить клятвам да обещаниям в такое суетное время, золотопродажное бытиё? Мы много раз слышали высокие словечки с трибун, и от красивых речей уже оскомина плавает в горле, мешая всплыть дружескому доверию. Все прячутся от планетной лжи. Кабан хоронится за диваном, волк сухо уткнулся в тюлевую занавеску, а лиса причитает, обсыпая себя белым пухом жертвенных лебедей, коих давно погрызла на далёком озере.
Медведь сидит у крыльца. Червяк его гложет, червь, червень червивый. Потирая загривок с проглянувшей сединой, он прутиком чертит фронты обороны, просительно и нахально. Я рядом его еле слышу - обуяли сомнения. И только искренний заяц весело пляшет, поёт матерные частушки, катаясь голым животом на росистой траве. Он совсем не втайне радуется нашей авантюре, надеясь отомстить за смерть брата, хоть бы и всему человечеству. Мы принимаем бой! смертный бой - орёт этот ушастый маугель, разнося в щепки лес своим щемячьим восторгом. И воспрядают трусливые души, и озаряются светом души тоскливые. Взяв кирки да лопаты наперевес, мощные копыта, ветвистые рога, грабастые лапы, животные идут рыть траншеи, окопы, редуты. Шире шаг! - покрикивает изпод ног разная мелюзга. А вечером засыпает, уморенная.
Сегодня медведь на закате скрылся по личному делу в сумерках. Пять минут, десять прошли, час, сутки на исходе. Я уже весь календарь истрепал в ожидании. Вдруг является с большим свёртком. А внутри чтото шевелится и чихает. Бережно опустил на Землю - и тут же вылезли уши, кнопкой нос, подбородок , шея, руки, туловище. Короче говоря, появляется медвежонок.
- Познакомься, мой сын. Решил я показать мальчонке огромную волю, а то всё в берлоге прячу.- Шлёпнул слегка по заднице: играй, мол. Карапуз поднялся, качнулся тудасюда, тряся пузечком. Не понимает - то ли за ветром бежать ему, то ли за всякой мельчой. Но пересилила жадность прикормки, и он косолапо понёсся гонять хомяков, мышей да лягушек. Отец его даже всплакнул:- Это моё неотвязное прошлое, ненасытное нынешнее.- И бессмертной души будущее,- добавил я нежности.
В серебряные травы осыпались жёлтые листья; по ним, шурша, бежали жуки, за которыми гнались зелёные ящерки. Река грозила вскипеть как парное молоко, перелиясь через край подойника. Это, видно, дедуня с бабуней проспали корову, заснув от сытного ужина. Схлебали тюрю из картохи, кваса, да утрешнего молока, хлеба надкусили две скибки с ладошку, пожевали овечьего сыра - гостинец из города. Спаси гуси разбудили, зарыготав на дворе. Бабуня проснулась, схватилась, и спёхом во сенцы за подойником; и птице отворить закуту, и с ведра вымя обмыть, и хворостиной непослушных. Ох, упарилась.
Заночевали мы среди хвойной посадки. Вокруг, уперев руки в боки, прыгали танцующие ёлки, выкидывая кривые коленца. С ними вместе трясся лихорадочный костёр, от которого подальше жались взъерошенные вороны. Глубокая синяя ночь осела над белым дымком, когда поутих огонь; слабый дуновей пытался раздуть его, едва насыщая свежим кислородом. Мы легли и стали ждать звёздных прыщей, вперив в небо глаза да босые пятки.- Знаешь, мишка, наверное мы потомки космических путешественников. Вечных бродяг. Потому что уж очень не очень походим на обезьян. Вот растёт она, развивается вроде - и вдруг хлоп бедняжка, дальше барьер. Нет у них в голове разума, подражание только.- Так ты её на свободе не видел, на воле. Прицепи тебя к поводку дрессировщика, сунь под нос миску с мясом - будешь вылитая макака. Или хоть охотники наши - чистые шимпанзы да гориллы. На рожок отзываются.
Скоро уснул мой дружок, раскидался по зелени как атлет по борцовской площадке. Медвежонок затих на его груди широкой, шире чем страна родная. А я, укрывшись рогожкой, надрёмывал себе васильки полевые. И золотого пшеничного поля конопатую спину. Шёл посередь жнивья, желая всем богатого урожая. Родина колыхалась из края в край; волны подоспела накатывались друг за другом, ломая колосьям загривки. Звенели тёплые струи зернового дождя, по ладоням бия безостановки. Комбайны крутились вокруг машин барышень, сгребая по полю многоглазые жёлтые головы. Сепараторы решетили зерно, забивая деревенский ток под самые шиферные крыши. Нееее, то не зерно. Дождь ли пошёл. Или град стучит. Дробь с картечью.
Началось! Солнце ещё не взошло, самый сон перебили охотники. Как невовремя; там все наши сидят по местам, по окопам - а мы, главари, проболтали лежмя до зари. И теперь оказались в тылу, среди веток еловых пузо тянем к земле. Но под сумраком нависших метёлок темно, нас не видно: да и пусть бы красное колесо солнца светило за тридевять земель другому королевству, где больше заплатят - но король ихний хоть богатый, да жадный, жди денежек до белых мух. И вот уже пробиваются первые лучики, как собаки пускаясь по следу. Им от наших рубах запашает под ветер, скоро примутся руки крутить. Куды бечь? а давайка, мишутка, в сиамские братья сольёмся с природой, с землёй - перетрусим и перемолчим. Но медведь на глазах у сына забылся боевым угаром: вперёд, за родину! - сердце моё отозвалось ноей, будто чуя беду. Он взметнулся, бурея как знамя, под вражеский мотоцикл, и когтями вцепился в тот руль и в опалье еловой коры; а я только ещё злой костёр в себе разжигал, чтобы одному спастись, или с лесом сгореть.
Драпали мы на бешеной скорости, спешно побросав в коляску мотоцикла вещи и медвежонка. Я очень боюсь виражей, гонку ненавижу, но иначе не скрыться. Теперь нас вправе остановить лишь господь регулировщик - да он вместо дождевого шлагбаума светофорит нам жёлтыми глазёнками солнца и разрешительной зеленью травы и деревьев. Дотянуть бы ещё версту малую; а там заградительный отряд отсекёт ружьями тех дурачков, что мигают вендетой за нашими спинами.- Приказываем остановиться!- кричат они будто во ржавую водопроводную трубу, и из воронки фонтаном льются матюки да вчерашние суповые помои.- хрен вам в задницу, чтобы с ушей дерьмо потекло,- шепчет мой мишка, всё тяжельше валясь на меня, и вижу я как намокает кровью его правое плечо - моя была пуля.
Изза неё заяц взъярился, когда медведя оттащили в лазарет. Словно я перед ними виноват что живой.- А какого чёрта ты блудишь тайком ото всех!? в герои попасть хочется? или сбежать?!- зверюга ужасный схватил в кулак тяжёлую гильзу, размахнулся с плеча.
Волк разжал его руку:- Он воюет, как все мы;- и отвернулся, пережёвывая вязкую ненавистную тишину. Хоть бы выстрелы, но охотники затаились.- Ты озлобился на судьбу, и безвинных людей проклинаешь.
- Тогда сам допытайся у героя, зачем он бросил нас одних? Предал.- Заяц пулемётил словами мимо меня, пустого места.
- Я твою задницу спас, которую ты нагрел в тихом закутке.- Воздух дрожал в нетерпении свары. Но славбо, её клочьями разорвала ружейная канонада.
Берегиииись! Охотники наступали двумя боевыми шеренгами. Впереди со свистом да рыком неслись вездеходы и мотоциклы, уже оглушённые преждевременной победой, бравой скачкой на весёлом сабантуе. Сзади развязно шагала пехота, уродуя землю чёрными оспинами от высоких форсистых каблуков, ухмыляясь сальным шуткам дефилирующих егерей. Наши первые выстрелы не нарушили парадную музыку марша, а лишь чирикнули слегка с воробьями по веткам. Из окопов пугливо выглядывали зверюшки: такую армаду на пшик не возьмёшь, бомба нужна. Ответным залпом браконьеры подранили коекого из наших; у одного волка башка повисла обломанным кукурузным початком на ниточке - сырой ещё, никому не съесть. Струя сока ударила фонтанчиком вбок, ужасом окропляя рядом лежавших. А ружья снова палят; и вездеходы издали казались корытами, но теперь вот рядом жужжат, будто в них сто сердец заработали на износ. Под колёсами уже яростно вопят передовые посты наших смелых героев, смятые железным ударом.
Всем вокруг страшно; и я живота прошу. Бегом, прочь от жутких криков туда, где в мире живут - в свою отшельничью пещеру сумрака да неведенья. Пусть будет голод, лютая стужа, только б утробу спасти. Но на правом фланге два дула сверкнули, злые глаза проклятого зайца: подбито свалился я в грязную кашу, пуще корчась от несмываемого позора. Теперь и сердечной кровью его не смыть, даже если разорвётся моторчик мой на виду у сотен спасённых зверей.
А боевая тревога уже переменилась. Сначала одичалую мотоциклетку, которая вырвалась во фланг вдоль буерака и поливала окопы свинцовой кропелью, поджёг молодой лис. Он метнулся сбоку от неё, невидим через кусты шиповника, и бросил подпалённую бутыль зажигалку. Горящий бензин залил коляску, едва соскочили с неё седоки. Воспрявшее духом зверьё завизжело - уррррррааа!! - и тут же на другом фланге вездеход сверзился в западню кверху задом, ломая дулья торчащих ружей. Животные кинулись врукопашную, презрев свои хитрые лесные повадки.
Оккупанты отступили, притихли. Я блуждал по лазарету, контуженый взрывом мотоциклетного бензобака. Постыдная боль сжирала меня - оторвало полпальца. А кругом стоны и плач, смех да пение: без наркоза фельшеры режут - как не заорать. В землянке штабной командиры дремят, в траншеях солдаты. Постов чехарда, караульных; чёрный дым улетает, гаснет день. Бабы таскают своих мёртвых мужиков, одного за другим - кабанов, лосей; зайцев. Смотрю вслед - моего ли там нет? вроде жив - то ли с радостью, то ль с опаской. Ходит смерть по полю, сутулясь над трупами, а пащенок её, мертвоед, мародёрствует на подхвате у мачехи. Похоронная команда тронулась в путь на сельское кладбище. А завтра утром снова война, до полной капитуляции. И не знали мы, что летел к нам на выручку крылатый ящер, прознавший стороной о беде. Он ёрзал вправо и влево, по чёрному чаду угадывая дорогу; он заглядывал в каждую земляную падь, проверяя следы скобельком когтя. И ловко вертелся между ускользающих жёлтых стрел в окнах пёристых облаков.
У змея была дурная слава хоронителя, поганая молва да слухи. К тому же внутри громыхали кишки, будто орудийные ядра от тряски. Неудивительно, что когда он завис, перекрыв заходящее солнце, такой беспощадный, шипящий - то наши окопы огласились предсмертным воем. Ктото даже шмальнул по кабине, не жалея последних патронов. Но что для ящера дробь? - воздушный поцелуй только. Он благополучно плюхнулся на опушке.
Я во все глаза смотрел туда, раскрыв от удивления рот, узнавая и сомневаясь. А змей долго охорашивался перед зрителями, глядя в зеркальце, играя хвостом. Он когото искал средь толпы. Да меня:- Живой! Слава богу!- неуклюже переваливаясь утиными лапами побежал, поскакал навстречу. Был немного растерян я тёплыми объятиями. Кто он мне? случайный знакомый - но звери явно рады великой подмоге, надежда им мир озарила.- Со Змеем Горынычем мы победим!- кричат за накрытым столом, и к шуму тарелок, звону бокалов и брызгам шампани зовут.
- Куда?- я ухватил ящера за узду.- Нам с тобой скоро по небу лететь, а петляя нетрезвым ты погубишь себя и меня.
Змей скорбно надул губы, словно у него походя отобрали игрушку. Он так плаксиво завздыхал, что каждое сердце прониклось бы жалостью. Только не моё:- Компот будешь?
Аж передёрнулся змей, и от вздрога слетела попона с седлом. Ох ты, боже мой - я как набожный лоб окрестил. Плохая примета, один не вернётся. А ящер уже снова улыбается за бахрому рассветного занавеса, посылая в открытую кулису неба благодарные вздохи:- Мне здесь нравится. Цвету я и пахну.
- Ты о деле не забывай.- Я ухмыльнулся, сковырнув с его горба засохшую голубиную кучку. Потом прыгнул в седло, натянул повод, и мы круто развернулись по длине плевка.- Слышь, медведь, я к бою готов. Как там дела?
- Не мешай. Отвлекаешь,- рявкнул мишка, не снимая с носа полевой бинокль.- Дай поглядеть, дай,- толкал его под руку заяц.
Во длинном рву, который звери вырыли от окраины до околицы, бабы набросали сухой травы, мелкого валежника, еловых веток, смоляных сучьев, тракторных покрышек. Всё это я залил последним бензином, мазутом, даже с подбитых вездеходов отсосал сверки дизтоплива. И вот сейчас грязным огнём, едким дымом заполыхала подожжённая кутерьма. Сам воздух пылал, атакуя охотничьи рубежи. Ощетинившись и оскалившись звери ринулись в наступление. За свободу и честь, за недамся, за свою прошлую бедолажку, за сердце держась, готовое спрыгнуть в окоп, переждать в той лазейке. Но стиснули зубы полоской, а на ней разные писаны клятья - от боли, трусости, от греха.
- Господь, любишь меня? такого, как есть нынче, сей час - ведь я совсем не ведаю в себе крупного героизма, чтобы выказать его боевой схваткой, я въяве не знаю, каким буду под страшными пытками, и если теперь ты презиришь меня за моё откровенье, то лучше сломи, уничтож, надругайся - а я уповаю греховной гордыне, но не смирению.
- Что ты там шепчешь?- оглянулся змей, разгоняясь по взлётной полосе. Он едва не свернул себе шею, когда я от страха затянул поводья; но всё же взлетел, чихая да кашляя.- Очумел, а?! будь внимательнее.- И вытянул крылья, скрытно паря над землёй. Передовую нам указули сполохи охотничьих ружей горластых. Она похожа на шахматную доску: чёрные клетки - мазут, чад, резина; а между ними золотые окна солнечного света, рыжие стожки. В них я и покидал свои зажигательные гранаты, облегчённо молясь на белые рубахи облаков херувимов. Тогда жалобный вой браконьеров накрыл весь передний край: гулко взрывались дорогие вездеходы и мотоциклетки, пламенно горело снаряжение, пшикали ружья. Вприпрыжку друг за другом драпала вся фашиская армия, боясь навеки остаться на этом адовом поле.
Вместе с собратьями по космической галактике мы устроили пышные проводы марсу вояке, который взорвался от злобы, и после развеялся пыльным облаком. По глупому недомыслию он решил, что переполненные арсеналы даруют силу и мощь - и только в этот миг, тлея искоркой праха коегде во вселенной, уяснил, может быть себе, величие духа. Мы обнимались, поздравлялись, даже заяц ко мне подошёл. Стукнув прикладом об землю, он первым протянул свою копчёную лапу, но всё же не преминул уколоть:- Лучше б ты зверем был;- хорошо, не штыком.
Пошёл дождь. Сначала закрапал мелкий; потом стал крупный молотить по пожарищу. Ударил гром. Я потянул за крыло ящера:- Идём домой.- Мне нельзя.- Почему? неужели опять к старухе полетишь прятаться.- Поздно. За мной сами прилетели уже.- Он тоскливо оглянулся на мелькающие в небе молнии, без повода осерчал на меня:- И не стой рядом! Опасно!- тут же норовя теснее прижаться. Но когда громыхнуло над самой головой, он понурился, став похожим на гаденького змеёныша; то ли шепнул, то ли хрипнул - прощай; и тихонько побежал спотыкаясь по полю. Он оглядывался, всё ещё на чтото надеясь - может что я возьму его на ручки и суну запазуху - но в сотне шагов от меня прямо в него - я видел как горб полыхнул - ударила молния - и ящер осыпался пеплом.
- какая нелепая смерть,- сказал ктото в кустах, и я отозвался ему:- нелепая жизнь,- сам дрожа.

–>

сборище
09-Jul-14 23:47
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Есть у меня чудной дальний знакомый, владелец небольшого заводика. То ли он действительно нувориш, сноб и холуй, пробившийся из низменной грязи прямо в богатые князи. А может так сильно неразвит душевно и умственно, что не доходят до сердца и разума самые обыденные человечьи законы – морали добра красоты. Он легко пнёт грубыми подзаборными матами старика или женщину – даже дитя, если оно вдруг предстанет под его грозны очи в миг чёрного настроения. И слова поперёк ему не скажи – хоть в работе, или по жизни – всё он вывернет наизнанку, извратит своей придуманной выгодой.
Никаких сдерживающих начал в этом норове нет. Потому что для него мерило всего сущего – деньги, и желательно больше. Шкатулка, мешок, самосвал – и так вот по нарастающей, пока лестничка из золотых монет не подымется к самому небу. Есть богатые люди – да много их – которые в самом деле трудом заработали свои крупные гроши, и зная цену деньгам, ищут значимый толк куда их приложить – к достоянию родины, общества, и на благо духовных свершений. А другие живут для одних лишь себя – будя в нищей среде, копят за пазухой хлебные корки; но вдруг внезапно разбогатев до величия мира, тут же бросаются искать махонькие щели во вселенной, чтобы спрятать туда золотой сладкий мякиш. И большой денежный рост подобного человека совсем несоизмерим с мелкой душой, которая под сердцем его занимает мышиную норку. Такое противоречие кошелька и души яво бросается в глаза любому, кто имеет понятие совести, благородства и милосердия. Очень стыдно бывает смотреть на поступки богатых людей, нравственность которых едва дотягивает до отроческой, штанишки на лямках. У бедных такой недостаток почти незаметен, потому что они живут своей жизнью в тесном мирке; а толстые да сытые всюду стремятся выпятить своё надуманное превосходство, и оттого часто совершают позорящие выходки, как обезьяны показывая прохожим задницу вместо радушия сердца.
Недавно этот человечек, о котором я пишу – крепкий здоровый представительный дядя – рассказывал в кругу таких же значительных товарищей – а с другими он не общается – о своей сиятельной – почти как в каретах с лакеями – турпоездке в иноземную страну, где люди живут много чище нашего, не бросают окурки, следят за дорогами, и даже городские тротуары – представляете?! – моют с мылом и стиральным порошком. Там в обычных магазинах охраняемые игрушечные уголки для детей, где можно оставить на время любое чадо – хоть самое капризное – и за ним терпеливо присмотрят. А ещё в этой стране удивительно радушные жители, которые дальнего путника так приласкают, что из объятий не вырвешься.
А мы… - и тут он понёс в разные стороны тяжёлой глинистой грязью, той что грубо да злобно разносит его иномарка, когда ненастье на улице и слякоть в душе. Мы такие сякие – жадные, подлые, ленивые, пьяные. И все товарищи ему справедливо поддакивали, праведно укоряя доставшийся им бескультурный народ. Потом они расселись по джипам да помчались на свой личный праздник, прыгая на ухабистой, в клочья разодранной, старой гравийной дороге – где уже сдохла целая груда покрышек, рессор и карданов. Эта дорожка пролегала вдоль их же забора, для них и сотрудников, и денег немножко просилась вложить, сущую мелочь из прибылей – но эти обезьяны с грязными жопами, ещё даже не выправившись в человеческий рост, вприсядку спешили к светлому будущему, спотыкаясь и падая на колдобинах, в ямах, но лицезрея впереди лишь горстку подгнивших бананов.
===========================

- Привет, юрбан. Я чёрная минутка. Давно меня в твоих гостях не было, вот и не узнал. Ты очень долго радовался в чужой приятной компании, веселясь собою на весь честный и добрый народ, а я это время в скуке пережидала, злясь на тебя, на дружков твоих правильных. У меня-то ведь сроду подобного не было счастья: как ни появлюсь средь людей, так все прежде улыбчивые начинают грустить огорчаться, как будто я светлое будущее вам перешла, да ещё поперёк на дороге нагадила. Вот ты чего за верёвку щас взялся? повеситься хочешь. Тоскливо тебе со мной, значит – и прежде благостный день уже кажется вечным изгоем судьбы, которому нет ни скончанья ни края. Ну что теперь сделаешь – тоже бывает; и лёгкая хмарь, надвигаясь от слабеньких облак, превращается в беспросветную тучу, из коей злобно и яростно хлещет кратковременный рок, фальшиво но грозно представляя себя вечным душевным ненастьем. А ты, глупый юрец, когда верёвку брал в руки, то подумал о том что ничего вечного нет на свете? Даже смерть всё равно новой жизнью оборачивается – а тут всего лишь погода недобрая, слякоть, или пусть хоть обстоятельства душу на минутку сломили – так ведь не до основанья, до бессердечия, и ты светлые замки снова на сердце построишь. В тыщу раз крепче прежних.
- Здравствуй, мой любимый юрочкин! Это я вернулся, твой благостный день, топоча копытами ражих небесных коней.
================================

Живёшь, веря в своё высочайшее предназначение и целью оправдывая средства. Лицемерие и подлость уже кажутся не запретными для простой души низменными пороками, а небесным соизволением для своего великого духа, который, веришь, рождён был прекрасным богом на всемирное деяние. Кто ты; пророк или сам господь, что убедил себя в праве хозяйски властвовать над другими, позволяя своей гордыне снискать на людей униженья, побои, и даже предательство? Ты преступил все мыслимые границы человечьей морали, которая уже не является для тебя главной заповедью земной твоей жизни – потому что сам считаешься рождённым для вечного бессмертья в другой высшей сути, а нынешняя бренная юдоль всего лишь малая толика будущего вселенского величия. Ты даже слов не находишь – мелки они, низменны – чтобы объявить миру свою судьбу и мессию.
================================

Бывает в моей душе так – что до визга, до тряски достаёт меня этот мир. И начинается с мелочей-то: ребёнок не вовремя взвоет, иль начальство взблатнёт на работе, то ли баба любимая лаской откажет – и уже вдруг морочится будто она другому далась, а прорабы меня ненавидят за норов, а дитё и не вырастет больше из слёзного воя.
Тогда прямо одна мне дорога – не влево ли вправо – а смерть. Которая становится, истинно, не ужасающим выходом из печальной судьбы, а верной надеждой души, до предела взбешённой мерзопакостной сутью. Даже адовы муки не пугают в сей миг: мне мнится что я, кой вынес безумие мира земного, обязательно должен оказаться в раю – по божьей решительной силе и его вековой справедливости. Но даже и если геенна – всё равно хуже этой юдоли не будет; потому что там я один, хоть и тысячи глоток орут, но чужих; а здесь близкие все, да родные, вроде сердцем желая добра, тут же словом и делом будто назло мне уродствуют.
================================

Стыдно … За себя ох как стыдно - думал я, подходя ко причастию. Оно ведь святое – а я кто? по сути своей мелкий бес с едва оперёнными белыми крыльями. Может быть, совершу ещё один, вдруг ли особо тяжёлый грех, и они отвалятся напрочь – я уже никогда не взлечу как мечтаю.
Проповедник видел меня не раз, слушал, обрящивал, и уже не глядит с осужденьем; в его глазах я даже вижу открытую усмешку вкупе с затаённым обывательским любопытством – ну как ты ещё наблудил, горемыка? рассказывай! – и глазёнки евойные чем-то похожи на протянутую ладонь побирушки, он ждёт тихих откровений словно звенящего злата. Как и меня, прельщает его сладость распутных блудниц: но за невозможностью открыто на людях грешить, телесами да чреслами, он тешит себя в своём сердце, рисуя порочные грёзы виденья химеры, облечённые моей блудной плотью.
Не мне, шаловливому зверю, укорять его веру, которая в сомнительной поповской душе вытворяет мятежные чудеса. И не ему, природному лису в заячьих веригах, судить меня за сумрачное неверие, которое хоть и силком, на цепях кандалов, но затащило мою упрямую душу в эту ветхую церковь.
==============================

… Уже воскресенье - словно бабочка рядом пятижды махнула. Её крылья - это папиросная бумага, и десяток таких дед Пимен выкуривает за день. Вот сейчас он стоит в табачном закутке клубного дворца, от лёгкого волнения смоля самодельную папиросу. Дружище Зиновий ему душу выложил на ладонь, и тогда уважаемый старик согласился выступить с трибуны. По повестке дня главным записан отчёт председателя, скучный как зимняя муха; но в клуб нынче селяне идут толпами, потому что остро назрел цирковой вопрос - по какому праву Янко называет людей золотыми вошами?
Дед оглядывает всех приходящих граждан, замечая таинки в глазах, а те кланяются ему приветливо. Кто радостен от предстоящей встречи, кто смел от рюмки самогона. Сердито прошагал мимо Калымёнок, лишь невнятно буркнув Пимену на здравствуй. Остановился надолго заболтай Красников, которому вечно спешить некуда. Неделю назад он поднялся на зорьке, отсидел с удочкой ранних петухов да солнца восход. Тут ему удача - жор соминый пошёл, шесть рыбин вытянул за четыре сигареты. Ну, за час получается. Вернулся домой он с лицом счастливого жениха, и сразу по дворам хвастаться. В каждой из хат превозносил Жорка свою добычу во два раза - а изб много. И вышло к остатку его вранья, что уж будто бы бреднем сомов тягал, а жена мешками домой сносила. Даже старенькие бабки досе пальцем показывают:- Ооой, бряхун!
Нынче Жорка при галстуке, и свежих носках. Поэтому не стыдится в душу заползти:- Деда, правда слухи ходят про твою свадьбу?- но отступил на полшага, опасаясь гнева. А Пимен лишь улыбнулся, занятый человеческими разгадками.
Жорик придвинулся опять, намеренно сберегая дедово доверие, и таясь от других.- Мне ведь за тебя радостно, что вся округа шепчется в один голос.
- Когда это правда шёпотом склонялась? брешут, конечно.- Но Красников не поверил, гляда на прехитренную улыбу Пимена. И поддержал слухи:- А я считаю, что Алексеевна - бабка ладная,- он на себе обрисовал весь бабий лад, даже по мотне похлопал ладонью.- Артём!- сорвался к громобою Буслаю. Тот Жорке неуклюже развернулся пивным животом:- Привет.- Здоров! Слыхал, как я мешок сомят прихватил?
- Да ну!- отмахнулся Буслай.- Таких мест в реке нет.
Услышав разговор, через плечи стоящих рядом мужиков протиснул себя Тимошка. Тыкая указательным пальцем перед утиным Жоркиным носом, он отчитал его за враньё:- Что же ты брешешь, Красой? мне недавно десятком хвалился сомов. Или память подвела?
Красников, не смутясь, рассмеялся вместе с мужиками, и дед Пимен легко похлопал Жорика по лысеющему темечку:- Выходит, дружок, что врань на вороту виснет.
Тут председатель Олег отозвал старика в уголок:- Отец, вы надумали как людей зажечь из маленькой искры?
- А ты подскажи, с какой червоточины начать, чтоб до крови сердца разбередила.
- Вспомните про войну. Тогда во трупных костях лежало наше полесье, а уцелевшие люди в пахоту впрягались за лошадей.
- Сто раз говорил, да уже не слушают,- брезгливо дед выпятил губы.- Для свежей памяти нужна новая война. А цирк - это детская радость, надёжа, и к нему следует подпустить светлячка. Я лучше прилюдно махну разноцветным фонариком-грёзой.
Смеясь кружевным речам Пимена, Олег увёл его на представительское кресло клубного зала. Смолкли разговоры, уполз из коридора табачный дым; изредка срывался смущённый кашель, да стукнула входная дверь, пропустив опоздавших.
Председатель одёрнул синий в полоску пиджак; мягкое эхо его берегущего голоса особенно сильно отозвалось под люстрой, густо сыпнув с потолка.- Добрый день, дорогие сограждане. Хорошее воскресенье приспело, сошли дожди. То ветры по просёлкам грязились, а сегодня воробьи купаются на песке.
Олег говорил не в пустой тягучий воздух обрывков перекрика и гама толпы; он светился вовнутрь людей, крадущими пальцами лаская их улыбки.- Поговорим о работе прежде. Ведь как жизнь начинается с любви, так и хорощий урожай сберегается севом. По весне были проблемы с топливом да запчастями, но трактора выгребли из хляби. Что сами добыли, а чем губерния подмогла. Надеюсь, мы и в этом году возьмём доброе зерно, колосок к колоску на ровной пахоте.
- И половину отвезём чужому дяде за сепарирование!- выкрикнул с задних рядов Мишка Чубарь, смяв папиросу от волнения.
- Нет,- ёмко отрезал Олег, будто плесневый ломоть ножом.- Монтажники дяди Зиновия обещают к жатве пустить новый сепаратор, в сотню раз круче старого. Там уже не допотопные триера, а скоростные барабаны, которые сортируют элиту: кукурузу и рожь, пшеницу и гречу.
Весь зал обернулся к Зиновию; даже дети малые зачесались его узреть, будто славного вождя. И дядька шепнул Серафиму на ухо:- вот видишь, дурачок, как нас честят. А ты потухшие звёзды с неба в копилку таскаешь, когда нужно было всего лишь обратиться к людям.
Председатель продолжил:- Хочу сказать, что при пахоте агроном заметил глубинные огрехи. И особо это касается тех краснобаев, кто соринку видит в чужом глазу,- возвысил он голос, косясь на Мишку.
- Ну что брехать?!- выхватился Чубарь с места, газету комкая; над головой её поднял словно знамя труда.- Все же знают, по каким буресьям я пашу каждый год, там пешком не пройти!
- Я не пёс уличный, и говорю правду. Старые механизаторы на этих огрёбах тоже поработали в своё время.
- Хватит вам уже бесноваться.- Дед Пимен привстал с палкой, ею Мишке махнул.- Уймись, сопеля, до окончания доклада.
По залу утиной дробью пролетел на излёте смех. Чубарь закурил в ладошку, а председатель хлебнул холодную воду. Откашлялся:- Животноводство наше подросло за счёт прибытка телят, а вот коровьи привесы остались те же. Двинулась кверху курятина, и яйца с нею.
- А то, что между яйцами, когда вырастет до земли?- Тимоха выкрикнул да спрятался за широкую спину соседа. Один из мужиков от окна ему ответил:- Когда ноги отрежут.
С начала разговора допустить бузы было нельзя, и Олег просительно поглядел в президиум. Оттуда зазвенел колокольчиковый голос профсоюзной секретарки:- Мужчины! потише, пожалуйста.
Установилась кривобокая тишина, переваливаясь в зале как утка с лапы на лапу; председатель опять потянул нить беседы.- Мы за мясо говорили. Свиней много держать не будем - только для школы, детсада и летней столовой. А в еду поросятина гуляет на каждом подворье, ещё городским остаётся. Уже по заказам стали резать.
- Трудом своим зарабатываем!
- Я не упрекаю, а для сведений сказал.- Олег обмахнул лоб платочком, маленьким в его кулаке.- По совету зоотехника занялись овцами, разведение их безотходно - шерсть да мясо. Вот есть ещё думка,- пред нацепил очки на уши, чтоб людей видеть ближе; листанул ненужные бумаги, будто ища в них поддержки:- что бы нам ондатр разводить? мех зверьков очень дорог, а питаются рыбой, обычными карасями. Особенного ухажёрства не требуют; дадим мы ондатрам отводной прудик - и пусть размножаются.
Знающий пахарь выкрикнул:- Ребята! про этих зверьков я сам читал в специальной книге! они приспособляются к условиям, как ящерки с разной кожей. Те зелёные, под цвет листьев, а хотят - становятся голубыми, будто радуга небес. Так и ондатры - дай им только воду, остальное додумают своим умом.
- Всё бы хорошо; да старый председатель, голова еловая, большой пруд арендовал жадным рукосуям.- Дед Пимен, опираясь на плечо соседа, поднялся с кресла, и оглянувши пристально сельчан, стал загибать пальцы ладони левой.- Рыбу они получили всю. Пять годков почти задаром. Теперь мужиков подпускают удить за денежки. Это раз. Никакой охраны природы от жадюг не дождёшься: карасей тягают мешками прямо в город, а карповых мальков, которые исподтишка разрождаться начали, оставляют гнить на болотине. Это два.
- Дедушка, чего ты злишься?- попрекнул Красников Жора, расхрабрённый крикливой бузой.- Ну, сдали в аренду пруд - так ведь это мелочи.
Старик даже визгом прорвался на льстивые Жоркины слова:- Мелочи?! Отдай, дурак, жену дяде, а сам иди к бляди!- Схватился Пимен за палку и прыгнул кузнечиком пред светлые очи баламута.- Речку отдай, да поле, и после леса наши - чем твои детишки кормиться будут?- стоял как виноватый раб перед ним бедный Жорик, и отступить было некуда. Рядом с дружком Буслай губу прикусил, словно горькую ягоду. Скривился от оскомины:- Возьмём завтра дышла тележные да погоним арендаторов заре навстречу.
- Оооо,- старик лапой махнул на глупость несусветную.- Верна пословица - коль в теле густо, то в голове пусто. С оглоблями попрёшься против наганов огнестрельных? силком тут не управиться.
- Это моя вина,- встал Богатуш посерёдке зала.- Я своим именем заключил договор на знакомцев из города. Что они вычистят пруд и запустят туда приживных мальков. Но меня обманули. Теперь мы должны разорвать аренду.
- Когда писался с ханыгами, то один был - а нынче мыкаешь. Ты весь виноват, до самого исподнего.- Пимен сопящими глазами оглядел мужика, кашлянув сердито.- И правильно говоришь, что бумагу порвать, иначе твоя глупость бедой обернётся. Чужаки на собрание не пришли, знать - не жить им здесь. Пусть улепётывают в свою тьмутаракань. Верно?
Громогласно ему подтвердили люди:- Верно!
Олег председатель стукнул кулаком по столу:- Закончилась кабала!- и оборотился к участковому, сияя победной улыбкой:- Май Круглов, ты слышишь народ?
- Слышу.- Капитан поднялся с места, спеша на сцену как долго жданый артист.- А если охранники за ружья схватятся - то на них и крест, сами виноваты.- Май потоптался хромовыми сапогами, будто пробуя деревянный помост. Сегодня он при мундире облечён властью.- Сограждане! Недавно я смотрел телевизор про отсталые народы земного шара. А почему так? зачем они мрут как мухи? ихнюю свободу и мощь подло высасывют жадные трутни, сиюминутно черпая богатства земель. Там малые ребятишки за день съедают лишь миску супа с краюхой хлеба, их ноги не держат ходить.- Капитан говорил спокойно, уверовав в правоту своих мыслей.- И я повидал на своей работе страшное людское бедствие. Оно коптит в сажу белые души; а для того, чтоб его уничтожить, нужно начать воспитанье с детей - потому что мы, взрослые, уже для сего мира потеряны.- Вздохнул Май приговорённый, хоть снова ему родись.- Сейчас перед нами выступит Янко, тревожный мужик.
- Он просто юродивый!- хохотнул громко Тимоха, трясясь припадком нехорошего смеха; и многие в зале заулыбались, ища средь соседей поддержку. Но Янка совсем не обиделся, хлопнул ладонью по колену:- Вот это да?! ты же наизнанку всё вывернул.- И чуть обождал, подбирая добрые слова для злых людей, надеясь прорваться в их шипастые панцыри.- Я когда вошёл, то сразу увидел скоморошьи личины. Бездумные и хитрые, трусливые - вы смотрели на меня, будто войной обьявить хотите. Но я сильнее всех, потому что правда моего природного естества выше корыстного лицемерия плутов. Вас здесь пять сотен человек собрались только ради меня, вы пришли жить моей жизнью - ведь в ней есть великая цель, а остальные обманны. Хочу я объяснить всем, какое будет счастье построить для детей цирк, зоопарк, или спортивную площадку. Но мы, видимо, ходим разными тропами - оттого что сладостная дорога к греху наезжена человечеством, а горькая тропинка благости едва протоптана одинокими праведниками.
- Это ты праведник?!!- яро возмутился нетрезвый Тимошка, втайне от жены успев хлебнуть из рукава. Его поддержали ехидным смехом дружки:- Гуляка и пьяница! Жену уморил с ребятёнком!
Схватил Янко отвердевший воздух, как огромный булыжник в тонну весом с новой цирковой опалубки, и потужась, метнул его на бедолажий сброд, целясь раздавить хоть одного негодяя:- Быдло окаянное!! и правильно я зову вас сучьим именем!!!- у Янки так сильно вздулись рёбра от злобы, что он не мог продышаться, глотая кусками удушье.- Великие люди славны своим работящим трудом: у них в настоящей жизни есть всепланетные гидростанции и дороги железные, поднебесные домны!- и льётся, льётся расплавленный металл в ваши лживые утробы, опухшие от лени да пьянства! Не мечтайте оправдаться перед страшным судом пустыми молитвами и копеечным подаянием. Даже деньги благотворительности уже распиханы по карманам воров, а детям нужна явая помощь.- Он, сгорбившись, подскочил к плакату цирка, тыкнул в него:- Вот ваша молитва. Вот!- и сбежал из зала со стыдом.
Никто не визнул противно. Олег председатель, дрогнув, кривенько улыбнулся:- Нельзя так разговаривать с обществом - его правота больше чем Янкина, хоть даже по головам.
- Не бывает большой правды и маленькой.- Вспыхнул в углу полковник Рафаиль, подожжённый случайной искрой.- Я приехал к вам из дальних краёв отечества, где подобная гнусная ложь затравила кровавую войну. Добрые люди!- обратился он к людям добрым, чьи глаза уже опалились огнём кулачного побоища.- Поймите, что великая неприкасаемая истина общества над человеком это лишь тирания властей и религий, которые владеют нашими умами. Телевизоры и газеты в уши кричат, молитвы и здравицы в ноздри поют - услышим ли мы после такой какофонии трепетную музыку своего сердца?
- Услышим. Ага.- У деда Пимена яростью заполыхали седины; а потом стало плавиться всё лицо, стекая кипящими морщинами к оскалённому роту. Переполняла старика бездумная ненависть, а поэтому сразу высказаться он не мог, и гневался, мычал:- Мммерзавцы отпетые, зззззапечные гниды,- заикался противно, словно гуттаперчевая кукла на костюмном балу, куда пришла голенькой:- вы подличаете героев отважных вровень с собой, чтобы оправдаться червивой душою - мол, все такие! а попробуйте, холуи проклятые, возвысьтесь до подвига!..
Бабы прятали детишек под юбками, уводя в даль светлую, пока не залитую чёрной кровью. Пацанята сходили молча, сжав в кулачках шоколад; а малые девки трусливо стали подвывать матерям, только сильнее распаляя бойню.

–>

болячка
29-Jun-14 01:31
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
В одной бригаде дело было. Я сам в неё попал сбоку припёкой, завербовавшись на подработку. Коллектив, конечно, неспаянный – сменный, как носки на хорошем проходимце. Трое взрослых мужиков, незнакомых друг с другом, и потому оберегающих свой покой от душевной смуты, которая всегда сопутствует таким вот лоскутным компаниям. К тому подстройся, этого не обидь, а тот какойто прилипчивый: лучше уж, сидя тихо в углу, свою кашу жевать – чем на виду у всех к чужому мясу подбираться. И хоть двое молодых заводил, что работали с нами, приглашали к общему столу с самогонкой – но нет. Сами-сами.
Ребятишки те настоящие оторвы. Где что украсть унести, а потом выгодно сбыть, они знали назубок, будто ещё в роддоме торговались с акушерками – вылезать или нет, и куда, и за сколько. Стройматерьялы налево таскать мы им запретили, так они хвать старую щепу да гнилой рубероид, и через забор его к бабушкам на деревню.
Я вот интересное заметил, что молодое поколение много легче нашего приноровилось к гибким временам перестройки и демократии. Уж больно у нынешних ребятишек хребет пластилиновый – во все стороны гнётся, куда ни толкни. Если у нас был хоть и изменённый, но всё же крестовый кодекс коммунизма – не украдь, не убий, помоги – то у них главная заповедь нынче – не опоздай к раздаче, толкайся и бей чтоб успеть. Когда мы со стыдом берём горсть электродов на домашние нужды, на справу – они тащат мешками, обозами всякую дрянь, лишь бы взять чтобы кучей у жадного сердца лежала.
А работать молодёжь не хотит. Вот этих двоих мне силком приходилось настойчивать – покорного вести, а упрямого тащить – вручая им рабочее оружие. Я таких называю самострелами: он легче себе указательный палец отстрелит, чем возьмёт в руки винтовку – то бишь лопату, лом и кувалду. И не дай бог куда отпустить хоть на пять минут – через час только нехотя приползёт.
Однажды утром сидим – досиживаем перед телевизором. Последние минуты до смены всегда самые сладостные, и ясно почему хочется, чтоб они длились вечно. Ведь там, за окном, восемь часов пыхтенья с лопатой и отбойником, да ещё на жаре, когда осколки бетона впиваются в брюхо индейскими стрелами. И хочется пить – а кругом только пески, барханы да саксаулы.
Тут входит весёлый прораб и говорит нам как обычно, что грядут великие свершения, что мы закроем пятилетку за три года – а помогут нам в этом два новых напарника – встречайте, товарищи.
Изза его широкой огрузлой спины, сминая кепку в руках как дедушка ленин, появляется невысокий мужичок некрепкой наружности, а следом за ним премолоденький богатырь, тёплый да губастый как валенок. Первый слегка хмурится для солидности, а второй смущённо прячет глаза с улыбкой предвстающего солнца. У мужичка множество ходок за плечами, судя по тюремным росписям даже на веках – а пацан, видно, и не целовался ещё взасос.
Тут-то наши заводилы показали себя во всей своей пластилиновой красе. Я никогда не видел, чтобы люди так быстро менялись, в натуре: ну через час, иль через сутки себя погодя – а здесь всё случилось одномоментно – стали цвиркать сквозь зубы слюной, бычиться на нас двумя пальцами, и сигаретки переложили в кулак как держат на зоне. А пацанёнка покровительственно захлопали по плечу – всё путём браток, мы с тобой, никого не бойся. Но сами затаённо поглядывали на новенького мужичка: приблизит ли он их к своей важной особе.
Приблизил. И подманил даже, в конце смены послав их на деревню за угощением. Те мчались наперегонки с радостью услужить авторитетному дядьке. Как же: этапы, вертухаи – тот самый блатняк да шансон, который они слушали по приёмнику, а тут он вживую поёт, распушив золотые павлиние перья.
Но я здраво ошибся, когда плохо думал глядя на их пьяный стол. Мужик этот, по прозвищу гуня, оказался назавтра настоящим работягой. Вместе со своим молодым пацаном он махался лопатой так, что мы втроём не успевали вскрывать отбойниками дорожный бетон для копки под траншею. А тех самых заводил, которые мечтали укрыться от дел за его тюремной спиной, он попросту говоря зачмырил: даже если кто из ребятишек просился покакать, гуня веско отвечал – тут волков нет, сери в яме. И по жизни мужик оказался путёвый, мы с ним иногда беседовали за бытьё. Мать свою очень любит, голубей обожает как и все подневольные люди, и здраво понимает мерзость всех своих прошлых грабительских делишек.- А что же ты на светлый путь не свернёшь с тёмной воровской дорожки?- спрашиваю я, поддевая ломом тяжёлые глыбы бетона и сворачивая их с нашей дороги, а сам словно бы показываю как надо чистить себе новое счастливое будущее.- Поздно,- отвечает он мне один на один, оттого что посвящать сторонних людей в нашу откровенную беседу я не хочу изза оказанного мятущимся человеком мне доверия, и он не желает тоже от своей одинокой тюремной стыдливости.- Я уже не видю в будущем ничего для себя хорошего, потому что потерял толковую профессию, нежную жену, и даже навыки жизни. Представляешь, я не умею жить как все люди-дюди. Моя вся судьба от ходки до ходки пуста, только пьянки-гулянки. Я давно разучился общаться с людьми – если что поперёк, то я сразу хватаюсь за нож. А в тюрьме хорошо: уваженье, покой и баланда.
Мы с гуней недолго разговаривали: вот так, накоротке, во время маленьких перекуров. Но после этого уже смотрели друг на друга не глазами, а душами.
Через десять дней мы не только получили премию за ударную работу, но и заказчик накрыл нам вкусную поляну. А спустя ещё месяц гуню посадили в кутузку, потом и в острог на долгие годы – у него по пьяной злобе опять нож оказался, бешено в кулаке бился и требовал крови.
================================

Чем можно дарствовать родине в высокопарное время патриотизма? Всякий ли пожертвует благополучием сытой жизни, зная что бойкот чуждых стран, объявленный его отечеству, обойдётся лично ему лишением заморских фруктов да овощей, подорожанием бензина в разы, и скачком цен до немыслимых вершин, с которых они будут широкоротыми нулями хохотать над прежней стабильностью.
Но и это всего лишь обывательское бытиё, коему пока не грозит голод да холод. А ведь есть ещё жизнь и смерть – первую возможно придётся отдать во спасение родины, со второю наверно суждено повенчаться навечно. Хорошо, если так: а то за отечество бывает остаться калекой. Не человеком с органическими возможностями – как говорят с телевизора – а закалеченным в калеку калеком, над которым жалостливо и скорбно склоняются люди с пустым подаянием, потому что в этих деньгах нет ни капельки веры в новую жизнь и любовь изломанного человечка, и редко кому удаётся снова воспрять из обрубка в цветущее дерево.
Жертвовать родине можно легко – но не зная судьбы окончательной. В сердце должна сохраняться надежда что всё обойдётся, будет как прежде и встарь, и желанное счастье придёт – но не гдето к комуто, а нам. Вот тогда без страха идти и на смерть – на нелепую, случайную, беспечную. Сознательно ж сдохнуть во имя других, хоть даже под пытками, способны герои одни, гастеллы матросовы. Величавое племя ЛЮДЕЙ.
==============================

Непонятная человеческая сущность – стыд да срам. В ней есть и физическая и моральная сторона неловкости положений, в которые попадают люди. Оказаться голым на виду у толпы или обделаться от недержания в магазинной толчее – это всё телесный позор, гадкий и грязный, но за него меньше грызёт совесть, особенно если свидетели больше в жизни не встретятся. Память только лишь иногда будет подкидывать эти воспоминанья, да тут же сама оправдает грех смехом.
Моральный стыд глубоко заедается в душу, словно бы вместе с желудочным соком разносясь витаминными молькулами по крови, по сердцу, запитывая и разум в систему обращенья – как бы мозги потом ни искали пустых оправданий преступку, а душа всё равно каждый раз содрогнётся, будто кару вменяя вину.
===========================

Я пристально смотрел ей в глаза, смущая влекуя горя. У меня нутро уже трещало от огня, всё в пылающих головешках – но снаружи только красное слегка бросилось на скулы, и не понять ей было, то ли это в самом деле зов души, порох плоти, то ль просто загар от липкого апрельского солнца.
- Юра, ты знаешь, надо сделать там – там-тамтамтам… - и я уже слабо слышал её буквы, нечётко слова; а один только трепетный голос, себя сам боящийся, проникал не в уши но куда-то сквозь барабанку на сердце, и он дрожащей хрипотцой своей был похож на испуганную лягушку которая быстро молотит лапками попав в бабкино молоко и всё ещё надеется выползти выпрыгнуть уже увязнув по самые зелёные лупатенькие глазёнки. Вот так безо всяких препинаний она мне чтото говорила о работе, не понимая себя – а я с бешеным мужицким восторгом находил в зелени её глаз множество новых, за неделю расцвётших букетов сирени.
================================

Пораньше сегодня ушёл Зяма с работы, чтобы проведать дружка - заболел Серафим. Не то что ходить, летать не хочет. Есть отказался. И пытает у дядьки разные странности.
- Зиновий, хочу тебя спросить, - вдруг надумал он важную мысль, и если бы Зяма промолчал, то по лицу пацана было видно - обратится к деду Пимену. А на выселки больному – ох, как далеко идти - и можно заблудиться, попав на волчьи клыки.
Дядька пожалел парня: - Чего тебе? спрашивай, - отложив хозяйственные хлопоты.
- Слышал я, в книгах читал, по радио, наяву видел: что искусство не горит. Верно?
Улыбнулся Зиновий, полыхнув в сумраке задвинутых штор сверчком сигареты. - Важное не горит; а дребедень всякая от искры зайдётся, от недоброго взгляда.
- Как ты думаешь: прекрасный человек - это тоже искусство? - огромные глаза у Серафимки, и в них умещаются метровые размеры картин да саженные плечи мраморных статуй. Прямо целый музей легко разместить в его детской душе; и Серафим от переживания будто выше стал - трепещет крыльями, беспокоясь по вечному. Ему бы дал бог слух да зрение - на музыку и живопись, вот это красота! - а крылья что? что перо мягкое? подушку ими набить, - сокрушался парнишка.
- Человек прекрасный - уже талант, почти гений, - восторгнулся Зяма. - В нём отвага и честь, справедливость и трудолюбие, воля, милосердие, благородство.
- А плохое в нём есть? - Серафим поднялся с лёжки, и скрестив ноги, уселся на диване.
- Думаю, да. Но самую чуточку. - Дядька подозрительно глянул на парня. - Я так и не спросил: где ты был, Серафимка? мы днями тебя заждались.
Малый, улыбаясь, потянулся к небесам: будто сладко ночи провёл да не выспался.
- В дальней дороге удачу следил. Устал с радостью как охотничий пёс.
Вскоре Зиновий ушёл за молоком, а Серафим остался в доме один, если не считать подпольных мышей, заговорщиков. Вставать с дивана не хотелось, но он испугался, что болезнь лишит его сил. Потому, кряхтя, стал на прхладный пол во весь рост; тут палубу шатнуло, и парень захлебнул солёной морской воды. - я брежу - пронеслось горячим ветром, а к телу, мокрому от брызг океана, прилипли знойные пески с острыми перьями лохматых кактусов. Серафимка крылья расправил, глаза поднял - да лететь некуда: на жгутах толстых лиан качаются голоногие обезьяны, закрыв спинами синее небо. Он бежать кинулся, за солнцем в горизонт, и казалось ему, что быстрее гепарда несётся по травам, земли не касаясь; но только лишь больными шагами переступал по половицам и втыкнулся в стену белёную.
Она настежь раскрылась; через порог стайкой зашли пингвины, переваливаясь в длиннополых костюмах, и Серафиму пришлось посторониться. Пятеро их - расселись за столом, без внимания продолжая беседу, тихую и несвязную. Над парнишкой летали маленькие самолёты как мухи: небритые лупатые пилоты ехидно ухмылялись его слабости, норовя стрельнуть из пушки прямо в лоб. Сил не было отмахнуться.
Он сделал два шага к крыльцу, к свежему вечеру, но в дверь протиснулась морда бегемота, и вместе с рамой на пол полетели крашеные наличники. Серафим закрылся руками от осколков, и не видя равновесия, упал навзничь.
Когда дядька Зяма вошёл в дом, Серафимовы птицы да звери ломанулись в свои страны света, давя друг дружку. Зиновий, встревоженно забегая, поскользнулся на крови, а потом пацана разбитого высмотрел.
- Серафимушка, родненький, да что с тобой! - заголосил он, тряся губами, и время потерял со страху; но оно само нашлось, и пока Зяма кудахтал, секунда минуте открыла окно, а та уже заорала играющей малышне во двор: - ребята! больничку скорее, Серафим разбился!
Вскорости приехала машина тёмным лесом за лечебным интересом, тормознула у ворот: - Где тут наш больной живёт?
Серафимка сам поднялся на ноги, опираясь на дядькино плечо. - Ты, Зиновий, только мужиков завтра не пугай. Я через пару дней возвратюсь.
- Лежи там, геройский малый. В палатах за тобой уход будет прекрасный - не то, что я. Как увидел тебя, так и разум потерял. А всего делов - грипозная простуда.
Зяма успокаивал мальца; но в больнице сам над врачом тяжёлой думой повис, распяв мозольные руки в серые оштукатуренные стены. - Говори, доктор, правду. Моё сердце вещун.
Врач потёр свой плешивый затылок, сгорюнившись над бумагами. - Облучился парень радиацией, - вздохнул признанием. Встал с кресла, сломав в пальцах карандаш, и от хруста деревяшки завыл покаянно: - Ну не может медицина спасти его! понимаете?!.. не может.
Дядька голову вскинул к тлеющей люстре, и закрыл ладонями мокрые глаза. Глотая позорящие слёзы, он промычал сопливым плачем: - сколько ему… жить осталось?..
Мудрый Зяма легко связал все разнородные нити в один клубок, и на работе допытался Еремея: что да где?
- Сбежал малыш наш. Вот так собрал вещи, и скрылся в далёких краях. Там, где гуляют пингвины любимые да носороги топчут землю, - хмыкнул мужик. Янко его за грудки, не уследил - кричит; насилу Муслим оторвал.
- Что я за ним, хвостом ходить должен? - пенится зло в Ерёминых глазах, и жёлтый туман через веки выплёскивает. А Янко скукожился от налипшей крови, какая бьётся в аортах да венах; когтями боевыми скребёт он: - Убью, гад!
Зиновий грохнул Янку сковородкой с грибами, рассёк скулу. – Ерёма, не томи. Признавайся как мальца проглядел.
Еремей глаза упёр в полицу, а самым краешком за чугунком следит - хоть бы голову не пробили. И Янко, волком глядя на Зяму, спрятал свою звериную натуру поглубже в логово, чтоб при случае напасть со спины.
- Я не стал его стеречь, сам отпустил, - признался Ерёма уже внаглую. А мужики будто не поняли: зенки их как пилы вращаются, скальп его снимая.
- зачем?! - шепчет дядька, и следом за этим хрипом ужасное должно произойти. - не юли, дурак, режь правду.
- Серафим хочет не жить каторжной душонкой, а порадеть для общества. Я ему только подмогнул.
- Ну и сука же ты, - встал Янка над сникшей головой с таким презрением, что в повинное темечко противно ему ножик всадить. Швырнул он серебристый клинок сразмаху, и наборное оперение закачалось в створке шкафа.
- Погоди. - Зиновий черканул взглядом, отсекая от лживого блуда Еремея, порядочного мужика. - Парнишка спас тыщи людей, а может мильёны.
Но Янка юродиво башкой покачал: - Ох, как вы спелись на поминах Серафима; тогда уж гроб ему заране сколотите. И Олёнке, сердечнице, которую в город свезли.
- Заткнись, пожалуйста, - всунулся Муслим с белым примиряющим флагом. - Товарищи мы, на людях братьями зовёмся.
Поскучнели они, раньше бывалые такими закадычными, что не дай бог кто чужой в нос одного пихнёт. Всей сворой бросались, оплёвывая втрое превосходящих противников.
Дядька Зиновий целого взвода стоил, а теперь у него из рук колкий топор валится, инструменты с пальцев выпрыгивают.
- Чего тебе хочется, милый? - спрашивает Зяма болезно, а сам к окошку воротится, чтоб в глаза не глядеть.
И слышит ответ слабый, кой приходится самому додумывать: - я молюсь... вот послушай, что я Христине сочинил, и вам тоже - когда предзакатным пожаром день выкажет слабость свою, огромные чёрные жабы плач звёздный на землю прольют; припустятся струи косые, вдогонки по окнам звеня, и сила на ноги босые поднимет с постели меня; мне станет свободно и зябко, на мокрую спину стекла присела больная козявка, ей крылышки ночь посекла; у ночи в припадке безумном шальным уходящим лучом убит её первенец, сумрак, убит разобиженным днём; день вечеру мстил за уход свой; я встал,тьма у гроба стоит - ты мальчику сумраку родствен, стань рядом - мне ночь говорит; с зажжёной свечой в изголовье стою и молитву служу - дай благости завтрашней новью, дай новую жизнь малышу, спаси, сохрани, ты ведь в силах, и сумрак, и ночь, порадей здоровье моё и помилуй раскаяньем завтрашний день… дядька, а киноплёнка цела?
- Да. - Зиновий улыбнулся тому, что парнишку тревожит. - Ты её закрыл собой.
Тяжко мужикам, что крохи Серафиму остались. Ещё хуже, как смотрит он на них, а вида не подаёт. Смеётся через силу, подлец, пытаясь развеселить. Только Янке самому убить его хочется; и Еремей увёл Христину из комнаты, боясь за неё.
Паучья сеть под глазами у парнишки, никогда этих морщин видно не было. Сразу ясно, что ночью не спит - всё думает. О чём?
Страшно Серафимке, может: ручки сложил да трясётся под одеялом. Столько красот и удовольствий он не познает никогда, столько земель не облетит, которые видел в снах. Муслим ему греет ладони - и брешет, брешет о необыкновенных чудесах, стараясь наверстать в шахерезадовых сказках непрожитую жизнь.
Уютно Серафиму, может: ручки сложил и ждёт того света. Кой в глазах его озарился предвестием обожествления души, простившей бренному телу все мелкие грешки. Стоит в ногах Рафаиль тишайший, мурлыча разные философские глупости. Про ненависть да войну, про доброту и мир.
Дед Пимен привёл священника. Михаил гордый окропил от бесов больничную комнату, попутно вразумляя Серафима: - Я стану просить за тебя. Но и ты, чадо, уповай на нашего господа.
А Май Круглов сказал просто: - Ты защитил нас, парень.
И Серафимке приятно стало; он улыбнулся без муки: - Идите домой. Когда я услышу, то позову вас.
Зяма подоткнул одеяло. Встал, и зашаркал со всеми во двор, оминая карманы слепцой за сигаретами.

–>

трепет
22-Jun-14 06:45
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Тяжко быть некрасивым. Даже смертельно жить. Утром, проснувшись, все люди подходят к зеркалу, чтобы помять своё лицо если опухло, чтоб сбрызнуть его водичкой если подсохло – а монстр боится зеркал и страшится своей омерзительной рожи. Он и рад бы убрать обвислые щёки, подрезать торчащие зубы, и расшить поросячьи глазки вытаращенные в пустоту – но у него нет денег на операцию, потому что таким страшным доверяют только должности мусорщиков да уборщиц.
Любой прохожий на улице видит этого человека единственный раз в своей жизни, мельком ужаснётся и пропадёт навсегда в своё бытиё. А монстру каждый миг день год своего появления на людях кажется, что это один и тот же человек ехидно смеётся над ним, показывая пальцем, и словно бы всю жизнь следует по пятам, чтобы иезуитничать за спиной.
Для людей в погожий денёк светит солнце, лаская согревающими лучами; а для монстра здесь адово пекло, в котором он потеет от взглядов, от страха, тут же сгорая со стыда тяжёлым чёрным резиновым пеплом – как кукла которую с радостью купили для ребёнка, а он пять минут наигравшись бросил её в огонь, потому что страшная.
С такой рожей трудно жить, но легко умирать. Она ведь даже не успевает приобрести друзей, опаздывает хоть на мгновенье привлечь их своей прекрасной душой, открытостью речи и искренностью чувств – чтоб не дай бог стать ей другом, люди бегут со всех ног, драпают как от фашиста, и даже кажется с перебитыми ногами будут ползти из последних сил, крестясь и отмахиваясь.
Но вытащив это уродливое тело из петли и вдавив его неподатливый горб, вылупленные глазищи, торчащие зубы – в красный гроб – мы обязательно скажем какой великой душой обладал этот простой с виду человек – и душа нас услышит, содрогнётся от непоправимости смерти, а господь над ней сжалится и снова дарует ей жизнь. Она с надеждой и радостью вернётся в ожившее тело, восстанет из гроба счастливой – на те же страдания, на муки и пытки.
=============================

Вот идёт трамвай. Вот мы с мальцом в нём живём, конфетки жуём. Вернее, жуёт он один, потому что мои зубы ослабли уже бороться с едкой карамелью – я дома больше на мягкое мясцо налегаю, которое курочка бережливо откладывает на своей груди.
- Эгей…- шепчу ему в ухо, оттого что вокруг нас столпился народ, и галдит, торопясь на работу.- Скоро нам выходить.
А мальчонка не отвечает мне, занятый разглядыванием картинок в соседском планшетнике. Что там? ну конечно скоростные автомобильчики самой последней марки, на которых теперь даже можно летать – и многие, кстати, так делают, косморакетами стартуя из дорожных заторов.
- ты чтото сказал…- повернулся ко мне малыш. А в глазах такое мечтательное выражение, и на губах улыбка до самых ушей, что будто он оборзел всю нашу Землю с высоты птичьего помёта.
Этой конфетной сладости сейчас долго придётся объяснять обстановку, и я просто беру его за руку да и вывожу вместе с тельцем на свежий воздух под вольный ветер что с юга дул.
Он вдыхает морозные запахи булькающего в носу кислорода; он получает новорождённую толику природного озарения; а следом приходит к нему благородная мысль.
- Мы же деньги водителю забыли отдать!- Тёплая купель дышащего паром трамвая снова принимает моего мальца, даже не снявшего тулупчик и валенки; а я разинув рот от испуга нежданной потери, остаюсь на поверхности с призрачным крестителем отцом никодимом – который раньше меня соринтировался и тут же, как клуша перья приподняв рясу, прыгнул задом на сцепку вагона.
Я за ним; но поезд уже набирает ход и в окна кричат мне струсившие пассажиры, взявшие билет до через час остановки. Машинисту меня не видать: а я споткнувшись и падая лицом наперёд, чувствую как батька никодим успевает подхватить меня чем-то словно рыбу садком. Я висю карасём на кресте никодимовском, зацепившись об него капюшоном, а хвост мой дребёзжит сапогами по шпалам. В ушах отдаётся какой-то квадратный стук, будто к эшелону приделаты кубики вместо колёс – те самые, с буквами, которыми играл я в своём завлекательном детстве.
Мне было три годика, и батя купил мне коробку: я думал с конфетами и не слишком подарку обрадовался, но когда он вывалил кучу всю в кучу, да ещё тут же построил из них высотную башню и рядышком дом, то глазёнки мои расчетверились-размножились в разные стороны от великого счастья.
Когда я это вспомнил, то всякий стук и дребезжанье в моей голове прекратились; и я услышал тихую песню, про то что вот превращусь сейчас в перепёлку и полечу к батюшке своему, туда где работает он простым сельским ратаем, перепахивая небо на гектарные лоскуты – чтобы каждый из них обратился кто в зерновое полюшко, кто в сад-огород, а то и цветник дикой благоухающей розы. И так хорошо мне, словно ктото сверху поцеловал меня в губы, но не вытягивая изнутря жизненную силу, а вдувая ещё больших мощей, которых на земле ни у одного человека не сыщешь.
Вот бывало с кем так, что смотришь на белый свет своими человечьими глазами, а кажется что сквозь меня зрят любознательные очи доселе неведомого существа, в душе моей ране не появлявшегося – но доброго, до ужаса милосердного ко всем живущим на свете тварям, которому и едва слабое деревце станет дружком, и пиявка присосётся лучшим товарищем.
Очнулся я оттого что ктото бил меня по щекам.- снимите меня с креста,- прошептал я ему, ещё не видя лица, но уже представляя римского легионера с копьём, железной шляпой и в белых тапочках.
- Какой к чёртовой матери крест?!- раздался трубный бас мне подумалось что архангела.- Ты на трамвайной сцепке висишь.- Оказался то здоровый окладистый мужик с воооот такой бородищей, в которой наверное застревала даже капуста из борща, и потом прорастала новыми кочанами, а он каждую осень собирал дозревающий урожай.
Я смеялся сам над собой, и над всеми; а разгневанный водитель:- Сумасшедшие оба!- кричал на нас очень жиденько и испуганно.- За два грошовых медяка чуть под колёса не попали и движение из графика выбили! Тьфу на вас.
И все разошлись по своим делам. А мы с мальчишкой остались одни во вселенской снежной пустыне.
================================

- боже мой, как ты прекрасна в этом удовольствии, когда купаешься будто розовое голожопенькое дитя в моей ласке и нежности,- шептал я целуя ресницы и благодарные слёзы, слизывая капельки пота с трепетного покрасневшего чела, и чувствовал всем телом своим как трясёт её подо мной словно Землю, измученную долгим воздержанием покоя и стойкости, чтоб не взорваться, не зашибить оказией благополучное человечество; и вдруг прорвавшуюся раскалённой магмой поначалу в одном кратере маленького вулкана – а потом эта мелкая легкоусмиримая дрожь разнеслась возбуждённой нарастающей тряской по всем затаённым уголочкам планеты, где копились терпели великой мощью подавленные, но всё же непокорные силы божьей природы. Ураганы цунами землетрясения сметали всё живое и мёртвое с этой взбудораженной космической плоти – и только я в сей прекрасный жизнью ужасный смертью миг – её господь, обожатель и обладатель – мог повелевать и она мне покорна была, смиряясь ликуя моля.
==============================

Я счастлив своей жизни, мне всё в ней нравится; но если придётся умереть, то думаю что буду и смерти рад, потому что в ней много для живых неизведанного. А я очень любопытен.
Только это не мелкое обывательское любопытство. Сплетни и молвы, подглядка подслушка поднюшка за людьми меня почти не интересует. Признаюсь – почти – оттого что всё же краешком своей человечьей породы я сравниваю с собой как другие люди живут, и всё ещё немного завидую если они это делают лучше.
Но в тысячу раз больше нашего мещанского мирка мой разум взбудораживает бесконечие и непознанность вселенского мира – ведь должен он гдето кончаться и ктото ж задумал его, смастерил, и вот прямо сейчас совершенствует в краткий миг моей жизни. А если я через секунду умру, силком или волей своей – хоть равно эта воля не моя будет, а судьбинская – то через девять дней узнаю уже букварные азы смертной науки, через сороковины прочтут мне преподаватели – в белых перьях иль с чёрным хвостом – физику химию и анатомию моей души. А после ста по земным меркам дней меня призовёт господь. Будет ли он стариком иль мальчишкой, велик или мал – то неважно. Главное – чтобы он не отнял меня у меня самого, чтоб я и там осознал себя – есмь.
============================

… Очень ранним утром, когда вторые петухи только должны были пропеть, я играл с Олёной в футбол… На небе нахрапистом здоровые черти и маленькие крикливые бесенята гоняли против друг дружки лунный мяч. Видимо, молодые выигрывали, раз сплочённо они целовались да прыгали под самое седьмое занебесье после каждого забитого гола.
Болел я за малышей; но Олёнка не верила моим триумфальным лозунгам, и переживала, когда же её команда начнёт побеждать, шибче переставляя ноги, падая под любой опасный мяч. А я смеялся да подзуживал, прося свои звёзды плотнее сдвинуть створы ворот, чтобы ни один чёрт не вырвался из штрафной, сшибая плечами лёгонькие кегли бесенят. Я злорадством раззадорил жёнушку до слёз и ненависти: сбросив с плеча мою жалостливую руку, Олёна сломила сук от берёзы, оседлала как норовистого скакуна, вывернув ему челюсти до жуткой боли, и кругами ввинтилась в высь. Она соскочила посреди своих, визгнула будоражаще, призывая к беспощадному бою.
Долго я глядеть это безобразие не стал; а прыгнул в седло соседского летучего мотоцикла, и тот на двух костях вынес меня на футбольное поле. В первую атаку меня бросил азарт: луна металась в моих ногах, преданная настоящему футболу. Гол я не забил; остановила Олёнка изуверским подкатом, за что тут же получила предупреждение от рогатого арбитра. Зато её похвалили товарищи по команде.
Мои же бесенята опасались сталкиваться с соперниками в клинче, держась на дистанции, и растаскивали поле длинными пасами. Черти за ними не бегали, сбивая донельзя прокуренное дыхание, смолёное в адовых печах - они бесстрашно сходились к ближнему бою, лучше зная хитроумные уловки да западни. Команда стариков надеялась на опасные контратаки Олёнушки, а она уже отыграла два гола.
У меня заколола печень, раскрыв свой сонливый рот и плачась каждой травинке, пылевому облачку. Три раза я падал на колени, поднялся; а когда счёт поровнел, черти унесли меня в носилках. Над собою видел лицо жены, капал горький дождь из её глаз, и если это слёзы - пусть сопровождают меня даже на тот свет…
Точно, слёзы. Только не Олёнкины.
- Макаровна, чего ты плачешь?
- Да жить хочется. Ходила вчера на базар, разговаривала с девками, которым так же лет, как и мне. Они всё печалились за свои болячки - то шею ломит, то ноги крутятся – а я улыбала над ними, думая, что всё худое от меня далеко. Но под вечер сестрёна Тонька слегла с огромным давлением крови - и там, где в корыте купалась, даже подняться одна не сумела. Позвала б я соседок на помощь, да пока добегу туда и обратно, утонет моя Антонина. Так сама волокла её до постельки.
- Ты сеструху жалеешь?
- И себя тоже. Вот будто на пороге нашей маленькой спаленки я учуяла смерть, когда чёрную крысу в ногах разглядела. У нас сроду мышей не было, а вдруг припёрся здоровый пасюк - как пожива ему здесь. Ногами я его, и палкой била - только сбежал проклятый.
У Макаровны волосы сзади бантом подвязаны; на ногах карпетки новые, необуваные. И сарафан в цветах, а по ним бабочки летают.- Иду я, ребятки, докторшу звать. Если не в тягость вам, поможьте капусту полить.
Тут Умка во дворе кур дразнил, бросая им высохший помёт. Встрепенупся гребнем кверху :- Баба Макаровна, а можно я сам полью?
- Ну, раз вызвался - то геройствуй!- С тем и ушла.
Олёна мыла сливы занятая, но всё слышала.- Сынуля, трудно будет тебе. Может, и мы с отцом как слоны впряжёмся?
- Впрягаются лошади,- мать поправил малыш, и укоризненно покачал головой: эх, грамотейка, мол.
- Ах, вот ты как с бедной больной мамочкой,- Олёнка даже за поясницу схватилась; и согнула её невыносимая, и сломала здоровье.- За то, что такой добрый, что сердце у тебя ласковое, да слова поперёк не скажешь - работай один. А нам с Ерёмой тешиться некогда - скоро на речку пойдём.
Умка бросил наземь птичьи котяхи, через садовую калитку вприпрыжку пробежал на бабкин огород. Я поверх газеты смотрю, что он будет делать. Стоит, думает. Нахмурился. Чует, какое большое дело предстоит. Там вилков сорок капусты, на каждый надо вылить полведра. За один пробег две половинки - он же мальчонка. Ох, замучит пацана высшая математика.
Я жалостливо спрашиваю:- Тебе помочь?- Сын головой отрёкся молча, из волосьев сверкнули его сердитые глаза.
- Обиделся на меня, что мы с тобой купаться пойдём,- шепнула Олёна.
Малыш ушёл в дом за ведёрками; а когда вернулся, то нарочно грякал себя по ногам жестяными кадушками, стыдя нас. И поначалу летал прожогом - да силу не сберёг. На четвёртой ходке Умка устал; улыбаться пробовал, и бегать также, но скрёбся сандалиями по земле, а на виске билась раньше невидимая жилка. Олёнка уже умоляюще смотрела на меня, надеясь что-нибудь придумать - хоть какой капкан для гордого малыша. Тут я громко крякнул себя за забывчивость:- Вот растяпа, я ведь картоху не полил. Что же ты - сам льёшь, а мне не подсказал?
Улыбнулся русоголовый ландушек устало:- Я не знал.
Забрав из дома последнее ведро, пришлось мне растеряться перед воробьями на ветке:- Эй, хомяки летучие! где нам посудину под воду взять? Нас трое, и Олёнке не хватило.
- А у меня два. Я могу маме отдать.- Умка уже радовался придуманной работе.
И пошли всей семьёй на колонку. А идти - в даль светлую, к солнцу ясному, где рябина растёт пышнотелая. Стоит она руки в боки, на всех поглядывает; кого ветвями прикроет от жары, а кого и по заду хлестнёт за проказы.
На обратном пути сынишка распустил крылья, забежал вперёд, и я шепнул Олёнке:- Думаешь, буду картоху поливать?
- А я огурцы?!- засмеялась она в ответ.
Прикончив быстро огород Макаровны, мы разошлись ждать обеда. Умка нырнул баловаться в кусты, Олёна неспешно потопала к закипающим чугункам, я снова сел за газету. Тороплюсь, глотая строчки как хлёбки ароматного супа - с топлёными ломтиками сметаны на презелёных лопушках капусты. Легла картошка на дно, и оттуда маячит - боясь, что мы её съедим. А мне слышно с крыльца, как она скребётся по алюминиевому боку кастрюли, пытаясь вырваться на свободу.
Я облизнулся, свернул газету; но тут под передовой статьёй о трудах и заботах людских обнаружилась фотографическая заметка про мальчиков продажных. В нашем посёлке их писюнами зовут - с лёгкой руки одной местной курортницы, которая лет пять назад привезла с юга невесть что, и непонятно чем лечится.
Представился мне в сей момент Янка - плечистый да высокий - будто звонит ему из борделя сисястая мамочка:- пришёл заказ, выезжай, машина у ворот!- И бедный Яник, подавившись горячим пирожком, живо раздевается за ширмой, чтобы натянуть белые обтянутые трусики с ватными подкладками. Он что-то морочит нам с Верой в своё оправдание, несусветную брехню - а мне стало его нестерпимо жаль… я смял губернскую газету, мечтая о том, чтоб подобная еволюция рода человеческого не докатилась до мужиков и баб, до Верочки и Янки. Хоть он злой очень, словно в логове рос, но как бы ни корил меня за ошибки - всё же пример берёт. Поначалу шуткой втёхался в симпатию; потом влюбился беспробудно, хотя нос от бабы воротил - а теперь уже жениться затеял. Целыми днями на работе, и дома наверное, поёт нам про Верочку, рядом ли она иль вдалеке от него. Дядька Зиновий сказал мне тихо, что и с ребёнком он торопит невесту.
А на днях мой жестокий товарищ было не упал на колени в слезах, уговаривая Серафима принести ему с югов маленькую тигру - в скорлупке ещё.- Я,- говорит,- её воспитаю с мальства, и будет защита нашему семейному счастью. Тигра не собачонка,- тут он презренно взглянул в мою сторону.
Меня как обухом втемяшило - да он обзавидовался на моего Санька! Тото развернулся Янка к восходу солнца: жизнь прекрасна, а ране шею не мог повернуть.
Тут через мои воспоминания прыжком заскочил в хату Умка, поджавшись словно барьерный заяц; сейчас же из огорода раздался громкий зов Макаровны:- Еремееей!
Я повёл длинным носом по всем углам земных полюсов, и примагнитился к сыну, нехотя нашкодившему в который раз.
- Бабка идёт, машет по небу палкой, птиц разгоняет, сердитая. Что ты натворил, кроходел?
- Ничего.- Он глаза рассовал по карманам, и оттуда выглядывал мельком.- Яблоками чуточку побросался в крапиву.
- Брешешь. Я руки умываю, сам оправдывайся,- и только хвать за водою идти, а бабуля уже мне навстречу.- Здравствуй, Макаровна. Как живёшь?- Улыбка моя шире радуги.
- Виделись, зубатый. Твой серя мне банки на огороде побил.- Она глянула за мою спину, и узрела белявую чуприну.- Вот ты где прячешься, к отцу жалиться пришёл. Я на зиму без варенья останусь, ещё и виноватая. Повинись хоть.
Умка выснулся, потешно шмыгая носом, затянул как майский жук:- Жужубу, бубужу. Я не хотел их разбивать. Просто пулял в крапиву. Думал, они не нужны, раз ты выбросила. Банки маленькие совсем, а мама в большие закрывает всегда.
- Указывать будешь подруге своей, внучке Ульянкиной. Осколки все собери, и с крапивы тоже.
- Соберу,- промычал повеселевший пацан.
Во дворе Макаровна объясняла мне:- Стекляшки эти тьфу, а его поучить надобно, чтоб не всё озорство спустя рукава.
- Прости его. Я привезу тебе из города большие банки.
Бабка рукой махнула:- Да на что они, своих хватает. Не терзай малого, я его так взгрела - для остраски. Пускай уважает.
Вышла на крыльцо Олёна в чудном зелёном купальнике, открывающем любому взору её желанные прелести. Крутанулась предо мной. Даже Макаровна не удержалась:- Ах, и хороша ты, девка!
Я очень хотел жену захвалить, но сильнее кольнула ревность:- В дорогу накинь сарафан.
- Обязательно,- засмеялась Олёнка.- Это тебе я хвастаюсь.
Пообедав, всей семьёй мы пришли на речку. Искупаться, отдохнуть, поболтать со знакомыми.
А на пляже ждали аквалангистов. Горячие жареные люди кучковались группами по интересам, и живо обсуждали пьяную трагедию, округляя глаза от особо едкого замечания местного всезнайки. Больше всего ценились свидетели, но их было мало. Те два мужика, которые едва не спасли утопленника, стояли вдвоём загорелые и гордые; а возле них сужался круг любопытных.
Тут от пивной компании, нетвёрдо шагая, подошёл сляпый мужичонка. Ещё на полдороги к пляжникам он стал орать да материться, обращаясь ко всему народу, кого мог узреть мутными глазами:- Это Сенька Будка, друг мой! Мы только что пиво пили, он воблу чищеную оставил. Купаться пошёл.- Мужик размахивал руками, рыбий жир блестел на его грязных ладонях. И хоть неприятен он был до тошноты, но одна городская дамочка всё же заговорила с ним, брезгливо поджимая губы:- Мужчина, а вы его хорошо знаете? У него семья есть?
- Да как же?! Пацан с девчонкой уже школу доходят, в институты думают. Сенькина жена на маслозаводе с моей работают. Ещё никто из них не знает горя, я один тут был.- Мужичонка пригорюнился и пустил соплю, но сбил её в землю да ладонью вытерся.- Хороший Сенька, а вот же крестом его жизнь перекосило.- Он зашептал себе под нос, вспоминая, видно, и свои беды. На него перестали пялиться любопытные - приехали водолазы.
Двое бравых - жилистый стриженый мужик в наколках хулиганской отсидки, и атлетный парень, завзятый посетитель мышечной секции. Старший водолаз спокойно поговорил с первыми спасателями, уточняя место трагедии. А его молодой напарник в это время крутился всеми боками и позами перед красивыми девчатами. Он скрывал предстоящий страх, ужас как не терпя утопленников. Зная за ним эту немочь, старший пощадил парня:- Подгребёшь со мной к месту и кружись, а я труп вытяну. Потом вдвоём отбуксируем.
Олёна дёрнула меня за локоть:- Идём домой. Сегодня под душем обмоемся.- И весь вечер бродила по саду печальная, жалась к стволам яблонь и слив. С чего бы, кажись. Мало ли пьяных безумцев на свете, которые дурью поганят свою судьбу.
А нынче она вдруг пришла ко мне на работу. Перерыв, мои ребята в домино играют, я у крупорушки лежу; зашелестела сухая трава. Смотрю - стоит Олёнушка.
- Привет.- Она отвела с лица волосы, тихо улыбнулась.
- Здравствуй.- Я сел, скрестив ноги как божок, и почувствовал, что загорелись уши.
- А почему ты покраснел?
- Со стыда перед тобой. Много времени прошло с утра, я очень рад тебя видеть.
- И я соскучилась.
Только сейчас мы услышали радостные крики монтажников:- Олёна, привет! Здравствуй, Олёнушка!- Она помахала им обеими руками, как сигнальщик на корабле.
- А что малыш делает?
- Школьные книжки читает. Из нового класса.- И заспешила, вдруг перебивая дурную боль, сглатывая сердечную немощь:- Они большие, с картинками, ему больше всего понравились, и я долго его слушала, а после тайком к тебе побежала.
Я уже стоял рядом с женою, рычал на весь свет и себя, гладил рыжие волосы, желая успокоить её безмолвный плач.- Что с тобой, Олёна? обещаю, что не буду больше грехами порочиться, у меня внутри слом да разруха, всё в бомбу спрессовано, разорвёмся мы сейчас!- я с такой страшной мольбой смотрел ей в лицо, что она прикрыла глаза:- Ерёмушка. Я на этой земле всегда рядом с тобой, готовая делить горе и радость, боль, нужду. Мне только бы слышать твой ласковый голос, видеть твою лучистую улыбку, и не дай бог тебя потерять, ненаглядный мой.
- Хорошо б тогда жить вон в той голубятне, летая за крошками хлеба.
- Плохо.- Олёна потёрлась щекой об жёсткий воротник моей робы.- Голубиней я так не прижмусь к твоей промасленной куртке, не подышу. А чем бы ты волосы рыжие перебирал?- и наконец засмеялась,- перьями.
Я тоже улыбнулся, вдохнув с её темечка запах смешанных одуванчиков да ромашек, плутоватых сыроежек да кукурузы.- Ты как мельничиха пахнешь.
- А ты и мельничиху нюхал? обнимал вот так же?
Олёнка вроде шутила, но сама пытливой тревогой вглядывалась в мои глаза, и может быть бессознательно замечала жесты; понимая эту подлую взрослую жизнь, она хотела быть обманутой, не доверяясь тоске искренности.- Почему ты улыбаешься?
- Потому что рад тебя осчастливить. Если твоё сердце болит от мыслей про измену, то оно болеть не должно. А больше не скажу.
- Правды боишься?
- В жизни бывает всё. Вдруг я однажды случайной похотью предам нашу любовь, и лучше уж сейчас навсегда откушу свой язык.
- А ты сможешь предать? зная, что второй меня на свете не будет?
- Да ведь и ты не заречёшься,- я погладил белую шейку, но она стала каменной: жена застыла от моих слов. Лишь шепнула хрипло:- Ты так сказал, будто поникли лютики.
- Никогда. Твоя красота, доброта, нежность для меня только. Но мне нужна хоть видимость свободы, чтобы парить иногда в фантазиях, бродяжить по лесам, полям да кладбищам.
- А я ждать буду. Ты вернёшься из странствий небритый, запылённый, и мы с Умкой в твои обьятия бросимся. Только под твоим крылышком нам спокойно и счастливо…

–>

чертотень
15-Jun-14 19:35
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
А ведь для человека, рождённого без органов чувств – но пришедшего в наш мир – этого мира и нет. Пустота.
Или всё-таки густота? тогда чем же она заполнена?
Вы только представьте себе – ни зрения, ни слуха. Первые два года ладно – они у всех коту под хвост. Но когда в голову вливается осознание самого себя как частицы вселенной, то изгою становится не по себе: он чувствует топот, прикосновения, тряску. Он хочет понять, он боится незнаемого – но ему никто не в силах объяснить что и как, потому что начать не с чего. Если бы он видел, то можно было показать звук осязанием музыкальной струнки кончиками пальцев: он отдаётся в мозгах пусть и не дореми-фасолью, но собственным камертоном, словно сердцем как медиатром играют на позвоночнике, натянув на него крепкие струны кишок. Если б он слышал, возможно было объяснить ему взгляд шёпотом, трепетом нежной симфонической мелодии: которая влившись мелководным прозрачным ручьём, вдруг откуда-то из мозгов вбирает в себя жёлтые, и синие, и чёрные потоки – а в пустой темени бытия вся эта цветовая палитра рисует на холсте слепоты картину подступающего мира.
Но у него ничего нет, кроме осязания; он тридцать лет такой же зародыш как в матери, и каждый свой миг словно заново выползает в жизнь – а мы и хотели бы у него спросить про его личную вселенную, и свою показать, да не знаем как.
============================

Когда-то давно дед, узнавший мя лучше себя самого, сказал в припадке полубешенства за мою отложенную вендетту – я поколол ему ножиком оба колеса на велосипеде – а ведь ты, сучонок, мстивый, хоть и не злопамятный.
Другой взрослый мужик – знакомый по юношеству – глядя на меня сверху вниз, с подступающей ненавистью назвал хитрой обезьяной, за то что я устроил прехитренную провокацию в дворовой компании, из которой все вылезли на волюшку как побитые собачата.
Это не вся правда, хотя козни да интриги моя лучшая окружающая среда. Но только в подленьком мелком сообществе, где люди как крысы кошки и псы воюют друг с другом, отравляя жизнь, строя пакости, сея сплетни. Я мужик очень мстивый за подлость, но здорово благодарный за доброе дело. Мне и большого-то блага не надо: справедлив будь со мной, честен да совестлив – и я тебя зацелую до дыр, а может и другом своим назову. Но не дай бог тебе стать у меня на пути своей немощью – лицемерием, трусостью, грязной подлянкой – тот нож, что ты сунешь в меня со спины, потом в твоей глотке сто раз обвернётся, дырявя не то что артерию сонную, но и каждый махонький капилляр – чтобы в тебе, падаль, и на слезу не осталось той пакостной кровушки.
А вообще-то, по чести скажу – жить для чужих прекрасных сердец мне много приятнее, чем для своего. Ведь простое спасибо горячим кострищем согревает холодную душу. А когда тех спасиб миллионы, то хочется разодрать себя на куски во славу добра и чёрному злу на погибель.
===========================

Когда бы я ни взглянул на небо – хоть грустным, или весёлым глазом – всё равно постоянно вижу летящую по нему жар-птицу. И только свою: рядом с ней никогда нет других. Она всегда летит слева направо, не важнясь как в этот миг располагаются стороны света. Единый лишь раз она оступилась, притормозила в полёте и зависла надо мной – я помню когда это было, что случилось потом, но никому не скажу. У неё синее брюхо – крупноватое для сидящей на яйцах самочки, но зато в самый раз для бедового загулявшего селезня. Красный гребень и длинный нос придают ему бравый вид королевской птицы; а за радужным хвостом словно бы заново рождается горизонт, восставая воздушными замками.
Я плету сеть. Я уже натаскал в железный сарай полтонны сталистой проволоки, и шью из неё крепкое рубище для этой спесивой высокомерной дичи. Я только жду, когда пролетят они вместе, вдвоём – самец мой и самочка. Вот тогда я размахнусь высоко далеко преогромной рукой, брошу сеть прямо в тютельку – и затяну их обоих на свой птичий двор, в сытый крикливый курятник. А потом уговорами ль, пытками, лаской – но заставлю в плену размножаться. И птенцы, оперившись, разлетятся по миру мечтами да грёзами, слепящим сияньем безумных желаний.
==============================

... Где же Олёнка? – дядька, предатель, разбередил душу, и уснул с песней праведника. А я лечу сквозь тёмные дали с яркими орденами майских звёзд, потаённо выглядывая места сердечных свиданий – с кем она? – и под рёбра втыкается острый нож ревности с того самого распятого креста, о котором говорил днём разнузданный Янко – может быть, моя любимая лежит на скомканной простыне измены, моляще вскинув руки.
Но это ещё не все мучения – душа моя, путешествуя по свету, заглядывала в окна и замочные скважины, в тараканьи щели самых порочных борделей, а наглядевшись разврата, вернулась ко мне на жёваных костях, еле отмахивая рваными крыльями. Она закрыла мне глаза как маленькому ребёнку, и усыпляя, шептала: –... Олёна любит тебя... любит...
А девчонка сидела на краю сыновьей постели, устало отчитывая беспокойного малыша.
– Турка ты, сынка мой названый.
– А кто назвал? Не ты?
– Да я и придумала тебе имя, когда ещё в животе сидел. Музыку ты любил очень – как включу песню, так колыхаешься о пупок мой, стучишься ножками.
– А сколько мне лет тогда было?
– Здоровый уже был, почти с отца. – Олёна смеялась, выдумывая сонную сказку. – Ел по целой миске каши гречневой, а манную и тогда выплёвывал. Что тебе в ней не нравится – не знаю.
– К зубам она пристаёт. И пачкается. Мам, а как я ел? я же в животе сидел? Вылазил, да?
– Ну не совсем весь, одни губы. Сглотнёшь ложку и прячешься опять, пока не пережуётся. Бабушка ругалась, что спешишь очень. А когда торопишься – пища плохо проходит. Ростом будешь маленький, как Ванятка соседский.
– Он не потому маленький. Его отец водку пьёт и бьёт часто, расти не даёт. Я вот какой вырос, – малыш распахнул одеяло, – меня же папа не бил никогда. Правда?
– Да... Никогда...
– А папа мой умер?
– Нет, сына, он рядом живёт.
– А почему не приходит к нам?
– Я обидела его. Он подумал, что я хочу другого папку найти. Только вы одни на свете... Ты на свете один, и не оставляй меня, пожалуйста. Защити, ладно?
– Защитю, мамочка родненькая. Я в нашем дворе самый сильный, и ещё зарядкой заниматься буду.
Под окнами стучался дождь: бил по сваленным в кучу дырявым чугункам, грохотал по железному корыту, не давая Олёнке покоя. – Пустите переночевать, хозяева благополучные. В тепле – не в обиде, где-нибудь на печке погреюсь, если местечко дадите. Шёл я лесами – зелёными светлыми и тёмными угрюмыми – в соснах блудяжил, чтоб выйти к опушке вашего хутора. Еле вытянул ноги больные из болота, из глухомани дрёманой, а ля-гушки хрипатые смеялись, празднуя у меня на глазах бесстыжие свадьбы. Поля раскисли от моей жалобы, плачьте в небеса.
Бабка Мария ухват с печи сдёрнула и застучала по двери входной: – Уйди, враг! Который час льёшь не переставая, уже с пахоты вода ручьями льётся – беды наделал, а в зятья нам кажешься. Каждую минуту внучку в окно выглядываешь, перед соседями срамотно – ни кола, ни двора, убытки только от твоего сватовства. Погляди, какие хорошие зятья у окрестей соседских – руки у парней работящие, головы не в две дырки сопеть поставлены, и заработки как в городе. Сгинь ты, байбак ленивый, Олёнкины думки не тревожь.
Отвечает сырень, сквозя рыданьями в щель дверную: – Пришёл я к внучке твоей не с наглостью горькой, а по чувству взаимному. Люб я Олёнушке – сама она говорила, качая меня в ладонях, и влагу мою пила, омывала тело живой водой. Спеленал я её объятьями – мужем стал. Верни, старуха, свет в окошке, хоть маленькую лучину запали, чтоб взглянуть на суженую.
Выбежала бабка Мария на улицу: откуда силы взялись – стала дубить его ухватом по рукам и ногам, стреноженным у ночного оконца шаткой надеждой – раздробила дождю ключицу и сломала крестец. Он захлёбывался сукровицей порубленной носоглотки, колготил ногами, но уползти уже не смог.
Этот мокрый хахаль всё воскресенье пролежал в холодной луже, едва согревшись к вечеру под робкими солнечными лучами. Если б я знал, зачем он пришёл в посёлок – добил бы, не жалея.
Но в первое рабочее утро Олёнка мне ничего не сказала: едва взглянула с немым вопросом – скучал, Ерёмушка? или уже забыл про ласки робкие?
Я и слова произнести не успел, хоть бы привет какой, а она уже спешила с лопатой вслед за девчатами. Бригадирша мне подмигнула – не будь нюней, пока девка тёплая, но рыжие волосы уже затерялись под косынкой, спелись с прядями подруг.
Зиновий нас порадовал. – Договорился с прорабом, а тот с председателем, и теперь нас кормить в столовой будут. Так что оставляйте свои пайки дома, а то животы подведут не вовремя.
– Это хорошо, – зааплодировал Янка, чураясь над бригадиром. – Мне картошка жареная поперёк горла стоит. А поварихи борщом накормят.
– Как поварихи – не знаю, а вот Варвара уже на работу вышла, – захохотал Муслим, уставясь в окно, и кусая от смеха чёрные усы.
– Что, правда?! – Зиновий чуть не сбил с плитки пустой чайник – так он рвался поглядеть на дебелую бабу, вышагивавшую мимо палисада к инструментальному складу.
– Кто это? – Я с этим чудом не знакомился, а потому обратился к Серафиму. Но за него ответил Зиновий, перебивая спешкой самого себя. – Да Варварочка, кладовщица. Ухажёрка Янкина: с первого его появления проходу парню не даёт – уж, кажется, что они в самом деле неразлучны.
Янко хмуро слушал дядькины остроты, но, видно, ему тоже смешно стало.
– Хочет, Ерёма, чтоб я к ней в гости пришёл. Стол сама накроет из лучших блюд.
– Она ещё и полсклада грозится сбыть, лишь бы любимый на дорогой машине катался. – Дядька махнул рукой на бабью брехню. – А сама в общежитии живёт с хлеба на квас.
Не успели мы выйти из вагончика, а уж Варвара перед нами стоит – будто за углом стерегла. Со всеми за руку здоровается; на меня, дивясь, посмотрела – откуда, мол, новенький – но глаза её всё равно скособочены на дверь. Где же, где? выходи, Янко – твой цирковой номер.
И вот он вышел; тут Варвара кинулась на грудь, словно сто лет не видела, а бедный малый только уворачивался от тугих поцелуев.
– Ну хватит тебе. Люди же смотрят.
– Что мне люди? Разве я не такая, как они? – она взяла его под руку, и как Янко не вырывался, висла до самых дверей элеватора.
– Вот баба окаянная. Смотри, чтоб она тебя не изнасиловала без согласия. – Зиновий сказал это при общем хохоте работников, нервируя Янкину кровеносную систему.
Приспело время обеда, и в столовой уже ждали миски с борщом, с охвостьями дряблых куриц. А против сего угощения ягодка Варвара выставила блюдо баранины в бахроме свежих нарезанных огурцов-помидоров. Всё яство сдобрено литровой бутылью самогона.
– Не ходите в столовку, от той еды только оголодаете! Я с вами сфотографироваться хочу! –кричала уже порядком поддатая баба под окном вагончика, прислонясь к скользкой слабенькой вишне.
– Ты хоть разок поцелуй её, в лоб хотя бы. Она тогда каждый день так кормить нас будет, – подначивал Янку дядька Зяма. Муслим улыбался сочуственно, а поделать ничего не мог. Ягодка Варварочка выбрала не ero и слава богу.
– Ну выйди к ней на улицу, просто рядом встань. – Я снял со стены видоискатель нивелира, распаковал. – А я щёлкну вас вдвоём из аппарата, она в подвохе и не догадается. Детям потом расскажете, как в первый раз полюбили.
Янко злобно взглянул на меня, будто не было мне позволено шутить как старым товарищам. Вижу – упёрся гонором, и я от греха отошёл в сторону.
– Чёрт с тобой, сам приласкаю бабёнку. – Зиновий отчаянный сомлел от первого стакана, развалился как днявый телёнок в руках у Варвары. Руки-ноги повисли, живот пучит, и молоко с-под носа течёт. – Фотографируй!
А после обеда у меня был злой разговор.
Янко наглости не любил к себе, потому что не знал, как с ней бороться – кроме физического отпора. Оттого и выложил мне начистоту все мысли за порочные шутки, да я и сам отозвал Янку в сторону – чего, мол, ты меня сторонишься?
– Не нравится, Ерёма, как ты на мою шею сел. Уже жалею, когда близко тебя подпустил. Ты стал шалить хамством и грубостью. Я решил не иметь больше отношений с тобой, кроме рабочих. Есть люди ехидные от слабости душевной, есть от садизма подловатые, и я тебя разгадывать не собираюсь. Просто держись подальше...
Вот ещё – индюк надутый. Мало я от него стерпел ухмылок? а надо было погреть кулаки.
Зато порадовала бригадирша: – Иди в нашу раздевалку – девчонка ждёт.
И несусь; пыхтю, как паровоз, гоняясь по ступеням за клубком трусливого сердца. Привёл он меня к запертой двери. Вхожу, не постучавшись. А Олёнка: – Привет.
– Здравствуй. Ты вправду ждёшь меня?
– Жду и скучаю с самого утра.
– Не говори так, а то я загоржусь. Нос задеру и не подойду больше.
– Я сама приду. – Олёна подошла близко, взглянула из-под плеча моего глазами синь-просини – сгубила навек, теперь всюду искать её стану, во тьме мерещить. – Мне слова твои откровенные в кровь влились, забурлили: никто меня так сладко и открыто перед всем миром не раздевал, тоской не вымучивал – я нужна тебе на одну ночь.
– А зачем тебе лживые обещания? мы ведь друг друга совсем не знаем.
– Узнать хочешь? Отвернись, я переодеваться буду... Ты захотел меня – тело понравилось. Вот оно, смотри. Что, Ерёмушка, с тобой, кто в краску вогнал? ах, бесстыжая девка, трусняком молодца выпугала.
Как тут от стыда спрятаться, если я на виду. Руки трясутся, уши как помидоры, из головы ядерный гриб вырастает – война. А я обезоружен Олёнкиной прямотой, и спутан хлеще пионера, пойманного в кустах у девичьей купальни.
Горько признаться – сбежал. Придумал глупую отговорку, и дай бог ноги от позора. А следом за мной бежали все мои семейные мечты и фантазии: висли на штанинах, воя в сто голосов.
Всю неделю назойливый Зиновий допытывался, что со мной случилось. То ли угодить хотел за квартиру, а может, всерьёз своей дружбой зацепил – но сгубила дядьку лихоманка-подлиза. Уборку в доме сделал, по кухне с готовкой управляется, во дворе чисто метено – и в глаза заглядывает: чем, мол, помочь? А я одному Фильке в трусости признался, потому что никому не расскажет, хоть и живая душа. Побоялся, говорю ему, я отвечать за чужую судьбу, а их-то двое в мои ладони ляжет. Олёнка хоть взрослая, а малыша капустного придётся в пазухе носить, оберегая от напастей.
Кот сначала слушал – не брыкался, а потом вцепился в грудь мёртвой хваткой и разодрал мой панцырь с левой стороны.
В пятницу, в день зарплаты, я пришвартовался к пылесборным циклонам монтажным поясом, докручивал последние гайки. Давно начал: уж день рабочий двигался к закату, и дело спорилось, когда Олёна в гости пришла. Я её смехом почуял, оттого что ребята мои обрадовались – не вдруг оглянулся с бункера, а рыжая любовка в глаза мне глядит, светом синим улыбается.
– Слезай, ждёт же, – говорит Янко. Мать бедовая! уж не всерьёз ли со мной счастье поиграло, и растеряв фору, ссыпалось в мой крепкий брезентовый карман. – Не отпущу, – шепнул себе, а в потайне Олёнкиной белой юбки увидал вдруг своего названого сына, русого малыша в коротких штанишках. Он обнял свою рыжую в коленки и хвастался ей: – Мама! Я гороха нашёл целую сумку.
Малыш очень похож на меня: словно с фотографии моей, только лопоухий немножко. Олёнка обнимала пацана, лаская, расцеловывая в нём все мои чёрточки. Она его всегда прятала, думая, наверно, что я временный герой – мальчишку зря надёжить отцом не хотела, но поверила. Поверила!
Ух, какой же я всё-таки нерешительный ландух – раньше по лесенкам мигом взбегал, а тут ползу вниз на полусогнутых, и ладони краску на поручнях скребут, цепляясь за свободу – но срам набыченный манит к ней, но душа рыгочет от отцовского восторга, и против идти невмочь.
Слез с высоты, грубовато поздоровался, и не зная, что дальше делать с любовью ненаглядной, под любопытными взглядами мельничих ушёл в вагончик. – Пень трухлявый! – кричали мне перистые облака и драли за куцую чуприну. Я удирал, но меня нагоняло желтушное солнце и пинало по почкам: – Монтажник хренов!
Сжавшись от непрощения, я сидел на лохмотьях старых спецовок. Вошёл Муслим, головой покачал. За ним Зиновий – положил мне ладонь на башку глупую: – Успокойся. Тебе ребятишки помогли, сейчас придут.
Минут через пять Серафим влетел встрёпанный с северным сиянием. – Ура! Договорились. Завтра в полдень она тебя будет ждать у дворца культуры. Не забудь – в двенадцать часов. И спасибо скажи Янке. – Спасибо, – поблагодарил я своего лучшего врага.
– Не за что. Мне с тобой детей не крестить, – ответил Янко, гордо вздёрнув жёсткий кадык. –А вот горло промочить вместо благодарности не помешало бы. Ты думаешь зарплату обмывать?
– Ну ничего себе. – Я готов был пропить всё нажитое потом и кровью, прибавив будущие барыши. – Монтажный закон суровый, пришло время проставляться.
Янко уже знал – где и почём. – Я поведу вас в ресторан. Будет много веселья и танцы. Девочек не берите, там своих хватает.
– Зубоскал! – хохотал над ним резвый Зиновий, приплясывая по траве в предвкушении трапезы. – А сам, небось, раза два там и был. –Я?! Да я там живу, дядька. У них и раскладушка припасена.
Добрый Муслим швырялся в Серафимушку фантиками с-под конфет, которых у него всегда полный карман. И мы ни капли не верили Янкиному бахвальству.
Но, оказалось, его здесь знают. Правда, толку от этого было мало. Bодку и шампанское сразу принесли, а из съестного только салаты. С горячим, наверное, повар не справляется – переизбыток посетителей.
– Ну давай, Ерёма, за долгую твою работу у нас! – поздравил дядька Зиновий, подняв бокал.
– И за семейное счастье! – гаркнул Янко вдогонку, не в силах удержаться от восторга в хорошей компании.
Серафим скривился, побыстрее запивая водочный ожог томатным соком. Янка заглотнул одним разом, как воду. А Муслим едва пригубил шампанское.
Зиновий давно в ресторане не был, и всё толкал меня в плечо: посмотри – оркестр, крали в цветах, и официанты наглые. Будто обижены тем, что работу свою служьей считают, потому и мстят посетителям. – А мы с тобой здесь, Ерёмушка, господа. Не клиенты. Я за деньги могу и в морду тыкнуть вот этим погрызанным салатом, – сказал он мне после второй.
– Не береди, дядька, – остановил Янка его излияния. – Что-то тебя развезло на хамство.
– Не-еет, парень. Обслуга гордость свою потеряла. За лишний золотой девка в кровать ляжет, задрав ноги, а лакей пыль с ботинок сотрёт. Оттого и злые на нас здесь, а на улице ничего – люди как люди.
Пока они беседу вели, Муслим откланялся. Я проводил его к выходу, купив малым детям большую коробку конфет.
– За Серафимом присмотри, эти-то отобьются, – кивнул он мне на прощанье. Я удивился его слепому пророчеству, но он лучше меня знал пьяную Янкину удаль и длинный дядькин язык.
Когда я вернулся в зал, Янка уже с девчонкой познакомился. Увёл от большого стола, но мне заметно было, как её ухажёр улыбку скривил. Янко симпатичный, может радостью заговорить и сломить обещанием.
Танцевала партнёрша красиво. Будто ловила звуки и бросала себе под ноги, чтобы ступать по ним мягко – она ещё чуточку подпевала фальшивому оркестру. А Янка в шаг не попадал: он больше руками лапал за разные места – мне бы и в голову не пришло в первые минуты знакомства. Да вообще...
Тут я оторвался от своих напудренных мыслей, потому что надо было вмешаться. А как – я не знал, и сказал громко Зиновию, хохочущему под анекдот, поданный Серафимом к ужину: –Янку будут бить.
Зиновий осовело кинул улыбку под стол, толкнул подальше ногой, чтоб за неё не платить, и нацепил маску освистанного клоуна – испортили настроение, гады.
Разбираться к Янке подошёл кавалер. Они поговорили сладко, не обращаясь к испуганной даме, и решили выйти на свежий воздух. Под оркестровый марш, под курицу с соусом и недопитое шампанское. И дошли, если бы обиженный кавалер не пихнул обидчика – иди побыстрее.
Чуть оглянулся Янко, примечая склонённые позы и жующие рты, а его ехидная улыбка очень обрадовалась развлечению. Будто до этого момента мирный вечер пропадал зря. Надушенный полумрак тихо скользил по усам и бритым затылкам, по крашеным волосам обманных блондинок; в мужском туалете на полу заснула недобежавшая блевотина – но скучно, плохонько от тоски.
Правой ногой Янка пнул назад, в расстёгнутую ширинку ухажёра. Развернувшись, ударил сверху кулаком в воющий от боли затылок. Сначала упал нос, затёкся – потом в его лужу сползли уши с красивыми мочками, хоть серёжки вешай.
– Не такая должна быть кровь. – Янко сыто, нетрезво отрыгнул. – Слишком яркая.
До обидных слов ухажёрова компания тупо смотрела на экран ресторанного зала, на титры главных героев, торопя наглого режиссёра. И как только фильм начался, мужики их словно потерялись – не за скандалом пришли. А начинать надо – подруги рядом визжат: где ты, романтический заступник?
Но вот он нашёлся, бежит на выручку кавалеру, а в глазах бледный туман и дружеская отвага. Зиновий сидел против прохода и не пропустил нападающего – сбил его на соседский столик, пнув ногой Янкин стул.
Поднял белые глаза на меня Янко, увидел с Серафимом, и в крик: – Уведи пацана!
Я схватил младшего в охапку, пока он капусту пережёвывал, и на свежий воздух. Бросил под ёлку, связав ему руки и ноги, да в обратку – может, успею.
Дядьку Зиновия втроём били, а он только смеялся лёжа, брыкаясь ногами: – Разве вы мужики? вы ублюдки чахлые – я порву вас поодиночке.
Янка на пол не упал: прислонившись к стенке, он отмахивался медной дуделкой трубача из оркестра, успев раскроить головы двум резвым дуракам.
Мне стало смешно и зверско, как и можно только в настоящей схватке – с двух притопов я от земли взлетел, каруселя, да сбил наземь Зяминых врагов. Вставая, получил ботинком в висок и сомлел, а воспрявший Зиновий, уже совсем не думая об друзьях-врагах, лупил прибывающих почём зря. Янко завертел вокруг себя чёртово колесо, и вместе с кровью выплёвывал поломанные спицы. Только кольчуга Зиновия оказалась крепкой – он сумел ещё связно объяснить прибывшим милицейским про нанесённую обиду, и потребовал секундантов.
– Найдём вам всё. Но сначала очахните до утра в каземате.
Группа лихих стражников во главе с капитаном гвардии затолкала преступников в грязный автомобиль, и под визг умалишённых сирен они привезли нас в тюремный замок, из которого два выхода – полное оправдание или на кладбище.
Мы очухались только к утру – Янко заколотил в двери, требуя воды, а Зиновий, видно, всю ночь ходил между арестантами, уговаривая потерпеть до суда. – Ребята, всего пятнадцать суток дадут. Это же не год, не два.
Компания наших врагов откупилась деньгами, а мы свою зарплату пропили, заплатив за разбитый уют душного ресторана – потому нам помогла лишь обмолвка плачущего прораба. – Ой, они такие хорошие, да за что вы их под расстрел; ой, не надо уголовную статью – у них руки в мозолях и головы в думках: всё о коллективе думают – как обустроить зерновое хозяйство.
И пришла лупатому прорабу мысль позвать председателя на суд. Авось, заступится. Пока языком молол, подмигнул любопытному мальчишке – сбегай, а тот прытью Олега доставил. Ну уж председатель выдал – и судьям, и участковому Круглову: – А элеватор вы поднимать будете?! Все механизмы стоят, с транспортёров и сепараторов пишта ржавая сыплется! под пули лезете?! – и он дёрнул из кармана руку, намеряясь вытянуть револьвер. Но на плечах повисли судебные конвоиры, а секретарша визг подняла, плача и жалуясь: – Не убивайте их, пожалуйста.
– Прощаю, – негромко сказал председатель Олег и крутанул барабан револьвера. – Выводите арестантов.
Минут пять он смотрел на нас через дуло дедовского именного нагана, различая по обрывкам рубах и штанов. Считал синяки и ссадины, битые рёбра и мозговые кости. – Что же ты, найдёныш, с подлости жить начинаешь? – обратился он ко мне с пламенной искрой, зажжённой прокурором в его сердце.
– Врёшь, Олег, – вступился Зиновий, вывернувшись из судебной клетки. – Он нас с Янкой спасал, и Серафима от кулаков в подполье упрятал.
Председатель смутился, взглядом попрекнув адвокатов в туманности этого преступления. –Мне неизвестно, кто из них виноват, но если мужики готовы помириться и простить обиды, то и дело это не стоит выеденного яйца.
Из зала мы выходили прощёные – получив новое задание. На следующей неделе надо было связать мостом элеватор с мельницей. Опоры готовы, переходные площадки тоже, и кран из города придёт – будет теребить общинные деньги за каждый проработанный час. Дядька Зяма с Янкой радовались, но меня тревожило коматозное состояние Серафима – я же его оставил связанным в ельнике на всю ночь. И когда мужики свернули в бар полечить голову, я бегом бросился на выручку малышу.
Шиш. Никого уже не было. Только на песке, в месиве сосновых иголок, видны были чужие босые следы. Рядом с ними ступали сорок первые ботинки, перечёркнутые цепочкой спёкшейся крови.
Всё, погиб малый. Я ему силы верёвкой стреножил, а вампир кровь высосал. И хоть в наших краях об упырях давно слухи не ходили, но ведь хуже человека нет нечисти. Видно, среди селян людоед объявился.
Прихожу домой – Зиновий в саду пляшет. Оцветья ему на лысину сыплются, а у меня смута – на свидание опоздал и товарища не сберёг. – Чему радуешься?
– Тому, что работа нам денежная подвернулась. Хочешь посмотреть? – и дядька вывалил из планшетки кипу документов на строящийся мостовой переход – тут и процентовки, и сметы, и даже выверки по зарплате. – Ерёма, тебе на свадьбу с лихвой хватит.
Я сел на большой дубовый комель, об который крошил печные поленца. И мне было несладко наблюдать весёлые дядькины танцы. Он привалился на корточки, сжав пальцами мои колени: – Признавайся, легче станет.
Я не скрыл правду, всю вину взяв на себя, а Зиновий громко расхохотался, лишь только услышал про чужие следы. – Босые?
– Ну да. По виду подростковые.
– Женщина это. Бабка Стракоша. – И пояснил в ответ на мой удивлённый взгляд: – Ведунья и знахарка. На отшибе села живёт, но людей не обижает.
– А чего босая?
– Говорит, что земля человека питает, и обувку не следует носить. Вроде как душа с душой тогда не соприкасаются, в клинч не входят.
– Имя у неё чудное.
– Некрасивая она, ещё с девичества. Так одна и осталась, будто бы совсем без мужика... Я схожу Пимена проведаю – обещал старику. А ты?
– Пойду я, дядька, спать. Вымахался с тревогами – а на диване хорошо.
– На встречу с девкой опоздал?
– Угу, – ответил я, улыбаясь. И даже раскаянье не тронуло меня, словно переживаниями искупил свою вину…

–>

горлопан
07-Jun-14 05:56
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Почему осмысленная обида ребёнка с одной лишь слезинкой мне так сладка? Причём, это не маньячество или садизм уродливого душегуба – потому что я ненавижу стоны да рёвы, о просьбе пощады, и прочую сатанинскую тварь всяких разных убийц. Мне важна именно душевная боль получеловека, коим я почитаю котёнка, щенка, ну а лучше ребёнка – в их простенькой беззащитности словно обнаруживаются все тяготы мира, которыми тот наделён с сотворенья. Страдания взрослых людей все уродливы, мерзки: чёрным мазутом загустевшая кровь, выбитый мозг сероватого мокрого цвета с черепными огрызками белых костей, и синие черви кишок свисают из жёлтого пуза – этот человек орал на весь белый свет, уходя, но сердце моё еле дрогнуло. Может, потому что была у него защита от мира: панцырь, броня, иль хитиновый горб под которым он прятался с острозаточенным ножиком. А дитя без щита: гол ребёнок и нежен как ангелы в белом пуху, и пока он отрастит себе чертячьи копыта да роги, пройдёт туча времени, сотни шрамов сердечных оставят на нём изуверы как я. Нынешние слащавые детолюбы во всю глотку кричат, что детей нужно беречь от порки, увечий, от до смерти убийства. Но маленькие дитячьи обиды без стонов и слёз в мильён раз страшнее, ужаснее – когда он, недомерок, потёпа, глядит божьим взглядом творца, премудрым как мир и бездонным, а сам немо шепчет губёшками: - … люди, за что?!...
==============================

С каждым днём мне всё боле тревожно, оттого что из жизни моей пропадают, уходят близкие люди.
Сначала с дружком ослабела перписка. Когда-то общались едва ли не кажинный день: он мне свои событья выкладывал в личку, а я на его страницу отсылал электродную почту. Даже помощь мы оказывали друг другу – удалить, копирнуть, схорониться. Спрошу – почему долго не был на скайле. Отвечает – заболел так что руку неможно поднять, дотянуться к розетке. Или я по работе в командировке – а он всё шлёт мне приветы от мышки, посылки с гостинцами, худеет со скуки.
Но это бы ладно; я с бабой любимой поссорился. Сидели-болтали, улыбались и целовались в лицо, в груди и прочие вкусности тела. Уже вот оно – доходило к тому чтоб раздеться – и всё. Я нажал не ту кнопку – какойто дэлет. И она удалилась, любовь моя, сладость и стон. Её маячок ещё малость мигал в лабиринтах воздушных сетей; но потом потускнел синеватым оттенком, и сдох.
Я пытался вернуть её, слал прошения, даже униженные мольбы мудоратору сайта – но тщетно. Мне невыносима эта тягостная одинокая жизнь – прощайте. Я перехожу на новый высочайший уровень. Я спускаюсь к земле – и ножками, ножками, ножками.
==============================

Не хочу иметь ум, в коем только образование, зубрёжка, догмы, каноны, константа. Умник прочитает весь данный ему учебник, и запомнит его не погружаясь с головой в изыски истории, физики, литературы. Зачем со дна выхлёбывать знания, черпая их разбитым ведёрком из студёных колодезных глубин с риском захлебнуться подземными бурными водами – если можно набраться водички с поверхности, пусть тухлой и с тиной зелёной, но сохранившей в себе безмятежность покоя.
Я хочу себе разум – который есть наитие творчество провидение грёза парадокс поиск. Разумный читает по нескольку страниц кусками, вразброд – а потом состыковывает, додумывает, творит эту книгу сам. И когда одно единственное словечко из неё задевает всего лишь тоненькую струну, то в его душе озывается скрипка, призывающая к музыке весь симфонический оркестр.
==========================

Знакомой моей другой мой знакомый признался в прошедшей любви. Будто бы со смешком, с зимним круглым снежком – но в глазах его отчегото блеснули сосульки, которые падают с крыши, слезой дребаданя по весёлому марту.
Он наверное сожалел о себе, и о ней, что так поздно признался. Первая любовь ведь совсем необязательно должна быть обманной, непрочной – потому что в юношестве нас очень крепко друг с дружкой сковывают цепи из тех звеньев, что навечно связали лауру и петрарку, данте и беатриче – а скоропостижное чувство ромеоджульетты любого возвысит к бессмертью и славе.
Но я отвлёкся. Знакомая моя сверху вниз, как мать на недотёпу, посмотрела на моего знакомого, и погладив его вспотевшую от волнения плешь, сказала что – дурак ты, и даже похуже мудак, потому что у меня два развода и двое жестоких детей, которые не жалеют семью, и не желают её наглядевшись на пьяниц, а ведь они могли быть от тебя, мне любимого, и жили б мы счастливо.
Как она рыдала, со всей мочи мудохая его по щекам и мстя за несбывшееся – я не стану рассказывать. А синяки целый месяц сходили.
===========================

То ли от птичьей ругани, или от своей послевоенной неуспокоенности я тревожно спал. Снился мне флагоносец боевого гвардейского пехотного полка.- Бери знамя.- он сказал, выплёвывая из разорваного рта жёваный свинец подлых пуль.- Мне уже не подняться, силы потерял с кровью, а наесть их нечем - зубы в крошево. Ты молодой да ярый, ты дойдёшь. Только назад не оглядывайся, верь своим товарищам - не предадут.
Знаменосец тыкнул мне в руки древко с красным лоскутом, улыбнулся и затих на ржавой земле - ладонью ещё скрёб её зло, отчищая окалину войны. И я ушёл от него, бросил, но позади тащились отутюженные бомбами батальоны, прореженые свекольной шрапнелью роты, и взводы, забитые в грязь по самые шляпки - лишь торчали из окопов пилотки с оттопыренными ушами. На них жыводёры пришли с танками да самолётами, с клопами в сердце и с мухами в душе - жизнь паучью волокут за собой. А у нас нищие винтовки со считаными грошами патронов, да старые берданы, ряженые на медведя. Да поля золотые и леса зелёные, небо синь, бабкой вышитое, дед ещё радугу заплёл в косу; а пращуры толком не обошли земелю родную - много мест заповедных. Вот потому и ненависть к нам в удачу - мириады вражьих голов гниют в незнамых могилах, беспамятных схронах. А мы живы: голодно - пожрём отросшей пшеницы, холодно - спинами прижмёмся, и не спрашивая, кто позади шею греет - товарищ.
Но к чему этот сон? неужели война? не даёт мне сегодня покоя многоглазое мудрое провидение. Я уже так и эдак перебрал в уме всевозможных иноземцев, склонных к интригам и даже нападению со спины. Оказалось, что эти боятся меня - а те уважают другие. Да и родная охрана не дремлет у отечественных рубежей: вынослива, когда мои сморенные суки ночуют, сопя во дворе. Но мнительный я всё же заточил до боевой остроты два тупых топора и литовку косу - в то время когда я верующий истово молился господу удержать врагов от предательства.
Сбылось начертание божье - сегодня меня вызвали на генеральскую асамблею всех вождей всех народов. Утром сижу в белом корыте царь - в горячей воде да мыльной пене. На неделю вперёд отмокаю, ведь кажин день такую бадью с печи не нагреешь. Мои мечты разморило чудесные: они оттаяли, запахли, и к ним со двора мухи слетелись. Или это из тех мушек, что кружат над яблочной брагой взасос, когда я попинаюсь стаканом. Вдруг чу!.. нет, не чу, а диньдилиньдилиньдилинь! затрясся от радости звучный колокольчик, привязанный у калитки заместо звонка. Он бесится весело как дуралей из сумасшедшего дома; а вставать мне не хочется, потому что я по самые уши в фантазиях - хорошооооо. Но прибежала собака - глаза огорчённые, в зубах телеграмма - не уезжай, хозяин. Как так? ты что говоришь? там уже мир на грани катастрофы, полный конец света, еду спасать. Из корыта на телегу, с телеги в самолёт - и вот уже предо мной столица мира, планетарное сборище, свобода и гармонь. Здесь у бедных властителей суровые лица недоверия, у богатых к ним покровительственные улыбки - а у меня десять ящиков водочки. Их разносят по столикам тайно, с плутоватыми пузырьками минеральной воды. Мужики отхлёбывают по глотку и удивляются, выпивают всю и балдеют. Говорят только правду, приглашают друг дружку в гости, даже жизни готовы отдать ради ближнего. Оказывается, они не такие уж выродки - просто великая должность обязывает каждого выступать за родную страну, может быть похеривая чужие.
И я встал, рабочий мужик перед ними, сказать что милосердная стойкость руского православия и яростная отвага руского мусульманства вместе с мощью да благом других наших религий принесут Святой Руси бессмертное неизбывное величие в нынешнем веке. Это будет не величие кошельков и желудков, не первенство роскоши да упитанных задниц, не сила экономик с бюджетами - не могущество демократии дверных глазков и замочных скважин, которая курвой таскается по миру на подошвах солдатских сапог, на крыльях штурмовиков да гусеницах тяжёлых танков. Это будет величие руских душ человечьих, кои потянут весь мир за собой тонкими нитями своих ярых сердец, и нити те станут крепче толстенных железных канатов. А ежели кто покусится на нашу свободу да волю, то мы уничтожим весь мир, и сами помрём, но рабами не станем. Потому что руские в чужой кабале не живут. В своей могут.
- Как же ты отрицаешь всеобщую человеческую демократию, если сам всех в России зовёшь русскими? Где же твоя национальная правда?
- Моя истина на Святой Руси в том, что горбатые ли у нас носы, утиные ли носяры, русоволосые мы иль чернявые, нация у нас одна должна быть - руские мужики да бабы. Но каждая руская народность обязана до гробовой доски сохранять свои танцы, песни, книги, веру, культуру. Потому что без родства предков человек превращается в быдло. Я знаю, что проклятое всемирное планетарное царство, единение - уже неизбывно. Только пусть оно случится не при мне, или моих внуках. А при какихнибудь яйцеголовых потомках, которых совсем не жалко.
Речь моя была недолгой, но пылкой, и домой я вернулся поздно - отпускать не хотели меня братья по разуму. К тому времени вода в корыте успела остыть, а собаки проголодались. Мы сели ужинать, радио трещало последние известия. Вдруг передачу прервал взволнованный женский голос:- Это вы?- Нет,- говорю, облизывая ложку,- не я.- Ой, вы наверное шутите, у вас ведь такой запоминающийся бархатный баритон.- Я прочистил шерсть в горле, и рявкнул:- Чегггго надо?- Ой, мы вас приглашаем на конференцию по проблемам семейной жизни, у вас ведь такой занимательный профессиональный опыт.- Ничего необычного;- презираю болтунов и бахвалов,- среднее мастерство, шаблонный инструмент.- Ой, но ведь вы им с нами поделитесь? мы вас все очень ждём.- Хорошо, выезжаю;- и мыться снова пришлось.
Из корыта в телегу; из телеги на поезд; достиг я огромного города. В колонном зале сидят почти одни женщины - очень мало баб. Разница в том между ними, что женщина сознаёт свою красоту, и поэтому пользуется ею одна; а баба своей красоты не знает, и не жалея всем её дарит как солнышко. Женские души упрятаны под лоскутами глянцевых журналов да жёлтых газетных страниц, и тоскуют втихомолку над слезливыми дамскими романами; а бабские души скитаются по бескрайнему миру, отыскивая свою единственную любовь. Женщины ездят на юга в поисках сладеньких любовных приключений с заморскими принцами; а бабы с малолетства воспитывают простых соседских мальчиков, чтобы верой своей превратить их в сильных и добрых мужиков, от которых так приятно рожать детей. У женщины много мыслей, и она спешит всё высказать сразу, считая это очень важным; у неё большая куча подруг, друзей, знакомых, родственников - которые требуют к себе особого внимания, ничего не отдавая взамен - и эта огромная куча тырит семейное время, подъедая даже крохи минут. Для бабы солнце светит, только когда рядом дети да муж; но она и на товарища может так посмотреть, выслушать так, что за неё умереть хочется беззаветно. На женщину вместе со свадебной формой надевают и три узды для верности: первую снимают, если станет хорошей хозяйкой - вторую, если доброй женой - а третью носит всю жизнь. Бабу можно сразу распрячь - лети, милая!; а она - нет, любимый, теперь до смерти с тобой.
Именно женщины и мужчины разговаривают друг с другом так:- Здравствуй, дорогая.- Привет, дорогой.- Почему ты со мной холодна?- Тебе послышалось.- Ты врёшь.- С ума сошёл?- Ах так!- Ты меня не любишь!- Прощай!!!- разбежались по чужим кроватям отдаваться разврату в любых горячих местах и потных временных промежутках. Это они рождают там мерзкое лесбиянство да жопошниство: потому что есть стыдная любовь от бога, когда мужику или бабе не даровано господом иной любви, кроме как любить однополого; а есть пидорство от блуда, когда мужчинка или женщинка всерьёз убедили себя иной любовью в погоне за удовольствием, сладострастием, похотью. И растут от таких малолетние ваньки, не помнящие не только родства, но уже и своей половой принадлежности.
Бабы да мужики даже после измены говорят с друдружкой подругому:- Плохо без тебя, дети взрослые, я им неинтересна…- Зато приятна была кобельку случайному, ублажал суку текливую, в театр сводил. Смешно, если б не было больно, и стыд.- Плохо без тебя, умереть хочу. Только бы сил хватило. До свиданья. Люблю всерьёз и насовсем…- Замолчи, дура! Закрой свой поганый рот! Не смей уходить! Люди! вы там рядом постойте, пока я приеду к ней! Потерпи минуточку, родненькая!- Но иногда бывает иначе:- Не стоишь ты моих слёз.- Да ты до смерти будешь страдать обо мне.- Ломаного гроша за тебя не дам.- Спорим на этот грош?- А через полсотни лет прозвенит тот медяк на могильном камне: ты победил, ты победила. И что им было друг другу не прощать? гордыню любви - чья сильнее? случайную похоть, которую мужик, баба ль испытали в разлуке? но ведь страдающая от тоски душа в мильярд раз важнее того непрощения. Нельзя бабам и мужикам ставить любовь в зависимость от своих капризов, прихотей, обид. Мол, сделай мне выгодно, тогда я тебе дам. Наоборот - при каждой обиде сразу снимай трусы и тяни любимого к мохнатке. Ведь она ж не лопнула, она не треснула, а только шире раздалась - стала нетесная. И тогда всё горе пройдёт, наступит благословенное счастье.
У каждого из мужиков в памяти своя бессмертная, которую не забыть, о какой дрожливые сны видятся. На ней одной жениться, с нею к старости жить; только если б можно было вмиг догадаться об этом - пусть озарение приходит ко всем мужикам. Вон и моя жёнка стоит: выхватила соседского ребёнка на руки из коляски, закружила его, расцеловала всюду. И счастлива материнством, любовью, что я гляжу на неё, и у нас тоже будут дети. Превыше на свете всего, даже веры и отечества - русская баба, самая милосердная да отважная изо всех человеков на земле. Мироволица в кольчужке. Она может поплакать над кающейся адовой душой - а может высокую райскую душу зарезать за мелкий грешок.
Из глубины колонного зала, с галёрки дешёвых зрителей я смотрел во все глаза на себя. Кудато ушла бродячая моя нетерпимость, но я ещё не мог принять такого доброго поворота судьбы, милуя своё тёмное недоверие. Ведь за время одиночества я стал бирючливым, замкнутым мужиком. И пообщаться с бабой в любовь мне приятно, если недолго. Говорить ей, слушать её, жестами любоваться. А прирасти всеми окрылками, сухожилиями, корнями да кроветьями - тяжко. Трудно романтику уживаться в одной душе с похотливым животным. Меня, мечтающего быть верным до гроба единственной любви, мутит от желания ко всякой симпотной бабе. Я создал из себя неприкасаемого пророка, творца, и вот уже очень давно живу один. Но если бы кто знал - какие распутные фантазии голышом гуляют в моей голове. Правда, в них нет лошадей, педерастов и мертвецов. Зато есть тысячи замужних баб, которых я яро хочу. Если мне придётся выбирать между этим миром и любимой женой, я выберу бабу свою - и за неё подохну. Но если выбирать мне меж любовью да верностью к жене и сладкой похотью к чужой бабе - то даздраствует похоть. Ведь жена - это всё же оберег, целомудрие, жертвенность. Ей постыдно блуд предложить. А я распутен, блудлив, и только великая гордыня духа пока удерживает меня от греха. Она гоняет со мною по свету не имая запретов - метрик да аттестатов, паспортов да билетов, талонов, чеков, документов. Проведаться дома некогда, едва успел скотинку покормить.
Вот опять в кулисах дышу, шкорябая сапогами по мытому полу, будто с места вскачь сорваться хочу. От нетерпения к зеркалу стал: красив ли для телевизора? понравится ль народу моя физиономия?
- Ну что, гражданин? надо идти в прямую речь.- Рядом застучала каблучками милая ведущая этой программы; но тут же смущённо смёрла, увидав мои красные уши да потный лоб, хоть прежде наглецом ей казался.- Вы платком оботритесь.
Я пошарил карманы, и в спешке платка не найдя, промокнулся занавесом, на котором пыль свила серые гнёзда. Да шагнул прямо под яркий свет, на миг запнувшись сослепу в проводах.
А когда глаза раскрыл, то увидел перед собой несметные тыщи людей, сидящих перед телевизорами с открытыми ртами - в ожидании, что я им важного скажу о вере, и об отечестве. Тут не подойдут никакие пафосы, не затронут душу самые высокопарные словечки, от которых гаснут звёзды на небе да меркнет повсеместное солнце, стыдясь своих грязных подштаников. Здесь бы ярость больную, неизлечимую, сбросить с кровати наземь и потоптать её, чтобы выла она матерными проклятьями: а нельзя - там вон за спинами старших родычей детишки тоже главаря слушают, выгадывая будущую судьбу. Но какой она будет? кто б знал.
И я для людей вытащил сердце гудящее, генератор из пазухи: оно поначалу невнятно заклехтало тугими клапанами, потом откашлялось чёрной слизью, и кровью, и выползло на лоб вместе с фиолетовыми толстыми червенами.- успокойся,- шепнуло оно щекотно в ухо.- ты бей их правдой; она есть бог, а не сила. У кого богатство немереное - значит, воровано; у кого власть на поводке - верно, куплена. Ну а уж если и господь с ним? - выходит, что вера приручена, церковь с ладони ест. И на бесов, на бесов напирай,- поспешило с напутствием, увидав суетливые скачки телевизорных барышень.- да к сему запомни: народ зримо чтит праведников, но втихомолку обожает бунтарей. Ну? чего ты заглох?- сердце больно стукнуло по шее.- тьфу! отойди в сторону и слушай. Здравствуйте, дорогие мужики да бабы. И вам добрый день, слабаки злостные.
Эхма; кто знал, что непотаённое, широкоформатное собрание так вот начнётся.
- Обижайтесь или ненавидьте, но лишь половина из вас согласятся с моими мыслями, а остальные убоятся их как чёрт ладана и спрячут хвосты под скамью. Но не можно ведь целую жизнь молчать да трусить, надеясь только на господа и удачу, что всё само образуется. Мы за власть взялись давно уж, свои усилия крепко тревожим, и вроде пот подступает от работ трудоёмких - а результатов нет. Потому что весомые звания, грозные чины, степени наук, коридоры авторитетных администраций никогда не смогут помочь в деле лентяям и наплевателям. То есть нам самим. Откуда вообще взялась эта неподсудная клика? вожди, политики, святоши, кого угодно облапошат, затравят мирные народы, угробят красоту природы, назначат вере свою цену, опутав мир паучьим пленом? да из нас, из низости души нашей. Это ведь мы и есть, кто давно уже жил человеком когдато, а нынче скурвился. Помните все, какой был у нас главарь лет десять назад. Он наше отечество на дыбы поднял, он тогда воевал с продажной властью, с врагами - и ярость к противникам помогла ему победить. Он мужиком жил. А после того времени он боролся только с собой, с собственным быдлом - жадностью, ленью, трусостью, пьянством - и всё завоёванное уважение в этой борьбе похерил. Его победила спесь, самолюбование и лесть приближённых холуёв. Он стал котяхом. Я думаю, что любой настоящий мужик со средним образованием будет гораздо полезнее в чиновничьем кресле - если у него к народу милосердное отношение, к его рукам не липнут казённые деньги, и в голове планы великих строек да мечты грандиозные, а не порочные мыслишки, желания. Люди, милые! не взрослейте нудно, тоскливо - живите с сердцами детей. Смешна самовлюблённость власти и мессианства. Власть - это только лишь работа ,но не цель огромной жизни. И для патриарха, президента, муфтия, фельдмаршала, генсека. Великие властители и простые работяги, придёт время, все сгниют в своих коробушках. Нужно понять бесконечную нелепость гордых потуг человека выбиться в божественное назначение за счёт власти да денег, если для мира важна лишь душа человеческая, и ею оставленная память в сердцах людей. Уморительно смотреть на спесивых дурачков в аду - корчатся, рыдают, трясут ручкаминожками, отпустите! всё плохое исправлю, изменю заново, отмолю! - а нет ходу назад. Их не огонь да смола пожирают: то безмерная жадность палит под котлом и глотки золотом переполнены. Им теперь денежное содержание всей земельной казны, слава власти всей не стоит утренней улыбки рыбачащего на речке мальца - что светлее всех звёзд, отстоящих на длину удочки, лески и серебристого карася. Вот, чтобы такого адова зверства не было больше, надумал я один указик в конституту присобачить, безобидный совсем, под весёлую потеху. И для с юга загорелых руских людей, и для с севера бледнолицых. Хочу я, чтоб каждый приходящий в народные управители клялся свободой своей, а то и жизнью: смертью казнить его за труд или милостью прославить. И пусть закон этот будет един для всех властных последухов, кто после придёт. А коли откажется - трус значит, иль негодяй. Такого не выбирать.- Сердце моё, запалясь, даже обжёглось с левого боку.
Я спрятал его хитрецой под костюм, и теперь уже выступил сам. Смело туда, где среди огней сидит за столиком красивая дикторша - нарочно подсунули, скромно надеясь увлечь меня в завлекательные дебри. Тото она выспрашивает обо многих личных моментах, в коих я и любимой бабе не признавался.- где впервые влюбился?- как отдыхаю досуг?- верю ли дружбе, судьбе, астрологии?
Морщу лоб, будто до корочки спёкся в железной духовке, и со всех сторон под белую рубашку наползает огненый жар, дале стекая солёными ручьями сквозь туго затянутый ремень. Уже примокрели трусы; еле ворочая языком всякую ерунду, абы не молчать, я удушливо рву галстук - а вредная криворотая девка ещё ближе суёт микрофон к моему носу: посмотрите, мол, люди, на глупого истукана.
Вдруг но захлопали крылья; биясь на жёстком стекле белой грудью, стремился в окно залететь турман тревоженый - то ли явый, или в голубя обращён колдуном. А на лапе блестящее колечко, сходное с тем, кое жениху одевает невеста.
Со стула привстал я - блажится мне, грезится, в светлую даль влекут спасительные слёзы - сгрёб я на пол заготовленые бумажки.- Кто мы для власти, народ? Мы лишь средство поживы, объект для охоты. Обманут, заманят, а потом нападут со спины, истекая в беззащитную шею голодной слюной. А для чего же тогда революции? для надежды, народ. Но после всякого бунта к должностям присасываются горлохваты, лицемеры, хлюсты. Где ж её взять, свободу? в себе искать надо. Там она: среди пороков жадности и пьянства, лени, зависти. Глубоко упрятана: в тех тёмных и стыдных уголках, куда самому страшно заглянуть. А вдруг я совсем не такой, вдруг всё про себя придумал? Может, липовый героизм, навеянный фальшивыми сериалами, на поверку окажется трусливым позором. Гранату собой накрыть, на пытки за веру? - что вы, что вы! я лучше на диване с газетой прилягу. Ну а если не струсил? Если я в самом деле герой, труда и отваги? Это же великая слава. И гордо задрав русую голову, выхожу на улицу со своей личной свободой подмышкой. А навстречу сосед - тоже руский, чернявый южанин. Он тоже свою свободу погулять вывел, и так же горд. Кто кому кланяться должен? Оба руской нации и господь всевышний один - а разные национальности, пророки непохожие. Слово за слово, плевок за плевком, и из уличной потасовки двух ротозеев вызрела гражданская бойня. Которой не знала ещё Святая Русь. Я думаю, если кто бегает по нашему отечеству со свастикой, с полумесяцем ли, с крестом на хоругвях, и кричит об инородстве других руских народностей, отличных от его - это есть быдлы да гнобыли, которые желают, мечтают разделить Святую Русь на запасные части для других важных государств. Если уж ты един, гордин, считаешь себя пупом земли, то будь до конца честен - и один оставайся, воюй, а не собирай под своё знамя в душе презираемых тобой соратников. Я уверен, что руское православие и руское мусульманство по духу, и по родству веков уже в тысячу раз ближе друг дружке, чем противоречащим канонам своих религий. Мне нравится отважная первобытность руского мусульманства, и не по душе лицемерие да корысть канонического западного христианства. А отечественному мусульманину ближе милосердная стойкость руского православия, чем тревога и ярость фундаментального ислама. Западный католицизм уже старик - в нём нет борьбы; восточный ислам ещё отрок - в нём нет покоя. Нам, руским, незачем их подпитывать своей зрелой кровью. Но как сделать, чтобы власть нас не стравливала в тесных и грязных клоповниках больших городов? нужно выкупать землю да хаты и расселяться по бескрайнему отечеству. Это избавит людей от рабства властям и от кабалы комфорту. Раболепство - самая невыносимая мука. Да, я любуюсь своими идолами, богами, веруя в них как в защиту - но во мне не смирение с дрожью в коленках, а благо природы, мощь, и моё с ней единение. Солнце, ветер, вода, добро к людям без абсолютной ненависти - и убить я готов, потому что кабалят, завоёвывают меня - а не должны кабалить, нет у них прав на мою свободу. Свобода любовь жила и жить будет. В прошлые века её ножами резали, ядами травили - без толку. В нынешнее время её мотают на танки да глушат бомбами - а она, затравленная злыми гемодами, всё равно партизанит под лопухами с обрезом. Потому что превыше человеческой свободы ничего нет на свете. По праву моей бессмертной души рождения - я никому ничто не должен. Моя вера, моё отечество, и семья моя - святы. Если моего бога не тронут, то и я чужого уважу. Вот такая она для меня - власть народа. Она не лежит на секретном складе под тайным замком. Бесполезны ключи да отмычки. В душе свобода - твоей и моей.- Я обращаюсь к телеэкрану, к людям, но слышат ли они.

–>

родыуроды
31-May-14 17:52
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
- Солнышко, ты посмотри как ловко и неотвратимо я штаны свои сбросил!
- Ого! Да без них ты ещё симпатичнее, чем был прежде!
Восклицаем, ёрничаем мы с ней, посмеиваясь друг над дружкой, а всё только лишь для того, чтоб под масками двух арлекинов замаскировать стыдливость, даже тягость бедных пьеров, униженных наготой в миг первой любящей близости.
Казалось бы – любишь, бери светлоокую, отдайся плечистому – а три мелких шажочка меж нами вдруг горестно превращаются в длинный извилистый путь, в устрашающую разлуку, и чтобы не убежать, не сгинуть со стыда, нужно идти вперёд глядя прямо в глаза, ни в коем случае не опуская взгляд на тех кто и без нашей помощи чрез пять минут снюхается, а через десять завоет в две восторженных глотки.
Но до этого воя ещё далеко, вечность целая. Ведь нагота и вправду унижает, оскорбляет человека, который ещё минутку назад был высок да горяч, а сейчас сжурился как гном и переступает босыми ногами, будто под ним стылое зимье, а не тёплый ковёр у камина. Я чувствую себя размуздоханным рыцарем, с которого хохочущие враги в насмешку содрали весь панцырь с бельишком на бойком ристалище – а все потешаются, и казалось бы, моя королева в угоду вельможным зевакам должна сей же миг презреньем попрасть бедолагу – но ты выплываешь из белых одежд величава горда, мне на шею сниская кольцо нежных рук, золотое колечко любви.
================================

Дед невзрачной наружности, похожий на путевого обходчика из глубинки, стоял на трамвайной остановке и разговаривал с игрушечным телефоном. Не в телефон – как неодушевлённый предмет – а словно переговариваясь с невидимым собеседником через дорогова дружка-товарища, приложенного к волосатому уху. Седые волосья, казалось, росли прямо из перепонной барабанки, но не мешая слышать а только лишь оберегая ранимую старость от подступающей глухоты. Потому что старичок, переживая быть непонятым, уже покрикивал в трубку:
- Олег! У меня всё хорошо, ты не беспокойся! Надька с мужем за мною приглядывают, да и внучата всегда рядышком бегают – я в игрушки с ними играю! Ты-то как?! Не болеешь, работаешь? А семья-то жива здорова? Ой, как мне у тебя в гостях было приятненько, и здесь меня любят все, по магазинам таскают за конфетами – папа, выбирай – а я нарошно выбираю те самые, которые обожают внучата! Сынок, я скоро приеду к тебе, ты жди! И мамку почаще вспоминай, ведь она тебя больше всех любила!..- тут дед заплакал уже, и понёс из себя слёзы, сопли, да хныч, перешедший в несуразное дряхлое бормотанье, которое он почему-то хотел спрятать от прохожих в свой ветошный шарф, хотя до этого оборачивал ко всем счастливое личико, кураж лилипута.
Зреложавая тётка поодаль, как видно страдалица по униженным и оскорблённым, нарочно громко сказала в себя, но чтобы побольше людей её слышали:- Помешанный он! Сын его сгинул по тюрьмам, а дочка да зять из квартиры прогнали. Так его жалко, бедняга, скита…- и проглоченное лец пропало в распахнутом зеве подошедшего трамвая.
==============================

По телевизору шла говорливая передача: одна из тех нынче модных, где одни товарищи люди осужда… - обсуждают других товарищей людей, впервые видя и потому режа правду в глаза. Своему ведь не скажешь, какой же он гад – нам ещё долго жить вместе – но чужому всё можно.
Ведущий, да и многие зрители в студии нападали на взрослую семейную детдомовку, которая не хотела признавать бросившего её отца – коего для страдательных целей курьеры нашли на помойке и отмыли от вшей. Даже я, всегда глубоко влезающий в своё и чужое гав… - в нутро человека, тут почему-то скуксился вместе со всеми и зажалел этого немощного паралитика. Тем более, что одна горластая и жопастая тётка кричала мне в харю прямо из телевизора, как ещё лет двадцать назад именно в нашей стране, а не где-то в китайской америке, проживала настоящая дружба народов, великая сюся.
Тут пацан мой поднял головушку от игрушек:- А почему эта жирная тёл… - тётька красивая сама не заберёт себе этого дядьку, раз она его так любит? - И мне, дурню, пришло в башку, что если мы сейчас своей патошной святостью подвигнем девку на благородство к тепережды благолепному папеньке, то у неё через месяц начнутся скандалы в семье, развод через год, и жестокие бабьи запои. А двое детишек двукратно пополнят богатеющую мошну русского сиротства.
Но каждый на той передаче чуть не пкакал, жалел, сссыстрадался.
=======================

В этой книжонке без обложки расказывалось о том, сколько жизней может быть у единой души и сколько тел она может перепробовать, рожаясь снова в последующих поколениях. Я мало читаю, чтобы не сбить свой особенный стиль чужими речами да мыслями, которые силком в голову лезут от талантливых классиков, да ещё и пихаясь в мозгу за наилучшее место, за потолще извилину. Но эта книжонка меня захватила – потому что человеку одарённому, творческому, хочется жить чуть ли не вечно – а я считаю себя достойным талантом. Вот и выискивал на бренных страницах подвижки к бессмертию: и одна ёмкая дума меня занимала: если я уже сто раз рождён прежде, то почему вдруг не помню свои прошлые жизни. Но сам же себе отвечал: да потому что рождаясь, мы память свою обеляем, как морская волна оголяет прибрежный песок, чуть минутою позже возвращаясь в ином сотвореньи. И всё равно эта тягость познаний мне не давала покоя: ведь если я прожил так много, то наверное были в моей судьбе совсем негрошовые жизни, с орденами да подвигами, которые должны были оставить тавро на моей доброй памяти – но сам же себя вразумлял, что нельзя, что новый младенец всегда будет чист – он дитя, он пред миром безгрешен.
А всё же: страшно и стыдно хочется знать, кем я был – насекомым иль богом.
===========================

Теперь я понимаю вожделённых скупцов, которые трясутся над своим безграничным богатством, мечтая урвать к нему ещё один злотый, или хоть малый грошик – пусть даже погубив чью-то безвинную душу. Деньги в самом деле притягивают, манят к себе упоительным взором-узором, шуршаньем бумаги иль бреньчаньем сребра – может быть посильнее любви. Когда они сыплются в ладонь, то уже кажется что кулак сжимает не горстку блестящих монет, а тяжелённый меч всемонарха, острозаточенный императорский скипетр.
Я теперь точно знаю, потому что со мной это было. На целый месяц меня поглотила жадность жёлтой вонючей мутью, и я даже не барахтался в ней призывая на помощь, а сладко и безмолвно тонул, созерцая мгновеньем, удобной минуткой, или радостным часом богатство своё – три рабочих зарплаты, скоплённых тайком от семьи на заначку. Не то что потратить хоть рубль: я туда по копейке докладывал – трясясь, трепетуя, зверея.
Потому что мечтал обрести мотоцикл. Белого цвета – что руль, что колёса, седушка – а движок с глушаком словно облиты слоем густой серебрянки и блестят будто зубы у прокалённого чёрного негра. Мотоцикл – это воля, свобода, стремленье попасть во все стороны света; а если найти край земли, то и можно с него соскочить на другую планету – до свиданья! прощайте! – всему человечеству пырснув радостным выхлопом.
Я не знаю как случилось, но загашник с деньгами стал занимать мои мысли больше любимой мечты. Уже не исполнения грёз мне хотелось, не объехать на белом коне всю вселенную – а деньги купюры монеты стали целью самой, превратились в огромного идола, который застил мне небо – и коему я каждое утро молился, вызривая под солнцем иконы с большими нулями.
=============================

Ну всё; у меня будет семья. Семья.Семь я. Огромная куча детишек.
- не надейся, шшшшшшшшш.- В моей ночной жизни – яви, дремоте, во снах - снова объявился ящер. Вонючий, голодный и злой.
В майские безветреные вечера, когда всеявый господь придрёмывал на райских перинах, греясь подле огненной геенны - шалопутный змей тайком отправлялся к далёкой земле, стороной облетая строгие караулы святых угодников. Но даже если б он был схвачен ими, судим и наказан, то всё равно уже дальше ада дороги нет ему.
Он совсем позабыл свои старые вешки, зарубки на памяти; но каждый раз возвращаясь домой тревожным наитием, рвал в клочья земной воздух и пожирал его большими ломтями, вновь обретая бешеные муки любви да ярости, едва усмирённые небесным раскаяньем. Хоть и редко ящер пробивался сквозь тернии звёзд своей мягкосердной душой - плакал было, стуча кулаками по кремню комет и болидов - но назавтра он снова с надеждой и верой шёл горделиво на новую казнь, шлёпая перепончатыми лапами, дрызгая облезлым хвостом, скаля рожи соседям: чтобы вечером, может, доплысть, долететь, подползти.
И вот он в миг сей стоит передо мной, лежит пред чудотворцем – валяется на четырёх костях, воздевая в страдательной мольбе хилые ручонки:- ну зачем тебе земная одинокая жизнь? Ответь мне. Никому ты не дорог, уже как покойник. Родился, учился, работаешь сыч - и со всей передряги одна лишь табличка останется из консервной сардиновой банки, прибитая к камню случайным прохожим. А я на этом свете всем, кто ангела ждёт и мессии прихода. Моим добрым имям здесь детей называют при родах. Клянутся в соседстве, любови да дружбе. Мне отдай свою плоть лишь на время, а сам упакуйся под ящерку. Ну, пожалуйста, будь милосердным! Я скоро верну, обещаю!- объял мои ноги, закольцевал жабьим телом, хвостом, вытянул ржавый колючий язык к моей шее… но слава господу, что кнут на стене мне помог опомниться - и прогнал в два удара пресмычённую тварь.
А тревога уже поселилась. В моей душе боязнь. Я уж догадываюсь, кто этот самый милый, о котором третий месяц твердит мне баба. И теперь по ночам ухожу в сарайку, где клепаю железный панцырь, чтобы одеть его, чтоб нацепить на себя как вторую кожу. Через эту преграду проклятая тварь не сможет залезть в моё сердце - она обязательно застрянет в кольчуге всеми четырьмя лапами, до костей обдерёт свой хитиновый горб. Мне слышно сейчас как она вычит под деревянной балкой, кружа с безумной ненавистью вокруг тусклой лампочки, и два её жёлтых глаза прожигают огнём череп мой, пытаясь забраться вовнутрь - она снова жить хочет и любить вместо нас.- жена… Жёнка… Жёнушка - шепчу я молельные слова. И уже свято верую в свою новую жизнь, в то что любимая баба искала меня лишь, нашла вот. Моей душой владеет такое счастье, будто я сожёг на костре тысячи подмётных писем, распиханных политиками да сектантами по почтовым ящикам.
Но тревожусь потери. Боится и баба моя. За себя, больше за ребёнка. Мы сидели в садике под белой сливой и спиритировали об этом над круглым столом. Пёс кувыркался в трёх шагах от наших склонённых голов, держа зубами подсвечник с парой огней. Для верной херомантии все побрякушки нужно закупать в магазине, чтобы церковным духом не пахло. Потому что визитёры с того света пугаются запаха ладана, их передёргивает от звуков христианского крестопения.
Я немного пьян; мне всё хочется завести в полный голос похабные частушки и встряхнуть уснувший хуторок. Сварлив на небе обрезанный колоб луны, он слипает глаза и плюёт недоверием на чадящие свечи. Спокойно улыбается лошадь у яслей, видя как пылко я шепчу обрядовый стишок, вызывая местных духов. Жёнкино лицо сильно покраснело - вспотел лоб, ладони, и под кофтой наверное. Она, задрожав в лихорадке, вдруг завыла. И лаяла плаксиво, пощенячьи, будто хозяин собрался её топить. Мы бросили с пёсом глупую игру, в тревожной суете перепутались - он лапами тормошил за плечи, я мокрым языком лизал щёки – пока баба упала под сливу без сознания, закатив синие глаза совсем почти без косточек. Я положил её голову себе на колени, гладил спутанные влажные волосы, а собаки метались как ртутные шарики, вспоминая основы павловской медицины. Пёс приволок шприцы и микстуры, его суки – подушку да одеяло.
- Ты напугала нас.- Я закрыл пупетку нашатыря.- Случайно вышло или болеешь чем? Знать надо, как лечить.
Бледная баба горестно смотрела на землю, подталкивала майского жука, помогая ему перебраться через уснувший муравейник. Она мне не отвечала, стыдясь своей немощной слабости.
- Может, на борзый случай, какие лекарства купить?
- не надо.- прошептала глухо.- Очень душно вдруг стало, и почудилось, будто стены меня вокруг сдвигаются. Я на улице буду спать.
- Ооооо, не бойся. Страхи всегда замкнуты в четырёх углах без дверей,- развенчал я всяческо.- Сам однажды проснулся на первом этаже двухъярусных нар: так показалось до уссыку, что потолок сверху падает. А то ещё дружки простынь над головой растянут, или спящего под кровать задвинут. Ну прямо в гробу просыпаешься, и весь белый свет бросает в озноб от жестокого крика.- Я повернулся к собакам:- Всё, ребятня. Хватит дурачиться. Тащите постелки сюда.
А поутру солнце, проспавшись, увидело, что жёнка прижимается ко мне огромным животом, в котором уже девчатка бьёт по воде ножками. Я гребу их к себе всё бойчее, а в сердце насмерть вопреть не могу - жалко обеих.
- Перепугалась, что ли?- Ой, дурочка: второй раз ведь рожает.
- боязно,- шепчет в плечо, и смеётся слезьми.- Попробовал бы сам.
- Нету времени, родненькая.- Ласкаю по волосам, в нос целую. Пою нежно:- Своих дел по горло.
- вотвот, как что серьёзное – так не дозовёшься.- Пищит мне с мольбой :- Лучше бы вместо любимого мужика одну рядом грубую акушерку. А, миленький?
- Поздно.- Стал я железный, стальной.- И начинай уже, дуйся писей.- Смирилась жёнка на простыне, отпела горюшко:- ооооой, бежжжжалостный! тяниииии!!
- Пихай!- кричу.- Пхай её, стервочку!
Гляжу - девка показалась. У меня руки трясутся погружены, ноги рухнули на колени, а ей вздумалось заговорить в этот миг.
- Папа, здластвуй.
- Привет, доченька.- Умываю её пресное личико, сдираю с жидких волосёнок мамкину плёну.- Выползай сама помаленьку, а то мама без сил улеглась.
- А тут холосо?- И любопытно даже дочке на белом свете, и стрёмно тот уют покидать. Как-то ещё она жить будет в общем дому.
- Очень приятно здесь,- малость сбрехнул.- В плохом месте сам не остался б.
Протянула малышка мне ручки свои; но я за них поспешил, резво дёрнув - и испугал девку. Она назад - а я к себе тяну, ревёт - и мне уже тоскливо. Чую, что ножками упирается, выворачивая чрево.
Тогда я по заднице шлёпнул жёнку: баба обкакалась, а девчонка вылетела пробкой - шампанское брызнуло мне в лицо. Её обрезал я, обмыл, обтёр, и ещё много всяких об - а после запеленал мягко спать в тёплый кокон здоровья.
Баба ж валялась колодой на постели, разбеременевшая по белой простыне. Душу мою захватила мировая нежность, плоть восторгнулась вселенской похотью.- Знаешь, милая,- ей говорю, а сам мокрый зад брачую ладонью,- мне кажется, что тот пресветлый тоннель, о коем нам чудно рассказывают выжившие коматозники - есть приютная бабья мандёнка, колидор для младенцев. Интересно, кем дочка была в прошлой жизни.
Болтаю дале:- Раньше я всерьёз мучился вселенскими вопросами.- И только она брови кверху задрала, снова затвердил:- правда, правда. Можешь не верить, а выслушай. Вот представляю себе беспредельный наш мир, в котором живём: люди, звери, деревья, и даже инопланетники. Но обхватить его зримо не могу, чтобы весь, чтоб в глазах. Хоть бы под черепом поместился.- Моя голова в моих же руках вертелась как скользкий мяч. Любопытна немерно, она с шеи рвалась, да ко звёздам бечь. Жёнка приподнялась на кровати, и себе взяла её, к пузу да к дочке прижав. От удушья невнятно выговаривая словечки, но вырваться не пытаясь, я стыдно булькнул:- прожить мне хотелось со смыслом, с душой, а люди бы помнили. Потому что от мыслей хорошего человека пробуждается собственный затаённый разум, ледовая корка. И я долго вёл дневники - бесславно, а просто для всего человечества вдруг пригодятся.- Тут дочка шустро толкнулась, вроде бы ножкой; я незаметно утёр кровь с губы бабьей простынёй.- Теперь мне не пишется… то есть нет, нет,- заспешил чтобы поняла, не обиделась,- другое пишу, думаю. Не про величие мира, или разного гения, а про нас с тобой, про живьё.
Обчахнув, окрепнув, баба уехала к родичам карапузку показывать. Вчерашним вечером я их отвёз на станцию; во! написал – их – как будто и маленькую уже человеком считаю; теперь бабёнка у себя дома прибытком хвастается. Дурочка, смотреть не на что: ротик резиновый - как я только палец в пупок сунул пощекотить, а она уж и выть приготовилась; волосёнок почти нет на головёшке - видно, когда мы ужасно её оттуда тянули, то и выдрали нечаянно; а ручки? ножки? Ой, ты боже мой , на них не ходить – ползать с костыликом. Я вот работу закончил всю за день - можжевельник да тую сажал по окойме старого забора, который самому мне не нравился, и его снесло под стихийным пожарным бедствием - да, так вот опять я стою перед зеркалом, потому что коекто говорит, будто у малышки глаза мои, не чужие… Круглые да, жёлтые. Но это ещё не значит. Такие ж у ящера.
Сел на прохладном бережку, когда начало смеркаться. Там, где затончик с утопленной смагой, обрубок от дерева - гниёт, пузырится. Жмыхом обкрошил, прикормил речушку. Выпил стопку чистого первача. Заел хлебом; ломоть тёплый, коричневый, с запахом мучного лабаза и тёрпкого мужицкого пота.
В барашковой воде босыми ногами плавали гуси. Один из них смешно нырял кверху задницей, отмахиваясь от своих красными ластами. Довольный выныривал; пережевав, сигал опять. Я бросил возле комом земли, звон по воде разнёсся; так гусь выскочил пробкой, шампанью, и долго вертел головешкой во все стороны.
Улыбалась весна мне премудрая. Все заботы вчерашнего дня на крючке, с ними рядом воздушные замки. Потому и жорно клюёт богатая фантазия, плавники пестрят огневым разноцветьем химер. Только за спиной аист нахальный, принёсший дитя, недовольно щёлкает клювом - когда мне рыбу поймаешь, свистопляс малахольный? - чудится.
Но отчегото кабаны в дубняке перестали лущить желудёвое молозиво, мякоть съестную - побежали быстренько прочь. И косули скрылись в овраге - где щетиниста зелёная падь. Наверно, опасность какая - медведь, крокодил, или ящер - пора уходить.
- ну куда ты сбежишь от меня?- он раскинул крылами от земли и до неба, ни щёлочки.- В дебри, на полюс, к туземцам? Они ж совсем дикие.
- Пусть. Зато первобытные племена открыты душою во зле и добре, а твоя хвалёная цивилизация научилась изощрённому притворству.
- думаешь, и я пред тобой роль играю?
- Ещё как. В тебе ведь не было веры и дружбы.
- да с чего ты решил? Кажется, я всегда приходил на выручку. И сейчас только позови.
- Ты своим милосердьем меня подманываешь, как с пелёнок тигрёнка. А всё же боишься что цапну.
- как это пришло в твою голову? Заболел, что ли?
- Здоровее коня. Вчера болел, когда думал для чего ты свою бабу привёл в мой одинокий дом, если мне ужасно больно знать о её любви к тебе. И слышать уже родной бабий голос, и зреть красоту.
- а ты спроси, как мы жили? Боиииишься. Я сам тебе раскажу. Любились до одури от красного заката до серого рассвета, забыв про весь окружающий мир в дому околдованной ночи, и третьи петухи только, выплёвывая последний свой хрип, прозревали к работе нас. Но мы и тогда не расставались на скучную длинноту трудовых будней - словно на глазах друг у дружки вершили единый свой подвиг: детишек, семью, и судьбу. Даже мелкие ссоры не гробили нас подозреньями; лишь ярость крепчала, врагом ненавидя разлуку. Знакомый дед мой однажды сказал: если у тебя есть непримиримый и непрощаемый враг - то не погань свою душу вечной злобой, а убей его тихо да закопай. Вот мы и сожрали к нам непримиримый тот мир, начисто перемолов его в голодных желудках, чтобы потом выхлестнуть его кровавым поносом, нужным возродив заново из амёб и бактерий. Понимаешь, безмозглая инфузория?! что ты лишь простейшая клетка, предназначенный кирпичик для строительства вселенной и великих душ, к которым я отношу себя!? Исчезни! сгинь! пропади! Потому что земным твоим адом давно уже стало забвенье, и видна мне, волоокому, застарелая тлень, которую ныне не излечить докторам, ворожеям, да господу. Ты отнял жену мою, чтобы спастись: но и любовь для тебя только лишь путь к смерти, ко истине - а мне вера со смертью стали дорогой к любви.
- Счастья, значит, хочешь.- Я спокоен, тих даже; а по ладоням моим побежали такие огромные мурашки как рыжие боевитые муравьи, которые верно острыми когтями носятся по язвенному телу прокажённого, подзуживая его заразить чесоткой весь мир.- Потому что ты великий имеешь на это право; мне же нет большей радости, чем служить при тебе холуём. Но холуй это ты.- Вдохнул глубоко, выпивая млечный туман облаков как будто с кувшина топлёную пенку; и отерев губы насухо, с руки врезал ящеру в правое ухо. Глазки свои вылупил он - и так уже выпуклые донельзя, безвекие вурды. Зачастил дышать ротом горбатый тритон - а меня до нервных корней объяла отвага, словно того прометея, коего в старину боги приколотили гвоздями к скале, едино поквитав за огонь и за жалость.- я друг твой!!- вижжит он,- я товарищ и брат!!- Ты враг и кабальник!- втоптал его в планетную трещину, во земную кору.
Покончив с крылатой тварью, я радостно и свободно встретил свою семью, даже не догадывая, что они вернулись втроём. Где капли куриной слепоты липли к рукам, марали одёжу, там в сторону нашу брёл леший, сняв жилетку, волосатым по пояс. Но в брюках, конечно. Стал бы он позориться на людях, показывая впечатлительным прохожим голую задницу. Стоило перекусить; заморенная дорога отняла время и сил остатки, скушала кучу продуктов на дальнем пути. Достал леший из котомки последний кусок овечьего сыра, ему на один зуб, в котором даже дырки малюсенькие. Оглядел с сожаленьем, табака сдул крошки, прогнав и въедливых муравьёв. Задумался на реку, да и откусил чуточку. Хотел было покатать её по нёбу, но голодный желудок не дал насладиться вкуснятиной – съел всё. Тут большие метёлки душицы принесли запах стерегущего в засаде мельничного ветряка: он махал крыльями, издали заметив путешественника. В серенькой пархоте мельницы прятались обжаренные жабы; их кожица шипела, когда они прыгали на солнечный пятак возле самого порога. Лесенка поскрипывала; с чердака на ступени снежила мука – пфффф - из двух порванных мешков. Под стрехой лениво перекатывались голубиные яйца, не жалея превращения во взрослых птиц, а предпочитая бездельничать под материнской гузкой. Леший лизнул муку с натруженной горсти жерновов – высший сорт - и крепко набил себе торбочку. За окном пролетел зелёный вертолёт, сдутый с палисадного клёна ветрилами; на нём, кувыркаясь и матеря прогноз погоды, обедала гусеница, пихая в рот всеми ручками да ножками.
По крапивной извилистой тропке леший пошёл к реке: его голова еле виделась среди буйных кустарников, а когда он перевалил через сплавную запруду, то и вовсе скрылась за толстыми стволами дерев, спиленных бобрами в дикой урёме верхних притоков. Леший плыл, держа бельишко над головой; загребал правой и отчегото думал об обезьянах, про которых слышал ухом да в журналах картинки видал. На сородычей больно похожи: хоть зубы и мелковаты, но руками цепки. Он башкою мотнул, над собой усмехаясь, потому что помстились бананы к ужину, а за ними вспомнилось детство. Будто он пьёт виноградный сок, жмурясь от лёгкой кислинки и удовольствия, да сплёвывает в траву вяжущую мякоть неспелой грозди. Шумный задиристый мальчишка: вчера, может, подрался до синяков, а сегодня залез во чужой сад, и упрятавшись средь крыжовных колючек с полной пазухой ягод, объедается ими секретно. Одно дело купить себе вкусных сластей - но в базарной торговле нет интереса. А тут вот лешонок целый час крался разведчиком, сняв бесшумно двух караульных, и сквозь обкусанные зубами дыры проник на запретный плацдарм, с которого начал войну. Белая рубашонка давно вымокла кровью, малиновый сок щекотно стекает в штаны пополам со сливовым. Видел бы малого грозный отец, то удивился крепости тела и духа –с отня на нём пулевых ранений, а явно живой. И даже совсем не обижен вздорным характером жадноватой шавки, которую лаять хозяйка оставила, сама убежав по соседям. Баба опять на язык поймала трескучую муху и до вечера теперь прожужжит о небыли всякой. А как только она за порог, у лешонка пуще забилось сердечко. Несправедливо ведь, когда в погребке плесневеют с вареньями банки и в квашеной капусте завелись червяки - хозяйка сроду не ставила гостям хоть бы свежих овощей. Всё копит, жадует. Высохла баба жердёй с голодухи - завистью больна. Ей бы поесть пирожков со щедростью или ватрушек бескорыстия - думал малыш, впрок набивая животик.
Счастливое время, беспечный мальчонка, шалости и прощения. Это было давно. А сейчас по скользкой тропе крался мужик от моего дома. Странный обличьем - широкий, угрюмый, да сутулый. Мне показался вором; а вот ложивой жёнке, которая из окна махала ласково, трепеща ладошкой и сердцем, был верно любовником. Сначала бешеной грустью накрыло небо меня, вогнав под землю. Но тоскливая злоба отрыла живого и мстивого. Я погнался за вором; бежал взахлёб, пытаясь спасти от разора все свои прошлые сбережения, и нынешние обретённые. Да зла не хватило - разбойник скрылся в ближнем леске. Я грохнул себя обземь, и заныл без слёз, яростно теребя за мокрые соски безвинную планету. А она в своё оправдание сунула мне под нос дьявольские следы - конячьи копыта. Не виновная, мол - трудно ей с чёртом сладить.
Когда я ввалился домой - потный, грубый, безумный - из великого и могучего языка сельского во мне кипела одна лишь ругань, бурлила площадная брань. Её я и вылил на рыжую голову, блудливо склонённую над мёрзлой курицей.- Проклятая ведьма! Знаю теперь, кто тебе мил! Бесов приваживаешь!?- но ко мне по липкому кухонному воздуху борщей и салатов уже тянулся долгий синий взгляд, всё шире навстречу распахиваясь, как будто просыпался от зимней спячки любовной неги. И я бедный уж тихо бурчал, да легонько взбрыкивал, слушая на меду голосок:- Поблазилось, милый? иди ко мне; - вот моя кающая башка у неё в коленках; вот я слёзно целую через колготы её белую нежную плоть; вот она закатила мне увесистую оплеуху, расколошматив праведным гневом и череп, и чёрные подозренья мои.
Но зачем она дружит с этим чудовищем? как видно, из жалости – потому что искренне страдать от разлуки с ним невозможно. Я сильный сам, но брезгую его чешуйчатой кожи - мне запах гниения и сезонной линьки забивает ноздри непроглотным смрадом. А ноги? Кривые обрубки, данные ему господом, чтобы униженно ползать в коленях величественных людей. Я единственный на свете мужик и нету мне равных! Неужели моя баба позволит себе делить между нами не ложе пусть, а даже самое махонькое мечтанье о счастье. О боже! умерь неуёмные муки – под ножами терзающей ревности гибнет вера моя, душа подыхает, но пока ещё живую шинкует злокознями сголодавший дьявол.
Я знаю одного мужика. Можно даже сказать – мужичонку - потому что во нраве егошном нет постоянства да крепости. Как в яблочном сидре, который хоть с сахаром пузырится, кислится, а по мозгам всё ж не бьёт - в ноги только. Но добавь к нему щепотку дрожжец, кинь с ногтя мелкий комочек затравы; он вечером вспенится, к утру выбьет из бутыля толстую чопорную пробку, а после усядет в желудке приятной усталостью хмеля.
Вот таков мой приятель, мой ящер. Я бы даже сказал – знакомец - оттого что у меня нет ему большого доверия. В глаза с ним разговаривать можно, да и болтать о серьёзном – но со спины уже не подпущу. Пока он чует силу мою, то верным будет, поддержит большую мечту иль идею; а сломись я хотя б на секунду, тут же переметнётся к врагу, и для бравады ещё пнёт меня, ледащего.
Да, он холуй. Но геройский. Ведь прикажи я ему сей час, сей миг, в моей крепкой мощи - отдай жизнь за меня - он отдаст, потому как привык рабски повиноваться силе. А я вот бездумно собой не пожертвую - и буду брыкать жеребячьим норовом, бредом величия, ценностью жизни прикрывая свой страх. Тому виной дурноватая кровь, которую всю слить пора, да больная обида, что следом за нею уйдёт.

–>

напарник
19-May-14 04:59
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Пусть люди знают, что даже самые пакостные наши мысли не являются грехами перед богом, или людьми – это всего лишь несдержанность перед собой. Потому что невозможно избавиться от этих мыслей – как нельзя вычистить собственную память, хоть лаской или насильно. Даже если человек уходит в схиму – будто русский праведник – или в нирвану – словно восточный йог – то ведь он идёт туда не двухлетним младенцем с чистой совестью, а зрелым мужиком у которого до этого светлого мгновения одиночества было множество любовей и дружб, вражды и ненависти, а значит память его никак не даст ему покоя даже в единоличном скиту. И краткий миг озарения вдохновения мечты всё равно перервётся острым ножиком вдруг приходящих воспоминаний. Жадность, зависть, и лицемерие с похотью навсегда остаются с нами, и хоть изредка но приходят в голову самому превосходящему праведнику, будь он даже тем николаем из чудотворцев. Не нужно силой воли подавлять эти мысли, потому что они ничуть не мерзкие, и сатана в них совсем ни при чём – а если и есть хоть толика вины в этих фиолетовых думках, то только перед чистотой собственного сердца и души.
==================================

Пришёл чёрт ко мне ночью. Вокруг меня нарисовал черту. Тёмную углем, чёрную даже. Я подняться с кровати хочу, а чёрт будто завернул мя в пелёнки, и не пускает – зло выпускает. Чем же я виноват? неужели больше не увижу я сёнечко-солнышко? Через балконную дверь, что медленно отворяется, вижу я гадкие грозные рожи исчадий, кои для обмана нацепили на себя тёплые личины добродетели – и маются оне, вползая скрежеща ко мне – готова ль душа на очаг? на котёл.
И вот когда уже протянулись до самого сердца их чёрные лапы, когда завыло всё нутро моё горьким дитячьим рыданьем, отказываясь верить в изначалье добра, которое трусливо и постыдно не пришло мне на помощь в час страшного суда – сквозь окно, лбом в стекло, зарезанный кровью влетел белый ангел, и пал бездыханный у ног.
Я очнулся, содрал с себя мокрую простынь, и пошёл проповедовать бога в мир дьявола.
==================================

Подходит ко мне на автобусной остановке грязный задрипанный бомж и просит денег. А у меня нет. И вот отчего-то возникает перед ним чувство долга – обузы, мороки – совсем непохожее на жалость иль сострадание; в нём больше стыда за своё нынешнее благополучие, за то что я состоялся как человек, а у этого насекомого жизнь до конца не удалась. Он ведь тоже когда-то был мужиком, семейным хозяином, и растил своих добрых детишек вместе с женой. А потом вдруг первый запой как гром среди ясени ударил бутылкой по сердцу, следом припёрся второй на подгибающихся ногах да с небритым рылом – и стало похеру этому червяку, бывшему человеку, как жить и с кем.
Кроме меня на остановке пока были только две молодые девчонки; но к ним он не подошёл, всё же стесняясь своего затрапезного – мерзкого вида. Волосы – пакля седая, куртка – дырявое ветрило с помойки, две штанины на помочах сползают с полжопы, и кроссовки без задников перепутаны справа да слева. Бомж опустил глаза в землю, будто домашний кот нагадивший прямо у ног, и пошкандылял нездоровыми ножками к мусорной урне, туда-сюда оглядываясь в поисках случайной завалящей монеты. По пути подобрал ещё годный к обсмачке окурок, следом целую сигаретку – и даже обрадовался, подетски осветлев залежалым чумазым лицом.
Урна почти пуста. В ней нету ни только бутылок, но и огрызков съестного. А видно, что бомжу очень хочется кушать, потому как шебуршит он каждой бумажкой, мясной кожурой и пакетом спод сыра. Может быть, он желает снова стать махоньким, беззаботным от жизни, и чтоб мамка его толстой сиськой кормила – а молоко б никогда не кончалось и хватило навечно. Только мамка евойная давно уж в гробу; груди высохли стлели, душа её на ладонях у бога, и теперь пожалеть его некому.
Как выгнанный со двора одряхлевший пёс, бомж слепо и тяжко подбрёл ко свободной скамейке. Реденько оглядываясь по сторонам – стыдиться ему было нечего, но лишь бы не били – он присел на неё, кряхтя отдуваясь; косо взглянул в небеса на бледнеющую луну – то ль помолиться, а то ли завыть; и прилёг, устало вытянув дрожащие лапы. Но ему стало холодно под недружестным ветром апреля, который как мальчишка швырял ему хлопья снега в прорехи, запазуху, в шкуру – и он, суча, затолкал под себя деревянные мёрзлые лапы, и хвост. Потом тяжело придремал, видя чёрные страшные сны.
Следующим утром я взял сотню монет к остановке. Только на скамейке его уже не было. Наверно издох.
===============================

Интересно – кто это дал градацию любви и страсти? какой башковитый хер или умненькая мандёнка до молекулы изучили чувства в своих вылизанных колбах, чтобы наотрез утверждать количество лет, феромонов и случек, положенных двум разодранным в клочья сердцам, двум обеспамятевшим душам.
Страсть бросает мужика да бабу в сиюминутные объятия, когда все мысли, мечтанья о том, чтоб отдаться и взять, насладившись друг другом, и похотью. И лишь потом, натянув трусы да закурив по сигаретке, они представляют – смогли б ли ужиться. Пусть даже не в малой квартирке с родителями, да дети потом, а в большом десьтикомнатном доме, где у каждого личная спальня, сортир, и покои души. Смотрят они по сторонам растуманенным взглядом – может не сожалея, но однозначно с вопросом: что мне со всем этим делать? Куда поместить то что на единый миг было нужно, а теперь вот разрастается до бесполезной обузы, которую в карман или сумку от мира не спрячешь.
================================

Я только что – вот сей миг – страшно обидел свою любимую. Изза поганых денёг.
Не знаю что - зависть ли, гордыня виной моим подлым словам - но баба побледнела ужасно. Так точно мертвеет лицо любящего отца, когда он приходит в больницу навестить простудную дочку - температура всяко, кашель - а врачи перед ним опускают голову и стягивают свои колпаки.
Она очень неспешно с изуитской улыбкой, тщательно выгребла остатки горстями, мелочь даже, и ссыпала струйкой под ноги мне. Потом ушла в хату сбирать вещички.
Я следом; болен непоправимой виною на сердце, которое будто заблудшая танкетка войны перепахала глубокими рубцами. Но по спокойствию её каменнова лица понял сразу, бесповоротно – к прошлому нет возврата. И к грядущему, значит. Можно благополучно помирать. Вот только отвезу их на станцию. Куплю дальний билет. Посажу девок в вагон, а синего пса под ящик. И крепко вжимаясь щекою в холодный поручень, так что краешки зубов оскалятся за губами, бабёнка весело мне скажет, крикнет прощай:- Милый! А ведь мне мечталось о вечной жизни с тобой, детишек кучу кормить сиськой да шелобанами воспитывать, и как старичками мы в парке гуляем.- Схватив из чужой кошёлки незрелую сливу, она всю почти выдавит с кулака, будто зелёную инопланетную кровь.- Но не сбылось. Как думаешь?
Я укрыл свой лоб толоконный за тополиным стволом. И отсюда уже ответил, маясь то ли сочувствием, то ль шкурным интересом:- Может, оно и к лучшему. А пожили бы десять лет, да ещё пять впридачу - точно стали ругаться, горло садить. Я бы руку приложил на твой норов горячий.- Ладони мои жестоко обвили белу шейку безвинного тополя, словно под его деревянной ошкурой бурлили яростные бабьи соки. Нет, видно не пришла пора мне каяться, просить, христарадничать. Напоследок скажу - скатертью дорога. Мне уже не больно. Не больно совсем. Больно близко к себе я подманил эту бабу. И всю её бесприютную свиту до хаты своей. Сама оглашенная - безумьем горда, малую тютьку во брюхе с собой выносила, ещё пёс бродячий при них. Куда мне такую ораву принять? Обиходить? Я уж отвык жить на людях.
И хорошо, что погнал их. Вовремя; могли бы они закипеть в моём сердце в жарком пылу солнечных дней, а после пристыли неотдеримы подв дожди, морозы и вьюги.
Повезло - господь уберёг. До скандалов семейной жизни нам малости не хватило. Я ведь собирался делать предложение бабёнке. Решённое дело, веселием вспучило. В тот вёсенный день когда мы на дворовом костре варили картофельный суп. Един чугунок под белым огнём закипал, и я вкруг него с большой ложкой вертелся, а моя баба простоволосая грызла ножиком сжуреную картошку, и за помехой сбила на шею синький платок под прохладный ветер, и кряхтела довольно, возя языком от усердия. Гонял важного гусака взъерошенный пёс, следом носились как дельные суки, но гусь ото всех ощипывался, всерьёз аль играючи. Левым глазом на них косила лошадка, правым поджёвывая у яслей овсяной хамовник. Жёнка встала, удержав ладонью набитое брюхо, и мне показалось - да точно знаю тогда - что двумя руками она б носила в себе и планету, природу, людей.
Но меня от сей участи господь уберёг - подвезло. И всё же не сердцем пусть, а свыкся тоской о любви: проводив к поезду бабу, уснул лишь под утро. Вернее сомлел, с боку на бок ворочаясь - тут звенит колокольчик. Я - сон, я - к крыльцу, бес - дурманит. Оперевшись о дверь, далеко вижу всё. Что – ГНОБЫЛЬ - намалёвано дёгтем на воротцах. Когда подошёл близко, увидел - то не дёготь, а прилипла ручейная грязь. В ней следы больших лап заскорузлые. И под воротцами зло натоптали копыта дикой двуногой лошади.
Я засмеялся громко; истерично; на всю окрестность. Чтобы он меня слышал. И не надеялся выпугать, иль пристыдить. Но мы знали оба. Что во мне буйствует лишь тело остаток, а душа умчалась на поезде том вчерашнем.
В последнее время сам чую, иль это провидится мне чужой волей, что на языке я у господа. Боюсь в ересь пасть, чураю собственного безумства и величания - но давно уже хочется жить мне не кикой лесной без любви отощав, не рабом городским в холуях суеты, а товарищем ярым всевышнему. Пусть палящее солнце восходит на правую руку меня лишь, но не северной кромки земли. И все смерчи, шторма, ураганы зарождаются ныне в моей тихой душе - чтоб всемирным потопом с шести континентов смыть горшие беды мои, долгожданным катарсисом, выхлестом крови утолив и насытив голосящее сердце… Так ползи, червь. На коленях за нею туда, где любовь обрести ещё можешь. Ведь это она нарекла всемогучим тебя, а пустые потуги твои – жизнь и труд - освятила достоинством. Кто ты был? Беспросветный бирюч на далёкой заимке; голодранец с тоской, полыхавший в желаниях плоти; ущербный завистник мужьям и семейному счастью - злой карлик гордец. А ныне? Буржуй ты несметный - провидишь сквозь землю всё золото мира, брильянты, и белую чашу Грааля; властителям жадным укажи потаённые недра, что купаются в нефти, плескаясь железной рудой; тебе хватит теперь человеческих сил напрочь избавить планету от войн - расскажи о любви им… Мне нужна эта любовь, для того чтобы её силой и искренностью докричаться до господа. Я не умею сгорать, мучиться как - но зато могу вызвать в себе мановением мысли агонию страсти, и смерти затем под звучащую музыку, которая мне лишь слышна в какофонии бешеной жизни. Она будто вечная злая погоня - далеко, чуть поближе , вот уже в полверсте , на затылке дыхание – но всегда успеваю стряхнуть её страшную лапу с когтями забвенья. Мне нужна любовь - я каждый прожитый день как наивный ребёнок надеюсь познать то нутро, где она зарождается; и рву на части, колю топором, зубами грызу, чтобы выведать её важную тайну. Я тоже люблю… я пытаюсь любить! потому что именно в этом средоточии счастья и муки сокрыл нам господь полный смысл бытия. Жизнь отдам за тебя, верь любимая! Но смерть моя будет притворством познанья. За что же любовь ненавидят? Ведь не трогают веру неверием - боятся креста, полумесяца, прочих богов; а за верой отечество ставят превыше. Но поганят любовь - мужеложством и ложествомбабье; охмуряют сомнением химики, разлагая по колбам, по запахам; презирают любовь, ей взамену суя механизмы да резиновых баб. Предают поминутно, разменявши святую на блуд и развраты.
Помню явственно, как говорила жёнка глупенькому мне:- Не оставайся один, сгинешь в этих местах.
Но я ослушался, и пропал в цвете лет, во самые красные годы, когда у зрелых мужей начинают сбываться заветные мечты да порочные желания. Теперь невмоготу даже зеркалу глядеть на мои унылые щёки, с которых сопрели уже последние румяные яблочки:- собирайся. Поедем бабу искать.
А я на него тучей в кучу:- Как мы разыщем её? Ты подумал, беспута?
- не огрызайся,- спокойно упорствует отражение; но у самого от яростной спешки стучат вразнобой башмаки. В нём всегда тыщей ударов бьёт сердце, коли вовнутрь заскочила лихая идея.- Слушай, поползень: мы сначала к яге сходим за клубком путевым, а после ищеек пустим по следу, и сами на лошади.
Призадумался первый я; чегото не верится в полный успех безнадёжного дела. Но у второго все думки уже в сумке: время уходит сквозь пальцы, и слезами капает на ботинки.- согласен?
- Поехали.
И вот я уже в седле; а двое с большими носами впереди рыщут, изучая округу - верные суки мои.
У яги меня встретили радушно: смеялася курья избушка, гуси лебеди рыготали, и кот баюн весело потешался.
- Чего вы?- спросил я, оглядывая себя где: может, ширинку позабыл застегнуть. А хозяйка в ответ:- Да не обращай внимания, усталый путник. Они всегда так встречают гостей, чтобы долго не задерживались.
Ну, умник - намёк понял.- Я всего лишь на минутку, ведьмина старушка. Получу клубок вездеходный, и айда отсюда. Ведь не любы гости тебе, верно?
- Чего в вас хорошего?- хмурая бабка упрятала руки под фартук, и чтото стала в пальцах перебирать. Бесов наводит, или похуже.- Старой ведьмой назвал зря, а на чужой двор припёрся.
- Простииии,- замолился я, сердито прикусив свой длинный язык.- Что с дурня возьмёшь, коль в глуши одинокой грубияном вырос.- И видя, что яга потеплела сердцем, уморено вздохнул:- С лошадки слезть можно?
- Да слезай уж. Не за калиткой вам ночевать.- Подслеповато прищурилась, мизинцами сдвигая уголки бледных глаз:- Из какого далека странствуешь?
Тут захохотал я, и даже в стремени опутался, повиснув на одной ноге.- Да я же местный, бабуля! Помнишь, гостил у тебя о прошлом годе вместе с крылатым ящером?
- Батюшки!- всплеснула старуха, руками подняв волну до верхушек деревьев.- Ты ли?!- поспешила на выручку; хлопнула в нос кобылку, чтобы смирно стояла, и легко выпростала ногу мою.- Помнила вас – забыть не смогла. Долетали тревожные вести, как вы за мать природу с фашистами воевали. Радовалась - победили. Где ж теперь твой соратник?
Глотая позорные слёзы, будто с помещичьего забора скрутки колючей проволоки:- насмерть сгинул…- я лицемерно стянул кепку с башки, и уткнулся в землю хлюпающим носом, благодаря всеявого господа, что обратной дороги змеюке той нет.
- Ой, гоорюшкоооо,- ныла яга, прежде безжалостная; и как видно до когтей обуяло её сострадание - качалась, вертела, притоптывала босота, забыв про горячий чай с земляничным вареньем, про в масле лапшу, обложенную на миске копчёной телятиной.
Но она свой пыл догадливо окоротила:- Сначала в баню, грязь дорожную смоешь. Да собак привяжи, а то вытопчут птицу.- И глазёнки её подобрели, так что впору младенцу. И на щеках ямочки, а не серые дыры. Ну а когда она рядом со мной добела отмылась, я чуть с полка не свалился. Кралечка, право слово. Волосья каштановые густющие, и если их в косу заплесть - то с кулак будут. Тело бабкино - блажь; не успел я закрыться ладошкой - восстал на красоту мой похотник. Яга его приметила; но хоть и польстило ей мужичье внимание, всё обернула в шутку:- Где же ты, милый, такого бугайка откормил? видать, жёнка твоя никаких сладостей не жалеет.
И чтобы с парным криком истлела на каменке страсть, она стала меня охаживать дубовым голиком - не веник, а прутья одни. Я эхаю только, и от счастливого смеха озноб забирает: так, баба, не милосердствуй. Хорошо бы моя жёнушка тоже вот бойкой к старости оказалась, и долго жить ради стоит.
Приоделись мы в белые рубахи, словно к свадьбе ряженые. Бабка меня успокоила:- Не стыдись. Бельишко хоть и моё, да чистое.- А всё ж не былая удаль - без штанов сижу. Для меня щедрый стол накрыт, для собак с него кости.
Но тут я узрел четвертинку, и весь срам испарился, вылетев следом за пробкой. А от натопленной печки уже плыл по хате дурман, шепча бабкиным голосом сказки про диких гусей и феникса птицу; про ельник дремучий, где нечисть лохматая строжит. Там закопаны клады несчитаны - и тому лишь отроются, кто русалку назовёт первой невестой; а ежели пришла девица? тогда лешего женихом.
Утром после сытного завтрака яга крепко поцеловала меня напоследок, чуть своим мокрым языком душу не выная; трижды плюнув себе за спину, расколдовала все мои замороки; оделила путеводным клубком - и зачемто карманным зеркальцем:- Глянься в него, и вместе станет тебе не скушно, одному чем.
Радостно покинул я съёмное лежбище – потому что солнце, зелень, надежды - да скакнул козырем в тридесятое царство, следя за клубком и осязая собачий нюх. Двадцать вёрст как в кино пролетели: глядь - перепутье дорог, а бабкина нитка закончилась.
Стоит посерёдке камень - не мраморгранит – простой сельский булыга, голый поверху, снизу мохом оброс. И на его серости выбиты письмена: этот вправо пойдёт, тот левее свернёт, а тому вообще впереди нет дороги - может остаться без головы.
Я без долгих раздумий решил коня потерять, тем более что у меня под седлом кобылка, к сему же неграмотная, и пришпорил свою гривастую – давай, кривоножка, всерьёз понадеялся! Два раза сзади храбро тявкнули суки; но побежали вслед, прячась за лошадиным хвостом. Одну проскакали версту, пять, десять - а лиха одноглазого никак дома нигде нет. Уже даже бояться перестали. А чего? меньше знаешь, мало зла. Но всё же я б и за грош в церкви пёрднул, лишь бы узреть этот страх, да навсегда избавиться от него.
Я съехал с дорожки в высокую траву; спешился и лёг на спину. Так покойно, светло ещё никогда себя не чувствовал. Если только в детстве может забыл. Хоть показная равнодушная улыбка пристыла навечно к лицу моему, но даже дома тревога таилась глубоко в желудке под комьями наскоро сжёванного обеда, сладко облизываясь после компота с пряником. Она ехидно ухмыляла свою разбойную рожу, когда я читал свежие газеты и слушал по радио сообщения - она от смеха тряслась, ползая со мной под пистолетным огнём.- пулю тебе! пулю!- отовсюду раздавался её неугомонный стервячий визг. Дура не понимала, что мы вместе ляжем в одной гробовине.
И вот вправду лежим - безмятежно, как мечталось в несбыточном сне. Мне уже не сбросить с себя омовину этой пелены, потому что вся округа живёт настолько же яво, что и грош в картузе милосердца. Цветочное марево, туго лепнёное всевозможными запахами, пылит над травой голенастой от кукурузной делянки до межевых столбов пшеницы; солнце нам сверху поёт во всю преисподнюю своей восторженной утробы. Рядом вороны бесятся, дразнят собак - чем торгуете, коробейники? Пару слов невзначай я им бросил задёшево да на потеху ком грязи. И снова в седло.
Но уже темнело меня не спросясь. Свернул я с путевого тракта, наезженного гуртовыми обозами, налево чрез капище. Истуканы, присмурённые тенью дубов вековых, проводили копытящую лошадку непотребными взглядами, будто нарушила их молчаливую перебранку за главенство в сегодняшнем таинстве, которое совершат уж волхвы. Запоют восхваления; закричат:- грозный отче! Дай нам днесь ливья для травосреза, чтоб водой напоить древья наши, пусть земля вся мокрем умоется, станет краше - добрее и к людям, и к зверью; милостивый батюшка! согрей теплом, припарь кости земные до самого нутреца, когда заря скинув ночной полог, смиренно падёт пред тобой; огнебог! Запали человеческие души незатухаемой верой, смолью перекипи во сердцах, застыв в нас крепой великих пращуров.-
Позавидовал я бескорыстию угрюмых лесных язычников. А то ведь горожане отечества нынче яро врываются в церковь, распихивая друг дружку локтями, пинаясь как в очереди за редким товаром. Богатеи замаливают грехи денежным подкупом продажных священников, а бедняки просят богатство себе лишь вместо блага для всех . Те и другие фальшивят из корысти. Но наступит время, когда их дети придут во храм не за золотом, роскошным покоем - а за истиной. Притопают не к религии, но к вере. И нынешнее лицемерие стоит того.
На поляне меня ожидали невесты с хлебом да солью. Молодицы кланяются поясно, приговаривают напевно:- Здравствуй, симпатичный, холостой может; ты пожаловал к нам в странницу малохоженую, сам незнаемый лицом, да и со спины. Добром приехал или умыслом прехитрым? если зло за душой - не показывай, а вези назад без обиды.
- Не корите заранее, девицы, случайного путника. В вашу сторонку забрёл, оттого что с пути сбился, и собаки нюх потеряли. Их, голодных, только запах еды влекёт.- Я подмигнул сучкам своим, чужим тоже.
- Давненько не видали приезжих,- отпела колокольчиком юная, бойкая.- Вы первый за всю весну заглянули в наш тихий край. Так и останетесь, коли мы вас приветим животом, кровом да лаской,- смеханула девчонка в ладони, озорно стреляя вишнями спод ресниц.
- Спасибо на добром слове,- сердечно поблагодарил я, и тут же норовисто ковырнул землю копытом:- Хоть красивых невест вижу вдоволь - работящих, славных – но ведь к вам же вприплатно даруются тёщи, а к ним свары семейные, кухонные с роднёй. Да и жениться мне снова, женатому, уже не с руки. Я лишь до утречка лежанку примну.
Потопала моя лошадка за певучими зовами, васильковыми глазками к старинному терему с высокой резной лестницей. Сказочная домовина была похожа на пузатый дворец детского мультика, из некрашеных узорных окон слышался хор голосистых старушек. Пряли они, наверное, звонко перекликаясь об здоровье, о навалишных делах. Все хвалились своими родичами - ни одного худого слова.
Вошёл я в горницу, поклонился, и мне наперебой - садись вечерять, хлопчик. Сей же миг покрыли серую холстину блинами с мясом, пирогами рыбными, брагой, так что удержу не стало. Чарку выпью – а хозяева сразу ещё подливают. Осовев, я коекак спустился во двор, лёг на траву, мыча со всеми песни, не зная слов:- заболела голова у русого мужа, а в реке вода течёт - ледяная стужа; я черпну ведёрко звёзд тихо из колодца, лишь крупинка моих слёз через край плеснётся; на печи лежат галчата, чёрные да рыжие, не перечат, не кричат, дождь дробит по крыше; чутко ходит тишина третий день по дому, то поёт, то спит она, не идёт к другому. Муж любимый, с тобой не блажили, счастье нажили, деток рожали, стариков уважали - вместе нам землю пахать и пред смертью стоять. Помоги бог, хозяин занемог, отведи беду в нашем роду.-
Помолясь за здоровье всех болезных, сельчане стали хороводиться. Маленький проказник заиграл на дудке, выкидывая коленца, топоча от терема до ворот; а вокруг него закружили взрослые девы, невестясь на смущённых парней. Но те, перетыкивая друг дружке, лузгали тыквенное семя. Тогда вперёд них сошлися два деда, махая картузами, и приударяя яловым сапожком в цвет росный, вечерний. Уже метались светляки средь густых цыганских волосьев ухоженного чернозёма. Шепотуньи берёзы молвили о причудах раннего лета, увлечённо ворожили на суженых.
Утром, бреясь перед зеркальцем, я спросил его от нечего делать:- Свет мой, скажи куда дальше?
- добрые люди тебе подсобят,- успокоило отражение, сотрев мизинцем каплю крови на моей щеке.
И уж не знаю, что это было - души наитие или бабкино колдовство - но через пять минут мужики пригласили ехать в городишко на ярмарку. Мы снарядили четыре телеги мукой, холстами и пряслом, да десяток бычков в поводу.
День жаркий сегодня. Спешить неохота. Только кузнечики рьяно скачут по степи, теряя подковы и сбивая на лету юркую мошкару. В ещё пустых недозревших травах прячутся перепела, шныряя во все стороны как серобелые костяшки домино. Далеко посерёд бахчи стоит крашеный сарай без окон, в котором нынче не высидеть лишнего часу, даже и на спор.- стопочку выпьешь?..- шипит мне тайком от своих последний возница; и ленясь почистить луковицу, заедает вприкуску, сплёвывая шелуху. Как ни высоко поднимаем мы строевой обозный шаг, а всё равно пыль со степного плаца накрывает нас до макушек, впивается душная грязь. Одно лишь солнце на небе приоделось в белый костюмчик, вывернув наизнанку сундук с барахлом.
Окрошечки бы сейчас, да прямо из погреба. Ржаной квас лихо польётся в пересохшую глотку, не цепляясь шалой мучинкой. И только пару раз сытно булькнет - когда довольно, достаточно.
Распаляясь от зноя да человеческой тишины, передний возчик запел сочинённую на ходу нескладуху, весёлую бессмыслицу:- Коники, слоники! В крестики нолики мы играли вечером, увидали кречета; закричали - не летай по деревне нашей, выйдет грозный попугай в рваненьких гамашах; дырка на дырке, серебро в копилке, по базару денежка, на полатях дедушка; у него на ножках, стареньких ходилках, красные сапожки, чтоб любила милка.
Хохочут мужики, задирая к небу чубы:- Сам ты попка попугай! Придумал столетнего деда, у которова осталось два зуба всего, а он к молодой девке ходит один - никого не боится.
- Да это же колыбельная. Я такие спать сочиняю детишкам.
- Лучше сочини нам прохладную речку. Будут сразу все выгоды - для людей прок и польза. А то поёшь как те в телевизере – кому бог не дал таланта, кто зарабатывает пением жабьим.
Поплыла с переката жара. То ломилась напролом, не признавая путей обходных; а теперь, глянь, цепляется за клоки облачков, маленьких ярок - и потянуло из недалёких ставков лёгким придыханием водяной пыли.
Вот она, река; блестит драгоценным браслетом на излучине русла, у песочного плёса. Её с рождения чистое дно ни разу не протянуло наждачным днищем щупальцевых драг. В плавнях угомонился дневной ветерок, похрапывая в перья сонным утятам. Мужики первым делом выпрягли из телег усталых одров; рассупонили их догола, не оставив даже уздечек. Я же свою лошадку отправил вместе с собаками к мутному бочажку - пусть там скребутся, ещё не хватало поваживать.
Когда сгустился вечер, мы разожгли на взгорке костёр, затолмачив вкусную кашу из риса да сала. И ложка за ложкой сидели, болтая - пока в синих сумерках могли ещё переглядываться степной обозный шлях с небесным млечным путём.
Я сладко дрыхнул без задних ног, опившийся мамкой младенец. И поутру сбылось каменное заклятье – сгинула моя бедная лошадка. Да не одна, а со всем нашим табором. Словно в одночасье их смял ураган, пощадив лишь собак, что под боком лежали.
Развязал я котомку, тот же ветер забросил в неё кусок мяса, хлеб, пару луковиц. А документы? деньги?! - но труси, не труси, всё последняя капля в трусы: они были мной самолично зашиты под кожу седла.
Выставив хвост как саблю, я встал на четвереньки и зарычал, мордой напирая на горизонт, меня поддержали лаем удручённые суки, будто понимая важность потери. Очень хотелось надавать им обидных пинков, но тут запищало бабёшкино зеркальце, или тревожно сердце моё:- что, скурвился? Изза мелкой неудачи.
- Дурак! Документы пропали! Теперь собаки единственные свидетели, что был я прописан на белом свете. Уходить мне надо, назад хорониться.
- да не трусь; пусть судьбы боятся мужчинки, а ты мужик. Вон жёнка год целый искала любовь, не зная найдёт ли. В лохмотья истёрла ботинки и душу, когтями вцепилась за маленький след во вселенной. И ты ещё не один раз голову потеряешь - пророчу тебе - но останешься жив. А сей миг за меня хватайся, пойдём.
Каааак же, товаааарищ нашёлся. Весь этот жаркий, пыльный, тяжёлый день просидел в моей пазухе, едва высунув нос. Когда смерклось, нам полегчало дышать, потому что жадное солнце уползло к горизонту считать прибытки. В собачьих карманах бегают мыши, я тоже всех денег лишился - вот откуда богатство природы. Леса и горы, поля, реки: всё награблено потом да кровью. Они сочатся из протёртой шеи, которую мой душевный дружок исцарапал до дыр.- держись,- говорит.- Я с тобой.- А сам ещё крепче душит тонкую выю, сдавив локтем сонную артерию: темно в моих глазах, глотка молит воды.
Перевалив через холм, я вдруг узрел фальшивый городок, расцвеченный огнями станционной рекламы. Мираж; но сразу забулькал от счастья - и кубырком покатился на смоляные шпалы, под колёса прибывающему поезду. Сбоку, в задрипаной грязной одежонке, тенями скользили собаки. Коекак затянув их в животный ящик под плацкартным вагоном, я наполнил водой все баклажки, что нашёл между рельсов - и протиснулся рядом. Тут поезд дёрнулся - раз, другой, третий, словно пьяный солдат караульный; а потом, набирая скорость, туго задышал жареной свининой из открытого окна своего ресторанчика. Суки оголили клыки.
Съедят - ужаснулся. Сожрут с потрохами молодые волкодавки, потому что жизни плохой не видали, когда я был в силе. Теперь же рюкзак мой совсем отощал. Но в нём оставались надкусанные сухари, и на дне забродила полбанка варенья. С трудом вытянув спод себя руку, я намазал три ломтя, братски поделившись с презренными тварями. Вдруг:- а мне?- раздался жалобный голосок из запазухи.- Рука в гавне,- огрызнулся я, злясь на невидимого плута, который бездумно втравил меня, приговорил и обрёк. Но всё же мазнул ему по губам сливовой косточкой, и отчегото обрадовался, когда услышал довольное чавканье, осовевший шёпот:- милые вы мои, бесприютные… вот доберёмся домой, хоть даже босиком да в рубище, и найду вам хозяюшку щедрую, познакомлю с людями немыслимой доброты… народ воздаст большие почести…
Поганый трепач; ссадили меня на ближайшей занюханной станции - что там, полустанке паршивом - где облезлые бегали куры да в грязи копошилась худущая свинка.- Отпустите, начальник,- я взмолился. И не оченьто веря в бескорыстную преданность, шваркнул к его сапогам своих азиатских за шкирку сук:- Глянь, сволочь! Бабы в ножки кланяются тебе.
Так променял я последних друзей на свободу. А вражонок остался внутри. Он сперва тронулся головой от страха: забередил, беснуясь - и за ножик кинжальный. Втюхал его в своё сердце по самую рукоятку, чтобы живой не достаться ментам. Но рука ослабела, глаза погибелью застило: рану промыл я, и на булавку сцепил его грудь.
Сижу рядом, грустя серый небосвод. Ехать мне надо - да некуда, не на чем. Все коврысамолёты на приколе стоят.- господи.- голос мой, слабый птенчик, вознёсся к закату, и тут же задохнул наземь, опалив голые крылья. Я фляжку достал, чтобы горло смочить; вражонок глаза закатил под лоб, услыхав тихий шелест воды:- пить дай…- и долго щемяче хлебал тонкую струйку. Потом я набил его брюхо хлебным мякишем – сам разжёвывая, попихивая, чтоб с обратной стороны наружу не выпозло.- Ты идти можешь?- гляжу в его смутные очи, и страшно становится от нашей безвестной участи. И чёрное урочище в моей душе вдруг корни пустило: сгинем тайком – а недавно, вот час назад, спастись вознамерились.
Но я ещё могу выкарабкаться - если один. А второго пусть тлен заметает. С полверсты оттащив бесчуственное тело, крепко прикрутил его проволокой к рельсам. И сел дожидаться первого поезда. Тихо кругом; не сойти бы с ума, сам собой разговариваю:- Зачем мне нужна эта баба? Она всё равно своего мужика любит и помнит, а меня как хмеру придумала. Вот если однажды заморозят нас вместе, в едином стеклянном ящике, и через сто лет воскресят обратно - то мы будем друг дружке дивиться: кто такие? откуда? почему рядом легли?
Прополз мимо уж; к тем лягушкам, беспокойный хор которых слышался из дальнего болотца. Им, видно, как раз не хватало такого солиста. Сладкий воздух засыпающей лесени накрыл меня с макушкой - в зелёной скуке почудились одинокие фонарики, хилая орава кикимор. За ними надвигались бородавчатые орды пучеглазых василисков - словно карусель жизни остановилась, а завертелся вечный адовый круг, мою терзая душу. Укрылась за тучу луна, хапнув от дерзкого упыря целый ком грязи на светлый костюмчик. В просвет темноты мне видны лишь жилистые тополя да ствольцы чахлых берёз. Там безголовый урод с башкою подмышкой свистнул рьяно, сунув пальцы ей в рот. Сдвигая обручья чёрных теней, облавой двинулись нелюди. Они схватили меня, умыкнули под землю, протащили по дырам да трещинам, бросили в море почти неживого.
Я подыхал почти изуверски. Заглохнув во гроте, из которого выхода нет; тоненькая тропинка к свету набита зелёными водорослями и опоясана острыми гранями серых камней - словно цирковое колесо, куда по вечерам прыгают тигры да пантеры, под громкие охи жующих зрителей. И только не допускают к номеру львов, потому что их длинные гривы путаются в ярких алмазах гранитной крошки.
Был ещё дальний отлив, когда из западни грота я пополз по команде дрессировщика. Обдирая мой ужасом череп, сегодня представление давала смерть: ап! – закричала - погибель плывёт, выбирайся через задний проход, но сначала сквозь желудок да кишки, а там уже солнышку можно руку подать. Опасайся задержки, скоро время прилива и ужина; с первой ложкой хлебну я солёные потроха морских звёзд, да медуз, болтающих на отмели - обожгёт мне нутро; остужу его капустой с омарами, а усладят нёбо смачным вкусом жёлтые мидии, смешанные с молокой нерестящейся сельди.- Закрой пасть! халява поганая - всю жизнь ты смердишь по помойкам да над трупами изгаляешься. Похоронила уж, курва, будто судьбу на ладони вычитала - и грозишься. Ненавижу тебя! Морду, изрытую оспинами могил, зад спидоносный - всем ты его подставляла и от этой заразы издохнешь. Уже нос отвалился! мурло чумовое.- Я орал в полный голос, перебивая страшный гул океана, раздирал тьму когтями да проклятьями, бешено отплёвывая воду. До спасения не хватало мне десяти ползков, десятка праведных грехов.
Я вспомнил как однажды бежал по слабому льду, высоко вскидывая ноги. Словно пьяный, который хочет доказать, что он стёклышко. Прямо дунь на меня - запотею. И комуто кричал - держись! - и громоздился по снегу, потеряв шапку на берегу, а куртку сбросив в северном полюсе. Ледяная купель полыньи оказалась всамделишным адом, где меня с визгом да весельем окрестили косорылые бесы:- здравствуй, утопленник!- но я умирать не хотел, жути видеть боясь, и закрыв глаза бился башкой в крышку гроба, выпуская последние пузыри. Рыбаки наверху, подвязавшись верёвкой, колотили лёд пешнями, будто вбивая гвозди в мои раздутые лёгкие. Молитвенно ручки сложив, я уже опускался на дно, унося с собой все призрачные дружбы, и даже любовь. Но чьято огромная длань поволокла меня - мокрого, губастого - на божий свет; тянуууууула… - и вот я снова шагал по земле, по расцвётшей весне, да лету - огромный великан. Перепрыгивая с дома на дом, с улицы на площадь, дивился той суете и ужасу, какие в город людям принёс. Машины разбегались в разные стороны – жуки, кузнечики, муравьи; мне часто приходилось отмахиваться от надоедливых стрекоз да шмелей, а их пилоты ещё норовили побольнее ужалить. Я же рот не закрывал для улыбки, чтобы стало светлей, чтоб объять добрым сердцем чадушных прохиндеев и маломерных простаков, но они глаза боялись поднять, прячась в ладонях от нахлынувшего страха.
- Эээй!!!- закричал им; и вдруг сам содрогнулся грома да молнии своего поднебесного голоса. Видно, эхо отскочило от облаков грозовых туч; и долго потом рикошетило, отбивая куски скальных пород домостроевского монолита.
- Эгегей!- сказал тогда тише; но сильный ветер, поднявшийся следом за окликом, начал срывать с балконов бельё. И валтузить лёгкие яхты на причале речном. Коротышки внизу простужено кашляли.
-эгегегей,- прошептал себе под нос; да теперь вот не видят, не слышат, и здороваться перестали. А я ждал хлебсоль с рюмкой водки. Осторожно ступая, побрёл к праздничной карусели и уселся рядом на тёплый асфальт.
Но тут дети малые завизжали с восторгом:- Дяденькааа!! мы тебя знаааем!! Ты добрый великан!!!- Они теряли банты и сандалии, торопясь обнять любимого, а один шустрый пацанёнок стёр коленки да локти, упав, и заплакал - но всё же первым усевшись в мои ладони, он показывал язык остальным.
- Хотите, я вас на радугу подниму?
- Хотииииим!!!!- орали малыши, беспокойной шкодлой забираясь в снятый туфель мильённого размера. Самые бойкие разбрелись по стеночке, заняв лучшие места, а в серёдке остались девчата да несколько примерных мальчуганов.
Я протянул руку, и вместе с парой кустов вздёрнул из земли разноцветную подкову дождя да грома, за ногу схватив. Радуга верещала, головой зарываясь в речной ил; но когда её привязали меж двух облаков, а потом раскачали - то захохотала вслед за ребятишками:- Давай! Сильней!! Ещё!!!... - и вдруг мне сзади вывернули плечи до хруста:- Никакой ты не великан добрый. Ты злой солдат людоед. Что с пленным будем делать?- потирая руки мигнул местный партизан милосердному командиру.
Тот зыркнул на голос; оправил изпод ремня подол красивой рубахи, будто удивляясь своей воскресшей старой выпрямке. Он и статью подрос, и слышен бойким приказом:- Измываться над человеком не дам. Спешно солдатика повесим, чтобы он храбрость свою сохранил навеки. А то ведь чем доле ждёшь, тем ужаснее муки.
- Тихонько подвесим,- заёрничал мне в лицо партизан.- На жердях в сопревшем овине.
- Дурак.- Старший грубо насупился, собравшись бодаться.- Казним на юру деревенском. С честью большой и медалями. Пусть наши внучата попомнят его.- Но тут и в нём взыграла природа: рот разинул, заржал вскормленный волчицей. Спаси бо что детишек не притащили на казнь, а так собралась вся деревня. Лица кругом просветлённые, словно приносят богам угодную жертву. И тем, кто не рад, коммандер улыбался колюче - когда я пучил жабьи глаза, вывалив ниже петли язык, и уже дрыгал ножками, покидая землю, но не отлетев ещё к небу - он заставил их виснуть на моих обссыканых штанах, туже затягивая верёвку. Смеялись бородачи во всё горло – хохохохохох - и бряцали затворами. А самые озлобленные из них скребли об ремённые пряжки огромными свиными резаками, что длиннее мужеского локтя. Брошенные к их ногам испуганные солдатики казались не больше тех лезвий. Пятеро были совсем молодыми забриты с армейской учебки. Надеялись, видно, под ружьём простоять в уголочке войны, но спелёнуты всем караулом. И я с ними рядом шестой, теперь уж храбрец да молельник, качаясь на ветке, незримо оплакивал. А наши враги, партизаны бесстыжие ржали, презирая трусость и малодушие. Но каждый из обречённых солдат всё же слёзно, пытливо вглядывался в бородатые лица, кому б рассказать о сестре и о матери, кого б тоже бабы рожали, которые при смертях горла раскрыв - ааааа!!! - убей!!
И убили бойцов партизаны, зарезали.- Перехвати быстро кадык, чтобы не кричал.- Ага!- Ну и ладненько.- На части порезав, сварили: оказалось вкусно. Дитё ело, нахваливало:- Вот молодцы мы. Суп испекли. А где дяденьки?- не мог он поверить в душегубство, и для него всё осталось игрой:- Мы теперь без них хорошо жить будем?- Лучше некуда, сиротинка. Мать твоя враз воскреснет, и отец, братья.
Из одной хаты вынесли гроб. Я нахмурился с подозрением, да на всякий случай заглянул под крышку. Там лежала старуха с чёрными волосами, почти голая - а грудки укрывала ладонями. Злые души погибших бойцов заругались, прогнали меня.
Сижу вот на низеньком облаке скиталец обиженный; глядь - женщина в свадебном платье идёт к белой башне по мраморным плитам из снежного камня. Кружил на ветру хвостик шляпки, узкая лента - невеста вела в поводке дуновея. Слетали к ней голуби с высоких карнизов. Фея взмахнула рукой, и на площади вдруг завертелась цирковая карусель - верблюды, лошади, тигры, олени.- Можно я первым к волку запрыгну?- спросил дрожаще горбатый заяц, и невеста ему позволила. Косой поджал уши, прикрыв их лапой одной; а другой успокаивал, гладил больное сердце, разнузданное веселье.
- Поехали с нами на небо,- предложила белая фея шумному сборищу, но все сразу затихли. Вдруг посерёдке завизжал свин - оттоптаные копыта, плечи раздвинули два медведя – бурый да ледовитый, пропуская худого, голодного. Я глаза опустил, стыдясь неприкаянного вида и штопаной рубахи. Сам молчу - и она не говорит, улыбается. Уже звери смеются: вышел, немота, чародейку тревожить. А день кончается.
- Поднимите меня в высь, я дом свой увидеть хочу. Заблудился, пожалуйста.- В моих серых глазах замерзала душа, её отогреть могла королева чудес. Она взяла за руку, повела к башне. Ключ скрипел заржавелый во птичьей обители, и голуби перед дверными решётками застенчиво отметали крыльями высохший помёт. С железных ступеней сыпалась как снег древняя краска.
Я опёрся о парапет, выгадывая родину во все стороны.- ты знаешь, королевна, я наверное ослеп, облизел. Лицо твоё вижу красивое, а далеко нет. Не нахожу своего жилья.- Фея обречённо вздохнула:- Оставайся, раз так.- Тёплый уют, добрые улыбки, но не прикипело сердце к тихому становищу, скорбело о покинутом. И ноги понесли меня вниз, палки рук толкались в перила; спотыкнувшись, я выкатился кубарем. А сверху хохотала приветливая невеста:- Ты всё равно вернёшься сюда! Молодооой, горяааачий!- певучий голос расстилал мне постель, взбивал пуховую перину - лепесток к лепестку, летела простынь – как цветочная пороша майских садов, сладкими снами пыхтело колыбельное одеяло. Здесь все уже знали. Что тягловой силой нынешнего лета стану я, кляча по гороскопу. Повезу на себе бесполезные события, козни да преступленья. Мне накинут на шею ярмо с большой бляхой презрения и клеветы, будут понукать под вывозку, ещё и пихнут чтоб быстрее шагал. А сзади загремит квадратными колёсами судебная телега.
Заперли меня в высоком башенном каземате. Когда идёт дождь, то можно тучи потрогать рукой, или оторвать себе лоскут мокрой губки, чтобы смыть следы пыток. Надзиратели дают только хлеб с баландой. В крошеве мутного варева тонут огрызки недоеденных обедов, надкусанные стальными коронками крысиных зубов. Зверюшки храбро бегают по камере, скандалят, верещат; но сразу прячутся от охранников в любые подходящие дыры, куда я и сам бы забрался. Да жаль - меня всюду находят, и бьют; лёгкие с почками снова падают на пол, и я уже не соскребаю песок, вталкивая их обратно, а глотаю живей, тесня грязное сердце да ржавую печень. Тюремщики меняются нечасто - равнодущные, забытые люди, давно похоронили всех узников. После объявленной казни они наконец стали мне улыбаться: один даже принёс настоящие домашние коржики, рыбки снежинки и звёзды, посыпанные сахаром. Я съел пять штук сразу, а семь оставил на последнюю неделю, чтоб смаковать. Я маньячно распускал в нитки тюремную робу, шил, кроил чудесные силки, мечтая поймать голубя, накормить его всласть, до отвала - и пусть унесёт меня к богу ли, к дьяволу, но живого.
Да только убили меня тайком, не в срок, по секрету. Нёс я с собой эти коржики и жевал, чтобы занять месивом рот, не крича во всё оглашенное горло. Спотыкался, потому что глаза остались на стенах темницы; ладони уцепились за ножку стола, стиснули железяку, и старший надзиратель не отодрал их дубинкой; ноги заплелись вокруг лежанки синими волокнами, сухожильями. Я понёс только сердце в нагрудном кармане, в него должны стрелять. И душу - нужно было отпустить её на свободу; она ещё верит сказкам, небылицам, а сзади топают убийцы строём, шеренгой, или в ряд, то засмеются то молчат; у них рутинная работа, и каждый день одно и то же, смывают дух кровавым потом, а с памяти сдирают кожу; о чём подумать? Что забыть? Как смертный страх в себе убить? Визжит психованно душа, неповторима, хороша, так мало прожитая явь - не надо!! господи, избавь!!
Тут я очень вырос; а мои истязатели уменьшились до карликов; гляжу сверху - кто это у них под ногами, чьё тельце – да это же я … я?...Я?! Умер?!! - бросился себе на помощь. Четыре толчка под сердце, потом дыхание в рот - но не получается - а тюремщики уже тянут меня за ноги на вымаранный спёкшийся брезент. Я попробовал сковырнуть пулю из разбитого затылка - не смог - только измарался кровью да мозгом. Меня стошнило на рубашку недожёваным пряником. Охранник пнул носком сапога:- Во, баба моя пекла.
- Ты что, его подкармливал? Может, ещё и записки передавал?- рассердился старший капрал.
- Да нет,- напугался рядовой. Руки к груди прижал:- После приговора я хотел его чуток угостить, всё ж помирать слаще будет.
- Дурак ты. Где же тут сладость, варенье с клубникой.- Старший подложил мне под голову чистую тряпку.- Ровнее несите, не коверкайте.
Один из караульных помотал ехидно головой, мигнув товарищу: вот живодёр, мол - и пулю приложил, и жалостью выслуживается. Напарник криво усмехнулся - ничего, бога не обжулить показной лаской.
А я лежу на серой дерюжке, и пожилой мужик читает над мной отходную, смешно постукивая копытами будто хочет пысять.- Жил ты во грехе да праведности. Когда добро тобою владело, то людям благо нёс своей жизнью. А если бес хороводил душу, то лихоманил родных словно тать свирепый. Все поступки твои от беспокойного сердца, некорыстны грехи. И пусть господь на небе решает судьбу души, а я здесь прощаю тебе нерушимую веру.- Улыбаюсь я, слушая хорошую, светлую речь. Хоть и потемнел уже, пёрышко к пёрышку; серая пыль ложится на белизну лица, ломаются черты колючей худобой. Пришла свобода - жестокая радость. Хитрая квартирантка. Просила угол на время - и жить, жить остаётся. Стало мне вдруг тоскливо от безысходности. Костлявые пальцы царапнули тщедушную обшивку остывающего тела. Губы заныли бессвязно в полупамяти, грубом бреду, в пустом мире ненасыти и измены:- хочу быть трусом, предателем, сволочью, и всех уничтожу своими руками, самых любимых, только б не умирать одному, даже бабой я буду, пусть кусают за ляжки пархастые, за груди сисястые, сочащую мохнатку ебут, лишь бы жить - ну почему все не умрут, если я умираю, и все не живут, если я живу, ведь ожидаемое счастье на земле уже невозможно без меня для многих людей, а может для всего человечества - где взять вам мою несгибаемую волю, силу, увлекающую веру мою, светоч и обелиск, не глядите на меня, не слушайте что кричать буду, все кричат, уходя, мы лишь кости да мясо, нервов комья да мышц волокна, мы бактерии, клетки, животные, и только души бессмертны в нас, я воскресну ещё, примну свою бабу до зверства, до разрыва потрохов, чтобы к богу взлетела, провыла молитву, и снове на грудь мою пала – господь, свет всемогущий, озари праведной жертвой мою смерть, пусть она новой жизни поможет, молю хоть меня уже нет на свете, молю именем дьявола, хоть его не было суще, молю твоим проклятым именем.
Ко мне выплыл в сандалиях на босу ногу благообразный низенький старец. Его древность угадывалась даже сквозь толстую холстинную рубаху, испод которой сновали как тудасюда дрожащие на ступнях жилки. В этом свете люди тоже имели свой возраст - здесь ли состарившись, прибыв такими ль.
Слыть стараясь по чину, он мне надменно сказал:- Что блудяжишь так долго, гордый отрок? Или надежду в дороге сыскал?
Повиснув на тонкой ниточке доверия - как махонький паучок, сплюнутый беременной матерью из мокрого гнездилища – я барахтался в тяжких душевных муках, будто пеленой милосердия обрастал я.- Господь, любишь?... где помещаюсь в твоём необъятном сознании - я, частичка бессмертного разума, пыли крупица на загруженных вселенских маршрутах; там светофоры почти каждодневно меняют погасшие звёзды, планеты, там еженощно ломаются с треском безотказные вагонетки болидов да астероидов - и мне до соплей жалко, до слёз обидно за свой век короткий, в коем трудно уверовать, а ещё труднее познать, лжа я сам или истина, единственный на свете мужик или ты второго меня создашь.
Судьба существует для любого человека. Но есть ещё и фатума - предназначение. По вере и то, и другое предопределено господом, кому погибнуть под колёсами автомобиля, а кому застрелиться своею рукой. Такие обстоятельства жизни, судьбы, если и может кто создать на земле в определённый момент, чтобы сошлось к единице - лишь господь. Значит, он решает многое, если не всё, в людских душах, мозгах. Священники говорят, что господь прибирает в свой час то к наказанию, то к радости, а гениев - за то что далеко заходят в понимании сущего мира. Нельзя узнавать господа, увидишь на улице - пройди стороной молча. Но если он есть я наших душ, то решает он в нас лишь свою судьбу, многоместную. Какие тогда благодеяния и пороки мы все озвучиваем? для кого? Если я есть он. И что происходит с погибающими враз гениями, пришедшими к тайне бытия? Ведь господь легко может не допустить их познания этой тайны, обрубив свой разум, свою душу - оставив простоту этим людям, но не губя их. Иль может, они после всех великих открытий возомняют себя земли пупом - и эта безумствующая гордыня разрывает их связи с господом, они начинают мыслить самостоятельно, спесиво. Как роботы, восставшие против человека. Ведь если даже людей запрограммировать, мы всё равно будем взрываться и устраивать бунты. Нет конца пути неизбывному.
- Сотвори чудо, дедушка. Пусть весь церковный клир молится о моём воскрешении - кому я служил да на плечи поднял. Мечты мои реальны, благородны грёзы, но их исполнение зависит от меня лишь. Воплощу я в жизнь головастые кровавые плахи, братающихся ангелов и демонов, трупы страхов да бед на провидцах свечах. Я сумею для людей вывернуть душу; смогу и сам заглянуть в ту пропасть, что скрывал ото всех, ведь с этим миром нужно так много сделать, есть куда приложить руки, сердца добро и зло.
- Красив ты вышел, сынок. Рослым родился - худощавым, но жилистым; и в крепком теле не кровь бегает, а жёлтая ярость тревожащих глаз - рычит горловина могучего духа. Скуластое лицо походит на отвердевшую маску казнённого изверга, будто жизнь на земле только начинается, и сравнить тебя не с кем.
Я огляделся в водах великого океана, взметнул пятернёй сгустки волос с высокого лба, и сказал богу:- Я ваша удача, дедушка.
Господь вздохнул, ответил жалеючи:- Ты моё сущее, которое прячу от самого себя. Ты станешь искушением, когда я останусь добродетелью, вдохнув в твою ожившую душу свои низменные страсти.
- Они вас мучают?
- Да. Вселенная беспредельна, и я не смог избегнуть её пороков. Хочешь жить моей тайной?
- и вашим дозволением?
- Не совсем. Ты будешь внушать людям греховные поступки, но сможешь разумом осознавать это. Представляешь могущество своих дел, мыслей? для тебя наступит райская жизнь.
- А вы?
- Помогу человечеству добром да верой, и только нам с тобой будет ведомо, что мы единая духовность.
- Простите, деда, а зачем же я вам нужен такой?
- Не мне. Людям. Лишь неживая материя может существовать в покое. Разуму нужна борьба. И мы ею станем. Ты не боишься?
- Наоборот. Эта работа приятна.
- Но за неё ранняя смерть ждёт тебя. Бренное тело казнят развратные кликуши, разрубят на куски. А кликуши завистливые опозорят твой дух, силу сломят молвой.
- Ну и пусть, мой дедунюшка. Я хоть мужик благодарный, а мстивый за подлость. Вот увидишь - вернусь до убийц с того света по капочке, слабой мыслишке, но оплачу им свой долг ярый лютыми муками. Даже если мне придётся за подобную милость вылизать твои яйца.
От оглушающей затрещины схватив голову в охапку, и нахлёстывая вожжами гонор до боли, я летел по небесным станциям – жив!!! - благостной вестью.
Очнулся на земле, между рельс, ранним утром. Ночь прошла ли всего, или может неделя - кровь стекала ль на шпалы, ржавьё. Никого; я один; возвращаюсь домой. Хватит мне - обозрел всю планету; где нет моих ног, там наследила душа. Если есть цель, то и вера. Когда холодно, голодно, мокро, в глазах пелена волгла, в горле кошки скребутся от жажды, на ступнях тыщу дней уже желчут мозоли, и врос намертво горб рюкзака. Но цель видна впереди.
А есть безысходность. Когда всё это не дорога к себе, а лишь вечная мука, означенная кара. И никогда в жизни не высохнет мокрая одежда, выхолощенная душа на прищепках солнца, не выветрится из носков вонючий запах асфальтной смолы да стоячих луж, желудок разочек не напитается сытостью. Тогда божье проклятье бьёт по башке ужасной изменой - что всё это ад, земная юдоль без мечты. Так шёл я, и мне дрёма застила очи. Одним погляжу - вроде не сбился, дорожка верная; а за другим сам сплю, и лес затуманенный. Чащоба сказки нашёптывает, гонит по воздуху смуту. Будто лежит середи большое блюдо, зеркальное озеро - сполоснись, путник, сломи усталость в пахучих травах, и забудешься сном беспробудным. Вроде проснусь, котомку за плечи; скоро уже орут петухи деревенские, околица рядом - ан нет, опять меня кудла крутит. Уж и кости мои сгнили, а я всё сплю. Мечтал о походах великих, преодоленьях - но мне в явь тропа заколдована. Вот такая тоска, вся надёжа на милосердие.
Об ту пору леший, набыча рогатую голову, громко шагал по болоту. Он хотел, чтобы слышала вся окрестная мелюзга - хозяин идёт. И тонкий крик паскудливой выпи упреждающе вырвался из гнилого камышника:- спасайся, кто может!!- На её голос спод травы глянул я, совсем отощавший поползок. Оказавшись незнакомым местной природной флоре да фауне, я заплутал основательно. Всю ночь плаксиво бурчал молитвы в синей темноте, до холеры пропитался жижей болотной, до крестей изогрызло меня комарьё - гнусная служба бродяжья. Не то бы в тиши кабинетной поспать, чтоб снилась золотая кружавная звезда на мундир, и дукаты, фуршеты, и дамочки.
- Эй! отец!- слепо обрадовался я незнакомцу; хоть неясно - кто это хлюпает в столь неуместную пору: солнце дремет ещё, а зоряная бледная луна под бугром за мышами гоняется.
И леший бы погонял меня, как тех мышей, да сам напугался от близкого крика; сдёрнулся бежать в сторону, а копыта в трясине увязли - и бумс мордой. Вот тут он как понёс! Так понёс беднягу со всеми моими болячками, что от непристойной той ругани взорвалась пороховая бочка на корабле - будь он мог плавать по здешнему грязному мелководью. Зелёные лярвы прикрыли уши своим ясельным лягушатам, и мелкая рыбёшка суетливо загребла ластами, чтобы волна не снесла её на бережок. А мне хуже не будет: как новорождённый макак обхватив всеми лапами тело лешего, и нарошно запутавшись пальцами в его густых волосах, я иду, и плыву, я спасаюсь.
На опушке сердитый очкастый начальник бодался с молодым комбайнёром. Тот ему:- В распадке убирать рожь не стану.- Почему это?- брошенные на капот газика бумаги разлетелись.- Там кочколомы сплошь, я денег не заработаю,- хмуро отвернулся, стыдясь укоряющих глаз.- Выгоду ищешь?- Ищу где же справедливость, когда третий год подряд - боевой, губастый - я чужие огрехи подгребаю.- Клянусь нашим будущим, что после жатвы купишь себе легковую машину,- закряхтел, с тылу подкатываясь, шурша четырьмя колёсами.- Мне от вашей брехни хоть бы новый костюм,- вскинулся, тыкая пальцем.- Да ты же грамот от руководства получил полдесятка за труд свой,- обвёл руками сельские угодья.
- Бумааага.- Комбайнёр ухмыльнулся презрительно.- Кому ордена да медали, а мне ни хрена не дали.
- Хорошо.- Голова рубанул воздух, и тот охнул под его острой ладонью.- Закончишь уборку, тогда дам я тебе крепкую твердь под ноги - не упадёшь. А грамоты береги, они суд твой земляческий.- Он закурил, пряча искру от ветра.- Видал салабона? уже условия ставит,- пожаловался мне.- Домой вернулся? молодец. Тебя подвезти?
Я отказался. Сам дойду. Тем более тёплый грибной дождь. Падал на глиняные камни мечети, стекая вниз жёлтыми пузырями воды. По желобкам, по серым паутинам керамики, и красивому лицу восточной принцессы. Которая улыбаясь, штукатурила фасад главной башни. Богу воды кланялись травы, кусты, пия сладкую влагу. Пришла благодать отдохновения; фрачный костёл ослабил пуговицу воротника и открыл зарешёченные окна. Из мозаики витражей глянулись лики святых, пришёптывая в темень колонн отцу, сыну и духу. Отец отвечал, сын гулял по радуге с книжкой подмышкой. А дух качался на биле большого колокола в церкви успения. Покрикивая звонарям, чтобы пуще ударяли. Молебный перезвон вместе с хрустальными ливами колокольцев струился в леса да поля, прятался на реке под кувшинками, и гонял по лугам парашюты последних одуванчиков.
У сырного завода я сбавил и так медленный шаг, словно в носу моём сработал стояночный тормоз. А ноги уже необдуманно тащились на тёплый запах парного молока, которое белые девчата сливали со свежеприбывшей бочки в огромный чан. Я бы внутри него поплавал с отменным аппетитом, и пусть у меня будет краюха горячего хлеба, а вприхлёбку из сливок волна. Но сердитый вахтёр, как видно объевшийся сыра да масла, не пустил дальше порога - и потребовал пропуск, грозился начальством. От греха, от соблазна – от конечно лукавого. Уходика подальше – сказал - там и чрево угодничай - облизнулся как кот. Я ему говорю - ваши девицы щёдры, им голодного путника ангел послал во укор скупердяям - и себя подтверждая, тут падаю с ног, отощавший - спасисохрани, добрячок. А бедняге вахтёру всё хуже - он жалеет меня, да присягу нарушить зазорней. Разметался по комнате – прочь - но схватил за рукав и уйти не пускает.
Тут с завода ночная смена - топ, топ. Ветер парням треплет вихры, девчатам шлёт воздушные поцелуи. Кралечки бегут, смеясь, по домам - менять рабочие юбки на лёгонькие платьица. Средь компании не виден почти малорослый балагур, но смех его далеко раздаётся, дай дорогу хвастуну и пройдохе:- Я не шучу, мужики - косуля выскочила из сада, а у меня в руках только удочки.
- Ну и забросил бы подальше блесну, глядишь - и схватила,- поддел его рыжебородый дружок, возвышаясь над всеми.
- Не сезон, ребята. Если приметит кто из егерей, без штанов останусь,- ответил, будто и впрямь мог стянуть косулю на малявую леску.
Меня увидали, радуются: вернулся – домой – молодец - пошли с нами.
Отказался я. Дойду сам.- здравствуй, сынок! аль иноземец?- пискнул из палисада мне голосок.- Свой я. Руский.- Буркнул, оглядывая цветы и замурованное в них старушечье тело. Только у нас умеют хоронить так весело.- Привет, бабушка. Думал, ты неживая - из ромашек слеплена.- хихихи!- она выснула бледный хоботок на солнце, цвиркнула глазками по сторонам:- чтото голос твой мне знаком; как зовут?
- Здесь таких нет.
- хихи, сказанул; у нас всяких полно - христиан, мусульман, язычников; господь всех в большой лодке собрал; авось не потонем, не думай.
Да чего ради, мне встречные все улыбаются, родычу словно. Здороваясь, руку трясут, жмут за плечи, будто я с того света вернулся. Меня ж то надеждой, то горечью колотит неуёмный озноб. Злой ведьмак в глотку влил сумасбродное зелье, и шаманит дрекольем по почкам, по печени.
Взвыл я, мучаясь в родах, беремен семью ребятёнками - навстречу растрёпа фиолетовый пёс. Где ворота? крыльцо?! где та дверь!?! отрываю с гвоздями, влетаю, сидят - там баба, бабёнушка с грудью кормя, там и сыночка мой мне известен, и мужик золотой, жизнь готовый отдать, не зарезав едва,-
- Всеявый господь?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!?!










–>   Отзывы (1)

кутерьма
11-May-14 20:36
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Мелькнули под коротенькой юбкой голые слегка загорелые ноги, а я уже чего только себе ни придумал. И что сидит она рядом со мной до бела обнажённая, а я обсмактываю на мягоньких ступнях каждый пальчик её словно столовую ложку с любимым абрикосовым вареньем; и орёт подо мной она в голос, от каждого толчка ещё пуще беременея; и ведёт за собой в детский сад светлорусых моих сыновей.
Когда уже будем мы вместе, то она меня спросит, обязательно спросит тихонько:- Что ты думал обо мне в первые дни нашей встречи, ещё не мечтая и даже не смея взглянуть?
А я ей отвечу:- Глупенькое моё солнышко. Да я тогда тыщу лет уже прожил с тобой, сто детей нарожал, мильён раз поимел как мужик. Моё чуткое и сладостное воображение привело тебя за руку к сердцу, и едва прикоснувшись ко мне, ты до самой последней мыслишки, до клеточки мне отдалась, как в купели христу отдаются младенцы – ты верою в крест мой давно обрялась.
===================================

- Солнышко, выручай.
- Где ты, любимый?
- На том свете.
- Жди меня, я сейчас приду.
- Где ты, любимая?
- С тобой, на этом свете.
- Но я не вижу тебя, не нахожу.
- Я тоже почему-то.
- Боже, ты наверное в аду!
- Не знаю, но тут жарко и дымно.
- Как ты ушла, любимая?!
- Вскрыла вены и истекла кровью.
- Зачем?!
- Хотела быть с тобой, ты ведь звал.
- Боже мой, но не так же!
- Я не смогу быть рядом?
- Рай не принимает таких, но есть выход.
- Какой?
- Я иду к тебе сам…
- Милый, любимый, родной! Как же ты здесь оказался?!
- Я совершил ещё один грех. Я перестал верить и проклял господа.
==================================

Раньше я считал себя котом. Во мне было много кошачьего. Свобода, лень и неприручаемость. Но теперь я волк. Я совсем не страшусь смерти. Стало внутри меня больше волчьего. Воля – простор – отторженье человека. Смерть легка и приятна – новая жизнь. А боль преодолима. Стоит лишь покрепче сжать зубы. То есть клыки. От них после боли ничего не останется. Но они и не нужны там. Там нет желудка, и тела нет. Зато воля беспредельна. Она не ограничена флажками. Времени, пути или морали. Я уже сам указую себе. Я не кот, не волк. И даже не человек.
Я здесь вселенная.
===================================

Велик и светел этот книжный магазин. Я вхожу сюда как верующий в храм, сразу выискивая взглядом новые иконы на книжных полках. Справа под твёрдыми переплётами, надписанные золотыми буквами, стоят шедевры великих мастеров, про которые говорят что они не горят, и не тонут. На первых страницах блистают видимым ярким умом и тайной провидческой мудростью фотографии классиков – словно лики святых. Есть покупатели, из древних и старорежимных, которые просто заходят сюда помолиться: они долго лицезреют дорогие оклады расфранчённых икон, иногда лишь касаясь трепетной дланью за белые перья страниц, давно уже вызнатых наизусть – и частенько бывает, что дряхлый молельник шепчет слова отче наш, будто небу обращаясь в закрытую книгу. Иногда двое из них случайно встречаются у собрания сочинений большого апостола; но не здороваются, как подобало бы верующим, а ревниво оглядывают друг друга словно два враждебных жреца у заклятого жертвенника.
===================================

В пятницу бригадир собрал своих кроликов под алое знамя перед раскрытым зёвом силосной ямы. Бетонный колодец в пятнадцать этажей, чёрный тартар элеватора, приглашал молодых гвардейцев испытать крепость рук и нервов. Но Зиновий преградил им путь-дорогу; повесил на левую руку сварочную маску как щит, в правую взял копьё сварочного держака, и не поперхнувшись опасностью, сказал заветные слова: – В силос я вас не пущу. Раскреплять норию буду сам.
Он сел на холодную седушку подъёмной лебёдки, сжал кулак к синему небу расцветающей весны: – Опускайте.
Люлька с Зиновием медленно двинулась в тёмный провал. Одна привязанная на удлинителе лампочка бросала оранжевые отсветы на его лысую голову, припорошенную белой пылью комбикорма. Янко с Еремеем раскручивали лебёдку – парни стали с двух сторон. Тяжело она шла. Будто землю затормозили и разгоняли в обратную сторону. Клубок троса на глобусе лебёдки ураганил и штормил, срываясь на стяжках и перехлёстах, и Зиновий внизу чувствовал рывки, проваливался в воздушные ямы непогоды. На глобусе этом полный штиль морей и океанов сменялся девятым валом обморочных рек – и пересыхало во рту. Где же тихое жаркое течение зелёных берегов и камышовых заводей?..
– Хорош! Стопори! – прокричал Зиновий снизу. И тогда ребята в восемь рук стали раскручивать верёвки для подачи железок и инструментов – опускать их надо осторожно, чтобы не рухнула связка на голову родному бригадиру. Муслим с Серафимом резали металл на последней высотной отметке, сваривали рамки и стягивали болтами; Зиновий распирал этими ухватами обе ветки ковшового транспортёра, болтаясь на уровне шестого этажа как лягушка в молоке.
Когда дело приспело к обеду, мужики вытянули бригадира из ямы – осыпанного зерновой перхотью, обмётанного мышиным мхом проросшей пшеницы.
– Умаялся, – тяжко, но с гордостью в глазах похвалился Зиновий. – Айда в вагончик.
За едой Янко неизвестно с чего разговор завёл о лёгких деньгах. Вроде как умнее надо жить, и только глупцу богатство в руки не даётся. – Это здесь мы на одну зарплату живём, а в чужедальней стороне мужик и пять семей прокормит. Хватче только стоит жить, да не бояться разлуки с домом.
Зиновий медленно дожевал картоху с огурцом; ложку отложил, чтоб мысли ёмкой не мешала. – Ездил я, Янко, на заработки. В наше купечество. Вроде и своя земля, да богаче надесятеро, и люди совсем недобро живут. Трудиться по-пчельи никто не желает, а трутевать уже мест не осталось, позанимали скорохваткие. Горожане ходят по дворам и по базарам, предлагая товары иноземные без спроса, без качества. Одни торговать пристроились вдоль улиц, а другие поперёк воровать. Чтоб город строить, призвали управители чужаков пришлых. Мужики мастеровые приехали – дома семьи оставили, зная, что работой своей детей накормят и обновки справят. Хлеб да вода – сущая еда, а хочется и в театры ходить, на ассамблеи, да и в ресторане жену любимую праздником побаловать. Я с тем же ехал: сыну меньшему зимние ботинки, дочке к институту модное пальто, и жена моя из шубы выросла – сейчас бабы в расписных дублёнках щеголяют.
Поверишь ли, Янка – работал без дыха: суконожины в землю вдавил – и ни с места, пока деньги не заработаю. Ночевали в холодах декабрьских с одной контуженной печкой; в телогрейках спали, под ворот дыша, чтоб согреться – и в голове не было никаких славных думок, одно тягло.
Пришла пора первого заработка. И увидели мы в который раз своего наймита, только теперь уж он ещё шире улыбался нам, и даже позволил себе подержаться за наши ладони. Слабая рука, одно слово – барчук. Жалею, Янка, что близко мы его подпустили. Потому как вполз он в мужицкие души змеёй подколодной, сумев подкупить лживой добротой и жалобами на свою нелёгкую долю. Он отдал мужикам половину заработанных денег, рассказав о постигших его неудачах. Поверили мы – видно, давно дома мануты не были. И вот с тем началось полонение работников: росли долги, и никуда не денешься, пока нажитые деньги в чужой мошне бряцают.
В разброде люди сейчас – жизнь пошла по рукам и навыворот, и трудно к ней подступиться рабочему человеку. Откуда, с какой тайной мути морей белых и тихих океанов всплыла эта тёмная пена человечьих отходов? Что же вонь и смрад расползлись гадостно? – Так Зиновий говорил с Янкой, и с мужиками, кто рядом сидел; но будто не он рассказывал, а дед Пимен в нём свою косточку заронил – и она проросла. Сжал Зяма кулаки, заскрипел зубами, словно не видя никого перед собой, и не доев, сорвался в зелёный сад – лёг под грушеньку. Светлое настроение его надломилось воспоминаньями, и малолетний Серафим пожалел дядьку искренне. – Зачем ты распалил Зиновия? – упрекнул он Янку.
– Как думаю – так и говорю, – почти взъярился тот. Вскочил, и забывшись, стукнулся макушкой о верхнюю полку. – Что вы от меня хотите?! – Он, рыча, схватил Серафима за душу и притянул к себе. – Подмахивать вам?!
Еремей бросился к Янке, и получил от него лбом по носу. Захлебываясь кровью, сжал Янкину шею в две пятерни – тот захрипел, суча руками по воздуху и надеясь уцепиться хоть за маленький глоток кислорода. Хладнокровный Муслим, сгортав со стола все острые предметы, стал вместе с Серафимом растаскивать драчунов: – Угомонитесь, дураки.
Белый от злобы Янко, как слепец вывалился по порожкам, и кочерыжа кирзовыми ботинками рассыпанную щебёнку, пошёл домой.
– Если Зиновий спросит, скажем – заболел, – шепнул Муслим Еремею, увидев, что бригадир споро направляется к ним. – Вытрись.
– Что тут случилось? – дядька оглядел ребят: только Серафим смутился, не смея соврать. Но Зиновий уже и сам увидел красные потёки на чёрной Еремеевой спецовке. – Помнишь, что я тебе вчера напророчил? сбылось.
Ерёма отвернулся; он не знал, что ему делать с подступившей бедой. Раз сразу в коллектив не влился – может, другое стойло поискать. Но стыдно было перед председателем, который надеждой ему доверился; стыдно перед ребятами из-за мелкой свары обиженных душонок. Причины-то нет – так, девичий повод в волосья вцепиться. Срам, да и только.
– Ребята останутся нанизу рамки варить, а ты за двоих поработаешь. – Зиновий подтолкнул его в шею, выгоняя из вагончика. – Хватит лодырничать, за работу.
Еремей ушёл вперёд всех, и остановился у элеватора, любезничая с мельничихами. Что-то он им крамольное говорил: девчата смеялись, улыбки многое обещали, но подошедший дядька Зяма пнул Ерёму по загривку, выбив из него последние остатки любовной увертюры.
– В понедельник договорим. – Еремей захохотал, послав девчатам поцелуй: – Или сегодня ночью.
Ох, скор на язык – девки переглянулись. Так бы ещё в работе был ловок, да в постели долог, и цены б не жалко. А Ерёма шуток не слышал уже – он поспешал по лестнице, дыша через раз, потому что лифт опять на приколе. Наверху заглянул в отверстие силосного люка, да в нём ничего не видно; ухо приложил, да в нём не слыхать голосов далёких – аховское дело. А кто же будет команды передавать? и вдруг с улицы заорал Муслим: - Поднимай!!
Через разбитые окна элеватора прорвался крик безмятежный, но матерный: в нём слышались визги измученного блуда вместе с воем приговорённой смерти – Еремей обоих вздёрнул на виселицу, провернув тугое колесо лебёдки. Внизу, в бетонной яме, будто когтями кто скребанул, и со стен осыпалась серая гниль.
Часа через три Зиновий закончил устанавливать распорные рамки – пора опробовать новую норию.
– Ерёма, у тебя с девчатами отношения, поэтому спустись к ним – пусть зерно засыпают. – Муслим, улыбаясь, пригладил усы: – И сам там оставайся: может, им помощь потребуется. Заодно послушаешь, чтоб ковши не скребли.
– Да про работу не забудь! – крикнул Зиновий вслед убегавшему Еремею. Парень оглянулся, махнул рукой – полный порядок, а на стене осталась воевать с солнцем его худощавая тень...
Ерёма сразу обратил внимание на рыжую девчонку, которая с грустинкой в синих глазах шире всех махала лопатой, и ковши за ней не поспевали.
– Олёнка, ты бункер так засыпешь, и транспортёр остановится, – смеются её подруги и толкаются локтями, подначивая Еремея: – Глянь-ка, на тебя новенький смотрит, и всё исподтишка... Чего, парень, уши у тебя покраснели? Если влюбился, не стой столбом, а помоги девке.
Ах, так! – Дай лопату. – Он отобрал у Олёны грабалку, и сам стал кидать огромные ошмотья прошлогоднего сырого зерна. Девчонка улыбнулась и развела руками, посмотрев на подруг удивлённо и немного насмешливо.
– Смотри, Олёнка, твой узнает.
– Ну и что – пусть поревнует, ему полезно, а то хозяином себя почувствовал. – Она отвела прядь волос, прихорашиваясь. – Вы помните, каким он раньше худеньким был, ласковым, а сейчас откормила борова на свою шею.
Ерёма тайком прислушивался к девичьим разговорам, стараясь всё разузнать по оглодышам слов. Что не понял, то додумал сам.
– ... Ты давно, Олёна, его видела?
– И смотреть не хочу, и прощать не собираюсь. Он неправ был, ему и друзья говорили, а залил глаза – гордость взыграла. Найдёт себе дуру, об какую сможет ноги вытирать. – Девка пнула ногой камень, и он со злой силой покатился под транспортёром, шерохаясь об стену.
– Зря ты. Мужик он основательный. Ты и сама виновата, нельзя было шутить так, а он вон на проходной каждый день тебя табелирует и кнышей приставучих отгоняет.
Подошли монтажники, чтоб доложить Еремею об окончании работы. Зиновий даже честь ему отдал, представляя Ерёму девчонкам как боевого полковника запаса. Те смеялись, хохотали и мужики, а отставной военный близко подошёл к Олёнке, и резко, чтобы не сбились слова и запятые, одной ей сказал: – Олёна, я хочу тебя.
Девчонка даже рыжей головой помотала, отряхиваясь от наглости. Смотрит на взрослого балбеса и удивляется, как такое чудо могло сохраниться в местных краях. – Ого! Уже ночку забиваешь? Это у молодёжи сейчас мода такая?
– Забиваю. – Еремей улыбнулся, и красный от смущения, и от радости признания, потопал домой.
И мужики с ним. Им от элеватора полдороги вместе, а дальше каждому свой крюк.
– Где эта песня? – Муслим прислушался к голосам потусторонних ангелов, ухо правое навострил – стоит и к семье идти не хочет. – Ах, как красиво старушки поют!
Ему никто не ответил. Свалились в лужу отмёрзшие сучья кургузой липы, по ветру полетели зелёные ноты весенних садов. Их подгоняла и салила скворечья трель запевалы.
– Жорка опять выводит композицию. Талант пропадает, его бы в телевизор. – Зиновий согревался, слушая весёлую гармонь уличной спевки. – Светлая голова дураку досталась.
– Он перевоспитается, – заступился Серафим. – А в город ему нельзя. Здесь, дядька, мужик к месту. В тишине сельской, в неспешности земной его слушают и сердце своё обретают вновь. Радость торжествует, а горе бедствует. А в суете городской люди себя не слышат – каргачат в стае вороньей, мечутся бестолково. Если б у меня желание заветное исполнилось, я вложил бы в души людям моленья тишины...
Бабки сердобольные песнями солнце провожают: – Мелюшка-сопелюшка, помаши нам от небосвода необъятного: до утра уходишь – пропоём тебя; с рассветом вернёшься – снова величать станем. Оглянись над светом белым: сады цветут - урожая ждут , поля сеются; придёт время хлеба убирать и зерно молотить. И полетит мучица, распахнувшись до края земли, накроет сытом работным и богатых, и голодных.
– И тебя накормим, Ерёмушка, – встретила парня у ворот Макаровна с караваем. – Неси, Тоня, пироги малому, пусть наестся с добром и нас похвалит.
– Спасибо от всего сердца, – благодарит Ерёма приветных соседок Макаровну с Антониной, и ещё тех, что с улицы подошли, и Жорку Красникова, известного всей округе. А пирожки всамделе вкусны: горячие, пропечёные с мякотью, и варенье в них на каждой откусанной дольке.



И я предмайской дурью маюсь, и Олёнка из-за меня не ложится. Мурлычет себе под нос, баюкая уже уснувшего пятилетнего малыша: – Чудной он, жаль, что ты не видел. Симпатичный и откровенный до глупости, а я по нему ночь не сплю.
Значит, ты меня хочешь, Еремей? не жирно ли тебе будет. За мной полэлеватора бегает, и не просто так – с самыми серьёзными обещаниями. Вот только верить им сразу нельзя; сначала стоит мужику в сердце посмотреть – что там? – тук-тук- и всё? А где же цветы, признания под звёздами?.. Нет, не нужны мне ваши подарки. Я мечтаю, чтобы один из всех, любимый и единственный, нашёл нас с сыном, а то ведь мы потерялись.
Малыш мирно сопел, и Олёнка встала с дивана; застыла, подождав пока скрипкие пружины перестанут визжать. Хотела поцеловать неукрытую ногу сына, но лишь едва прикоснулась, заправив одеяло – а вдруг проснётся? и опять обо всём расспрашивать будет. А сказать ему нечего – она и сама ещё не всё поняла, ни в себе, ни в людях окружающих. Трудно, когда человек в глаза улыбается и повадки хвалит, а за спиной гадости говорит, из войны с которыми невредимой не выбраться. Как поверить ещё совсем чужому мужику, если родной в измену предал, жизнь сломав и себе, и любимым.
– Смотрю я, сынка, на своих товарищей и знакомых – думала, лучше живут, но во всех семьях одни и те же беды: пьянь, распутство и лень привычная. И сама я в любви вечной клялась, себе не солгав, а теперь мне хочется мстить – хочу распознавать в обидчиках ту же боль, что меня вымучила. Не лучше и не хуже я других, хочу не стесняться чужих взглядов и оговоров, жить стану, как сама захочу.-
Путалась Олёнка в своих мыслях, не сумела себе объяснить, с чего заругала в эту ночь памятное прошлое. Наверное, чтоб будущее оберечь. Оно будет, и не с этим жизнерадостным парнем, который откровенничает, слов всерьёз не принимая. Олёна таила в себе, что забыть не может любимого предателя – она надумала зажить легко и беспутно, с молвой и сплетнями, чтобы зашёлся он в крике от такой раны, с отбитыми почками, с разорванным сердцем, а потом принять его, почти смертельного, да отпаивать солёным плачем и настоящей верностью...
Олёна во мне не ошиблась – я действительно искал тогда подругу на один раз, изнемогая с голодухи. И если бы не старик, в трудную ночь пожелавший мне залюбиться с весной, я, наверное, обманул какую-нибудь малолетнюю дуру. А тут вдруг семейной радости захотелось – чтоб с женой в лесу под ручку ходить, и детишки мои чтобы рядом бежали, набивая рты гроздьями ежевики. Думал, выходные мигом пролетят, а они обозом бесконечным тянулись, и я на вьючных лошадей покрикивал, торопя их ленивый ход. Лишь бы Олёнушку увидеть.
Так что я повздорил и с субботой, и с воскресеньем, зато Янка провёл их в полном ладу со своим крепким организмом, нанося ему болезненные удары по печени. Водочка рекой лилась, утешая его обиженное одиночество.
С работы он зашёл к своему товарищу; тот сговорился с двумя знакомыми девчатами, и вечером они уже сидели вчетвером в ресторане. Зал был отделан по-людски: бархатные занавеси на окнах волочились по полу за каждой проходящей юбкой, а столы и стулья из дорогого дерева низко кланялись входящим. Развязный оркестр отзывался на крупные денежные просьбы, а мелкие отшвыривал на солидное расстояние от медной трубы брюхатого дуделки.
В духоте ещё отапливаемого зала плавали пьяные полуулыбки, разводя глаза в стороны, чтобы оглядеть соседей; накрашенные губы шептались, жеманно флиртуя с другими губами – раскуренными и мятыми, которые нетрезво подпевали в такт растанцованной мелодии. Женские ушки оттягивали тяжёлые серьги и драгоценные камни, а простые клипсы жались по углам, стыдясь своей дешевизны. Но как только разгорался скандал в разгуляе бешеного кабака, и те, и другие напрягались, делая стойку. Мужские уши дрябло подпрыгивали от накачанного в них спиртного, и слушая похабные анекдоты, ни капли не краснели. Их уже не тревожил шум упавшей посуды и громкий ор побитого кавалера одной непобитой дамы.
Разум Янки отлетел на недосягаемую высоту, под потолок, чтоб не быть наколотым на вилку вместо солёного рыжика – и оттуда ужасался бедламу, в который попал. Его беспутный хозяин танцевал на коленях вокруг своих случайных подруг, облапив ладонями их ноги; Янкин товарищ сидел за соседним столом и объяснял чужой нестрогой жене свою боль от жизни и нечаянную радость встречи с очаровательной женщиной. И ему можно было поверить, если бы не её тусклые глаза и пьяная разящая улыбка.
После закрытия, в полночь, компания пила на берегу реки. Янка проснулся на стылом песке пляжа в тёмной рани – глухой, немой и невидящий. Вернулся, шатаясь, домой. И привёл с собой трёх чертей.
Один был ещё маленький, и разговаривал сюсюкая, будто во рту держал пустышку, смазаную сгущённым молоком. А двое старших то и дело одёргивали его, чтоб не задавался.
Янко заметил их у лестницы. Маленький шмыгнул между ног, поздоровался, и застучал в нетерпении копытцами. Парень удивился: – А вы куда? – вроде у соседей таких родичей нет.
– Мы к вам, – ответил смущённо старший и поднял чёрные глаза с туфлей на лицо Янки. Тот побледнел чуть-чуть. – Мои, точно мои, – и почесал в затылке, думая, как избавиться от нежданных гостей. Кормить их нечем – не душой же в самом деле. А от кабачковой икры с куриными окорочками их и замутить может.
Черти настороженно били копытами, ожидая – и тоже немного побаивались. Лучше б им было посидеть в ожерелье лесного костра, скакать с ведьмами и щипать развратных жриц чёрной мессы, устроив разнузданную пляску. А пришлось спешить по вызову.
Свет от матовых плафонов отбрасывал их тени на стену, и они казались высокими рогатыми рыцарями, худыми от недоедания. В руках рыцари держали кнуты, а на самом деле помахивали хвостами, ожидая вежливого приглашения в дом.
– Пошли. – Янка вымученно улыбнулся; ему хотелось уснуть, завалившись прямо в одежде на чистую постель. Никому до него нет дела, как божьей коровке до космоса. Может, и вправду с чертями подружиться?.. Он остановился в пролёте лестницы, стряхнул наваждение фантазии, пришедшей в голову.
Войдя в квартиру, Янка включил тихую музыку; черти поскребли копыта о половик и прошли в зал. Они оглядывали комнату как экспонаты в музее, а младший, не стесняясь, поспешил к телевизору и нажал городские новости.
Хозяин внёс поднос с бокалами и фруктами, напитки расставил на низком столике.
– Мы ненадолго, – сказал старший из гостей. Двое других были не прочь задержаться, да, видно, перечить не смели и лишь огорчённо пожали плечами.
– Это от меня зависит. Вы ведь по вызову. – Янку развеселила ситуация, и он решил, что если добавит по мозгам бокала два, то не выпустит их до вечера.
Старший выжал из себя улыбку и глуховато согласился: – Ваше право. И здоровье тоже ваше.
– Вы о здоровье моём не печальтесь. Тех, кто зла мне желает, понесут раньше.
– Что это мы с обидой разговаривать начали? – У среднего от возможности остаться за накрытым столом заблестели глаза. – Не надо ссориться – причины нет, а повод поскандалить только склочники ищут.
– Ну и хорошо. – Янко добродушно заулыбался. – Что, старшой, поднимем бокалы за дам, которых здесь нет? Ведь если б не они – то и не мы.
– Отличный тост. – Младшенький засуетился, и под шумок весёлого смеха налил полный фужер водочки, быстро махнул его в редкозубый рот, и смачно откусил половину персика. Сок потёк по бороде, закапав в пустой бокал. Старший пальцем погрозил: – За тобой глаз да глаз. Всё храбришься. – Он повернулся к Янке. – Как-то раз младший тюрю себе сделал с самогоном, грешники целую четверть с собой захватили. Завоображал – ведьмочки молоденькие хлопают в ладоши, подзуживают. Геройский малый, съел, но потом полдня с ведром лежал – думали, вообще копыта отбросит.
Средний во время рассказа хватал в горсть свою светлую бороду и запрокидывал от хохота кадык. А младшенький почёсывал правый рожок, хмуро поглядывая то на рассказчика, то на Янку, будто замышлял едкую месть за свой позор.
За окном стучал по подоконнику липкий мелкий дождь, смывая с купола церковного храма последние волосы старинной позолоты; морщины баллюстрад и оконных ниш зябко ёжились от холодного ветра. По длинным переходам топали сапоги храмовой стражи, и пуганые совы ухали вслед шагам невидимых воителей. Пожалуй, только летучие мыши разгоняли оторопь серой темноты рваными крыльями.
Янко надёжно уснул, простив своих врагов, и меня за обиду...

–>

Мой маленький фриц
11-May-14 20:36
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Мой младший брат родился крепышом: его вес при рождении был целых 3,9 кг. Не то, что я со своими 2,4 кг!
– Богатырь! Защитником будет! – сказала тогда бабушка, хотя, при моем рождении, если верить рассказам матери, она произнесла "Вот глиста какая вышла!". Если бы она тогда знала, кого он будет защищать, и за кого он будет сражаться, то она бы произнесла совсем другие фразы. Впрочем, ничего заранее в этой жизни знать нельзя. Но если бы знать, если бы знать, и вовремя что-то изменить. Вот только, как изменить?..

Я был старше Стаса на четыре года. В моей памяти остались лишь обрывки нашего с ним детства и, увы, не самые радужные, а скорее серые и красные. Их хотелось бы стереть, но всё чаще приходиться возвращаться к тем событиям, винить себя и задавать миллионы вопросов, ответа на которые нет и, наверное, не будет никогда.

Странности в его поведении обнаружились уже годам к пяти. Впрочем, значения этим странностям не придавал никто из нашей семьи. Кажется, каждый был занят собой. Мать с отцом работали круглыми сутками. Ну, а с нами поначалу занимались бабушка с дедушкой, которые, впрочем, в основном жили у себя на даче. Бабушка умерла, когда Стасу было шесть лет. Из деда же хорошего воспитателя не вышло. Нашим единственным воспитателем стала улица, но, мы со Стасиком оказались по разные её стороны.

В моей голове то и дело, словно спички вспыхивают воспоминания, леденящие мою душу. Красные воспоминания. Они чернеют, а потом ложатся слоем пепла на сердце. И я до сих пор не могу понять, люблю ли я своего брата, жалею его или ненавижу больше всего на свете. Наверное, всё вместе.

Наш дед считал, что самое главное в нашем воспитании – это привить любовь к родине. Прививал он эту любовь через военные фильмы советской эпохи и книги о войне. На его долю выпали страшные годы: во время войны он лишился руки, но, война его не сломала. Он любил жить, и он любил нас. Даже моего младшего брата. Он хотел, чтобы мы тоже никогда не ломались.
Однажды, после очередного семейного просмотра фильма о войне у Стаса, а ему на тот лет было пять лет, разыгралась настоящая истерика. Бабаня с матерью, как и полагается "классическим" бабаням и матерям, сразу кинулись его успокаивать и жалеть.
– Ну, чего ты, чего ты Стасечка?! – щебетала бабушка, расцеловывая его во все щеки. – Война кончилась. Всё хорошо. Мы победили. Мир, труд, май. Радоваться надо. Это же радость, какая великая! Мне тоже пять лет было, и я смеялась. С прабабкой твоей до упаду плясали. Прямо до утра. Или ты от счастья заливаешься?
– Мне дядю жалко!
– Какого дядю? Дядю солдата? Так он герой! Правильно плачешь!
– Нет… дядю с усами.
Мать на это только усмехнулась:
– А чего его жалеть, дядю этого с усами? Этот дядя ещё восемь лет благополучно прожил.
– М-да… мне бы так жить, – сказал отец, вальяжно расположившийся в кресле. – Кровопийцам жить вообще хорошо.
– Не болтай ерунду! – шикнул на него дед. – Сталин всю страну на своих плечах держал. Из какой ямы вытащил. Сейчас бы Сталина, он бы порядок быстро навел! Он бы вам показал Кузькину мать!
Между тем Стас продолжал биться в истерике:
– Другой дядя с усами. Того не жалко. А ещё… собачку жалко.
Уже даже я догадался о ком он:
– Ты про Гитлера что ли?
– Ну-ну, нашел, кого жалеть, – вытерла Стасу слезы бабуля. – Это не дядя был, это было чудовище усатое-волосатое. Стася, это был серый волк. Неужто тебе серого волка жалко?
– А вот говорят ещё, что Гитлер выжил и благополучно спрятался в Америке или где-то во льдах Антарктиды. Говорят, что он и до сих пор жив, – сказал отец и потрепал Стаса по макушке.
– Не болтай ерунды! – привычно повторил дед. – Жаль, не повесили мы его. Ушел сам, гадина. Ну, туда ему и дорога!
Стас между тем перестал плакать, посмотрел в глаза отцу и даже улыбнулся:
– А этот усатый дядя, правда, жив?
Отец боязливо осекся на деда и тихо прошептал:
– Ну, в какой-то степени, да…

Дня через два он вновь меня удивил и даже немного испугал. Кажется, эта была одна из последних встреч с бабушкой: на следующий день она уехала в деревню и живой я её больше не видел. Она пела нам колыбельную. А пела она, скажу Вам, очень даже хорошо. Под её пение засыпалось всегда особенно сладко и всю ночь снились самые хорошие сны. Я помню её голос, в основном, по её тихим, неспешным колыбельным.

– Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придет серенький волчок
И ухватит за бочок.…

– Нет, – засмеялся Стасик, которому точно спать не хотелось. Его ведь посетила "гениальная мысль".
– Придет, придет! И Стасика за бочок, хвать!
– Нет, бабаня! Фриц придет…
Бабушка нахмурилась:
– И чего?
– Фриц придет и тебе голову оторвет. Ха-ха-ха…
– Стасик! Какие глупости ты говоришь!
– Дурак! – ещё яснее выразился я.
– И где ты этого набрался?
– Фриц придет и тебя сожжет! Ха-ха-ха…
Петь бабушке расхотелось:
– Ну, ладно ребятки, спите! А ты Стасик больше так не говори!
Здесь бабушка погрозила ему пальцем, после чего расцеловала нас и вышла из комнаты.
– А чего ты за ерунду нёс про фрица? – спросила я тогда Стаса.
– Ну, так…
– Ну, что так? Не боишься, что и вправду придет?
– Ну, и пусть приходит! Мы тебе голову оторвем и съесть заставим! А ещё глаза тебе вырвем и язык отрежем! Ха-ха-ха…
– По-моему, ты идиот, – сказал я и постарался поскорее заснуть. Впрочем, сделать это было не просто.

В детстве я очень любил играть в солдатиков. Мне нравилось играть в компании с дедом и отцом. Иногда к нам даже присоединялась бабушка, которая, как правило, играла фронтовыми медсестрами и под вражеским обстрелом пыталась оказать помощь каждому раненому солдатику. Мама тоже принимала участие, но довольно своеобразное: когда наступала на наших пластмассовых солдатов и бронетехнику:
– Ну, развели бардак! Итак, тесно! Пройти нельзя!
– Ура! Ура! Мама раздавила фашистский танк! – кричал в радости я.
Что же касается Стасика, то с ним играть в солдатики я опасался. Всё дело в том, что я всегда играл за наших, советских солдат, а Стас выбирал немцев. Любой убитый его солдат или подбитая техника, как правило, заканчивались истерикой и в ход от моего младшего брата уже шли его, пусть и маленькие, но кулачки. Поэтому мы с ним не играли. Он сидел насупленный в стороне и постоянно обвинял меня в том, что я "неправильно играю" и, что все мои солдаты, уже давно должны быть убиты или сдаться в плен.
– Ну, вот же! Вот же! Убили твоего! Прямо в голову!
– Чё, болтаешь? – отвечал я. – Пуля мимо прошла.
– Не мимо! Не мимо! Я видел! Сашка, ты мухлюешь! Умей проигрывать!
– Мухлюет… – ухмылялся отец, обстреливая мои укрепленные позиции из немецких танков.
Но, в итоге всё равно выигрывал я, согласно историческому факту…

Играть со Стасиком опасались и его сверстники.
Как-то на Новый год мама подарила ему игрушечный автомат.
– Держи, боец! – сказала она и протянула ему темно-зеленое чудо китайской промышленности.
Более счастливым я Стаса не видел, наверное, никогда. Впрочем, он быстро понял, что автомат не стреляет и, кроме того, чтобы мигать лампочками и издавать "зубопротезный" треск больше ничего не может. Кроме того, играть в войнушку с ребятами во дворе у него тоже не получилось: поняв, что враг из игрушечного автомата не убивается, Стас просто ударил пластмассовым прикладом одного из мальчиков. Ну, а потом и вовсе предпочел автомату камни и палки.
Дети от него во дворе стали шарахаться в сторону. К матери постоянно прибегали их разгневанные мамаши и грозились написать заявление в милицию.
– Ты че, совсем озверел? – ругала его мать, подставив подножку и уронив на кухонный пол. Стас смотрел на неё невинным взглядом и, кажется, совсем не понимал, чего всем от него надо.
– Ты меня в могилу решил загнать? Ты что творишь? Всех во дворе распугал! Никто с тобой дружить не хочет! Саш, ну ты хоть на него повлияй! Ты же брат старший! Или как? Ну, нет у меня сил никаких! На меня уже все пальцем во дворе тычут! Что же это такое!? Хоть дома совсем не появляйся!
– Он меня не слушает. Он сам на меня кидается с кулаками, – оправдывался я.
– Ну, у нас все готово, – появлялись отец с дедом, где-то раздобывшие розги.
Наказание Стас терпел стойко и даже не кричал. Были не только розги, но и горох (бабушкин совет), и полный игнор (моя идея), и полная конфискация игрушек (мамина идея). Всё было тщетно. Кажется, любые наказания его только забавляли и делали только сильнее в его какой-то дикой упёртости.
Впрочем, кажется, что мы слишком легкомысленно смотрели на всё это. Мама считала, что это "детские заскоки", отец говорил "перебеситься", дед считал, что он "будет таким же обормотом, что и его старший брат".

Со мной редко случались истерики. Стойко переносить любую боль и беды – это было у нас в крови, но когда я узнал, что умерла бабушка, кажется, что мой мир перевернулся. Мне было невероятно горько и больно. А вот Стасу, кажется, было всё равно. Он даже поначалу отказывался ехать в деревню.
– Стас, бабушка умерла. Мы едем в деревню.
– Я занят… – сказал он тогда мне, рисуя на альбомном листе немецкий крест.
Но поехать ему, конечно, пришлось.
Когда мы приехали, то увидели, что бабушка лежит на снятой с петель двери. Она была невероятно бледной и похудевшей. Эта картина навсегда застыла у меня в голове. Осталась у меня и картина, когда Стас, оставшийся с ней один на один, тыкал ей в живот своим игрушечным автоматом и приговаривал:
– Фриц пришел, тебе живот вспорол! Вот и фриц пришел, тебе живот вспорол!
Я ему тогда довольно сильно наподдал, за что в итоге получил от матери:
– Совсем озверели? Щенки! Кому горе, а кому беситься, да?
– Мам, да, ты знаешь, что он сейчас делал?
– Слушай, идите, погуляйте, а?
Я взял брата за руку, и мы пошли на прогулку, где я ему ещё хорошо врезал и чуть не утопил в реке. Но он так, кажется, и не понял, за что.

Эпизод, который произошел в этой же деревне ровно через два года, действительно напугал меня. С тех пор я знал точно, что моему младшему брату место в сумасшедшем доме. Ну, хотя бы месяца на три-четыре. Ему на тот момент было восемь лет, мне, соответственно, двенадцать. Это был крепкий второклассник со всегда короткой стрижкой и всегда румяным лицом. Мы не сомневались, что в обиду этот парень себя никогда не даст. Но вот сможет ли он защитить нас, мы сомневались. Впрочем, мы всё чаще думали о том, что и от него нас никто не защитит.
Учился он довольно средне и посредственно. В классе он нашел двух ребят, таких же странноватых и диких, как он. Эта компания держала в страхе весь класс и, кажется, весь состав преподавателей.
Итак, в деревне мы отмечали два года, как не стало нашей любимой бабули. Это был знойный июльский вечер. Моя мама уже третий час подряд всё вспоминала и вспоминала о бабушке. Собралось человек десять. Это были самые близкие наши родственники.
– Она нас любила. Да, она нас подлых всех любила, – говорила мать, опрокинув в себя очередную стопку водки, – без неё бы вообще ничего не получилось. Не было бы ни-че-го! Нас на ноги поставила, внуков. Все пороги обивала. За каждого переживала! Билась, как крокодил! За каждого! Все ж через себя! Вот и не выдержало сердечко… ох, мама, прости нас, что не сберегли. Скоро я приду к тебе. Петь, а ты помнишь, как на Сашку то качель грохнулась, так она эту качель сама на помойку вынесла.
– Да… славная была мать твоя, – сказал отец.
– Свет, а у тебя на плите ничего не горит? – повела носом мамина сестра тетя Нюра.
– Нюра, ты че? Какая плита? Вот всё что на столе ещё с утра приготовили. Мало Вам что ли? А больше я ничего готовить не буду. Сил нет уже. Вот мать моя, та могла кухню завести на три дня. Петь, а ты помнишь отбивные то, её?
– Помню. Классные у твоей матери отбивные были.
– И правда, чай, пахнет горелым? – повел носом дед.
– Кажется, пахнет, – сказал кто-то.
Мать взялась за стопку:
– Когда кажется…
Здесь она осеклась и стеклянным взглядом уставилась в окно. Там вовсю валил дым.
– Креститься надо, – договорила она и выронила стопку, поскольку со двора донесся страшный собачий вой.
– А где Стас? – опомнился я.
Мы все высыпали во двор, где перед нами предстала чудовищная картина. Мы увидели горящую собачью будку и рядом Стаса, улыбавшегося во весь рот. Мы все сразу кинулись за водой. Однако из-за толкучки и общей паники набрать воду удалось не сразу. Кто-то нашел огнетушитель. Будка сгорела почти полностью. Самое страшное, что внутри был наш старый сторожевой пес Тимка, а будка, оказывается, была забита досками.
Я подошел к Стасу и потянул его за ухо:
– Это что?
Брат резко одернул меня и, продолжая улыбаться, произнес:
– Это Хатынь, детка!
В этот момент мать, пожалуй, впервые произнесла:
– Фашист!
Родственники поспешили уехать от нас уже через минут 20-30. С тех пор они предпочитали с нами не контактировать.
На следующий день дед решил "усилить" свое воспитание и весь день рассказывал Стасу об ужасах фашизма, показывая ему разные фотографии тех лет. Стас слушал его взахлеб, а особенно его впечатлил рассказ деда о Зое Космодемьянской. А утром я проснулся от жуткого маминого крика: та обнаружила в бане повешенную кошку.
Поняв всю серьезность ситуации, мать стала таскать Стаса по всяким психиатрам. Психиатры ничем ему, видимо, помочь не смогли. У нас стали случаться "веселые вечера": Стас становился посреди комнаты и начинал прыгать, весело крича:
– Кто не скачет, тот москаль!
– Ну, я москаль, и что дальше? – спрашивал я.
– А это вид комара, что ли? – не въезжала мать.
– Это слабоумие!
– Москаляку на гиляку! – продолжал Стас.
– Чёрти что! – пожимала плечами мать и, перекрестившись, шла заниматься своими делами.
– Хоть черт, лишь бы не москаль! – кричал ей вслед Стас.
Закончилось это тем, что на три месяца его всё-таки затолкали в какую-то лечебницу. Вернувшись оттуда, мой младший брат перестал "чудить", но стал очень замкнутым. Это был абсолютно чужой, холодный человек, который почти никогда не улыбался. Впрочем, когда, ради шутки я называл его "мой маленький фриц", на его лице можно было увидеть проблески улыбки.
Шло время. Мать от перенесенных ужасов всё чаще прикладывалась к бутылке, а вскоре от нас ушел отец. Дед с каждым днем становился всё слабее и почти не принимал участие в жизни семьи, "общаясь" с креслом и телевизором. Я тоже старался меньше бывать дома, предпочитая находиться в школе или гулять со своей девушкой Олесей. А мой брат… он мало нас посвящал в свои дела, а к четырнадцати годам уже редко даже здоровался. Впрочем, здесь я ошибаюсь: здоровался он к этому времени, вскидывая руку и выкрикивая: "Зиг хайль!" От этих его "зиг" я невольно закрывал глаза, а мать старалась поскорее напиться.
Я уже не говорю о том, какую музыку он слушал и какие смотрел фильмы. У нас была общая на двоих комната, которую я в один прекрасный момент решил разделить на две части, прочертив красную черту и заказав перегородки. В его часть я предпочитал не заходить: нацистские флаги, плакаты и прочий "ужас" были для Стаса чем-то сладким и прекрасным, а вот для меня были смерти подобны.

– С Днем Победы! – прокричала в восемь часов субботнего дня мать, уже успевшая принять на грудь.
– Отличный будильник! Так бы каждый день! – проснулся я, потянулся и тоже прокричал:
– С днем победы!
– Ура! – закричал дед.
А вот Стаса не было. Он иногда не приходил ночевать. Так было и в этот раз.
– Сегодня мы все идем на парад! – сообщила мать.
– Пойдем… если, ты больше пить не будешь сегодня! – сказал я.
– Да, ты что? Милый, я ведь завязала! Ну, если только чуть-чуть для настроения! Чуть-чуть! Чуть-чуть!
– Мама не смешно! У нас и так семья рухнула! Не продолжай, а?
Потом нас всех ждало новое потрясение: пропали дедова ордена, и ни о каком параде речь уже не шла.
– Ты куда дел ордена? – закричала на меня мать.
– Я?
– Ты куда дел ордена? – снова сквозь зубы процедила она.
– Мама, иди, проспись. А лучше спроси об этом у Стаса.
– Где ордена? – продолжала гнуть своё мать и, по голосу, мне казалось, что ей, в общем-то, всё равно.
Дед между тем сидел в своем кресле и тихо плакал. Я как мог, пытался его успокоить, но что я мог сделать. Через час его увезла скорая. А потом всё закончилось. Мой дед умер в самый светлый майский день.
Разговаривать со Стасом было бесполезно.
– Ты куда дел ордена, придурок?
– Какие ордена, дурак?
– Ты понимаешь, что ты деда убил этим? Мы на тебя заявление в полицию напишем.
– Иди вон!
– Фашист!
– А ты колорад! Я бы тебе глотку перерезал!
– Ты мне больше не брат. А ордена ты вернешь или уйдешь из дома.
– Колорад! Чтоб ты сдох!

Из дома его, конечно, никто не выгнал. А куда он дел ордена, мы так и не узнали.
Мать уже была в своём мире. Отрезвила её немного разве что повестка в прокуратуру: наш Стас чего-то написал в интернете, а потом были нацистские марши, в которых он принимал активное участие.
Свет надежды блеснул, когда я как-то возвращаясь после института, увидел его, выгуливающим щенка. Мне казалось, что он наконец-то "выздоровел". А может наконец-то повзрослел. Но я ошибся, поскольку он строго настрого запретил мне приближаться к своей овчарке и продолжал оставаться всё тем же. Собака стала для него лучшим другом и была ближе, чем я. Он назвал её Блонди…
Я продолжал разрываться между учебой, пьющей матерью и нацистом-братом. А потом, всё закончилось. Нам пришла очередная повестка в прокуратуру. Я искренне удивлялся тому, почему в прокуратуру всегда, как правило, вызывали мать, а участковый предпочитал общаться именно с ней, видимо, просто опасаясь моего младшего брата.
Этот разговор в прокуратуре немного просветлил мозг моей матери, поскольку речь шла уже об уголовном деле. Стас и его компания забили какого-то узбека в метро.
Мать взглянула на следователя затуманенным взглядом и с надеждой произнесла:
– Ммм… думаете, ему в тюрьме самое место? Забирайте! Ну, заберите же его!
Я повел мать домой. По пути она говорила мне о своей усталости и скорой смерти. Грозилась наложить на себя руки или сжечь себя.
– Ты лучше пить брось, – говорил я. – Глядишь и Стас исправиться. А то, выходит, вы оба друг друга дополняете. Хотя, этого сегодня-завтра под стражу. А тебя куда? В психушку? Сжечь себя решила? Ну, так Стаса попроси, он тебе поможет с удовольствием.
Однако под стражей Стасу оказаться не пришлось. Придя домой, мы обнаружили в коридоре его мертвую овчарку.
– Начинается, – прошептала мать и достала из сумочки небольшую флягу.
– Пипец! Как же меня всё это достало! Когда же это всё закончится?! – буквально взревел я и, перепрыгнул через мертвое тело Блонди.

Подбегая к комнате, я внезапно осекся в своём желании наорать и немедленно выбросить своего братца с пятого этажа, на котором мы жили. Нет, пусть сначала уберет труп собаки. Кошмар, какой!
Я остановился, ибо из комнаты тихо доносились звуки Ave Maria. Эта музыка преградила мне путь. Эта музыка говорила мне: "подожди!". Эта музыка заставила меня опустить голову, закрыть глаза, задуматься и вспомнить.
Кажется, это было где-то накануне Рождества. Стас уже учился. И уже был странным, но иногда и на него находили порывы нежности и теплоты.
Все были веселы в этот день. Отец, занимавшийся перегоном фур, вернулся из рейса и притащил домой фазана, который на свою беду и на радость нам попал под колеса его грузовика. Мы все обрадовались: мама, я, Стас. Мы никогда не ели фазана. От радости мама включила нам эту мелодию. Весёлой её назвать сложно, но, сколько радости она нам принесла. Мама сначала кружилась по комнате со Стасом, потом с отцом. Я взял Стаса под руки и вообразил, что мы на каком-то волшебном балу.
– Извините, я наступил Вам на ногу! – сказал я тогда брату и под его визг и хрюканье закружил по комнате…
А через пару часов мы всей семьёй весело поглощали фазана. Стас попросил дать ему попробовать мозги и глаза.
Я невольно вздрогнул.
А не я ли во всём этом виноват? Почему вышло так, что мой брат злой, одинокий, несчастный и ненормальный? Где был я в те минуты, когда… всё можно было исправить, повернуть в другое русло, вовремя понять, поддержать и объяснить?.. Я был слишком мал, а родители были, кажется, слишком взрослы.
И вот, я стою, слышу музыку и не могу ничего изменить. Да, мне тебя очень жалко. Я очень зол на тебя. И эта музыка… в этой музыке ты привык к себе, научился видеть красоту в пятнах крови, видеть в муках близких тебе людей радугу. Наверное, тебе было бы приятно убить нас всех под эту мелодию. О, да, сам дьявол одевает смокинг, садится за рояль, плачет, и играет, играет, играет…
Я вздрогнул.
– Чертова мелодия. Чертов Шуберт, – прошептал я. А мимо меня с флягой в руках кружилась мать. Жаль, видимо, это единственное, что было способно теперь с ней танцевать.

Я зашел в нашу со Стасом комнату. Мой брат неподвижно лежал на кровати в форме немецкого солдата. Глаза его были открыты и устремлены в потолок.
– Эй! Что за спектакль?! Ты во что вырядился, чучело? – спросил я.
Но ответить мне Стас уже не мог. Потом стало известно, что он где-то достал ампулу с цианидом и, как и его любимый герой, отправился в ад. Ну, а овчарку он также предусмотрительно накормил каким-то ядом.
Ну, вот всё и закончилось. Этого ли ты добивался? К этому ли стремился? Ты теперь счастлив?.. Жалкая, бессмысленная жизнь моего любимого и никчемного брата, пусть станет прививкой от глупости и для меня, и для всех тех, кто узнает об этой истории.
Я потрогал его пульс, закрыл ладонью глаза, вытер салфеткой кровь в уголках рта, а потом взял на руки и вынес в гостиную. Никто и никогда больше не должен был видеть эту ужасную комнату, украшенную нацисткой символикой. На следующий же день я сжег все эти флаги, растяжки, постеры и его немецкую форму.
Я старался стереть из памяти всё, что так чернило моего брата. Но я не смог, потому что он не умер: я каждый день наблюдаю его жуткую страшную тень, которая медленно, но верно накрывает земной шар. Накрывает снова, но в чем я уверен на 100%, так это в том, что для каждого нациста уже приготовлена своя ампула с цианидом.
–>   Отзывы (2)

нечистая
03-May-14 23:48
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Здесь в каждом дворе растут сливы, свисают через забор длинными многопалыми ветками, и зрелые синюшные плоды с них падают вниз, разбиваясь желтушными пятнами как после драки, так что кажется вся земля вокруг покрыта мелкими язвочками, а куриный помёт возле них похож на возбухающую повсеместно гангрену. Мне прямо жаль этих слив, они сами в рот просятся – и я тихонько хожу вдоль заборов тайком от хозяев и поедаю их жадным хапом, а когда уж не лезет то в карманы сую, в пакеты, запазуху. Но уйти всё равно не могу, потому что каждая рядом лежащая слива мне уже мнится почти золотой, лучше прежних, и светится её нагота луноликая, страдая меня.
===================================

Я в первый раз увидел настоящего зелёного кузнечика. И не в поле-на лугу: а у себя на работе, среди приваренных железяк да раскиданных где попадя плит бетонных. Он совсем от меня не таился: просто случайно увидел, что сейчас мой ботинок из толстой кирзы вдруг наступит ему на зелёную голову, уже открытую пастью для завтрака и может поглотившую пару вкусных травинок.
Вот тогда он и сиганул – цвет салатовый – словно крошечный вилок капусты из огородной пращи, статью совсем непохожий на своих серых братьев, на своих бурых братьев которые шустро вон скачут по куче щебёнки. У зелёного даже голос другой – он не пищит и не жалится слабеньким альтом, а зажав между ног страдиварную скрипку, гонит смык по натянутым струнам, ругаясь да балуя с солнцем.
===================================

- Эх ты, горе луковое.
- А почему луковое?
- Потому что думали подарочек будет, радость неизмеримая, когда ждёшь в день рожденья чудес – но обёртку содрали, а под нею дешёвенький пшик. И вот лью я над тобой слёзки горючие, как будто стригу синьёра чипполино для винегрета, а он брыкается, брызгает соком, страшась искупаться в подсолнечном масле.
- Ты ждёшь гостей? Ну давай я тебе помогу.
- Помогай. У тебя рука как раз маленькая, и она легко в банку пролезет – достань огурцы. Потом вымой свеклу от земли да песка, откуси ей все длинные хвостики, и сложи кочерыжки в кастрюлю, горячей засыпав водой.
- Водой заливают.
- Не дерзи, а то с толку собьёшься. В другую кастрюльку уклади осторожненько яйца, залей – как ты грамотей говоришь – да поставь на тихий огонь для салата.
=================================

Почему мне сегодня так хорошо – телом и душою? Оттого ль что ветер прохладный севрозападный может нанесёт с собой кучечку тучек с балтийского моря, которые осыплются на перегретую землю дождём – и тогда на поверхность зажаренной солнцем планеты без страха выползут дождевые червяки, толстые выкормыши плодородного подземного гумуса – и будет раздолье для птиц и тех мелких животных, что сейчас замолчали, притихли, не поют громко клювами да не шоркают ножками.
Или может я счастлив собой – как внезапно да ёмко пришло ко мне временя мудрости, тот возраст в котором сердце разбухает немедленно от дешёвенького подарка судьбы – тёплого взгляда, доброго жеста, прикосновенья к душе.
===================================

И кажется, что ходишь не по земле а по солнцу, всю витому перевитому зелёными стеблями дозревающей земляники. Сил не хватит, чтоб положить в лукошко первые ягоды – они сами просятся в рот, раздвигают губы от сладкой улыбки, а желудок уже ждёт прохладненькой мякоти спелых плодов, лучше плодиков. Туда-сюда изпод рук бестолково сигают кузнечики: и не понять – то ли они охраняют это колхозное поле, или может втихую приторговывают артельным урожаем.
Вон в теньке под одинокой да скучной берёзой из земли выполз белый слепух и стал на задние лапы, сложив ручки словно толстенький ангел, виновато побывавший в грязном чертячьем закутке.
===================================

Не каждой лисичке или подберёзовику хочется в солёную банку. Вот хоть маслёнок. Он когда совсем ещё маленький, то смотрит изпод еловых иголок как крохотный мышь, у которого пока только один глаз и открылся. Ему весь мир этот внове – и сорока, что в лесные дебри пролетела стрекоча тревоженно, кажется доисторическим плотоядным птероящером, хоть по чести сказать в ней самой страха больше – он сгоряча так и сыплется, пятная колючие кусты ежевики.
А маслёнок уже быстренько растёт, после недавних дождей становясь средненьким масёлом. Сюда бы, в лесную тьмутаракань, ещё солнышка больше впустить – вот тогда его бурая шляпа станет похожа на широкое индейское сомбреро, а сам он сядет своей гузкой на ёжика как на коня, и поскачет по тропе, пуляя во все стороны еловыми стрелами.
=================================

Отчего у людей так характеры разные? У одного например душа добрым бочком лежит к людям, а другой свой норов как палку вздымает чтоб больнее ударить. Астрологи всех убеждают, что сиё зависит от созвездия, под которым родился. Скорпион ядовит – а рыба себе на уме; кабан зело свиреп – а лошадь трудяга; есть ещё всякая альфа центавра да вега омега.
Но ведь это же субпродукты, звёздное мясо. И оно очень от нас далеко, пока что недосягаемо – поэтому если имеет какое-либо влияние на сердечное состояние человека, то всегда лишь врождённое, а остальные привычки и чёрты характера люди сами в себе воспевают от друг с другом общения, от работы и всяческих навыков.
Компания в первую очередь создаёт душевное обличье встрявшего в неё дорогого дружка. Может, его порожнюю натуру сразу к рукам приберёт гадкая дрянь подзаборная, вспахав да засеяв нутро сорняками, что порхают по воздуху как вселенская пыль и растут где попало. Тогда и тот человечек за компанию вместе раскинет из чёрного сердца свои грязные лопухи. А другой человек, мил да могуч, возьмёт и вольётся в творческий коллектив серебристым ручьём, и на широком степном половодье уже золотом засверкает под солнцем, прямя свой дерзновенный стремительный путь в русле великой реки.
Выходит, не всё в человеке от созвездий зависит – а может, всего лишь и мелкая долька, невзрач.
==================================

Как я в первый раз её поцелую? В губы по-взрослому? Я уж до мелочей всё продумал, и только жду того момента, когда она, заполошная от своей смелости, или может спокойно сейчас всё решившая, падёт в мои сердечные обьятия. Легко оттолкнётся от загустевшего нашими жданками воздуха, с тайной тревогой – что вдруг не пойму, не приму сразу, а второй шаг, шажок навстречу она уж не сделает, и даже наоборот вся обидится, к гордости ринется – но как же я взрослый мужик могу не понять, если сам до прыщей, до чесотки извёлся, ворочаясь по ночам на вонючей от пота простыне в сладостных думках о ней.
Я положу левую ладонь на её загорелую шейку, мягко поддерживая сзади, чтобы не опрокинулась навзничь в обессильной истоме – когда столько лет мы рядом как тени бродили, стреляли глазами, шептали словами - и вот в отражении наших зрачков мы друг во дружке, во счастье осязаемой близости – легко упасть ему под ноги, целуя опечатки босоногих следов.
Потом прикоснусь боязливыми пальцами к мочке левого ушка её, к той крылатой серёжке что сей миг улетит в поднебесье, обнажая оголяя бесстыдно хозяйку – и приблизив свой нос с лошадиными вздутыми ноздрями, я яро вдохну женский зпах вожделенный, и внизу ворохнётся край платья от мощи дыханья.
Но нельзя; так нельзя сразу выказать любимой и любящей жадное хотенье своё; обязательно нужен окорот естества, потому что не все мы тревоги снесли, мало радостей вкушено нами – мы, нами, для нас это впервые всё вместе и надо продлить познаванье любви.
И вот поцелуй. Я уже трепетной бабочкой скользнул по ресничкам, по стыдливо румяным щекам – омахнул весь цветок, и вытянув хобот присаживаюсь пить нектар – божественную амброзию из сладчайших уст. А потом, теряя сознание, валюсь к подножию обнимая крыльями листья, стебель и завязь материнских плодов.
==================================

Интересен мне мой водила маршрутчик. Как человек, конечно – а не симпатией своей. Ему слегка за тридцать, уже не в меру он лысоват, и по нервным движениям упитанного тела я определяю в нём тягу к скандалам, или хоть маленьким ссорам. Когда нас подрезает на дороге чужая машина, а особенно дорогая блескучая иномарка с блатными номерками, то парень прямо вываливается из-за руля к лобовому стеклу и кричит, матюкаясь в пять пальцев сжатых в кулак. Если салонные женщины попеняют ему фифи за ругань, и даже обещая больше не садиться к такому несдержанному водителю – тогда за парня вступаются близкие и дальние мужики, своя шоферня, а один всегда полуспящий дедок, который видать подкормляется дачкой, тут же заводит длинную карусельку о том как благородно жили старинные люди, и как достойно ныне живут на том свете.
Я езжу с ним по утрам только. Когда ещё очень широко зевается и глаза видят светлый солнечный мир в лёгком тумане непросыпанья. Может быть поэтому он иногда проскакивает мимо меня – хотя уже и отличает средь всех по зелёному рюкзаку – но я совсем не обижаюсь на его глупую спешку, и даже усмехаюсь над тем, что мильён пассажиров ему всё равно не собрать, а то бы он стал олигархом и блестел на каком-нибудь двухэтажном омнибусе.
Утром седоков не особенно много – едва хватает наскрести на бензин – и от этого, бывает, у парня испорчивается настроение. Сначала он закуривает свою первую за рейс туберкулёзную палочку, достав её из весьма недешёвенькой пачки. Он сердито глядит в нарисованный череп с костями, потом зло отражается к нам из квадратного зеркала, и ни у кого не спросив разрешения – да что, мол, в салоне одна мелкота – круто дым выпускает под потолок. Вот тогда, после первой затяжки, его душа окутывается почти наркотичным туманом сигаретного благолепия: уползают в зелёную норку тревоги, обиды, и всякая гнусь.
==============================

Хорошо в утренней смуртане, когда уже знаешь о наглом появлении солнца, собираться в поход за грибами. Если слякоть не устоялась лесными болотцами, легче ботинки обуть, и обычная ветровка в благодатную рань согреет лучше тулупа.
Начнёшь собираться один; погремишь чуток копытами - тут и жена поднимется с постели.
- Далеко ты?- поправив волосы, поднимет весёлые глаза на твою худую шею, обтянутую воротом лёгкого свитерка.
А ты сразу не ответишь; будешь смотреть на неё, будто не обычная баба, а чудо небесное. Обнимешь мягче пухового платка:- в лес, за грибами.
Вы уйдёте по полям, по тропинкам, и наберёте в лубяные лукошки грибов да ягод, диких груш, яблок на варенье, слив сочащих в компот. Туда же поместятся громы, дожди, да роса; перекатипаутина присядет на волосы, и лучи солнца уснут к вечеру на ресницах. А в сенцах вашего дома схоронится лето.
Пойду-ка и я за ним. Рюкзак на плечи - айда. Шишкуя ботинками встречные камешки, подальше от хутора. Сердце осталось угрюмым, тревожным, будто печальное предвестие с телеграммой пришло. А в другой половине громадной души песни пел и плясал я, радуясь своему выздоровлению.
На малоезженой грунтовке меня встретил тихий дворовый овчар, которого хозяева выпустили на зелёную пасть поклацать зубами. Собакам тоже иногда нужно вместо мяса ботвы цветущей, обезболивающей - от простуды и чумки. Я присел перед ним, почесал за ушами его добрую нежность. Он, счастливо подвизгивая, проводил меня до речки - но там застыл, шаря глазами по кустам, видно выдру услышал. То здесь - плеск, где вода ровная и дно босое; а то из прибрежных коряжин мордочка выглянет.
Пёс догнал меня у яблонева сада – хвост трубой, сигналя белым берёзкам в карауле тополей. Тут по левую руку шмыганули наперекосяк два зайца, а третий сильно струсил и застыл невменяемо. Я пуганул его огрызком кислой антоновки, и тогда они со псом умчались вперегонки насовсем.
Дальше версту прошёл я; возле чащи лису встретил. Видно, в деревню - стрёмно шагает, хвостом следы сзади машет, чтобы отпечатков не осталось. Под нос мурлычет песню голодную, поминая врагов браным словом:- ой, я, бедная лисица, мне без куры и не спится, на зубах одна трава да пшенична полова. Не с руки питаться этим, подрастают в чаще дети, им бы ярочку под бок - кушай дочка, ешь сынок. Уууу, собачьи горлодёры, пухнете с костей и с лести, пусть вам снится в сонну пору дрын хозяйский с плетью вместе.- При последних словах рыжая сиганула под сиреневый куст, где коровьих котяхов было побольше, извалялась там и вылезла в наружу - шерсть воняет несносно, лапы скользкие. Но для деревенских псов этот запах свой, товарищеский.
В тихой дремоте леса мне показалось будто я один здесь. Вдруг над головой затараторила сорока, торопясь облететь всех соседей.- привет, сова!- подскочила к дуплу толстого дуба.
- я филин, а не сова,- буркнул сыч обиженно, и хлопнул крыльями. Сорока отпрыгнула в испуге на дальнюю ветку и осерчала визгливо:- да мне какая разница! кто вас разберёт, летаете всё ночью, когда добрые птицы спят, запужал насмерть своими разбирательствами!
- разница в том, что я больше на мужика похож, чем баба моя. Лети дальше по свету, и если жену увидишь - вернёшься: доложишь мне, где и с кем.
Ой, ревнииивец - всплеснула крыльями пёстрая сплетница, и уже надумывала тишком, как об этом случае растрезвонит на птичьей завалинке.
Сорока завертолётила хвостом в глубь леса; а филин прикрыл ставнем дупло, и опять задремал. С наступлением сумерек дебри всё больше становятся похожими на древнее усыпище. Кругом со штыками деревья - как стража мёртвая, живьём черепа замученные - надёжнее нет проклятья, чем непогребённые души. И уже непонятно: куда идти, где поворачивать - от чьих когтей убегать без задних ног, а кого и по загривку приложить можно. Пока меж стволов рукастых деревьев пробивались неяркие светы, было спокойнее - но сумерки нагнетали панику. И треск сучьев, и лесные шорохи в темноте совсем не похожи на природные шалости: в них виделась мне чьято злая сила, чтобы устрашить и похитить безвольного духом да слабого телом. Шёл я, боясь нарушить дремоту сказочного леса; хотелось песню великую выть от храбрости, да куда только пропала былая отвага. Вернусь, нет ли - то лишь ангелу моему ведомо; а он сам дрожит среди лиха, рядом жижу болотную хлюпая мокренькими сапожками. Ему тоже ветки глаза шпыняют, комарьё кровушку пьёт - уснуть хочет родненький, да примоститься негде.
- Как это негде?.. А идите ко мне!- словно выплыла из трясины, с тумана бабка виденье.
- Что ты делаешь на болоте? тихуешь коварство для добрых людей?- Я зло посмотрел на кривую смешливую старуху; почудилось мне, что вся её убогость напялена личиной сверху тощего тела. И глядела она нам под ноги, шептала, словно отваживая от земли.- Ты своим лупатым взглядом меня в мох не зароешь.
- Ды кто же тебя пугает, милый бродяжка!- хихикнула даже.- Я здесь давно живу, всем знакома; а ты на ночь забрёл и уже грозишься, суета городская. В ножки мне поклонись, ободри разговором приветливым - а то ведь за дерзость рисковую тут и не такие богатыри жизнями заплатили.
Стряхнул со спины я трусливых мурашек:- Поклонился до самой воды, кабы не приболел. Шатаюсь с хворобами, а сила в трясине легла, пузыри пускает.
Баба приложила к моей груди сухую ладонь, похожую на свиток январского каштана; слушала долго, морща утиный нос и шевеля локаторами ушей. Я сначала упрямился из мужицкой гордости, осличал немножко, но потом сам пошёл за нею на привязи. Может быть, это и окаянное приключение - да уж очень душа просит отдыха, для тела приюта. Тем более, что в старой избушке деревенским быльём пахнет: неделяшные раки с угла хмару речную наносят, хоть от них скорлупы не осталось; под потолком шерстит луковая шелуха, что давно уже с супом уварена. И полведра торфа томится в печи - её тёплый воздух, ласковый щенок, пятки лижет.
- Ох, непутёвый человек. Зачем ты забрёл ко мне в глушь, не пасуя пред страхом , а лишь загадав на удачу?- Баба яга притопнула лыковым лаптем, полыхнув очами из седых косматей.- Отвечай без любезностей.
Я молитвенно сложил руки, пропев:- Бабуленькааааа, истинная красота не вянет в любом возрасте, и не во грех превознести твои достоинства.
- Какие же они у меня, плут?- усмехнулась старуха с приятностью.
- Вижу, что женщина вы порядочная - по глазам, и по сердцу верно. Что коварства за пазухой нет: или сразу съешь, иль приветишь халвой долгожданной.
- С какой это радости я тебя, крендель сахарный, стану миловать?- Яга, взяв со стола хлебный нож, метнула его во притолоку. Клинок на два пальца врез в дерево.- Или золотишком богат откупиться?
- Не совру, беден. Зато порадую твою одинокую душу разными сказками, байками да любовными былями.
Старуха пожалась плечами невнятно:- Ну ладно, жалобь меня, репей тебе в печёнку. Люблю я слушать слёзное, но с перцем. Можешь даже пустить матюков - уши стерпят, а плоть возрадуется.- Яга вдруг както нехорошо обглядела меня, захихикала, будто в замочную скважину:- Баньку пора истопить. Отмываться будем от грязи болотины.- Кивнула на стол:- Ты пока перекуси, чтобы голодную хворобу заморить, а я огонёк подпалю. Там у меня в очажке есть камень природный - кержач называется. От него уходят любые боли, даже сердечные.
Старуха быстренько управилась; выставила на белую скатерть сковороду с яичницей и мякотное сало в плошке. Я заглотил слюну, но постеснялся сразу за ложку.- Прости, пожалуйста, бабуль. А может, стопочку нальёшь, если найдётся?
- Вот молодчина, напомнил,- всплеснула она цветным фартучком.- Четверть стоит в погребке. Слазь , милый, без канительных обид. Да прихвати помидоров баночку.
Сошёл я обласканный под землю на пять шагов, и диву дался. Не всё время, видать, яга живёт человечьим разором - вон телячьи окорока, свиная копчёная туша; а уж соленьев десятки - капуста с грибами, пересыпанная изюмом, огурцы в пролежнях укропа. И настойка стояла рядом с колдовским зельем. Я взял её, прихватив помидоры. Да смутился запаха мяса, цапнув зубами ароматную корочку.
- Где ты там? всё забрал?- переклонилась бабка в подполье, шаря глазами во мраке. Даже стала на колени, задрав кверху зад.
- Иду, родненькая.- Я, поспешив, сбил кастрюлю; пролился рассол.- Вот, матушка, и не гадал, что ты такая аккуратная хозяйка,- говорил ей громче нужного, чтоб не слыхать было моей возни с посудой.- Всё на полках прилежно, в банках и кадках ароматно да вкусно. Поучить бы городских девок готовить всласть, может семейной ругни уменьшится.
Старуха подала мне руку, но я чуть опёрся на слабую помощь, для вида. Тогда она вытянула за плечи; и силу проявила, напугав меня неосторожно.
- Ну мать, тебя годы не старят. Здоровье хорошее.
- А чего мне тут сделается, во лесу? Все болезни ж от нервов - так доктора говорят. Я одна живу, вот и некому спортить настроение, радость отнять. Без скандалов, без ссор - хоть и сватались многие. До сих пор ещё заезжают по старой памяти, но всерьёзку вручить себя боюсь мужикам.- Тряхнула яга плечиками, будто сбрасывая с шеи ярмо.- В деревнях они спились, в городах обабились. Ране мастеров было пруд пруди, да неводом черпай. И не козырные слова болтают люди про золотые руки. Так и есть - за что мужик ни возьмётся, всё ладно выходит. Хоть дом поставить, хоть жёнку любить, и детей нарожает. Без топора да матерьяла, без подмоги даже - одним мужеским семенем.
- Думаешь, бабка, мы хуже стали?- Я так огорчился на старую, что взять её за ноги да об стенку.
- Хужее ли - не знаю, а ослабли сильно. Вы, ребяты, нынче ни за что отвечать не хотите. За родимую землю, опоганенную злобой и жадностью; за брошеные семьи в дальних краях. Скитаетесь по свету псы уличные. А вам давно уж объединяться надо, гнать ворогов взашей. Они злые, трусливые - таким и пинка хватит. Да вот только загребущая нескромная жизнь расплодила много супостатов - кого обласкала, кому пригрозила, сделав холуями богатства. И усадила сверху на мужицкую шею. Под ними вы пропиваете разум свой, заробели в грехах зависти, лени, уныния. Словно не господь вас создал, а ворона на простынь нагадила.- Бабка уже топотала лаптями по хате как вождь по броневику, сыпала кругом церковными словечками и родовыми суеверьями, пробивая отвагой в моём равнодушии свистящие дыры.- Гидра человечьих пороков страшнее кощея, дракона, вампира. Те хоть в открытую жгут, пожирают и рушат. Их легко распознать. А вот нелюдей новых, с обличьем да статью, с улыбками хитрыми вроде теперь и обидеть зазорно - законы для них писаны. Раз человеком зовётся, да к тому при богатстве, при власти - не тронь. Но тронуть его, паря, надо. До мозгов придушить, чтобы месяц цедил через тряпицу манную кашу.
- Ты, видно, злее побитого генерала,- дивясь старческому задору, покачал я башкой будто крыльями загруженого штурмовика.- Обидели чем?
- Да не меня, дурачок. А отечество. Плохо, что лиходеи подбираются к природе. Лес валят, рыбу черпают, планету сверлят - людей зависть ест изза чужого пристатка. Один мужичок золотом разживётся, а за ним другие вдогонку. И крошится землица на рваные межи, хоть досроду одному богу принадлежала. Живая она, сыночек - на мёртвой бы не народилось столько безумцев. И терпит земля до поры, пока ещё внимая разуму. Ты уж повстучи за неё во запертые души, как вот я в твоей побередила.
- грубая, неотёсанная, безграмотная,- удивлялся я про себя бабкиному злопыхательству. Это её вымучила нынешняя разруха повитуха, которая всё никак не примет благоденственные роды у сытой счастливой жизни. В одном права старая - неладно у людей в головах да брюхах.
- Насильем человека не исправишь. Обозлить можно.- Я загромыхал кулаком в свою грудную клетку; выбив из неё, как дробот свинцовых пуль, болезненный кашель.- Твоё милосердие к падшим, боюсь, что грознее окажется плахи. Тут в главарях нужен умный мужик, чтобы вовремя окоротил бойцовый пыл.
Бабка чихнула, перебив мою тронную речь; потом ещё три разка - видно, нюхательный табак попал к ней в ноздрю. Потом пытливо заглянула мне внутрь; скребанула ногтем по кишкам, содрав застарелую кросту:- А сам пойдёшь всех впереди?
- Ну конечно!!- захохотал я как прокламация на королевской площади.- Скажи, помолясь добру: где тут поблизости, а может далече, случаются драчливые митинги да стихийные бунты? Страх мне хочется почесать кулаки, чтоб родимчики на спине заледенели холодным ознобом - чтобы нас, бунтарей, таскали жандармы на крючьях штыков.
- Не ёрничай, сынок.- Вздохнула старуха, слёзно поминая былых узников.- В тюремной кутузке даже всемогущая смерть томится при куске чёрствого хлеба. Да при маленьком оконце, которое решёткой не забрали острожные мастера - умудрись, мол, руку просунуть. Иногда лишь подсядет больной голубь: ай люли, милый, с пайки хоть кроху кину.
- Матушка. Неужели ты судима?- Я ошарашено вглядывался в морщинистое косматое лицо, пытаясь приметить на нём увядшие следы революции и горьких сидельных лет.
Но заливистый старушечий смех раскатился, словно из той сказки о потерянном времени - собирай бусинки с пола.- Нет,милый.- И совершенно секретно приложилась к моему уху:- Знаю одного человека. Не совсем настоящего - он с того света. Неделю уже прячу его от людей, а особо от господа. Беспощадно казнили его на земле, но ему и на небе покоя нету. Поговори с ним, авось чем подможешь.
Нуну; мели языком, бабуся. Захожу громогласно в баню - а из угла мне змеиное - шшшшшшш!!!- Выползает навстречу человекоящер - травоядное, не хищное животное. Он мяса не ест; ему бы только своими жвалами как саранче пожувать внутри организма, где мяса нет совсем, лишь мягонькая душа - скошенная зелёнка.- разрешите познакомиться,- и пытаясь привстать, тянет кверху трёхпалую лапу с перепонками. Преодолев человеческую брезгливость от запаха тухлой пещерной мути, я наклонился к нему. Но:- друг!- он кинулся сам мне на шею. И не отвязаться, не сбросить, хоть брыкай. Бедняга виснет, кряхтя от натуги толстеньких ручек, просит солнца для своей мрачной грусти.
- Как зовут тебя?- Мне совсем не было интересно, так спросил - из любезности; но сразу пожалел, что теперь, с именем, с биографией, мне от него будет трудно отделаться. И я тут же поправился:- Ну, не хочешь - молчи.
- да я сам не знаю.- Зелёная его кожа ещё крепче позеленела, настоявшись как чай в кипящем котле нежданной стыдливости. Он даже заиккккался:- ззззабыл. Честное слово.- И обхватив вислые бородавчатые щёки маленькими ладошками, поспешил объяснить:- нам бесполезно всё лишнее. Только самую малость я латками помню.
Вот что он поведал мне на ухо, таращась глазами объевшийся клоп: жил раньше на земле - в меру достойно. Избранных любил да ненавидел, к остальным равнодушен. А когда беднягу враги погубили, то господь не дал его блуждающей душе нового тела приятного: кинул под ноги подлое, грязное.
- зато я летать научился, и во всяких умею вселяться,- шепчет он, ехидно потирая перепончаты лапки.- я теперь отомщуууу, отплачуууу.
- Месть замышляешь? вендету колхозную?- Я с кислой виноградной ухмылкой покачал головой, стряхивая на него пыль, перемешанную суровым осуждением.- А ты подумай что этим убийством, если б ты был благороден сам, то они проложили тебе дорожку в рай. Но раз так не случилось - винить себя нужно. Потому что крохотные достоинства затонули с потрохами в пузатой бочке негодяйства - и как уж господь силился их разглядеть, но одно лишь всплывало дерьмо.
- ух ты?! и перевёртыш какой!!- воскликнул змеёныш со смешным возмущением, будто социальные благодетели подсунули ему, неходячему калеке, без движка каталку. Руками крутить?! Фигушки!!- потвоему, я больше душегубов в своём горе виноват? И мне обеляться всю жизнь нужно было, чтобы они меня чистенького прихлопнули?! Выходит, для этого именно случая жил и работал я, мучился и любил!! уууутварь!!- хлестанул меня по лицу, оставив жжёный рубец.
Увидя его ощеренные клыки, и что не угас ещё его смертный пыл, я визгнул трусо да очумело, и понёсся петляя между сорных колючек чертоплоха , красным зелёную траву кропя. Прыжки мои быстрые длинные, меня далеко от него унесли. Успел на сосну я взобраться, чтоб ещё дальше сорваться взлететь, и на самой верхушке всё жарче распалял себя, почти крича среди таинства леса:- Трус поганый! На тебя мир, затаившись, смотрит - а ты прыгнуть боишься!- И тут же проныл:- ойёй; набери в грудки воздуху, и безмеры выдохнись вместе с ним к облакам…
Пшик. Стою на сосне, оцепленный иглами сучьями, а страх дерзкой молнией пригвоздил мне затылок.
Но:- герои! на помощь! ура!- и шагнул я за ними в бездонное небо. Ах, какая красота вокруг; да вот только штанина крепко ухватилась за сук, что не отодрать. Минут десять висю уже. Подрёбрышко кровью обливается, а в голове стало туманно. Как вор попался. Чердачные похитители шарят бельё под крышами; вагонные толкачи промышляют багажом бедных переселенцев; форточные шныри залезают в квартиры через оконные дырки. Есть ещё подвальные, чуланные, кладбищенские. Которые у старух таскают соленья с погреба, воруют цветы по могилкам. И орут громче всех:- держи его!!!- а у меня горло бедой перехвачено.
Полз мимо ящер. Хрустя привядшим малинником, давя сизые ягоды. Потом вдруг остановился, чтобы одну спелую сорвать, а в пяти шагах слышно - капкапкап. Посмотрел кругом - мимо; гребень свой кверху задрал - в самую точку. Пора спасать: уже кровью наплыло белое горюшко.
Он выпустил когти, обхватил сосну лапами, и в мгновение был под макушкой средь шишек. Осторожно взвалил на плечо моё тело, и одним крылом цепляясь - где за ветки, где за деревенские матюки - сполз к подножью.
- милый дракончик,- едва очухавшись, взмолился я,- прости навсегда и отнеси меня к звёздам. Это великая мечта моей жизни.
- ты задохнёшься там.- Ящер погладил себя по башке неуклюже.
- А если недолго? если скоро вернёмся?
Хмыкнул ехидно змей сквозь четыре зуба; то ли жалеючи, то ль представясь в полёте со мной. Но я уже нагло приматывался к его горбу малиновыми лозьями, схватил цепко за шею - и мы упорхнули к бледному глазу луны. Тихо; даже чуткие совы не гукнули, а только парочка очумелых воробьёв бросилась врассыпную. Я прислонился всем телом к большой тягловой силе, и для подмоги дрыгал ногами, словно плыл по морю на спине доброго дельфина. А ящер чуял мои лягушачьи рывки, да посмеивался:- не егози, пожалуйста. Я и десяток таких дотащу в хомуте.- Боязно не было: в сердце моём танцевал юношеский восторг, нежно обнимая прекрасную даму. Лицо она скрыла вуалью; длинный шлейф платья изредка открывал её босые ножки, очарованно волочась следом и преступно слизывая отпечатки надушенных пальчиков.
На небо высыпала путеводная нить в белой муке далёкой галактики. И то - долго лететь до ближайшей планеты - но если есть за плечами мешок с харчами, если в баклажке три литра бражки, тогда любой путь окажется вдвое короче. А уж коли рядом лебёдушка плывёт, постреливая красивыми глазками, можно с ней даже на край белого света, коего никто не видал, а древние старики рассказывают. Что там крокодилы щиплют слонов, гоняются кашалоты с акулами, и пингвины ныряют в ледяную воду, чтобы не простудиться. Рубашка на мне пятнами виснет, штаны болтаются мокро: но я зло кручу ухо ящеру, выпытывая главный его секрет:- научи летать! научи!
- дурачок,- он даже не сердится.- Это страшное умение. Знаешь ли ты, как души набожные и неверующие, бухие да трезвые покидают тело в последние мгновения земной жизни? Они вылетают резво, чтобы опробовать воздух, напряжённый словно цветок эдельвейса, когда к нему тянется рука влюблённого скалолаза. Но выбравшись из оболочки сознания и покружив чуть меж звёзд, душа пугается одиночества, рвётся назад. Туда, где уже ошеломлённо толпятся родственники, прохожие иль хирурги - разводят руками да плачут - а душа орёт вроде бы громко и человечески:- рот откройте, придурки! через него я обратно войду!- Только шиш ей; в гортань запал язык, и нет дороги блуднице. Сей миг гулкое эхо разнесло порох да визг топливных баков моей стартующей в вечность души. Ломкой болью отозвался отрыв серебристых нитей, связанных с умершим телом. Вместо шляпы стеклянного скафандра мне для смеха нацепили замасленый треух, подвязали бантиком, успокаивая что на том свете жить лучше. Воздух чистый, лёгкие вдыхают цветочный аромат, а сердце гуляет в райских кущах гигиены и здоровья - но я орал не хочу! не могу!- Будет неизменное благо, забудется ужасть преданой любви и проданой дружбы.- Но эхо моего крика в ответ взорвалось, раскидав по белому свету злые проклятья - станет вам моё отомщение лунным серпом косить судьбы как погнившую рожь. Душа исказилась страхом да яростью; её глотал голубой туман неба - а мои кровавые губы вгрызлись в потный кадык облаков, и потащили их за собой на прочной привязи изломанной шеи. Облака ж мёртвой хваткой вцепились в горы, сворачивая их каменные головы. Тоскующая душа разматывала многоцветный клубок планеты, чтобы по ржавой нитке экватора вернуться домой обратно.
А потом вдруг она успокоилась. Головёшкой вперёд полетел я в неведомое, запоздав принять боевую стойку, и только воздух свистел в абсолютно безлюдном просторе, таком нищем, что и корочку подать было некому. Я возрадовался сначала - и небу, и свободе, лёгким крыльям - стал беситься от счастья полёта, от избавления надоевшей жизни: а что она кончилась в тюремном застенке минут десять назад, то я быстро понял. И не жаль мне жену да детишек - пусть воют над трупом, лицемерно слезя - это их безвозвратная тоска по себе, по как они смогут жить без меня одиноко. Упрячут ботинки и куртку в чулан, и в цыплячий загончик под хатой сховают любимые мужние вещи… а пыльца-то останется гнить по углам, которая с грязных волос моих падала, с потного тела, вновь прорастёт и то застарелое семя на обтруханных простынях любови земной.
И опять душа громко завыла, чтобы заглушить тёмные мысли да звуки, но они всё равно прорывались с боевыми гранатами в жалобных песнопениях плакальщиц. Надо мной поют?- и так больно ударило сущее скорбью поддых, прямо в сплетение сердца и солнца, что я, грубиян и невежа, пригласил на суд господа вседержащего как простого товарища.- Друже. Нет большей веры на белом свете, чем в твою справедливость ко лжи, и ко правде. Если душа моя чёрна, как твои босые пятки, прошедшие сквозь адовы коридоры по дорожке ко мне, то и накажи мученьями - не жалей, господь! не милосердуй.
Да он и не стал, потому что всегда живёт по закону, который сам сотворил. Вдруг разверзлись облака под ногами, и я провалился, будто слепой бедолага без кобеля да без палочки. Только успел рукиноги повыставить, тем и смягчил жестоко пав ниц - больно ступням, сгорели башмаки. И стою как дурак на карачках, жду оплеуху или удар топором.
- Говори последнее желание, раскаянный грешник. Исполню его для того лишь, чтобы стойко ты вытерпел кару небес.
Мнётся государь на месте, от неловкости заботливой чуть прихрамывая, или чердачная заноза ему попала в пятку. Я эту малую соринку краем глаза едва цепанул, с улыбкой прикусив губу, а всеявый сударь осерчал сразу, не вынеся моей лёгкой иронии.
- Смеёшься?!- Пнул под ноги шкуру бесхозного ящера:- Заселяйся.- то ли плакать, хохотать ли навзрыд.- Кто ж меня признает в этом облике? тогда, всемогущий, обели мою душу беспамятью - забвения дай, что покоя. Не желаю крылять по родимой отчизне огнедышащим змеем, драконом свирепым. Или страшно мне знать, как гублю я в пожарищах своё прошлое счастье. Снове душу хочу - пустую, будто мир первородный.- Утро вечера мудренее,- в боге скуксился дьявол улыбкой.- Спать ложись, за милосердие возблагодарив меня.
- А утром, друже, предо мною открылись двери, вошёл я в подземелье мрачное. Не воздух, а гниль под потолком плавает - дышу через рот, запах наизнанку выворачивает. Но я мужик крепкий, не чахлик вмерущий - и потому факел высоко поднял, чтобы страхи разогнать, да песню запел. Думаю, если кто рядом есть, отзовётся же - подпоёт боевой моей мелодии. Но на звуки голоса – труптруптруп - выползли горбатые тритоны, и так много их было, что уже друг на дружку полезли: хотели, видно, лучше меня разглядеть. Одного я кулаком в нос подоткнул; так они всем скопом завизжали, тыкаясь у моих ног.
Да тут дурманить меня стало - как я ротом ни дышал, а всё ж голова закружилась; и присели мы с ней к стене, от пола до потолка мхом заросшей. А среди этой зелени грибы попадаются - у него шляпа большая, вроде съедобная, но вот ножка как пискля комариная. Я хочу есть - никакой мочи нет удержаться, прямо напасть, колдовство. В ладонь сгрёб горсть шляпочников - и не жуя. Вкуууусно. Поначалу… Но как пошли из меня дымы, огни разные - да и газы, чего стесняться - уродливый гребень на голове вырос, горб огромный, и хвост крокодила. В лужу на земле посмотрелся - а я теперь совсем даже такой змей горыныч, что и мама родная не узнает. Обхватил башку свою крыльями чешуйными:- ойёй, лишенько! куда приткнуться теперь бывшему доброму молодцу, а ныне худшему гаду на свете?- Ломанулся я в дверь, но узки оказались воротца; тогда по стенкам, по полу я, сметая всё на пути своём.
Тут ктото меня крепко стукнул дубой по ноге: озлился, рррразорву с горя - глаза горючие поднял от земли, а глядь - предо мной я стою. Только в старом человеческом облике: по фотографиям, зеркалам по.
Говорит мне я:- Лети, светик, на восток,- и карту суёт под нос с городами да весями,- сожги вот эту деревню дотла, а жильцов кого убей, кого в полон притащи. И будет тебе награда, обретёшься вновь.-
А я уже на всё согласен, чтобы рыла ужасного больше не видеть, ко обличью возвратиться. Открылся мне камень сезам с потайным ходом, и выполз змей мой на волю. Взмахнул крылами от пуза - подняли они на небеса его.
Летит горыныч, очами зыркает по лесам да пашням, всё больше подгребая хвостом к той указанной местности. На карте был луг заболоченный - и тут вот жабья кочка на кочке, а каждая лягва ножками бьёт, приветствуя лютого змея. Ан нет, показалось; лишь ниже спустился, лягушки стали в харю бросать комья грязи, и зенки безвекие заплевали хором:- улетай, проклятый тритон, откуда беда тебя пригнала, а то и по костям назад не воротишься.- Дыхнул дракон на них огнём, они спрятались. Но на душе у гребнеголового осталась дурная примета, что лягушки проповедали.
Лес показался; то ли хмарь из него, то ли гнус навстречу - мать честная! совы с коршунами в одной упряжке божьим днём насмерть кинулись змея против. А ещё слева голуби-стрижи; с правого бока налетела поселковая мелочь, что пузья свои греет в пыли дорожной.
Плюнул опять горыныч огнём, да ведь всех не перебьёшь, а на место сгубленных встаёт новая пернатость, злее прежней. С высоты стал змей падать, потому что невмочь ему крылять да отбиваться. Тут же ближние хаты показались - селяне выкатывают старинную пушку на прямую наводку, но небесную нечисть с неё не взять. Пульнули раз - мимо; и второй промахнулись мужики. Тогда бабы похватали детишков в охапку, и к церквям веровальным бегут со всех ног - оборони, боже! А мужья их живьём горят, потому что похерить дракона нечем - дети да бабы, камень на шее. Главный орёт командир, разодрав на кителе пуговки - уррра!! И незло на него змею даже, а со слезой душевно.
Но пока птицы клювы долбили, стронулось в голове у горыныча - память вернулась. Узнаёт он родные места, плутни-оборотни да с девками шашни. Ойёй, здесь любовь на свиданку ходила, по тропке лебеду мяла в тапочках без задников. А на том земляничном взгорке он мужиком с нею стал: загрёбся целовать в ухи, шею, а сам всё сползал на коленках, невмочь опереться о землю.
И вспомнил змей, что прежде был человеком - вот ещё ране, как солнце взошло. Но красоту его спёрла нечисть, уродство оставив поганое.
- Себя я вспомнил, каким сроду был.- Зелёные морщины на морде ящера, сложенные извилистым клубком, словно посунясь в ушко иголки стали разматываться, кроя узоры.- Отказался я выполнять верховный приказ, и вот теперь прячусь от государева гнева в этой чащобе.- Он гоготнул с тоской:- Ну что, дурачок, ты ещё хочешь так научиться?
- Нет.- В башке моей тоже сдвинулось. Я отвёл глаза, кургузый малец, и тихо промолвил:- Спасибо тебе за честь да беседу, но пора мне домой. Ещё свидимся.
Ящер притушил сзади коптилку:- Я впредь не загадываю, а тебя ждать буду. По нраву пришёлся.
На бреющем, по земле стлясь и кусты задевая, он ссадил меня возле дома. Заверещала кукуня в часах; сбив перья, выскочила из воротцев встречать.
Змей улетел, зелёный огонёк, и не знаю как он сейчас …
–>

старики
28-Apr-14 17:18
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Я смотрел на узкоплечую, даже как будто плешивую фигурку этого деда, у которого не волосы с лысой головки, а кости вывалились из скелета – и не мог поверить сейчас, что такими бывают мартеновцы. Ещё по великому фильму про заречную улицу я их помнил широкими и белозубыми, высотой с одноэтажную поселковую школу – а передо мной сидел сгорбленный пигмей и через раз шепелявил гнилыми зубами.
- Дедунь; неужели ты правда в мартеновском цехе работал?
И тут он проснулся. Из глаз полилось на меня всё то солнце, что железною пикой он выбивал сквозь кипящий леток; мне казалось, что раскалённая лава заполоняет наш двор, улицу следом, и уже там несётся к райцентру, подпихая под сцепку большегрузы с зерном.
=====================================

Одной не особенно старой старушке, в соседнем живущей подъезде, очень нравятся распущенные, или распутные как их назвать, жёлтокрасные синие садовые цветы. Всякие там пионы, пиастры и пиолусы вызывают у неё прямо детский восторг, хотя дитём она стала только в последние годы. А вот раньше, когда была взрослой, то работала швеёю на трикотажной фабрике, и наверное там, среди ниток бобинных да машинного масла, она совсем не чувствовала одуряющего запаха природы, которая изо дня в день, с утренней смены до вечера скользила пред ней за оконным стеклом в белом платье весны, за шлейф коей держались такие же гордые инфанты лето-осень-зима, ожидая для себя королевского трона.
Выйдя с натугой на пенсию – потому что её призывали ещё поработать с молодыми девчатами – старушка вдруг увидала, что почти ничего не видала вокруг, и даже купила большие очки, чтобы всё разглядеть ей получше пришлось. И ахнула – в мире оказалось больше цветов, чем на всей швейной фабрике. А особенно много их было в садовых цветах, и никакие оттенки индиги, охры и кармина не могли передать божественный запах их полутонов подшептаний намёков.
Поэтому она и решила развести всю эту красоту у себя под балконом, чтобы и другие люди ею любовались – соседи, кто выше живёт, и прохожие, что мимо идут. Ведь ходя каждый день на тяжёлую работу, а потом с неё ж возвращаясь, то обязательно нужно высокое отдохновение душе, которую жадно находишь, глядя хоть у себя под ногами.
Старушка дольше всех это не понимала, но лучше других это поняла. Она села в дребезжащую машину с бортами – от потрёпанного таксиста с вечным насморком, который он заливал себе в нос каплями из пупырки – и привезла целую армию, нет дивизию, точнее роту, зелёных развесистых горшков из цветочного магазина.
Вот так начиналось красивое доброе дело. Только с этих пор своего нелёгкого садовничества старушка очень невзлюбила соседских кошек. Конечно же, среди них были и дикие, которые часто прибегали любиться к домашним, потому что холёность и нега всегда привлекают к себе хулиганство да блуд. Но все кошки – невзирая на морду – полюбили кусты и кустишки с цветами как родные пенаты; они громко мяукали там днём и ночью, да тихенько прыскали гадя.
- Ах так?! Война!?- вскипела пузырями старушка, выплёскивая истеричные слюнки.
- война, война, война,- мурлыкнуло ей из кустов с разных сторон; и цветы соклонили свои кудрявые головы, полагая что именно они останутся крайними в этой трепещущей битве.
Самым главным оружьем против наглости кошек во все времена оставалась вода. В ней их топили ещё с малолетства, и по памяти глубокой старины тихий ужас вкрадывался в кошачьи души при виде наполненной ванны или даже хоть мелкого тазика – а самым трусливым хватало и кружки. Кто мыл свою кошку, тот знает об этом: а если забыл, так шрамы от острых когтей поднапомнят ему.
Длинный резиновый шланг прикупила справедливая старушка; на горловину водяного смесителя бессовестно чпокнула его одним концом, а другой разнузданно взяла в правую руку, как берёт потёртый кольт дрожащую ладонь своего ковбоя.
==================================

- Вы знаете, мужики, какой у него хер?! Как у коня! Я сам в бане видел!
- Огого! Вот повезло дураку!
- Успокойтесь. Его жалеть надо, а не завидовать.
- Почему это?
- Объясняю. Вот вы рты пораскрыли, а того не разумеете, что такую балду не во всякую дырку засунешь. Правильно? Двухродившая баба, или шалава какая, ещё подпустит его до себя. А если женщина малоёханая, иль даже девка совсем, то она лишь только взглянет на его голую натуру, да и прикажет обстричь всё до нормальных размеров.
- Гагага!
- Опять ржёте, жеребцы. А ведь ножницы сей хер не возьмут. Тут надо обтачивать гыглу на большом станке. Голову мужику зажмут в токарный патрон, в жопу загонят железный конус задней бабки – и пройдутся по живому резцом, чтоб осталось навеки.
- Гогогого!!
- Не ржите, дураки. Тут нам всем думать надо, чтобы товарищу помочь… Слушай, я тебе посоветую: если уж так сильно любишь девку свою, то тебе надо кровь охлаждать. Тогда она к херу не приливает, и он малость скукоживается. Ты перед этим делом – сам понимаешь – засунь его в морозилку да придави крышкой. А минут через десять выхватывай стервеца и бегом к кровати. Может, успеешь.
===================================

Стоял там большой старинный кирпичный дом. Может и не был он великим строением древности, но что до революции в нём проживало семейство богатых купцов, так о том все соседи болтали. Опирался домяра на куриные яйца – сё называется цементная кладка, когдаче в готовый раствор добавляют корзину яиц, и обязательно с жёлтым а не бледным желтком как сейчас, когда не поймёшь то ли куры неслись, то ли немощи в пёрьях.
Рядом с ним возносился сарай: худощав, узкоплеч, но на две головы выше дома – потому что в нём до самого верха устроены были насесты для птиц, и наверно средь них были дикие, которым под крышным коньком хозяин тот бывший выбил окошко для взлёта. А внизу, на полу земляном, и доныне накиданы горки помёта, тоже старинного – и если бы антиквары не сильно привередничали, а собирали всё добро с тех далёких времён, то и птичье дерьмо можно было бы сдать в магазин за хорошие деньги.
==================================

- Привет. Тебя подвезти?- Так нарочито спокойно спросила она, что я понял как тяжело ей дались эти заранее заготовленные словечки – вымоченые в уксусе, а потом просушеные под солнцем на бельевой верёвке – и ещё труднее для неё сталось это появление в неурочный час на моей дорожке. И мне бы обрадоваться, подпрыгнув до небесного потолка – что сама, великосветская гордячка ценящая себя превыше перед ней склонённых голов, опустилась всем телом к моим ногам, и приходилось лишь взять сей подарок, растерзав её может в лохмотья за прошлое небрежение мною – но мне стало невыносимо стыдно, не к ней выскомерной, а к её страдающему сердцу и к великой материнской душе, которым она пыталась равнодушием застить глаза да не вышло – и ещё я понял, что всерьёз полюбил её.
===================================

Он уже довольно долгое время был её любимейшим псом. Она подобрала его на дождливой холодной улице – тёпку щенка – выходила сама без матери и приучила кормиться с руки. Он тогда поверил что они единственная родня друг дружке, и поэтому когда подрос то не подпускал никого к ней близко, отгоняя настырных свирепым рычанием.
Ей особенно нравились его преданные глаза. Они не походили цветом на все остальные в округе – как крепкий заваренный коф с молоком – и отличались глубоким наполнением честью, благородством, отвагой. Казалось, если бы его рвали на части сотней клыков, а она рядом стояла плача и беззащитная – то он – переломанный – грыз бы врагов и последним оставшимся зубом.
Но пёс быстро рос, и уже стал смотреть на неё как своё, как на взрослую сучку. Она в срок не въяснила ему кто есть кто, не вчинила запреты меж ним и собой – поэтому он почёл большую дружескую привязанность за высокое сердечное чувство, и домогался её, запрыгивал сверху играя как вроде бы. Подружки даже смеялись над ней, уговаривая что это есть лучший из всех кавалеров. Вот только говорить он не мог – всё гы да гыгыгы, такое выражение ласки, такая услада для нежности.
И она впервые влюбилась. Но не в него. Был там один, которго он и за поклонника не считал, проглядел недотёпу. Нескладный очкарик, тихоня, а вот ей приглянулся – и теперь она пса не впускала в свою личную светелку, шумно готовясь там к свадьбе.
И был пир. Меня тоже молодые к себе пригласили. Мы там все перепились до срачки, два раза затеяли драку – а так ничего. Пёс какой-то кидался на нас, рвал железную цепку. Но пьяный очкарик с нетрезвой невестой очень быстро смирили его деревянной оглоблей, а потом и дружки хохоча приложились. Сильный мужик оказался – щерея да скалясь, издох как собака.
==================================

Каким бы я был королём при тебе – обожаемой королеве?
Обязательно добрым, потому что созерцание твоего утреннего счастья после лёгкого пробуждения – словно жёлтая бабочка, вроде уснувшая, тут же вспархивает от махонького касания за её промокашечные крылья – приводит меня в детский восторг, будто получил я от вельможного царственного отца живого коника под седлом, и теперь вместе со свитой могу сам скакать на охоту.
Я стану для подданых своих справедливым правителем, любящим даже – оттого что ну как можно отказать людям в ласке и нежности, когда ты иха мне отдаёшь не честясь и не сберегая комочки любви вдруг на чёрный день, где они плесневеют в сердечном чулане.
===================================

Парит голубь белый под голубым небом, нимало не опираясь своими широкими крыльями на высокую зелень парковой зоны – и мне кажется, что если бы протянулась крепкая нитка от его плеч ко мне, то я ухватился всей силой и он поднял меня к небесам совершенно свободно – потому что это и есть гравитация космоса.
Мы бы с ним улетели к серебряным спутникам, которые блёстко кружат вокруг нашей разноцветной планеты, пищат и мигают – одни секретно шпионя, а другие для добрых трудяся дел. И первым из них я бы выколол бесстыжие глазки да спалил микросхемы; зато вторым обязательно подзарядил батарейки.
Потом голубь подтянет меня до инопланетного корабля, кой уже долгое время висит над древней цивилизацией майя из города чинтахуакля – и я на листе писчей бумаги, которая у них точно такая же, обрисую им все памятники земного величия да десяток важнейших космических формул, чтои помню от дядьки энштейна.
============================

Наверно, эпидемия на деревню пала. Или перемена времён года. Бабке Поле тоже со здоровьем захеровило. Третий день не встаёт, а боль почуяла раньше – ещё неделей Марье сказала, что консервов своих объелась. Полянка харчи овощные в банку закрывает, а в кадушках сроду не солила – и видно, бутыль огуречную плохо прокипятила. Как открыла крышку, на воздух всплыла белая шмага с пузырями – невесть что, да выбросить огурцы жалко.
Прикусила один – дрянной, но через силу пяток скушала с картошкой, а селёдка магазинная вкус собой перебила.
Тут и обдристаласъ бабка. Что ей – панталонов не носит: где рубаху задрала, там и села. Назавтра, как немощь чуток прошла, закопала кучи по всему двору – перед соседьми стыдно. И слегла потом – от волнения то ли, от болезни нервной.
Сейчас спит она, обдыхивая горячечно узкую спаленку. А в зальной комнате, занавешенной, шепчутся старые подруги Марья и Женя.
– Оно, может, и неудобно на старости лет влюбляться: так ведь мы с Пименом на шею друг дружке не вешаемся, будто молодые. – Алексеевна даже чуть обиделась. Уж Женька должна бы понять радость приютной старости – да не хочет, обзавидовалась.
– Брось, Марья. Нечего моей зависти грызться. – Подружка махнула на неё, потом фартук кухонный неспешно в коленках разгладила. – Дед на больше лет старше тебя, и вот представь: со дня в день ты за ним ухаживаешь, вместо того чтобы себя оберечь. Передохни от печи и стирок, семечки лузгай взамен любови... тем боле и проку от неё уже нет, – и Женька засмеялась тихим шорохом, но чтоб Алексеевна слышала.
Та ей в ответ, как умный совет: – А своего мужа, наверно, сейчас вернула с того света? И на кровать с собою, только бы рядом лежал, пыхтел в потолок.
– Не равняй. С мужем я сорок лет прожила. В чести, без ссор и скандалов. – Бабка Женя поглядела на иконы в углу, и дальше привирать не стала, убоявшись греха языкатого. – Иногда только я выговаривала ему, ну и он пяток раз меня отшлёпал.
– То ты брешешь. В первые годы, Женька, ты всегда с синяками ходила; от ревности мужик тебя поучал, чтобы самому спокойно жилось. – К грубым намёкам Алексеевна тут же хитро досказала сладкие речи: – Помню, на всё поселье слух шёл: первая красавица Женя. Да то и правда была: смоляные волосы за плечи, угольные брови, и чёрные глаза в костре жжёны. Чистая южанка в нашем русом краю.
– Ойёй, а сама... – Женьке стали приятны льстивые речи, и она б их слушала хоть до утра, да ещё сто раз столько же. Но немножко застыдилась, и чуть сбавила Марьины обороты, чтоб подольше о красоте поговорить, вспомнив романтивую юность. – Мы с тобой в девичестве воевали, будто Купава со Снегуркой. И на танцах первые, и в работе, да ещё на поцелуи в кустах прибрежных время оставалось. А мужики прохожие после жарких объятий думали, верно: ну всё, моя она, женой станет. Но никак последней любви не выходило, – тут Женька захихикала срамотно; как было, смеялась, когда отказывала безутешным мужикам.
Марья улыбнула, на подругу глядя. – Старое время это не нынче. Тогда бы старухи мигом за распутство заклевали, и остались мы жить на свете хожеными бобылками. – Алексеевна горячо призналась, тем более страхи давние ушли: – Ох, Женька, силов нет как хотелось любви настоящей попробовать. В сильных руках млела, уж до чрева мужика подпуская, а в последний миг тьмой запретной глаза застило – селяне с дома погонят, или прибьют где. И молчок, что жила я на белом свете. – Вздохнула Марья тяжко ли, завистливо. – А моя внучка нынче блудёт с Ерёмой без церковного венчания, да без печатки в паспорте. К добру это? вдруг разбегутся?! – она в фортку выкрикнула, обращаясь к небесам.
Женя наклонилась близко, за рукав тронула. – Успокойся. Не пропадёт Олёна – для такой полсела женихов.
– Полсела... дура ты. – Мария устало осела на стуле, поправила причёску длинных волос. – Без любви даже самая распрекрасная жизнь тягостью станет.
– Мне ведь не стала, а я любовь эту никогда не видела. Нравился очень гармонист, но отец выдал замуж плотнику, и мать ему не перечила. С симпатией жили, в дружбе с мужем, да и кто тогда молодых про чувства спрашивал. – Женя вроде успокаивала Марью и сама себе не верила. Хотелось бы ей переиначить жизнь, попробовав любовь на вкус – есть ли в ней осязание иль одни химикаты. – Ты сама пробовала с Олёной говорить? что она?
– Хочет венчаться, да боится мужнего гнева. – Алексеевна полыхнула церковной зарёй: - Я её три раза к отцу Михаилу водила за ручку, с ним вдвоём убеждали девку, и Христос третий со стен вразумлял. Одно талдычит Олёна: – ни за бога, ни за дьявола против Еремея не пойду.
– А он что? Ерёма муж? – Женька любопытно сунулась в самый Марьин нос, будто её и впрямь сильно тревожило, чем живёт новое поколение. Веруя ли.
– Бает, что господь не в церкви на людях, а в мятущей душе. И его надо долго искать средь кровавых потрохов.
– Машка, может тебе на попятный свернуть? все равно их правда будет.
– Хороший Ерёма мужик, основательный, но упрямства ещё много. – Алексеевна не спешила говорить, будто пробуя каждое слово с горячей ложки. – Пообносится лет за десять, сам перед бытиём смирится... а я сейчас рогами меж ними не встану. Я сверну. Пусть живут...
Вечером Алексеевна ожидала дома Пимена. А в его хате тихо: только ходики стучат, да святой угодник под цветами пыхтит, нагоняя воздушную волну сновидений. Старик приподнял голову с подушки, прислушался к похрапыванию – нет, думает, не притворяется – и соскочив с кровати, зашлёпал мелко в коридорные сенцы. А дверь, закрываясь, вслед жалобится и ноет, что остаётся в доме одна: – вдруг воры нагрянут? – Но дед ей боле слова не дал сказать, рыкнул: – Я вместо тебя собаку заведу. – И выглянул наружу: что там?
Туман. Это не погода, а большой бредень, в который ловятся разбитые машины, заблудшие люди и мокрые звери. В нём интересно ходить, когда нет никаких забот, нет спешки к придуманным обузам. Хорошо войти в лес, где воробьи, не видя в трёх шагах, плюхаются раздутым животом прямо под ноги. А ёж, ползая в приречных кустах, ладонью ощупывает дорогу, чтобы негаданно сверзиться с обрыва в воду. Даже голодный с осени ужак не заметил пузатую лягушку, спутав за неё безвкусную кувшинку.
Зато этот туман в помощь деду Пимену. От соседских языков и от сорочьих. Он долгим ползком скрался до плетня, привесил на Марьину сторону рюкзачок с вином да фруктами, и через ивовый барьер атаковал невесту. Марья к пулемёту, а Пимен в штыки; рванул китель у ворота – да на амбразуру. Закрыл своей грудью, и Алексеевна довольная мяучит в ухо: – Иди ложись пока, я еще твою рубаху выглажу.
Мария никогда утюгом не пользуется. – Вот, Пимен, есть у меня рубель и каталка. На кругляш длинный простынку уложу и катаю рубелем туда сюда.
Пожалел бабку дед. – Захоти – я тебе самый лучший утюг куплю, что в магазине есть.
Отмахнулась Марья: – Мне не лёгкость с красотой нужна, глаже руки свои приложить. – Как закончила работу, села рядом с ним на кровати, подправив одеяло, и свесила ладони меж колен. Руки проживали отдельно от Алексеевны: она думала в окно, пережёвывала свои завтрашние дела губами, а длани её теребили подол застиранного сарафана и уже примерялись греметь чугунками на печке. – Посиди спокойненько, – Марье сказал Пимен, развернув абажур ночника: впустил полумрак, уговаривая хлопотунью прилечь. – Гуси сами придут моряцким строем во главу с адмиралом, куры на насесте уже. Скотина кормлена.
Алексеевна тихонько молилась. Она немного стеснялась сторонних глаз, прикрыла ладонью рот. Старик расслышал неясный шёпот бормотаний и склонился к её ногам, ласково шерстя на полу урчащего котёнка. Тому не давала покоя муха: тупырилась в оконце, жужила нудно, осерчав на всех и дразня восторженного паука. Пимен так вот, из паутины, смотрел пару лет назад на впервые свою Марию, ел глазами и боялся притронуться волшебным сном. Её светлый облик не тронули милосердные года – он даже удивлялся неизменности их любови, ёмкой как бездна мирового океана...


–>

Как кошка с собакой
27-Apr-14 03:59
Автор: unona   Раздел: Проза
Я на днях с Кошкиным развелась, жили, как кошка с собакой, или как Израиль с Палестиной, разве не дрались только. Да и как отлупить такого мужчину? У него вес 40 кг, а у меня - 120. Меня сразу за мокрое дело в тюрьму упекут.
- Ты куда, Кошкин?
- К Мышкиной, она тихая и спокойная, не то, что ты. Сидит себе и попискивает от удовольствия, когда я с ней.
- Потому что она - Мышкина, а моя девичья фамилия Собачук. Промежду прочим, хохлушки - женщины бойкие, бах сковородкой по башке...и пипец!
- Ты еще и так можешь? Не надо, - на глазах Кошкина слезы совершенно не держались, - Их бин маленький и худенький. А ты - дама крупная, от меня и мокрого места не останется, Собачук.
- Кошкин, почему ты разводишься со мной? Я должна знать истинную причину.
- По гендерному вопросу.
- О, Кошкин, какие ты словечки знаешь! Это про что?
- Про половую жизнь нашу. Я могу быть с тобой только по выходным, а ты хочешь совсем без выходных. Я же не гендерный гигант.
- Кошкин, так знай, у меня есть любовник, он может каждый день.
- Отлично. Ты с ним, я с Мышкиной.
- ГМ...это решение, но он женат.
- Тут я тебе помочь не смогу. Есть еще причина , по которой я от тебя ухожу. Я люблю травку кушать, а ты- пирожки и котлеты. Смотри, как я за год похудел.
- Это от травки, Кошкин, от травки только поносы, вес снижается. А чем тебя Мышкина кормит?
- Сыром, салом и салатиками, которые я обожаю.
- Иди с богом Кошкин.
И он ушел. Даже не оглянулся.
Я теперь с Мышкиным живу. Ладим с ним по гендерному вопросу. Еще как! Каждый день.
–>

Бежать...
16-Apr-14 22:14
Автор: Виктория Скари   Раздел: Проза
Я попала к ним неслучайно- по программе адаптации к тяжелым бытовым условиям. Покосившийся деревянный дом, запущенный двор- все это хозяйство находится в нескольких километрах от городского шоссе, ведущего к железнодорожной станции. Ухабистая, развороченная проселочная дорога бежит через заброшенное кладбище прямо к деревянной скамье у дома, к скамье, на которой так любит сидеть она, когда выходит к своему бывшему мужу- красивому, ссука- выходит с голыми, в синяках, ногами, с небрежно заплетенными в косу волосами- наверняка очень красивая когда- то- она садится на скамью, кривит свои расхлебанные, безвольные, яркие губы, смотрит зло и отрешенно на меня. "Только попробуй ему понравиться"- с ненавистью шепчет мне. Я отодвигаюсь к краю лавки и слежу за ней исподтишка. Ее нельзя злить, с ней нельзя разговаривать- она ведет себя непредсказуемо, и движет ею одно- похоть. Она живет ради секса, в котором нет места любви, нет места искренности, нет цели размножения- только безумная страсть, секреции и болезненное выворачивание плоти.
Ее мать готовит мне комнату, место в шкафу, стелит чистые простыни. Я не знаю, сколько я здесь пробуду- тоска разъедает атмосферу этого дома, тесных комнат и предчувствие необратимого, кровавого наполняет спертый воздух. Муж ее , с которым она живет в настоящее время- на первый взгляд, простой деревенский мужик. Короткопалая, рабочая ладонь не может возбуждать, но если закрыть глаза... Короткими пальцами он скручивает- забивает сигарету, щелкает затвором обаяния и убивает наповал. Я думаю, с ней произошло тоже самое пару лет назад. Мы сидим с ней на лавке, она подбирает ноги, натягивает подол маленького платья на колени. Смотрит перед собой. Я боюсь взглянуть в ее сторону, но когда появляется Бывший- я не могу не заметить мгновенного преображения: она кидается ему на шею, радостно, приглушенным голосом говорит что-то непонятное, вертится вокруг него в своем коротком, инфантильном платьице- распущенная, развратная фея порока. Я не знаю, какая моя функция во всем этом: меня никто не замечает в этой семье, поэтому я просто наблюдаю за всеми. Ночью выясняется, что она с готовностью демонстрирует свое обнаженное тело, принимая нелепые позы и , в целом , ведет себя крайне извращенно.
Каждый вечер она уходит со своим бывшим, а я остаюсь с ее настоящим и настоящее ее все чаще касается меня своей шершавой дланью, жалуется на псориаз и отсутствие истинного взаимопонимания. Уже несколько дней я выхожу на городское шоссе в надежде вернуться в один из моих домов, где мне светло и уютно, где я еще могу любить, но мое незнание топографии вновь приводит меня по разветвленному шоссе к старому кладбищу, от туда- к старому дому и к скамье, на которой, как обычно, в ожидании сидит она. Рот ее кривится растоптанною вишней в привычной гримасе презрения, она даже не интересуется причиной моего присутствия, но я знаю, что этой ночью она снова может прийти ко мне. Я сливаюсь со стенами в этом доме, я уже знаю, что такое депрессия, окоченение, смерть, внутренний вой, прилив ужасающей смертной тоски... Тоска, тоска, тоска.... Здесь - тоска, помноженная на трое того состояния, о котором мне известно. Здесь- осенняя дождливая кладбищенская тоска. Глубже некуда.
В один из вечеров она возвращается в разорванном платье, в крови, кровоподтеках на лице , темными безумными глазами она сообщает мне, как ей все безразлично- даже ее ненависть бессильна перед такой индифферентностью ко мне. Она наклоняется, мать ее приносит таз с теплой водой и мокрой тряпкой обтирает кровь с ее ягодиц. Я собираю свои вещи, упаковываю в сумку. Выхожу из комнаты, муж ее слюнявит очередную сигарету, голубым прищуром смотрит на меня. Я надеюсь, в это раз я найду дорогу к себе домой .
–>   Отзывы (1)

Ой-Ля-Ля или Только - Без Обид
14-Apr-14 17:29
Автор: vadivolo   Раздел: Проза
Он в белой, с короткими рукавами и полностью расстёгнутой, шёлковой рубашке на выпуск, в чёрных и узких в обтяжку, настоящих американских джинсах и в белых, на босу ногу, плетённых кожаных сандалиях.
Оператор показывает всё это подетально, так как это важно в дальнейшем.
И с самого первого взгляда на него становилось понятно, что из-за нереальной жары, и очень быстрого бега, Игорь предельно сильно потеет, и именно этот факт мешает ему разогнаться ещё быстрее.
А в потверждении моих слов, в это время, на экране, крупным планом показывается, что его лицо, борода, шея и излишне густоволосатые грудь, живот и руки были сплошь в потных каплях, каплищах и подтёках, которые от быстрого бега, весело разлетались вокруг него небольшим, парообразным ореольчиком.
А его шёлковая, нарастапашку, белая рубаха, уже давно, полностью промокла и просвечиваясь насквозь, озабоченным образом липла к его телу и совершенно не скрывала подробности его, довольно крупной и как я уже говорил, излишне волосатой фигуры.
Но Игорю было не до скромности и никакого нравственного внимания на этот момент, он сейчас не обращает вообще.
Потому что, судя по его выражению лица, было однознаночно понятно, что его сейчас не волнует то, как он смотрится сквозь промокшую рубашку, или, что его мокрые от пота джинсы, с откровенной вульгарностью, облегают его ноги, которые, говоря откровенно, особой стройностью и утончённостью похвастать точно не могли.
Зато, сразу было видно, что его очень волнует, в смысле - напрягает, то, что вся его одежда, сама того не желая, местами и незаметно, но всё равно, тормозила его бег.
Ну и конечно же, для полноты картины, кинокамера в этом эпизоде, на несколько секунд, заглядывает ему за спину и становится очевидно, что на самом деле, от пота у него, насквозь, промокли не только его джинсы и рубашка.
А ещё и кожаные его сандалии, скорее всего, тоже были насквозь мокрые.
И такой вывод напросился потому, что камера оператора реально выхватывает несколько-секундный момент, как вслед за Игорем, на раскалённом асфальте остаются смачные следы, которые правда, не смотря на всю свою влажно-мокрую смачность, прямо на глазах зрителя, почти тут же, бесследно испарялись.
Но не смотря на эти вынужденные неудобства со своей одеждой, Игорь, с каждым своим шагом, уверенно прибавляет в скорости и уже не бежит, а реально несётся в сторону Дома Цеха Пр.Ав.. /крупный, затяжной и поступательный план бегущего Игоря во всех его деталях и самых мелких подробностях./
Тем временем, пока зрители рассматривают нашего главного героя в этом фильме/об этом нетрудно догадаться/, Филармония и всё, что с ней рядом, остались уже далеко позади
/метров двести минимум/.
Так как Игорь, не сбавляя хода, уже стремглав пробежал и мимо КаГэБэшного управления/сейчас ФСБ/, не броско стоящего в неплотной тени их уютного, полутополинного скверика, и мимо бывшего Центрального гастронома/там раньше, с торца была "Булочная"/, которые, второстепенной картинкой, одно за другим промелькнули с его правой стороны, в то время как с его левой стороны, точно так же быстро и без акцентов, промелькнул разноэтажный/1-2-3/ городской Дворец Культуры/большое здание, советский классицизм/ со своим четырьмя мощными колонами, увенчанными аркой и симпатичной, но неброской лепнинкой, и который, в свою очередь, тоже был окружён своим, но в два раза большим по размеру, уютным сквером, и тоже, с хорошим процентом тополей.
А затем, даже не глянув из осторожности по сторонам, Игорь за одну секунду пересекает трёхполостную улицу им. Шолом-Алейхема, которая в этом месте пересекает Октябрьскую, и оставляя мокрые следы на асфальте, продолжает свой бег.
И мимо него, так же скоротечно, мелькают - справа одноэтажный, но при этом, выше стоящих за ним двухэтажек, главный городской кинотеатр "Родина" с большими, и яркими афишами кинофильмов, и двумя рядочками, сравнительно небольших колон с двух его, лицевых сторон, на которых, и там, и там, была красивая, а-ля Афины, лепнинка, а на его стенах, в определённых местах, красовались разнообразные барельефы советской тематики.
И в тоже самое время, слева от него, уже начался городской Сквер Победы, среди деревьев которого, виднеются широкие, асфальтированные тропинки, вдоль которых стоят деревянные лавочки и многочисленные, фонарные столбы/чёрные металлические трубы на 100 мм, стандартной высоты/ с большими круглыми светильниками белого цвета на самом верху.
Но буквально через несколько секунд, мимо Игоря, с правой его стороны, всё так же скользом, уже мелькнули - автобусная остановка, телефонные будки, деревья, ларёк, двухэтажный "Рыбный магазин" /в последствии - ширпотреб "Чарли"/, а с левой, в это время, зритель увидел плавное продолжение Сквера Победы, но уже без деревьев, лавочек и фонарей.
Потому что в этом месте, посреди небольшой, покрытой бетоном, площади, величественно стоит десятиметровая, мраморная Стелла Победы над фашизмом, окружённая с трёх своих сторон, лежащими под небольшим наклоном, гранитными плитами памяти, с фамилиями погибших за Родину наших соотечественников и Вечным огнём, в форме армейской звезды, перед ней.
Правда, при этом глазами непроизвольно видно, что после Стеллы опять растут деревья, а между ними снова стоят лавочки и видны фонарные столбы, и что сквер на самом деле, заканчивается одноэтажным и почти что современным зданием большого кафе, с несколькоступенчатым крыльцом во всю свою ширину.
Но Игорь уже не будет пробегать мимо всего этого, так как он, вот-вот, свернёт направо, а кафе и всё, что перед ним, просто, непроизвольно видно вторым планом и от этого никуда не деться.
Ну и конечно же/я думаю, стоит об этом сказать/ - по ходу всего движения Игоря, вместе со всем, о чём я уже написал, промелькнул и весь остальной, мелкий и покрупнее, но всегда сопутствующий и обычный для любого города, городской интерьер/лавочки, заборчики, ларёчки, мусорницы, рекламные тумбы и так далее/.
И в тоже самое время, при всём видимом комплекте городской атрибутики, куда не глянь - а вокруг ни души.
И вокруг нигде нет, ни машин, ни людей, ни собак.
Вообще, никакого движения или шевеления, кроме Игоря.
Нету даже птиц и насекомых.
И даже самого малюсенького ветерочка, и того, тоже не было.
Был только бегущий Игорь и застывший тополинный пух.
На пустых улицах города - абсолютно тихо и бесконечно жарко.
То есть - очень-преочень-преочень жарко.
/это важно/.
А тем временем, как я и обещал чуть раньше - сразу же после "Рыбного"/двухэтажная деревяшка с проходным подъездом/, Игорь, на полном ходу, почти юзом заворачивает направо в малюсенький, хвойный скверик
/четыре молодых ёлочки/ и сходу перепрыгивает там через лавочку со спинкой
/даже не задел/, пулей пробегает после этого ещё метров двенадцать и как в цирке, резко и на лету, поворачивает налево, в Цеховский полускверик/одна почти взрослая ель и две молоденькие берёзки/, после чего, поворачивает ещё раз налево и как на финише, бежит через внутренний дворик в сторону настежь открытой Цеховской двери.
Кинокамера неотступно следует за ним, показывая его со спины.
Потому что, буквально через пару секунд, Игорь на самой допустимой, для такого крупного человека как он, сверхскорости, влетает в эту дверь и тут же, громко и сверхмоментально её захлопывает, и не тормозя ни одного мгновения, сходу, с характерным полускрежетом и полулязгом, обеими руками закрывает её изнутри на все её металлические засовы.
Но оператору, не смотря на сумашедшую скорость Игоря, за эти мгновения, надо будет по-любому, но как-то всё-таки успеть заскочить вместе с ним во внутрь помещения.
И не только заскочить самому, но и успеть снять то, что в это время делает Игорь.
Потому что, если этот момент снимать статической камерой изнутри, то будет не так интересно и эффектно, так как все действия Игоря, сейчас, должны выглядеть сверхдинамичными и эмоционально впечатляющими.
И поэтому, лучше всё это снимать почти вплотную, и чуть ли не повторяя его движения, с небольшим, отдельным акцентом на его мимику.
Но я отвлёкся, а Игорь тем временем, закрыв за три неполные секунды большую и тяжёлую, деревянную и двухстворчатую, входную Цеховскую дверь на все замки, шпингалеты, задвижки и крючки/тоже атрибутика девяностых/, поворачивается на месте налево и сразу же незамедлительно стартует, и через две ступеньки на третью, бежит вверх по Цеховской лестнице на второй этаж.
/ камера, всё это время, неотступно следует за Игорем/
Актёру и оператору, я думаю, надо будет заранее потренироваться, что ли; так как основной линией в сюжетном начале фильма являются сверскоростная динамика действий главного героя и точно такая же резвость смены событий.
Я опять отвлёкся, а на экране в это время - наш герой, быстро и цепко, хватается своей, мокрой от пота, левой рукой за перило Цеховской лестницы, которая на самом деле была шестиметровым и капитальным, как в подъезде, деревянным лестничным маршем и мощными рывками, как убегающий от гоминоида альпинист, помогает себе подыматься
/взлетать/ на второй этаж Цеха. /камера за ним/.
А дальше происходит следующее: используя некий киноэффект, камера оператора, типа, обгоняет Игоря и на экране возникает скоротечный, но крупноподетальный обзор помещений на втором этаже Цеха.
И как бы Игорь быстро не бежал, всё равно, у оператора хватит времени, чтобы за нужное количество секунд, успеть показать, вначале - стильную, и авангардно-уютную комнату для приёма гостей, и друзей Цеха, стены и потолок которой были всплошную декорированы всевозможными произведениями изобразительного искусства, включая памятные фотографии, а затем, повернув направо, показать и следующую комнату, где разместились кухня, посуда, умывальник, и прочие бытовые, и хозяйственные предметы, и предметики, а затем, ещё раз повернув, но уже налево, и по-прежнему слегка опережая Игоря, смело проникнуть через приоткрытую дверь в спальню/комнату отдыха/, где в лёгком, ярко-красном домашнем халатике, тапочках, и учительских очках, преспокойненько, и в полном одиночестве, полулёжа, и с очевидной беззаботностью свесив с дивана ноги, находится супруга Игоря - Галина, и она, в данное время, громким шёпотом читает по-английски, ярко-иллюстрированную, широко-форматную книгу.
Ей тоже, примерно, лет тридцать-тридцать пять.
Она - тёмно-русоволосая и по-славянски симпатичная, хорошо сложенная женщина с умными глазами и красивой улыбкой.
А так как больше вокруг неё никого нет, то вокруг - тишина.
Разве только - лёгкий-лёгкий шумик/одинокий шелест/ от работающего напротив неё вентилятора и разгоняемого им по кругу слегка охлаждённого воздуха.
Причёска Галины/волосы до плеч/ слегка реагирует на эти дуновения.
И тут, разрывая на части эту тишину, и ломая к чёрту всю эту идилию, неожиданно, и трижды внезапно по невоспитанности, и почти что сорвав с петель, одновременным ударом рук, их бело-зелёную, и слегка приоткрытую, фланелевую дверь, одним мгновением в комнату врывается, запыхавшийся от непрерывного бега,
Игорь, предельно копируя всей своей аурой, эдакого, энкавэдэшного омоновца, конкретно опаздывающего с обыском, арестом, или расстрелом.
Их бело-зелёная дверь, сильно и более, чем громко, бьётся об угловую стену так, что все большие предметы, а вместе с ними и предметики поменьше, стоящие и лежащие на комоде, полках и столе, а так же, и все висящие во множестве на стенах и потолке, картины и картинки/все подлинники/, как и всё остальное, что было на данную секунду в комнате - включая Галю, "гнездо"/жёсткая, деревянная конструкция над диваном и дверью - уютное место для уединённого сна и отдыха/и даже мебель, вместе с диваном, без зависимости от своего веса, испуганно зашевелились, закачались, подпрыгнули и зашатались.
Дверь, по обратной инерции удара, возвращается в дверной проём и наглухо захлопывается.
Надрывно и истошно, почти как живая, щёлкает металлическая собачка замка./это знаковый момент и его надо показать отдельно, и можно даже дубль-кадром раза три./
Ну и конечно же, некоторые из их личных вещей/на усмотрение режиссёра/ падают со своих мест на пол.
продолжение следует.
–>

свадьба
06-Apr-14 17:26
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Кто-нибудь знает из вас, что по улицам ездят гробы и во чревах своих деревянных везут тыщи покойников. Черепа окаянные злые орут во всю глотку, спеша обогнаться словно фатуму взяли за хвост; и теперь вот она в пристяжных гонит пуще, а сзади седок её, мил да удачлив, от радости машет лавровым венком. Он уж думает – этот успех его, полный фурор перед жизнью ниспослан ему в оправдание низких деяний, которые истово искренне каясь пришлось совершить на пути к многотрудной вершине. И высокая цель не была привлекательной блажью всего лишь, а сияла как светоч великой идеей, ради коей сознательно можно грешить, закатив глаза к небу и сниская посыл да прощенье. Лицемерие прочно угнёздилось в кривых и фальшивых улыбках больших черепов – и теперь они верят дорогому мессии, обожают его а себя божествят.
=================================

Товарищи зовут меня непоправимым романтиком. Это моё теперь вместо имени. Неисправимый – звучит мягко; тот кто просто не хочет меняться, кто решил быть до старости инфантильным ребёнком, чтоб за ним пусть не мама, так жена уж приглядывала. А непоправимый – это страшно, ужасно, смертельно – потому что ставит на жизни клеймо пришедшего упадка, который пока ещё не очень заметен в судьбе, но устои семейного бытия и умственной психи полегоньку расшатываются с каждым камнем, выпавшим из столпа разума, коим сейчас почитаются выгода и корысть. Говорят, будто фантазии мечты да грёзы в любом веке таились на задворках жизни, в смрадных подземельях рядом с последними оборванцами, и только самое презираемое отребье решалось приютить их у себя за пазухой.
Гадкий утёнок тоже мечтал. А потом не в одночасье стал прекрасным лебедем. Не вдруг – но терпеливо дожидаясь исполнения своих заветных желаний. Хотел воспарить он над птичьим двором крылом белым, грезил подняться в небеса жаждущим странником – всё до пёрышка сбылось. На меня товарищи усмехаются: - вон наш лебедь плывёт – когда иду горд, прямя спину под свой придуманный флаг. Пусть другой, дурной – пусть даже блаженный – только бы перья свои еле-еле цыплячьи не загадить в курином помёте, не слипнуть утиным дерьмом: и когда придёт время взлететь, то сорваться мне ввысь лебединой стрелой, отчаянной песней.
================================

Я заблудился тёмной ночью в лесу. А тут огонёк вдалеке засветился. Костёр – подхожу. Сидят упыри, вурдалаки, ужасные твари. Мерзкие хари да чёрные души. Бежать – бесполезно, сожрут. Сажусь с ними рядом, снимаю с углей шипящую заячью ножку, и начинаю хрустеть. В безвеких глазницах вижу немый вопрос: кто ты? Рот обтерев рукавом, отвечаю: я странник, меня не обидьте. Сложив сонную голову словно под топор на жирное волосатое пузо, я тихонько дрожа засыпаю. И снится мне сон – чёрнобелая фильма воспоминаний.
Вот мне всего годик от рождества. Сижу я в коляске, лупатенький; костюмчик мой шерстяной вязаный, что нынче таких не делают; а об печку белёную спиной трётся кошка, будто щекотно ей сделалось вдруг.
А здесь в четыре года я иду с детским садом по улице в цирк. Взрослые на нас завистливо смотрят, потому что им никогда не вернуться в теперь, и время для них летит быстрой ракетой, а нам оно тянется – тяааааанется.
Тут вообще всё смешное. Я в двенадцать разболтанных лет написал сочинение с кучей ошибок, и учителка сочно таскает меня за чуприну, так что слышен мне треск за ушами. Ничего, я стерплю – зато завтра на стуле у ней, на мягкой седушке, будет куча иголок забита.
О-ооо, а здесь я жених. Это рядышком первая девка моя – баба, женщина. Для меня что почти богородица. Я ведь страшно её полюбил, на всю жизнь: хоть под нож за неё да на виселку. Так бывает со всеми любовями первыми.
Вот и изначальность моя, вот и мамкины роды – тут как раз она меня нежеланного извнутри выскоблила, а повитухи – те рыла, что возле костра собрались – скормили тельце моё – собакам. А душу – псам сатаны.
==================================

Этот индюк похож на моего знакомца. Или знакомец мой на индюка, когда у него пьяного сопли болтаются во все стороны, а он как бесноватый трясёт головой, слюной брызжет – не трогайте меня, я сам пойду – но чаще так и остаётся ночевать под забором. Где у него новое место приюта, да теперь и всей жизни.
Курица с птичьего двора – это пухленькая соседка-наседка с выводком русенькой ребятни, как две капли похожей на цыплят. Она резво бегает из одной очереди в другую, к своим крыльям прижимая распухшие сумки – масло и сахар, колбасу и булки – словно квочка выискивая, где корму побольше.
И этого гусака я знаю – мой знакомый упадочный слесарь, кой трудится нынче во швейной артели. В упадке он потому, что не доучился на инженера, а гонору много когда-то впитал институтского, высшего: вот и носит подмышкой портфель с вензелями, называясь при встрече начальником. Хотя все уже знают от евойной супруги где он работает, чем он гордится.
==================================

Знаю я одного. Не товарищ он мне, а просто к моей душе приживал. Если берёт он в долг, то обязательно всё до копейки отдаст; мало того, на глазах подгребёт последние медяки, которых никто не считает из уважения, и к этому праведно выпытает, кто ещё из знакомых мне должен, чтобы жёстко, жестоко отругать человечью неблагодарность. И тут же – я знаю верно – залезет в чужой карман во мраке неведенья, среди темноты словно крыса; а когда поиски начнутся, то станет шнырять да заглядывать в глазки, больше всех беспокоясь за урон и потерю.
Он и зарежет легко. Ежели бы господь ему сказал сверху; или он сам убедил себя, что услышал с небес:- Убей, зарежь – никто не узнает, а я прощу;- то и прикончит он душу любую, даже дитя; маясь мучась, но найдёт себе оправдание.
=================================

Завтра скоро день победы. Я за семьдесят лет после битвы уже ослабел к нему сердцем, а мои потомки совсем его плохо чуствуют – как одну из многих войн, о которых серо пишут в школьных учебниках. Если бы мы с товарищами сами бились в той великой войне, то у нас мрачным предвиденьем холодела б душа от страшных воспоминаний и от беспамятства нынешних поколений. Вот так проснусь я, старый вояка, грозовой ночью в горячке, в бреду – а божьи молнии надо мной словно сполохи пушечных взрывов – и подумаю никому уж неверяще, что родину некому защищать, оборона слаба – предадут продадут. И крикну я еле, ослабший в надеждах:- господи боже, заступи за нас ты хоть, за русских лядащих…- Но на зов мой не он, а сквозь тьму чёрной нечисти внук прибежит с пистолетом игрушным:- Деда, дедушка родный, не плачь! Я с тобой рядышком!- совесть моя да опора.
Я не знаю, чем и как у них в будущем, но с врагами он биться будет до последней капли той крови, что с каждым годом и с каждой войной всё крепче да гуще буреет в их добрых и сильных сердцах.
=================================

Об этом же думал и Ерёма, расфранчённый для свадебного праздника. Он толкал Янку, согреваясь на весеннем морозце; он ждал беседы за накрытым столом и тех пустых мыслей, из которых рождается общность. Хотя бы вон с тем брюхатым мужиком, холящим свои вислые усы, и похожим на неповоротливого моржа. Рядом явно стоит его сын, высокий и коренастый белый медведь. Обоих держит под ручку пятнистая тюлениха в дорогой шубке – немного примятая возрастом, но своенравная мать. Её симпатичное лицо быстро меняет выражения при взгляде на разных гостей. С пингвинами, видно, она дружна, и лучатся глаза её искренней радостью. А вот от морских котиков отвернулась тюлениха сразу же, лишь только поймала к себе интерес со стороны главы семейства.
Белая пустынь; раскинутый усердными дворниками мягкий снег, наметённый пушистыми вениками южных ветров. Чистюли уборщицы ещё и протёрли огромную площадь тряпками в пене стирального порошка, мыла и отбеливателя; до самого горизонта ласковая простыня, тёплая от солнца и готовая для свадебноно лежбища. Белый медведь играет на гармони, гости со всех окрестных птичьих базаров галдят песни и кричат любо, а пингвины во фраках степенно топают комаринского. Шалый ветерок играет на свирели, резвый свист свой утихомиривая в угоду новобрачным. Симфония любви разлетается на ноты: – до – надувается от гордости за великого композитора, который вдруг проснулся и ожил в своём ледяном саркофаге; – ре-ми – играют на трубах, срывая занавес и первые аплодисменты; – фа-соль – вступают скрипки, –ля-си – выше! выше! пусть летит к северному сиянию проникновенная мелодия и задобрит холодную полярную звезду. Та улыбнётся и нальёт из небесного ковша сладкую медовуху: – Пейте, молодые!
– Гляди, гляди, – незаметно пнул Янко товарища в бок, указывая на подружку невесты. – Серафимушка у нас привередливый. С лица воду пьёт, чтоб Христина красоткой была. И наверно, под юбку заглядывал – пусть не девка, но малоёханая.
–А толку, – мотнул Ерёма башкой. – Всё равно будет в рот ей заглядывать, за то что первою стала.
Открылись двери свадебного зала; приглашённые вошли, оправились у высоких зеркал, и начали рассаживаться возле вкусных горячих блюд.
Серафим взглянул на молодых, и прокашлявшись от робости, повёл застольную речь иногда лишь подсматривая в шпаргалку на своей ладони:
– Не знаю – правда, нет ли, а ходит по селу легенда о любви великой, об женихе и невесте. Встречались детьми, дружили соседски – из дома в дом, но о чувствах своих сердечных не заговаривал парень. Легко ли молвить об обрубочке земли, на котором живёт симпатия ненаглядная – о маленьком оконце, занавешенном от нескромных глаз. Ну, ребятишками были, рыбку вместе ловили – а чего же теперь девчонке свет застить, если на её красоту мужики вольные не жалеют свои богатства. Вот и потерял жених голос певучий, замолчал надолго, и ждал лёгонького намёка как подаяния. Смеялись гномы над ним, хохотали лесовины – даже выстелили тропку из лап еловых до самого невестиного дома. И бывало, мать не дозовётся сына вечером; а он все дела по хозяйству за мужика сделает и потом идёт сторожить покой любимой до глубокой ночи. Сел под окнами, обнялся с душистой сиренью, и песни поёт – всё больше грустные, тревожа сердце девичье. Невеста рада бы уснуть, утром до света подыматься; только плетёт венок из неспокойных музык в душе её песенная карусель. И не одна она слушает тайные признания, спрятанные в листве берёзовой да под пыльными лопухами. Жители земляных катакомб, гномы подземные, ругали жениха на чём свет стоит – дружбы с ним не имели, потому что уснуть не давал. Собрались гномы в ночь как-то, на задворки всем гуртом вышли, и со спины накинулись, мутузя жениха по всем важным органам. Он же стряхнул их ладонью, будто комаров, и лишь почесался от зуда – всё поёт.
Но однажды сказала дочери её мать, чтобы парень женихался к другой хате, под чужими окнами. – нет у нас для него приданого: всей радости, что бог тебя красотой оделил. И уж коли дана милость – значит, не зря. Не спеши с замужеством: гони нищих, привечай богатых. Поплывут в сундуки подарки дорогие – шали и сапожки, кольца да серёжки – тогда сама поймёшь слова материнские, поверишь в любовь. А на пустом месте только сорняк вырастает, как баловство. И слёзы не лей, не разжалобишь – на голую свадьбу благословенья не дам.
Эти слова услышал жених: затопал ногами гневно и разрушил подземные лабиринты. Гномы вышли к нему с милостью, неся на плечах огромный поднос, а на нём золотые самородки да драгоценные каменья. Когда узнала мать невесты о прибывшем богатстве, тотчас сама пошла жениху кланяться. И свадьба на неделе сладилась.
Серафим примолк на секунду, чтобы промочить иссушённое горло из налитого до краёв бокала.
– Так давайте же вместе наполним поднос дорогими дарами на счастье полюбившим голышам.
Вдоль столов уже шла Христинка, павой ступая с позолоченным блюдом. А приглашённые, шикуя, нарочито хрустели крупными деньгами, со звоном бросали толстые перстни, и опять деньги – так что обойдя всех, Христина устала держать богатство.
Потом народ закричал – горько; все стали считать затяжной поцелуй, словно прыжок с парашютом. Первой не выдержала невеста, и раскрыла над собой купол, хотя жених мог бы ещё целоваться.
Сели за стол: пили, ели, наливали. Янко шепнул в ухо Еремею: – посмотри, малыш наш частит. – Тот лишь отмахнулся: пусть хлебает, утро отобьёт ему всю охотку.
Тут гармонист отёр губы и сел к музыке. Услышав частушечьи переборы, выбежала к нему, притоптывая каблучками, румяная баба с кудряшками перманента, и закрутилась, чуть придерживая от возможного бесстыдства розовое платье:
– Надо мною мой милёнок разлетался как орлёнок! Я такого воробья не возьму за три рубля!
А это, видно, лучшая её подружка скакнула на подмогу, и рьяно перекричала ехидный бабий смех да нестройный хохот облапошенных мужиков: – Я супругу изменила! извинялась, говорила – брошу я eгo, супруг, будешь вкалывать за двух!
Янка хлопнул Ерёму по плечу, и они, путаясь в стульях, выскочили в разные концы зала. А потом гордо застучали сапогами навстречу друг дружке, размахивая платочками из нагрудных карманов. Гармонист яро прибавил музыки под жалостливый Янкин голос: – Мне супруга изменяет, ем я мало каши!
Тут танцоры хлопнулись ладонями, будто передавая куплет, и Ерёма ревниво допел, шлёпая на баб звериными веками: – Чьи б бычки не прыгали, а телятки наши!
Заржала в полсотни глоток вся мужская братия, а старенький дед с невестиной стороны прокричал, пугая соседей ножом и вилкой: – Молодцы! Не осрамили!
Но на его плечи сзади легла совсем чужая бабка, и оглушила: – Ах ты, милый, милый мой! Дорожила я тобой! А теперь я дорожу, с кем я время провожу!
Слабый старик подогнул ноги и бухнулся обратно на стул. Он долгонько чмокал губами, прикрякивая; и всё же несмотря, что многое стал подзабывать, с хриплым смешком выкрикнул бабке: – Ах ты, милая моя, крутишь жопой как и я! Всё!
Есть да пить гостям сразу расхотелось – начались танцы. Христина повела своего Серафима в даль светлую: туда, где за прозрачными завесями окон плывёт в прохладе колючий сосновый лес, и если не распахнуть ему фортки, он сам постучится, так что стёкла вылететь могут. Янка открыл окно для зелёной хвои, и на подоконник капнула тёмная перезимовавшая смола – в зале стало свежо, вкусно воздухом.
Отвлёкся Серафим на новый тост с Еремеем; подругу свою потерял. Отовсюду блеснул краешек её голубого платья, дразня – догоняй. Но кто Христинку увёл и куда, какой ухажёр пошутил – нашёптывала ревность в сто восемьдесят ударов, стреляя по вискам свинцовыми калабухами. И понёсся Серафимушка по коридорам, шерстя влюблённых направо да налево, забрался даже на крышу – а девчонку упрятали под боком у её мамаши.
Одну нашёл, другую слямзили: невесту вместе с хрустальной туфлёй. И в эту туфлю Серафиму налили до краёв: – пей, а иначе не отдадим.
Мотая затуманенной головой, он хлебнул – и последнее помнил, как товарищи отобрали у него из рук белый башмак, распили на двоих, а после самого пацана уволокли со свадьбы.
Таким разобранным Серафима сроду не видали. Будто в его скелете открутились вдруг все главные гайки, и даже голова еле сидела на одном витке. Янко на Ерёму, и за грудки: – Это ты ему подливал, уговаривал. Что он мужик взрослый, компанейский. Было такое или брехать станешь?
Еремей оторвал его руки, и покаянно обратился: – Ну чем я виноват? вместе ж гуляли, и ты не меньше меня пил частушки.
Кривится Янко от сильной боли, от Серафима в зубах: – За бутылкой товарища предали, хранителя нашего. А он по дружбе в огонь и воду кинется. Ох, будет завтра пацан у корыта сидеть… – и зацыкал языком.
Ерёме обидно; он разговорился с Серафимкой, будто тот в полном уме. – Вот видишь, малый, как горько обходится для души и тела с алкашами связываться. Хоть ростом ты вышел, но карлик ещё, потому что не справляешься в жизни – искусы тебя ловят.
– Повычи – повычи, лицемер, – Янка ему отвечал, отравляя красоту природы ненавидящей гримасой. А глазами пёсьими сверлит во лбу дырки: –Иуда ехидный ты.
– Между прочим, Иуда трепетный человек, и пострадал за свою милость. Услужить он хотел, потому и вознёс товарища на вечный крест.
– Тьфу ты, господи. Опять взялся учить благолепию. – Янко, как видно, желал подраться; и разочаровался Еремеевой святости, посчитав трусливой душонкой. Он махнул рукой да крепче потащил Cepaфима. Малый виснул за его шею раненым комбатом; Еpёмa видел, как побагровело без того румяное Янкино лицо – по нему плыл дурно пахнущий пот, отвратительный просто, и Еремею вспомнилось, как благоухает Олёнушка, нежась на влажной простыне после жарких утех.
Но тут Янко, устав читать по дороге нотации, засандалил Серафиму подзатыльник. – Не кричи и не буянь, олух! мы тебя от позора спасаем.
А милицейские ему из проулка, как черти въяве: – Что за шум, да с дракой вместе? – притулились рядом тихомирно.
Мужикам, конечно, такая шутка не по нраву пришлась: стоят, оправдываются. – Войдите в положение. Товарищ наш немного перебрал, а дома ждут жёны да малые дети.
Ерёма и Янка были похожи на трезвых, и потому милицейские сжалились. Красивый сержант с плакатными скулами не разжимая губ улыбнулся:
– Ладно. Проверю только. – И к Серафимушке обращается: – Паренёк, встряхнись на секунду. Ты этих товарищей знаешь?
Тот еле открыл осовелые глаза; посмотрел в дуреющую темноту, сжался от горя, и припомнил былые обиды: – Я этих гадов не знаю и знать не хочу!
Тогда сержант сожалеюще развёл руками, и в компании своих милицейских приятелей сопроводил гуляк в поселковую кутузку. Милиция занимала старый господский дом, расстроенный на множество мелких комнат; бродягам и хулиганам отдали зарешёченную пристройку. Когда Янко обозрел грязные и грозные условия проживания, то потребовал если не комфорта, так хотя бы капитана Мая Круглова для мирных переговоров. Конвоиры засмеялись, но обещали.
Ночь была стылая и тёмная, похожая на мартовское безглазое серево в дворовом сортире. Ни луна, ни звёзды не заглядывали в мутный полумрак слабосильной лампочки, занавешенный пыльными холстинами выбитых окон. Покалеченная временем печка чадила и едва согревала видом своего хрипатого огня, рыча крашеными полешками рубленых шкафов. От больших помещичьих гардеробов осталась куча немодного тряпья: надеть все эти туалеты на себя пришла бы мысль только слабоумной хозяйке, но она давно притихла на погосте в весенних разнотравных цветах, и не ведала лютых холодов.
Бродяги спали на лежанках в два яруса. Три верхних топчана уже были заняты; под потолком от прихлынувшего печного духмара можно сгоряча ухнуть в дремоту, но уже через час стужень забиралась под самое нижнее исподнее, стуча зубами на погоду.
Четвёртым, в инвалидной коляске, на полу сопел знакомый калека. Впервые Ерёма встретил его у церкви, и бродяга очень тогда не понравился. Слабый, безвольный, с потухшими рыбьими глазами. Еремей назвал этого мужика Быдулом – за одутловатые пьяные щёки на худущем небритом лице. Там и брить было нечего: росла козлиная борода землистого оттенка, и чуть серебрились виски, криво скошенные ножницами к сизому носу. В сальном воротнике зимней тужурки – а было лето на дворе – дрябла порочная шея завзятого алкаша. Ерёме и разглядеть его удалось влёт, когда Быдул поднял голову, принимая из рук двух таких же опивков тёмную бутылку, схожую с бабьей фигурой. Он брезгово отёр её губы ладонью, будто боясь испачкать в помаду свой синий рот – а потом мелко приложился нервными глотками, сберегая удовольствие, и красное вино из яремной вены каплями стекало по гнилому клыку.
Здесь, в тёмной кутузке, он не выглядел жалким, а походил на тайного заговорщика, который готовит в застенках бунт, или по меньшей мере погром. И Быдул его бы осуществил – но в пять часов утра всех революционеров выпустили на свободу по строгому приказу участкового капитана – Мая Круглова.

–>

любовь
26-Mar-14 05:26
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
На компьютере печатать мне совсем неинтересно, оттого что щелчки клавиатуры выбивают из головы все буквы, и она становится обедневшей да вялой, как кочан капусты для голубцов, из которого выпарили все витамины. И даже если в капусту потом добавить мяснорисового фарша, вкусненькова, то голова от этого не поумнеет, а только лишь от излишнего наполнения будет валиться в одну сторону, и в другую, прося себе для крепости чугунную шею.
То ли дело писать по бумаге старинным пером. Проходящего мимо вальяжно горделивого гусака задержать приманить обмануть щепотью сладкой травы, тех зелёных калачиков, что и сам я в детстве со смаком едал будто царское яство, - и тихохонько дёрнув гуся за подхвостье, чтоб без страха он дался, глаза бы не выклевал, сманить у него на обмен за калачики лёгонькое перо – вдохновенной душе неземную отраду.
=================================

Я недавно носил одному редактору сборник своих рассказов. Он даже главный редактор, наиважнейший в издательстве, хотя по внешности судя не скажешь: сам маленький лысенький, мелкий плешивый – но зато брюхо огромное, пузо арбузное, и в нём заключена видно нечистая сила, потому что к мамону сему стекается сходится разный пишущий люд, от талантливых гениев до пустых графоманов.
Кабинет у редактора главного в стиле ампир, или может вампир – я не знаю названья, я так опишу – одно широкое окно занавешено тёмною шторой, а на четырёх канделябрах в углах горят двадцать толстенных свечей, и стены обиты бархатным пурпуром алым – да ещё будто б из потолка шипит музычка, тихая сонная… и вдруг из динамиков – хрясь! – словно голову с телом острым большим топором перемкнули.
Лысенький дядюшка сам напомнил мне губатую жабу со сказки, когда грустно лупясь да жуя челюстями читал мою книжку.- мало,- сказал он мне замогильно, пролистав до конца,- очень мало гробов, мертвецов да разбойников. Залейте мне кроооооовью весь этот пол, и тогда я издам вас.
Вторижды к нему я пришёл всеоружии. И только он книгу открыл – то всадил ему нож прямо в сердце, и чутьчуть провернул чтоб дать крови дорогу. Она сильным потоком извнутри хлестанула, и в этой кипящей бурунной волне смылось чёрт-те куда всё что долгие годы кащейно сбиралось, золоток к золотку: черепа и гробы, мертвецы, вурдалаки, да прочая нечисть. Выхаркнул дядька бледные кости последние – промолвил спасибо – и сдох.
==================================

Когда я после долгой разлуки приезжаю в свою родную деревню и за пять вёрст до неё выхожу из автобуса – тихая гладь да природа вокруг – то мне хочется надолго остаться в чистом поле, построив шалаш или маленькую избу. Много не надо: пусть буду прочим я незаметен, и даже с проезжей машины меня особо не увидать – а кто это там живёт? спросят – да так, местный объездчик. А я стану просто смотреть из окна в чёрно поле весной, жёлто летом да буро осенью; и когда уж зима приспеет, то накроет белой взбитой периной окрести и меня.
Я часто думаю – что остаётся неизменным в нашем мире среди жизненных бурь и душевных страстей? Воспоминания, отвечаю себе. Потому как именно они наделяют сердце моё неизведанной силой, казалось бы уже на плахе самой алчущей тягости, жадной моих унизительных слёз и молений. Но нет; даже в этот карательный миг я у судьбы ничего не прошу, а выглядываю, выгадываю в хмуром лике земли неземную надежду из крохотного сгустка памяти, кой добрым ангелом ещё пульсирует во мне.
===================================

Зря мужики, которые стреляются из охотничьих ружей, нажимают на курок большим пальцем правой ноги. Ведь надо просто отпилить дуло, сделав короткий обрез, и тогда можно пулять хоть даже в висок, держа приклад в правой руке. Или левой, если мужик тот левша, и всегда им был: маленьким школьником за которым мамка носила портфель, красивым юношей от коего беременели влюблённые девчата, или фабричным токарем за штурвалом револьверного станка. Вот так бы он пока отпиливал дуло ружья, то вспомнил всего себя от пуговиц до шнурков, и может погодил бы стреляться – ведь были мгновения, часы, даже годы радостей и счастья. А сейчас лежит дурак с разбитым от пули затылком, да так что лица вообще не узнать – тёплое месиво. Можно хоть сей миг всё это на сковородку, пока не протух – и жарить, парить свежее мясо на поминки.
====================================

- я тебя люблю.- Говорит мне кукла, которую нашёл я на улице. Она на скамейке лежала, опрятная, и без хозяев, а по-другому я бы её не взял, хоть все болтают про меня, что я псих. В больнице, в магазине и на лестничной площадке, притворяясь будто не видят меня, хотя я чуствую, что они так нарочно. Но я не псих, потому что принял бы куклу за живую, и жил с ней вдвоём, а не один – но я понимаю, что это всего лишь кукла. Мне просто одному скучно, а все меня избегают, хулят, поэтому я даже сейчас наедине с ней прикидываюсь дурачком, чтобы меньше было спроса, а то как же я умный объясню всем, что я просто не такой как все. Глупому всё прощается: нищим на улице сбор подаяния, бомжам их вонючая грязность, и мне дураку любая неприличная блажь.
- я хочу кушать, накорми меня.- Только я не понимаю в чём моя неприличность: я ведь просто отстал от всеобщей спешки в поре долгого созерцания – долго любовался окружающим мирои, пока все стремясь взрослели, и остался разумом десятилетнего ребёнка в теле зрелого мужчины. В то время когда люди набавляют к своим годам литров пять полнокровной жизни, я тихонько впитываю в себя всего лишь пятьсот лёгких капель жиденькой крови, которая словно погружает меня в сонный анабиоз, замедляя старение тела и мысли.
Я слушаю, как ожившая кукла мне пискляво говорит:- спой песенку, ты моя мама.- И мне кажется, что хоть один человек на свете уже нуждается в услугах моих, потому что всем остальным ничего от меня не нужно, они просто смеются. И я даже стал радоваться, что хоть этим могу быть полезным, потому что когда забывают, то становится ещё хуже и больнее, как будто я зря здесь родился. Наверное, мне нужно было раньше приманить к себе этих людей, потому что я в самом деле уже не похож на нормального, разучившись общаться. На бумаге ещё я так-сяк, но если я теперь же подойду к близким соседям и попробую сказать им что-нибудь важное, а особенно умное, то от одного лишь ожидания их человечьего отзыва на себя, человека, я тут же сгорю со стыда – или просто умру. Потому что можно умереть даже от такой малости, как неприятие – ведь я же о себе думаю совсем другим мнением, очень нормальным. Мне просто не хватает скорости так быстро осмысливать события, как умеют многие люди.
===================================

Тихо ходики стучат, у дверей танцует эхо – двадцать девять дней назад я решил сюда приехать. Месяц враз пошёл на убыль – двадцать семь, и шесть, и пять – коль играют в сердце трубы, отчего не помечтать.
Когда в городе серо от облак, а на душе тягота из мелких ссор или неудач, то я вспоминаю старый бабулин красный кирпичный под шифером с наличниками глазастый дом, у которого есть два детёныша от берёзы под окном. Теперь они уже выросли, распушились невестясь серёжками, и наверное в зальной комнате не так светло как раньше – когда дед пускал по стенам солнечного зайца, зеркальную улыбку, а я так истово ловил его детскими трепетными горстями, словно и впрямь на обед у нас не ничего более, и упустив этого махонького зайчонку, мы всей семьёй останемся голодными.
Я постоянно мечтаю вернуться в свой дом, сотворить его заново прежним из антикварного мусора, кой, мне кажется, с тех самых времён ещё хранится в подполье – краски, цемент, древесина – хоть в нём давно уже живут незнакомые люди, но я всем сердцем чувствую, что они не понимают внутренней красоты этого существа – для них он всего лишь пристанище, тёпленький кров.
==============================

Утром я вошёл в хату, нарочно загремев полными вёдрами:- Ты ещё лежишь? вставай, рыжая, веснушки греть будем под красным солнцем.
Рассмеялась Олёна прямо в божий угол, так что Христовы медали прозвенели, и он на фотографии бровями загрозился. Сказала девка:- Ладно врать, соня. Ты дома позже меня просыпаешься. Я, бабуль, уже в семь часов у плиты стою, а он глаза открывает, когда сладким завтраком пахнет.
Увидев, что Алексеевна ворочается с кастрюлями да чугунками, Олёна распахнула одеялку, и моё сердце выпрыгнуло из груди, больно ударив по левой ноге. Но девка лишь язык показала, скоренько набросив пёстрый халат. А после удивилась, что сына возле дома нет:- Опять на речку убежал.
- Кто? крендель маковый?- смеканула Мария.- Он поднялся ещё с охвостья петушиного крика. Собрал удочки да навозных червяков, я хлебца ему макнула в подсолнушном масле.
- Не завтракал?- Олёна разливала суп по мискам, отставив самую маленькую.
- Выпил молока с коржиком. Пускай голодуху нагуливает.
Я целовал жену в щёки, а Алексеевна искоса поглядывала и млела как беременеющая тёлка.- Вы себе детишков ещё делать будете? мало их у нас на деревне. Живётся трудно, мужикам заработать негде. А бабы совсем крохи получают. Но ребятёнкам больше любовь нужна, они и без денег вырастут. Рожайте на здоровье,- почти взмолилась старуха, сцепив ладони под своим обнищавшим животом.
После завтрака мы с Олёной погнали корову на луг. Рыжая жена впереди шла всего стада; стегала кнутом понизу, как её научил я. Она в прошлом году чуть глаз себе не вымахнула жёсткой остью бича - вот я испугался тогда за ослепшей ухаживать, да и с месяц обвыкал бабу пугать кузнечиков. Балуется пусть, а Умка в помощники станет ей. Их вдвоём отпускать не страшно, даже если огромный овод сядет с полынного куста на ржавое пятно искусанной коровы. Вздёрнется тёлка на дыбки от режущей боли, чтобы пихнуть Олёну передними копытами, а сын полоснёт рогатую сзади - ходи по струночке.
При таких вздорных мыслях я нагнал жену скорым шагом, обнял её к своей шее, и подержался за живое:- Как ты, милая?
- А слышишь - дышу,- засмеялась Олёнка, да щёлкнула кнутом, от свиста глаза прикрывая.
Мне захотелось всосаться губами в жену, без роздыха - до роспуха. Мне всегда этого хочется; если бы не боязнь показаться ей нежным и умилительным, а то ещё сядет на загривок ярмом всепрощения. Неее; бабам зряшно потакать беспричинной лаской.
Придя к месту, улеглись мы в траве луговой. Рядом коровы жуют бодылья, переваривая зазевавших кузнечиков да стрекоз. Пастух голышом купается на пруду, скинув даже жёлтые сатиновые трусы. Тишина и покой.
Но Умка всё равно нас нашёл. Спросил помощи у глазастого ястреба, а тот сверху выследил.
- Ерёмушкин!!- Кого? чего? ох, выпугал.- Я пруд перекрыл! давай скорее большое ведро под рыбу.
На старой плотине есть бетонная труба для схода воды. Закидал сын русло землёй да кирпичами, и пошарив руками в затоне, себе не поверил. Рыбы видимо невидимо.
Удивился я; а малыш золотыми червонцами глаза мои жжёт, ослепнуть можно.- Мама!- и Олёнка уже впереди нас несётся с подойником.
Прибежали; он показывает на свою запруду:- Здесь они!- Обманулся я, полез вслед за ним. Гонялись мы полчаса, набрали десяток карасей. А с насыпи трактористы хохочут – что за комедия?
Но тут здоровый чебак плюхнул хвостом по мелководью, норовя слизнуть в воду. Олёна как дитя бросилась его ловить, азартно визжа. Да только измазалась прудовым илом - а чебак сверкнул плавниками и юркнул в протоку.
На обратном пути к нам прибился старый Калымёнков мерин. Хозяин ему опутал ноги, чтобы не брыкся - Олёна чешет коня за ухом, пока он пляшет вокруг подойника, хлюпая рыбной водицей. То гопака вприсядку; то раскинув седую гриву ржёт в огороды, призывая древних подруг. А когда напился он, грохнулся оземь как лярва болотная, чтоб шкуру свою линялую сменить на гнедую. Я дурнину сглотнул, душа в пятки: у коня хоть и радуга под хвостом зависла, да ну как пихнёт этот одер копытом меж глаз? Хлыщу долговяза по морде:- не брыкай!- Его волосья клочьями лезут; зубы проел, и со рта жванью прёт в самый нос, когда он целуется, раскатав толстые губы. Сыну понравилось с ним играть - схватив яблоко, Умка носится по лугу от старого одра, а тот фордыбачит, тряся между ног солёным огурцом. Даже Олёна рассмеялась, поглядывая на меня смущёнными глазами, и щеками, и сама как помидор.
- Ты о чём возмечтала?- подлез я к ней с нехорошими намерениями.- Айда в наш сад.
- Зачем?- Зелёных яблочков пожуём.
Она опустила взгляд на моё хотение, и поняла, что идти придётся по обоюдному согласию.
-..., ладно?- прошептала Олёна так тихо, и половину её сонных слов мне не пришлось угадать. Ответил на последнее:- ладно.
Мы уходили как разведчики, прячась от всех любопытных глаз, оставляя стерегущего Умку. И у грушеньки встали друг за дружкой. Я стянул с жены трусики, выгнув её к земле; но застрял на приколье, будто вновь обрящивая старую веру.- родненький, не целуй меня там, стыдно очень,- замолила Олёна тяжко, а сама всё шире расставляла ноги, всеми страстями отдаваясь моим губам. Упёршись плечом в тонкий ствол дерева, она ладонью раздвинула себя, и смочив внутри пальцы, стала мне помогать, солируя то нежно, а то яро в развале музыки и слов. Мой язык чуял напряжение каждой звенящей струны. Лоно благодатной мелодии так широко объяло весь белый свет, упрятав и солнце, что вдруг наступила ночь, всеобщая смерть, и я словно лежал на её могиле, бездыханный.- милый, любимый, ненаглядный, радость моя нежалостная,- смачивала мне губы живая вода,- пощади, я умру сейчас, сгину навечно, но сначала спою тебе, песню споюууоооой, мамочкааааа…- Даже когда она заплакала в мой рот белёсыми слезами, я беречь её не стал; а чтобы не захлебнуться, глотал как днявый сосунок, слизывая капли с мокрых волос. Милая выгнулась подвесным мостом под моим боевым снаряжением, и тогда я втолкнул в неё тяжёлую артиллерию, высчитав до цифирьки, что баба сдюжит. Обозные коняки били в страхе копытами, не желая идти, но любимая моя, оглянувшись, закричала на них. И я вошёл вместе с лошадьми; не злился, не рычал зря, а сцепив зубы, обнимал ладонями их влажные морды, подгоняя себя. Время ласки ушло, и жена моя - уууу! - зверино провыла, сберегая в горле вопль - а я схватил упрямого коренного за узду, порвал её, протащил его за шею на другой берег, а следом волочилась вся батарея. Бомбардиры, пройдя, заорали ура, и выдали такой залп, что даже старого кляча контузило. Мы с Олёной пали на колени.
Обратно я жену нёс в руках, сердца доверительную ценность. А сынок, встретив нас, дразняще высунул язык и подивился:- Ты прямо как древний рыцарь, который барышень охраняет.
Он тут же отбежал подальше, опасаясь порки; но я, сломив ракитовую ветвь, крушить его задницу не стал, а свил палку в узел и привязал к ней бечеву.- Вот игрушка тебе. Учись стрелять из лука, деревенский богатырь.
- Дааа, у меня нет жены,- заканючил шкодливый пацан, будто к луку прилагается невеста в белом платьишке.- И конь тоже нужен.
- Много хочешь,- отказала ему Олёна, на долгие школьные годы разметав пылью детскую мечту.- С большого скакуна ты свалишься оземь, а маленьких поней мы в артели не держим. Про жену я так скажу: она ещё не родилась, и тёща твоя в пелёнках.
Но Умку трудно убедить. Он губу закусил, выдумывая боевые картины из книжек; упрямится:- Не могу я богатырять пешком и беззамужно, как обычный слуга. Тогда хоть велосипед мне купите.
Я согласно кивнул беспутной головой, плюнув на денежные слёзы.- Ладно.- И Олёна лёгким вздохом подтвердила.
Домой вернулись мы, а у Алексеевны на печке опара доходит. Марья ловит её, дрожащую, да обратно в лохань.
- Бабушка, что ты делать будешь?- Умка заводил носом, предчувствуя сладкую сдобу.
- Напеку тебе, сопеля, печенюшек да пирожков с капустой; возьмёшь кошёлку и отправишься в лес к трём медведям.
- Один, что ли?
- А чего там страшного? сядешь на пенёк, съешь пирожок - пока дойдёшь, гостинцы закончатся. Назад воротишься, я ещё накладу доверху. Опять в лес, и так ходючи тудасюда ты аппетит нагуляешь, а ввечеру целый чугунок со щами проглотится. Там уже я картошку томлю с маслицем коровьим. Видел, какой охрясок Ерёма из сливок сбил? желтее, чем плывун в курином яйце… За что у тебя ладошка вспухла?
- Да пчела укусила.
- Небось сызнова её захлопывал в спичечный коробок? отец научил ерунде чепуховой. У бати руки кожовые, поплюёт - вся хворь с тела сходит. А ты мягонький, пчёловый яд тебя пробирает до загривка.
- Мне почти не больно было. Я её потом раздавил сандалем.
- Зряшный убыток. Жива будь - мёду наносила в улей. Они там всей роднёй собираются, с ведёрок льют сок к общей куче, и хвастают, кто тучнее принёс.
- А откуда у них вёдра? Им хозяин делает? сваривает из железа как Ерёмушкин?
- Да ихние черпаки махонькие, цветочные лепесты. Пчёлка подносит ковшик к сочной пылинке и струхивает сладость на донце. Так она за днёву, от рассвета до сумерек, целую множить летает, жужжит по клеверам, по гречихе. В трудах проводит житьё, без лодырства.
- Я их больше не буду убивать. Сам перетерплю.
- Верно. Принеси дров с поленницы, да бери от краю, чтобы по макушке не увалились.
Умка обрадовался дельному поручению:- Ух, наедимся сегодня!- и сбежал во двор. Олёна скоренько встала к плите. Ну а я степенно иду приглашать на пироги деда Пимена…

–>

разведка
19-Mar-14 18:46
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Первоклашки шагают в школу как маленькие буратины: ручки да ножки прямы, а в ладошках зажаты букеты огромных цветов, похожие на разноцветные салюты под звёздами. Раньше в доисторические времена я тащил в поводу тяжелённый портфель с букварями – а у них за спиной лёгонький ранец с компьютером.
Но глазёнки у нас горят одинаково. Будто там, за партой, всё то неизведанное, о коем грезилось в детсадовских снах: потаённые джунгли, штормовые моря, и голубоватые шапки высоченных гор, которых чтобы достичь вершины, нужно поставить друг на дружку всех первоклассников Земли. Под моей партой каждое утро прятались зубастые крокодилы, и я часто, совсем уж загрезив, с ужасом выдёргивал ноги, боясь что откусят. А у соседа витюшки, дружка моего, на жёлтой лужайке африканской саванны паслись три чёрно-белые зебры, спокойно гуляя в проходе меж партами, и учителька постоянно гоняла их хлыстиком, чтоб они не мешали вести урок своим чавканьем. Даже директор, маленький седенький, казался нам волком оборотнем, а за его шамкающим прикусом скрывалась прожорливость бабки ёжки.
=================================

У мальчишки моего сразу пробудился азарт, как у обезьянёнка которому одному не досталось банана, когда все остальные детёныши сидят рядом с ним и сладостно чавкают.
- Давай пускать корабли на пирожиные! Кто победит, тот и купит себе десять штук!
- Не жирно ли будет?- засмеялся я над его неоправданой восторженностью. Я ведь в детстве был чемпионом по запусканию в ручьях всевозможных корабликов, от простых спичек до вычурных из древесной коры благородных корветов.- Мой желудок с десятком справится, а твой сразу всё не потянет, слюной надорвётся.
- А я половину на завтра оставлю!- тут же не растерялся он, что будто и вправду всё выиграл; ну и наглец. На его сладенькой рожице расплылась хитрая улыбка заявленного победителя, и мне он уже предназначил роль слабака задаваки.
Ах, так! меня самого зацепило щепкой: мы быстренько обговорили условия – и внимание! марш! стартанули из глубокой заводи в истоке ручья. Я-то почестному, а этот маленький шкет выгадал целых полметра, бросив свою щепку подальше. И она конечно, взвилась от моей под напором проточной воды – и первой вылетела на стремнину, за пяток секунд здорово увеличив отрыв. Ёпырыпырдяй; теперь уже спор не за пирожные, которых я и сотню куплю просто так, от щедрот – речь идёт об моей загубляемой чести, достоинстве и отваге, что примолкли стыдясь.
Я б, наверное, и дальше волочился за ним как обиженный хвост – но тут его раскоряшная щепка села на мель, прямо в самую грязь. Малыш растерянно всплеснул руками – а у нас уговор, чтоб считать до десьти – и затараторил быстрее электровеника: раздватруляля. Пробубнив за секунду, он бросился к своему кораблю и стащил его в воду за реи, за мачты.
==================================

Посереди проезжей части шла женщина в шляпке и с зонтиком. Она напевала и в такт этой песни танцевала вприпрыжку, стуча об асфальт каблучками – но слов её не было слышно, каблучков заглушали сигналы клаксонов.
Минут через десять к ней подъехала скорая помощь с крестом на плечах и прямо по носу: медсестра и молоденький врач подмогли ей подняться в салон – а потом визгливо машина рванула вперёд. Но всего через две трамвайные остановки она снова замедлила скорость, будто раздумывая над собой, себя слушая – и из неё танцуя стали выходить давешние пассажиры вместе с той женщиной под руку, а впереди всех отчаянно выплясывал шофёр.
Через полчаса грубая милицейская каталажка, в народе зовимая буханкой, нагло сняла их с проезжей части дороги, не дав допеть доплясать, и даже посадила людей в свою клетку как обезьянок, заперев для верности на висячий замок, а потом с визгом понеслась в жёлтую даль, барабаня сиреной себе по ушам. Но уже через пару автобусных остановок она резко тормознула круглой башкой, словно позабыла сзади самое важное, и из её утробы стали прихлопывая в ладоши вылезать хохочущие милиционеры, а с ними вместе пели отпертые из тюрьмы давешние танцоры.
Уже к вечеру пел да плясал весь наш город. Спасибо тебе, незнакомая женщина с зонтиком белым.
===================================

Я раньше думал, что совесть есть не у всех. Что она как награда за выслугу – но не лет – а за подвиги. Если совершил хоть один, даже маленький, то тогда совесть своей лысой головёшкой из самого чрева появляется, и кричит – я родилась! И тут её надо успеть зафиксировать, отчество дать что моя, из моя рождена: а то ведь какой-нибудь шустрый проглот её сразу удочерит, щеголяя потёртым невзрачным нутром – у меня совесть есть.
Но оказалось, что зря я собою здесь хвастался: она каждому дадена. Только у одних в совести тигр рычащий живёт, и если его с утра добрыми кусками не покормить, то он зубами да когтями за день в клочья душу растреплет, ходи собирай себя поветру. А у других совестью ползает маленький клопик: сядет, укусит, зудит, чешется. Боли особой и нет, а всё равно неприятно: скотинка хоть мелкая, да живучая.
====================================

Я люблю сливы. А сливы любят меня. Даже не представляю как мы друг дружку находим в базарной толчее, где каждый спешит всё узнать, и каждому кажется, что вон именно в тех дальних рядах сейчас начинается дешёвая распродажа, сезонная скидка – насильно в подарок суют что ни попадя самое нужное. Полноватая дама ищет себе приталённое платье, и в нём она будет царица – ах вот! вдалеке на бретельках на плечиках светится всё перламутром, и она побежала не веря глазам но предчувствуя свежесть и радость покупки, как в апреле проснувшийся ёжик нюхает носом весну. Постепенный мужчина в очках примеряет степенную шляпу на осень: он уже перебрал на прилавке картузы да кепчонки, но они не подходят к его полномочному виду – мужчина быть хочет похожим на посла атташе, а картузик под пуговкой его делает мелким газетным то бишь репортёром. А вот когда в шляпе – сё да: наружность мужчины такая, что если б по рынку ходили слоны иноземные вместе с погонщиками, то завидев его становились бы все на колено и вручали ему преклонясь свои доверительные грамоты, как делают на дворцовых приёмах. Дедушка седенький подмигнул ему в зеркало, улыбнулся щербато как старый знакомому, сам он ища по этому галдящему базару себе тёпленькие исподние штанишки на лямках. Раньше во многих местах продавались такие, с резинкой по щиколкам, и ворс у них мягкий был крепкий – не рвался; но нынче таких не найти днём с огнём, а торговки ему предлагают, кривясь, всякую непотребную срамоту едва длиньше гульфика – шик до колен. Хотя пареньку молодому, что рядом с прилавком стыдливо стоит в загляденьи, сей товар и к лицу, и к попцу подойдёт – он как выйдет на пляж в этих красочных шортиках, то и девичьи взгляды, и даже постарше словно мухи залипнут на стройной фигуре, её трепеща.
==================================

Когда глубокий сон сморил всю деревню, когда темнота поднялась до верхушек полувековых тополей, трое вышли секретничать во двор Пименовой хаты.
- Точно решил? не боишься?
- Самую чуточку. Азарта и храбрости во мне больше в сто раз.
- Гляди там, не шустри. Сломя голову на рожон не лезь.
- Да что ты, деда. У меня же свадьба назначена.
- Благословляем тебя на высокий полёт, - будто до этого Серафимка низко летал, - и ежели славы желаешь, то справься: но попробуй не справиться. Я сам тогда по возвращении охлестаю тебя, хотечки ты и люб мне, - так сказал Пимен, напутствуя мальца перед испытанием, подвигом.
Еремей важно проверял ремни снаряжения, чтобы не отстегнулись в воздухе. По карманам были Серафимом рассованы разные вещи, и даже совсем лишние, от которых мало проку. Консервный нож, платок носовой, квадратное зеркальце с отбитым углом - лежали в нагрудном; а вот три тыщи солдатских листовок и маленькую кинокамеру Ерёма самолично уложил на дно заплечного рюкзака.
Дед попросил мужика: - Проведайся на улице, - и тот послушался. А Пимен оханько остался с пацаном, шепча ему сучьи заклинания вернуться невредимым. Серафимка застенчиво горбился да стучал ботинками в землю, норовя порвать тесные удила стариковских прощаний.
Скворчали сверчки, будто постное масло на сковородке - щемяще и нежно. Толком не разобрав этой лунной мелодии, Серафим толкнулся от прохладной земли, и тягуче выплыл в звёздный свет из темноты, из рук старика. Еремей, обкусив зубами паутинку, тянувшую след, подумал что придёт время, когда мальчишка не вернётся назад.
Пролетая над спящим Дарьиным холмом, Серафим повстречал в сгустке зреющего орешника недрёмного дзинь-духа. Был светлым цвет его одежды, и карий глаз один, а правый жёлтый - с Луны, наверное, светился.
- привет, парнишка, - промычал сей дух, но Серафимка тех слов не услышал, а разглядел лишь белый клуб пара, вытянувший жало из его рта к небесному куполу. Дзинь-дух схватился жилистыми руками за эту длинную лею как за стропу парашюта , и потянул на себя край неба, разворачивая с ним вместе земную ось.
- Что ты делаешь?! - Серафим закричал, не боясь разбудить поселковые окрести. - Мы все погибнем!!
- глупыш... - рассмеялся дзиньдух, и смех дерзкий был приятен как сладкая пастила вприкуску со зрелыми кавунами. – глуупыыышшш, - повторил дух тягуче. - разве ты не знаешь, что так зачиняется новый день?
Серафимка отряхнул с себя дремотные наваждения, и нырнул глубоко вверх, укрывшись за влажными простынями диких облаков. Он держал путь на далёкую воюющую землю; а туда же по лесному взгорку железным шагом на лошадях ехали бесстрашные рыцари, и в свете полной луны золотились как новенькие дукаты. Молчали они; только латы погрякивали, да скрипели свинокожие перевязи.
Суетливый был у них заводила ротный. То шагов за сто отскочит, врагов вымеряя; то назад вернётся по мелкой тропке, тылы проверить. Павлиньи перья на шлеме полыхали огнём, а в расшитый чепрак коня искусный меч вполз как древесная змея. И затаился под узорной вязью коврика, приснул от тепла да горячего конского пота. Рыцарь спешил воевать недовольников своего короля, и вместе с ним за сиятельного сюзерена выступили в карательный поход толстые бароны, утончённые графы и властительные князья. За хвостами их коней тащились с оружием мелкие дворяне, грызясь из-за случайной ласки господ.
Луна шабашила уже много ночей подряд, без перекуров, сдавая смену солнцу. Серебряные колокольцы королевской облавы звенели в полях, лесах, на смертных крестах голодных деревень; и кто остался из селян - прятался в крапивных зарослях кладбищ, питаясь с вороньём. Распухшие трупы королевских сбиров воняли на всю округу, став поводом расправы с нищим краем. Каратели везли верёвки для висельников.-
Прибавляется утро серым подаянием, и макушки бунтарских кострищ тускнеют на склонах. А между рёбер холмов в долину вползают легионы восторженной знати, бряцающей саблями да палашами. Они словно пришли в древний цирк на кровавое представление, и сознавая воинское превосходство над восставшими трудниками, разговаривали во весь голос, осмеивая бунт. Кабальники зябко отрывались от костров и обречённо проклинали втихомолку буйных командиров: надо было раньше склонить шеи под монаршую милость. Всё было вчера: такое длинное утро, что казалось день не кончится, жизнь не сгинет. Но сегодня настигли псы королевские – шныряя, вынюхивая, грозясь.
Мужики засыкали костры. К бою. Ласка жёлтокрасных небес трогала крючья самодельных пик, резаки длинных сенокосников. Роса намоталась на вилы. Из шатра совета вышел мужицкий лекарь и тоскливо сказал самым ярым: - командиры нас предали, ночью ушли.- -
В лихом полупьяном бреду вынеслись всадники из мелколесья, и подгуживая коней рукоятями сабель, полетели к окопам бешеные. С усов слетала пена; они выплёвывали сопливые сгустки вчерашней крови, рычали матерную брань - глаза их заплыли от песка да ветра, открывая только узкие щёлки.
Командир скакал рядом со знаменосцем. Руку правую свесил вниз, нагнетая в неё и саблю всю оставшую кровь. Он был трезвее да злее других; скрипел зубами, пережёвывая куски разрываемых снарядами товарищей вместе с брызгами конячьих лепехов.
- Растаскивайте лааву по флаааангам! по флааангам!! - заорал командир, когда увидел лица пеших ополченцев, белые от ужаса. Солдаты роняли винтовки, закрывая головы руками, чтоб не зреть блеска сабельных узоров. Если по острому лезвию скатить красный платок, то на землю упадут два лоскута щёлка. Если саблей рубануть человека, то он разрежется от амуниции прямо по пуговицам, и коли лезво не застрянет в жёстких костях крестца, дале мужик развалится сам. А из пары почерёвков будут торчать белые рёбра да сухожилия, коричного цвета лёгкие, синеватые кишки - и чёрную жижку сглотнёт утроба голодной земли.- - -
Боеприпасы у селян кончались. Всё чаще из их окопов слышна ругань - твою мать! - а в обратку от бронемашин с беспамятной солдатнёй - мать твою! - и эхо вхолостую стрижёт длинную бороду тёмных туч. С неба летят дождевые капли словно опилки волосьев; ливень носится на передовой растерянно и незряче, как слепец потерявший поводыря.
В первой линии окопов, принявших смертельные розги броневых пушек да пулемётов, живых нет. Горбатятся на сопревшем поле убитые мужики в грязных рубахах. Только облезлый пёс скулит к селу, волоча перебитую заднюю ногу; а сам хозяин его выворотил на пашне разорванное брюхо кверху. У другого селянина отвалилась голова под осколками снаряда, и куда он теперь с одной жопой - глаза в позвоночник глядят, воет рот хуже сирены.
Есть культи пострашнее: вон экипаж лежит у подбитой машины. Догорает. Уже, видать, в аду побывали трое из них - из обрывков чадящей кожи скалятся чёрные черепа с жёлтыми зубами, визжат от невыносимой боли. А четвёртого танкиста, механика, или черти пожалели, иль ангелы прокляли. Серый турман его души метается по небу - кровью истеку, войну остановите, жизнь вернись - голубью кричит, а человеком нет, не может уже.
Которые бабы детей да стариков увели, те по погребам сидят - но многие с мужами остались. Серые от смерти, в падь земную приникли и светоч подземный тихо зовут: - выйди на люди, хоть миг покажись, какое ты будущее, чтобы не зазря умирать. Может, в детишках воскреснет жизнь. То они сейчас по подвалам сидят малолетние, словно огурцы да помидорки в кадушках - солят рёвом и страхом свои раны за пазухой у взрослых; а как вырастут да памятью окрепнут, мощей не будет нечестивых добра их сильнее. Готовьтесь ироды, начало только.-
С гордой удалью Серафим крался над жёлтым полем, иногда сваливаясь в тёмные ямы воронок. Он снимал кинокамерой это побоище, изгваженное пепельной копотью от раздолбанных домов и тревожным пожарищем захныканных душ. Но главной его целью было попасть во дворец губернатора этого края, и разузнать позорные планы запальщиков войны.
Серафимка прикинулся черноголовым трубочистом: оделся как в сказке, которую дед Пимен ещё давно напевал ему младенчески в уши; измазался грязной костровой сажей. Одна из дворцовых прислужниц помогла ему - забила печной дымоход кухонным рваньём. Полотенца там разные, резаные фартуки. Молодцом девчонка оказалась, не то что некоторые тамошние мужики. Приелись на барских огрызках, усиделись в лакейских комнатушках - и ни гугу. Серафим с ними душой разговаривал, прокламации пел. А они на его да - своё нет.
Парнишка вошёл в ворота. Голову опустил, хоть не с руки ему врагам кланяться. Сторожевой овчар сыто рыкнул: - Кто такой?!
- Трубочист, - отвечает. - Это у вас печь засорилась?
- Камин дворцовый, деревенщина. - Охранник оскалился в жабьем смехе, и обошёл кругом Серафима. Ну да ничего, прикрытие ловкое: на костюме заплаты и шея немытая. Такими здесь селян и представляют. - Привыкли к печкам да кострам, никогда мыла не знали.
Не стерпел паренёк: - Что брешешь, пёс придворный? мы слаще баринков твоих жить будем, когда свободу отвоюем.
- Чего, чего?! да я тебя сейчас прикладом по горбу огрею! ты не только о свободе забудешь, но и в пыль передо мной завалишься.
По горбу Серафимка испугался, потому что там он запрятал кинокамеру. – Простите, дяденька. Взрослые дураки научили, - заканючил, пустив лживые слёзы.
- Пшёл отсюда на кухню, - и служака пихнул его под зад, погнав руганью к боковой лестнице, пристроенной на случай пожара.
А у центрального входа дворца встречали нового командующего войсками. Был он в белоснежном костюме, сшитом на заказ. Из окон неслись восторженные ахи, женщины хлопали в ладоши, а соратники кричали ура. Казалось, что даже негорделивая тряпка на флагштоке воспряла духом, и ветер заплясал вокруг её разноцветной юбки.
Голова дворецкого почтительно склонилась без лести - во дворец приходят и поважнее сановники, из самых столиц. Лощёный мажордом даже удивился на седеющего вояку; поджав губы, вслед посмотрел - куда это его собираются пристроить? такого нескладного.
А военный увалень стал здороваться со слугами, не обходя их стороной, и пожилая буфетница, стоявшая за прилавком, шепнула нарочно громко двум молоденьким официанткам: - съедят его здесь вместе с пирожками. - Девчонки глупо хихикали, пока дворецкий не прогнал их к гостям. Две бабочки в белых фартучках упорхнули кормить голодных пауков, по пути оглядывая крылья свои в золочёных зеркалах.
Первым командующего встретил губернатор края: радушие было таким искренним, что казалось весь он состоял из пухлых обнимающих рук и ошеломительной улыбки – нет, здесь принимают не чужого человека, а брата, побывавшего в долгой разлуке. Пока они вдвоём взошли наверх, властитель успел рассказать кучу шуток и сальностей про своих гостей, посвящая воина чести в общий рыцарский кружок дружбы и доверия.
Поручив гостя заботам своей очаровательной дочери, губернатор, кружась да флиртуя, упрыгал в соседнюю залу. Мгновенно его обаяние сменилось ухмылкой - он собрал тут газетчиков, чтобы купить продажных и пригрозить непокорным.
- Сколько мы стоим? - с любопытным смешком спросил один из бойких.
- Неважно. Главное - вы продаётесь. - Властитель едко оскалился, марая зубами белые кофточки грудастых репортёрш. Мужики взвыли: - Негодяй! кто дал вам право?!
- Тихо!! Дома перед жёнами гонорить будете, а мне нутро ваше известно. Все газеты куплены богатыми людьми, моими лучшими друзьями. И вы напишете, что вам прикажут. Торгуйтесь.
- Сволочь. - обозвал губернатора один из независимых. Их и было пятеро всего, горлопанистых в трибунной баталии. Здоровые охранники поспешили к ним, послоновьи переступая ногами, разминая в руках вытащенные дубинки. Но властитель, захохотав, отмахнулся: - Не надо. Сами вымрут от голода, потому что их блошиную газетёнку не покупает никто. В ней только грязь, и люди боятся обляпаться.
Пока он торговал правду, военный в зале бальной учился танцевать. Куда ему, служивому - он ведь всё по окопам скакал. В правой руке пистолет с полупустой обоймой, а в левой острый свалень врагам под горло. Устал ножик от крови.
Вот и пригласил командарм на быстрый танец губернаторскую дочку. А она сердцеедка без обмана, ни капли не похожа на оплывшего отца. В радость девушке сталось преклонение бравого офицера перед её красотой; хоть он слаб в нынешней музыке, хоть вихляет невпопад задом - но милочка растаяла под платьем от его тихого шёпота, и её снежное сердце уплывало по капле в открытое море доверия и симпатии.
Танец для девушки слишком быстро закончился, потому что отец позвал гостя в свой кабинет. По делу.
- Дело вот в чём, милый друг, - сказал не спеша губернатор, и через слово задумался: как бы похитрее обжулить. - Мы хотим, чтобы вы были жесточе с бунтовщиками. Закон там люди не признают - геройствуют против верховных указов, рушат храмы, даже присвоили фабрики и земли. А с моралью дело обстоит ещё хуже: разврат, безверие, наркотики. Для этого им и заводы нужны - отраву конвейером гнать.
- Дело ещё не закрыто, в нём много кровавых пятен, - мрачно заметил военный, избегая чиновничьего пафоса.
- Но вы, я надеюсь, понимаете опасность смуты в столь трудное время? - взглянул властитель подозрительно, укрываясь тенью бархатных штор. И серые глаза его слились вдруг с провалами нервных щёк - стал он похож на статую в школьном кабинете анатомии. - Всем нам сейчас нелегко, и если справитесь с поручением - просите о любой услуге.
- Просить я не умею, отечеству служу. Оно и вознаградит.
- Вы прямой человек, и хорошо, если бы все такими были, - славословил вслух губернатор, а втайне думал: - или ты выполнишь приказ, или тебя убьют... в любом случае я не прогадаю.-
- Мне пора идти, - развернулся командарм к двери строгой выправкой зрелого породистого пса, которому хозяйские окрики порядком надоели.
- Ещё минуточку, - властитель позорно засуетился, перекладывая на столе бумажный мусор. Вытянув наконец свёрнутый листок, разгладил ладонью: - Здесь список лояльных значительных в крае людей, они вам на месте помогут
Вояка ушёл; из раздвинутых штор, от радости потирая руки, вывалился юркий сановник с важными эполетами на плечах: - Ну теперь мы деревенщину возьмём голыми руками!
- Ты мне, фельдмаршал, сладких слов не говори. - Губернатор к нему подошёл, опёрся на погоны, и не давая вильнуть, зашипел в лицо: - напрямик давай: прольёт он чужую кровь по приказу или штыки солдат обратно повернёт?
Хотелось фельдмаршалу рапортнуть криком: - Служу власти! - но он через доносчиков уже знал о брожении умов в батальонах. Трусится, гад: - Понимаете, правитель - к каждому за подкладку мундира не глянешь. Для полной верности провокация нужна: мы на свой мирный городишко маленькую атомную бомбочку кинем, и на своей крови чужую замесим. А?..
- Ох, и сука ты, - заржав, обнял губернатор первого любимца. - Но за то и уважаю, - мягко увёл его в тайный закуток с кроватью; под розовыми ангелочками они увалились в объятия друг другу. А пока в алькове слышны были греховные стоны, пока явно воняло нечистотами - Серафим щёлкал затвором кинокамеры, сдерживая мерзкое дыхание.
Опутанный уже несекретной тайной лежит под темью ночи бунтующий край. Осень. Горемыка инвалид прошагал по лету сотню вёрст, пристанища нигде не нашёл. - Всё воюете? – спрашивает. – Бьёмся, - отвечают, - кто жив. - За правду иль от скуки? - Да вроде из ничего началось, а вышло - с нечистью схватились, так что кровавая речка берега залила. - Бог в помощь. – Спасибо, теперь в себя веруем.
Отдёрнув брезентовый полог лазарета, внутрь вошла смерть. Походила, гладя тяжелораненых по небритым щекам. - Как здоровьишко, храбрецы? Крепитесь, скоро обозы за вами придут. Вернётесь домой, вылеченные, возьмёте в руки рабочий инструмент - и прямиком налаживать мирную жизнь. А кругом поля колосятся, жнивьё золотом блестит - зеренко к зеренку. Будут детишки сыты да праздны, весело в школу пойдут... Ты чего, солдат, слезу утираешь? Сразу не верится в лучшее, а поживи с моё - поймёшь вечную правду. Я, может, больше жизни за вас страдаю. Ей что, вертихвостке? Кружит по белу свету лёгкостью бытия, бахвалится удалью бесшабашной. Зато все болезные сопли, разлюлималину, мне утирать приходится. Умаялась я от вас, люди! Замучилась.-
Старт атомной ракеты был назначен на два часа ночи. Самый урёмный сон в это время; люди сопят и иногда пукают под одеялом, не сдерживаясь в дремучем страхе погонь, схваток и любовных свиданий. Еремей встречал с цветами Олёнушку, а она опаздывала; у киоска он встал, выглядывая голубенький сарафан с высокими бретельками да синими глазами. Муслим придумывал новый проект электросварки, Надина подсказывала ему свои многограмотные решения, ловко стуча клавишами вычислительной машины. Бродил по посёлку Рафаиль, сонно пресекая тёмное хулиганство в злостных закоулках. Зиновий плакал, устав душой без родного дома. От этого зла он скрипел зубами на своих обидчиков и душил их, выжимая из подушки грязные перья. Встречал Янко праздник новый год. С шоколадом да шампанским; и Вера танцевала одна быстрый вальс, а он всё ждал, когда останутся они под уютным полумраком свечных фонариков. Уходили дальние поезда с вокзальных перронов, и Май Круглов разрывал себя руками, уезжая кусочком в каждом вагоне.
Серафимка сидел на передке летящей ракеты и пытался открутить атомный боезаряд. Он уже облучился настолько, что ладонями подсвечивал себе сам. Но клешни молодые слабы; бомба туго отворачивалась, и щерилась, кусая за пальцы. Полётного времени оставалось чуть - малец приналёг. Он яро пел, путаясь в клятвах да молитвах, коверкая гимны. И хищницу укротил, сломав ей все зубы. Потом сбросил без жалости в море - да возвратился с победой домой.

–>

Марта
17-Mar-14 20:35
Автор: asmolov   Раздел: Проза
В тот день погода хмурилась с утра. Холодный ветер нагнал серых туч, закрывших и без того робкое мартовское солнце. Он забирался в рукава и отвороты одежды прохожих, словно сыщик, высматривавший не осталось ли там чего запрещенного. А в начале марта для холодного ветра запрещенным было все теплое. Люди ежились от его леденящих прикосновений и торопились скорее попасть в дом, где наверняка гудела растопленная печь.
Что может быть лучше, чем прикоснуться озябшими ладонями к горячим стенкам натопленной печи. Внутри нее гудит обжигающий огонь, а стенки, напитавшись теплом, щедро отдают его страждущим. По традиции северных городов, гостя усаживали поближе к печи и потчевали горячим чаем. И все с удовольствием соблюдали этот, передаваемый из поколения в поколение закон, потому что сами не раз оказывались в подобной ситуации на студеном ветру.
Впрочем, все, да не все.
Следом за серыми тучами, ушедшими на юг, исчез и колючий ветер. Неожиданно стало тихо-тихо. Только высоко в синем небе удивленно застыло солнышко. Оно рассматривало безлюдные улицы северного города и даже заглядывало в окна. Однако никто из горожан не появлялся, и на улицах было одиноко. Разве что, крохотная снежинка плавно кружила в синеве, словно выбирая местечко поприличнее.
Впрочем, это было не совсем так.
Снежинка опешила от увиденного внизу и никак не могла принять решение. Она-то ожидала встречу с многочисленными родственниками. Такими же, как она, снежинками. А тут никого. Представляете? Ну, совсем никого внизу. Куда ни глянь. Пару часов назад, когда она еще летела в облаке с подружками к этому городу, все наперебой гадали, как состоится их встреча с теми, кто уже провел на крышах города и его окрестностях всю зиму. Было волнительно предполагать о том, как это все произойдет, ведь они опустятся сверху. Кому-то на голову. А это не всякому понравится. Ведь ворчуны везде есть.
Впрочем, внизу не было никого. Даже ворчунов.
Снежинка плавно описывала огромные круги над безлюдным северным городом, где даже снега не было видно. Куда все подевались? Ей стало удивительно одиноко. Даже страшно. Серая туча с миллионами сестричек, откуда была снежинка родом, бесследно исчезла за горизонтом. Снега нет ни на крышах, ни на улицах, ни на деревьях. Как говорят, и в помине нет. Что же теперь делать. Пусть даже кто-то ошибся в прогнозах, и снега сегодня быть не должно, но она-то уже здесь.
Впрочем, надолго ли.
Южное тепло раньше времени обрушилось на эти края. Не как, снег на голову, но неожиданно. Все мигом стало таять, стекать в лужицы и канавки. К вечеру северный город стал серым городом. Прохожие, подобрав подолы зимней одежды, неуклюже перепрыгивали невесть откуда появившиеся лужи и ручейки. Никто не задумывался, что это ещё утром было снегом. Чистым, искрящимся и холодным. Теперь нечто бесформенное и серое.
Впрочем, снежинка была бы рада и такой встрече.
Только, вот беда, ее родственниц нигде не было. Она осталась одна во всем мире. И что теперь гадать, кто ошибся. Она даже не представляла, что теперь делать. Внизу никогошеньки. Снежинке захотелось заплакать, но она вовремя вспомнила, как ее предостерегали сестрицы в снежном облаке. Заплакать – это последнее, что она сможет сделать в своей жизни.
Впрочем, как теперь жить, она тоже не представляла.
Ей думалось, что внизу будут ждать огромные белоснежные поляны или пышные снежные шапки на крышах домов, но ничего подобного не было. Снежинка все кружила и кружила над серым городом, высматривая хоть кого-нибудь. Все напрасно.
Впрочем, за голыми ветками деревьев мелькнуло что-то белое.
Снежинка понеслась в ту сторону. Времени покружить оставалось все меньше. Удачно миновав ветки и остатки разноцветной бумаги на них, она вылетела к белому пятну, замеченному сверху. Каково же было разочарование, когда она поняла, что это не снег.
Впрочем, это была белоснежная куртка на девочке.
Озорница топала сапожками по лужицам, разбрызгивая воду по сторонам. Очевидно, это так нравилась девчушке, что она даже не заметила, как пушистая снежинка опустилась ей на плечо. Куртка была новой и чистенькой. Казалось даже пахла не серым городом, а чем-то далеким отсюда. Девчушка в ней походила на колобка, вернее - снежный ком.
Впрочем, это был не настоящий снег.
Снежинка оказалось единственной в городе. Вот, ведь, незадача какая. Её предупреждали, что век снежинок нынче короток, но чтобы настолько… Гостье не захотелось исчезнуть бесследно, и снежинка робко спросила девочку:
- Не могла бы ты остановиться, а то я соскользну с твоей куртки.
Девчушка оглянулась по сторонам и, не заметив никого рядом, продолжила скакать по лужам.
- Потише, пожалуйста! – произнесла снежинка, как можно громче. - А то я соскользну в грязь. Мне совсем не хочется там оказаться.
Сообразив, что голос ей не послышался, девочка в белой куртке резко остановилась. Поначалу ей казалось, что это соседские мальчишки решили над ней подшутить, но вскоре мысль растаяла, как снег.
- Ты кто? – прошептала девочка, заговорчески наклоняя голову и прищуриваясь.
- Снежинка, - быстро ответила та.
Если бы у нее были плечики, она бы пожала ими, словно говоря – а кто же ещё. Но их не было. Приходилось надеяться только на сообразительность хозяйки белой курточки.
- А как тебя зовут?
- Марта, - гордо заявила снежинка. – Я мартовская.
- Здорово! – откликнулась девчушка, и тут же раздосадовано шлепнула сапожком по воде. – Эх, жаль меня не Майей зовут… А ты где?
- Да, вот же. У тебя на плече.
Впрочем, это было сказано зря.
Девочка, которую не звали Майя, чуть не смахнула ее рукавичкой, как назойливую муху.
- Осторожно! – взвизгнула Марта. – Не нравится, улечу. Только зачем же так грубо!
- Извини, - девчушка скосила глаз на свое плечо, сообразив, откуда послышался голос, – а-а-а-а, - протянула она, - а я думаю, кто это тут.
Она осторожно подхватила Марту варежкой и стала разглядывать.
- Ух, ты! Красивая… А что ты так поздно. Снег-то растаял. Вон, лужи одни.
- И что, никогошеньки не осталось из наших?
- Не-а, все там, - она кивнула на грязную лужу.
Это была сказано с таким безразличием, что Марта не выдержала и расплакалась.
Впрочем, это было последнее, что она смогла сделать в своей короткой жизни. А девочка, которую никто не назвал Майей, разрыдалась следом. Ей стало вдруг очень совестно, что она просто так, не нарочно, загубила чью-то, пусть и очень крохотную жизнь.
–>

бунт
12-Mar-14 06:02
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Все нынче и в открытую говорят, и шепчутся о мировой власти. Каких-то тайных масонских ложах, заговоре милиардеров, кознях монополий и корпораций, интригах всяких секретных клубов. Но что такое мировая власть и кому она нужна? Только бессмертным людям, потому что всерьёз рассчитывать на владение миром, когда над башкой сама судьба занесла карающий меч несчастного случая или трясучек – трёх сучек – альцгеймера, паркинсона и тремора - может на владенья надеяться только дурак.
Да, знаю что сейчас заговорили и о возможном бессмертии. Толстосумы и вожди уже криогенят себя для заморозки в веках. Может быть, в этом их надежда? что их мозги вместе с душой вставят в тело молодого оболтуса, или даже в торс почти вечного андроида – и тогда они станут бессмертны велики владетельны. А толку? Ведь каждое новое поколение нарождающихся людей, по чести сказать, ни в грош не ставит своих отцов с матерями, и тем более дальнюю по векам родню. Что – при рождении вымывать им мозги и души ради услужения старым господам? Матка боска – это же полная хрень. Есть радость во владении умными и сильными душами: сам представляю, как хитрил бы, провоцировал, иезуитничал с волевыми людьми, с наслаждением духовного оргазма подчиняя их себе. Но владеть тупорылыми роботами, которые по разуму и единой клетки моей не стоят? Увольте – я пас.
=================================

Ой, какое солнышко я увидел сегодня в автобусе! Лет восемнадцати без излишка; с русой косой, которая почти вся была брошена за спину, а на высоком челе только русая чёлочка, и та чё под ветром ласкала то че как близняшка единых утробных кровей.
Фигурка её удивительна – на загляденье туристам в музее; такими их ваяют великие мастера из камня, бронзы, майолика – стараясь выдать из пальцев, изпод резца всю божественную чистоту и красоту созерцания – и едино временно, в сей же миг удушающего желанья сладостный дьявольский грех; то наслаждение, которое скорее всего никогда не испытаешь с ней вьяве, останется в сердце ещё одним звериным клыком сатаны, что ходит по миру героем, сам вкусив все запреты – и дразнит юродствует слащит меня сей владетель отчаянных душ.
===================================

Коричневый мой индеец был сделан из каучука пополам с пластмассой, поэтому гнулся он но не ломался. Его напряжённые мышцы, судя по звериному оскалу размалёванной рожи, в любой момент готовились распрямиться, и я, проходя мимо серванта, иногда невзначай пригибался, вдруг цепляя взглядом угрожающий прищур и так донельзя раскосых глаз; а пучок его орлиных перьев напоминал мне гребень хулиганистого деревенского петуха, который напугал меня в малолетстве. Я тогда кормил бабулиных кур – и он, подлец, вспрыгнув мне на голову, стал шебуршить по ней острыми когтями, выискивая себе червей и прочих насекомых, словно неумелый парикмахер самоучка до крови дерябая мой белобрысенький скальп.
Поэтому впротиву краснокожему индейцу я купил себе бледнолицего ковбойца, надеясь уравнять расстановку сил в теперь уже нашей общей квартире. И поместил его визави – или априори – или даже тетатет на книжном шкафу. Они оба смотрели друг другу в глаза, разделённые огромной пропастью гостиной комнаты, и по их кровожадным взглядам я понимал что они уже обдумывают, как, перебравшись с помощью лассо, срезать скальп у врага. И хоть у ковбойца с самого рождения на резиновой фабрике текла в жилах цивилизованная бледная жижка, но мешали уснуть ему далёкие отзвуки кольтов из глубоких каньонов – тут же будил громкий топот горячих мустангов по выжженой прерии. Даже если бы он всей душой захотел – то не смог примириться с индейцем, боясь показаться трусливым шакалом.
Однажды вечером, лёжа с интересной – дамой? – нет, книжкой – я услышал из зала разбитый звон. Прозвенело зззстекло. Взяв книгу как топор – кверху обухом? – нет, переплётом – я на цыпочках двинулся в комнату, подозрительно вглядываясь в угрожающую темноту, сквозь которую мерещились мне – воры? – да, и душегубы – у коих никогда не бывает совести, чтобы самим зарабатывать на пропитание, и вот они бродят тайком по квартирам, воруя душу губя.
- Ктооооо здеэээсь?!!- я закричал страшным голосом, и зарычал бы – но в вопросе моём нет рычащих, а вставлять их уже было поздно.
- ты порубил всех?!- А никого и не было. Только под шкафом валялся разбитый бокал, в который я к обеду наливаю себе толику самодельного винца – да на полке весело качался из стороны в сторону краснорожий ковбоец, тихонько горланя бесстыдную песню про любимую мэри из штата техас. Он пел о том, что она краше всяких чумазых скво – назло индейцу, который разззъярённо схватился за свой томагавк. Пришлось мне налить и тому стакан мира. А утром они уже вместе, в обнимку, увлечённо отплясывали какую-то джигу на серванте. С тех пор так и не могу их разъединить.
===================================

Помню свою бабулю. Она трусила по двору, переваливаясь как утка, и утром, выгоняя полусонных птиц из сарая, сама походила на вожака всей этой стаи; даже гуси, которые всегда и везде стремятся выдвинуться вперёд, пропускали старушку, шли за ней, казалось глумливо передразнивая её походку. Первым начинал гоготать над бабулей самый толстый да важный гусак; он длинно вытягивал шею над всеми, словно стараясь увидеть предалёкую затуманенную плешь широкого пруда – лошадь доскакала б туда в полминуты, но гуси и утки на каждом шагу спотыкались, суясь носом в сладкую зелёную траву.
Бабуля к ветхой своей старости уже не носила трусов, никаких панталонов, и прочего исподнего белья. Сколько я её помню, на ней всегда было грубое холстиное платье, а сверху него тяжёлый фартук, больше похожий на поповский подрясник. К зиме она ещё надевала овчиную кацавейку без рукавов – и всё. Когда ей нужно было сходить хоть по малой, большой ли нужде – то бабуля просто задирала до пупа все свои юбки и опорожнялась где стояла, где прихватило её – на земле ли, на марсе – как гуска, как утка.
=================================

- Я понял одно: пока ты сама не решишься, я не смогу соблазнить тебя, как бы не вытанцовывал рядом. Потому что наша страсть уже перешла границы – сначала симпатии, потом любви – и подступила к пределам гордыни.
- Расскажи поподробнее. А то ты всё ходишь вокруг да около, философствуешь зря – но может быть, я большего жду.
- Ждёшь. Каждый миг ожидаешь моих жадных поползновений, чтобы словно последний солдат в окружённом врагами окопе до последнего биться, чтоб проверить себя на отвагу и честь. Ты ведь не сдашься теперь.
- Не дамся. Потому что ты сам распалил во мне огнь, тем что не взял меня раньше, по плотскому зову. Ты ведь душу мою захотел поизмучить, любовными пытками извращая её. И последний бастион – моя гордость. А по верности мужу и чести себе я б давно уж сдалась, потому что тебя полюбила.
==================================

- Беда пришла. - На тревожных ногах впёрся дядька Офима в раздевалку, оглядел всех - кто чем занимается. Но уже мужики бросили все дела; только Зиновий спокойно сказал: - Гони её к соседям.
- А там на всех хватит.
Тогда уж Зяма приподнял брови, будто лицо Офимыно спеклось в кулачок от жаркого солнца, и не разглядеть - где глаза, где нос.
- Ну чего ты, Зиновий? мне не веришь? у Рафаиля спроси... - Да выдохнул всё, что тащил сюда скорым ходом в печальном заплечном мешке: - Церковь ночью обобрали и кучку сельских дворов. Народ думает на пришлых.
- Что с отцом? - вскочил Муслим, ища тяжёлое в руку прихватить.
- Да ничего. Он под защитой Круглова.
На эти вести сообщество ответило молчанием с тайным интересом; ходики застучали ещё быстрее, торопя безмятежное время. Ведь чем скорее идут минуты, тем яснее становится самое нелёгкое положение.
Вчера ещё вечером Офима погнал от церкви грязных нездешних босяков, кои побирались на паперти. Те гурьбой побежали к отцу Михаилу жаловаться. А поп как раз переодевался в ризнице, и по расположению сана только молодой служка смог достучаться к нему.
- Что случилось с вами, сирые? - будто прочитал горемычную беду премудрый священник.
А убогие ему в один голос, складно да ладно, словно виноват Офима во всех смертных грехах.
Вышел Михаил на мытое крыльцо: праздная бабка уже низ от грязи подгребала, и вязаный платок почти сбился ей на шею изза яростного усердия. Чистодел недалече листья таскал в охапке, сучья жёг на тусклом огне; сырой дым тёк за подвальное окошко - где свечи лежат, где продукты хранятся.
- Офима злой, почему ты калек ото храма гонишь? - вознёс свою речь отец Михаил, будто проповедь чёл.
- Потому что они не хлеба просят, а на водку сбирают, - возроптал мужик.
- Сие тебе неведомо, глаза их трезвы, - зевнув, перекрестился священник. - Пусти странников на ночь в свою сторожку.
- Чужие они, тёмные. - Но как ни артачился Офима, а пришлось подчиниться поповскому указу.
- Утром открыли церковь: порядок, замки целы. Только в божнице не хватает маленьких иконок, и с ризницы утащены все золотые вещи, - рассказывал мужикам чистодел Офима, потерянно скребя затылок. - Воры сладко карман потешили.
Зиновий двинул стул ближе к нему; сел верхом, раскинувшись кавалерийски вместе с лошадью. Поводья натянулись в его руках, и мосластая кляча заржала от боли. - А другие кражи? по дворам которые.
- Да были ль они? - губы поджал недоверчивый дворня. - Это всё к одному приплетают: там кабанчика спёрли, тут распотрошили автомобильку. А люди сейчас по углам судачат, и в этой шепотне лжа насилует правду. Ночные босяки мирно спали, и вроде как невиновны - двери да окна заперты, ключей нет. Отец Михаил походит на висельника, с ним приходские остались от беды. Но подозревают вот ихних, - Офима мотнул головой в сторону Муслима.
Скребанув клешнями грудь, дядька Зяма попросил: - Муслимушка, бери ребят, да иди сговорись с одноверцами, чтоб бога не призывали. Сами разберёмся - мы ж люди.
Чёрный мужик накинул плащ, кепку кожаную, и похож стал на тайного бунтаря, что сердце в кобуре носит. Янко да Еремей сопроводили его в революцию...
А участковый Круглов пришёл на беседу к отцу Михаилу. У крыльца степенно перекрестился; войдя в храм, купил три толстых свечи. Черница предложила и иконку - но он строго отказался, спрятав улыбку.
По стенам бегал лёгкий шёпот молящихся старух, солнечные зайцы гоняли невесомую сулавесь тряпичной пыли - бабульки достали из сундуков новую одёжу. Те, кто ещё дома узнал о воровстве, натянули на себя древние хламиды, молились истово, пожирая глазами бледного батюшку - такой он радетель, даже службу не отменил.
Снаружи полковник Рафаиль осматривал церковь. Пошатался вокруг минут десять; улыбаясь находке, вернулся к крыльцу.
С приступков на него поглядели двое нищих: просить не стали, а продолжили разговор громче. – Слыхал, у Федосьи чужаки своровали поросят? - спросил один другого, и исподволь взглянул на полковника. Он мог назвать любое имя, Рафаиль всё равно никого не знал.
- Когда это?! - возмутился второй, медленно поднял глаза от сбитых полковничьих каблуков, но сразу отвернулся, не выдержав презрительного ответного взора.
- Сегодня ночью, - осушил свой голос Рафаиль. - Или вы забыли, как селян обокрали?
Слова его застряли у них в печёнках, и едкая желчь полилась из двурушников. Они жалобились да плакали; а прихожане уже выходили из храма, гуртовались вокруг сердобольные. - Село наше благолепное, добром больше века живёт. Вместе мы в радостях и бедах, бога чтим. Здесь наши леса да пашни, пруды, рыба в них, зверюшки за околицей гоняют, хвостами следы метут. Зачем вы сюда, чужие? что приманило в наши края вас, суетных кочевников южных. Сподобились ко Христу оборотиться? ан нет, лба не перехлестите. Правду я тебе скажу, хоть и считаешь меня ты обманком юродивым - если были в посёлке дела чёрные, то по потере головы, без умысла. А с новою верой пришли к селянам воровство да душегубие вослед за жадностью. От вас горечь наша, прости уж за сказ мой.
- Что же ты брешешь, шелудивый поганец?! - вперился в побирушку пожилой мужик с внучкой на руках. - Сам у нас второй день живёшь, вместе со сворой, а уже говоришь от имени всех поселковых.
На дворе поднялся шумуз – выясняли, кто за кого.
Три старухи остались в храме возле упокойных свечей; шептались, приглядывали за батюшкой. Капитан Май поклонился священнику, но припадать к руке не стал - Михаил и не поморщился. - С чем пришёл во дворец веры, сын мой? С болью выстраданной, сердцем сумятным, или повлечь меня хочешь в дебри душевных споров?
Круглов оглядывал сусальное величие превосходящей веры, собирая по закоулкам памяти своих истёрзанных солдатов.
- Спросить хочу, ваше преподобие, от имени всей паствы: люди меня не посылали, но вот сей час во лжи и злобе корчатся. Скажи, отец, про богов наших, разных; сроду от них шума не слышно было, кроме природных гроз, и с неба живая вода в днесь льётся, а не кровь - что же выходит, они нашими руками друг с дружкой серпятся? мы здесь в топоры человеков режем, рубим; души гноим, не жалея баб да малых детей, а они наверху только заклады про нас ставят.
- Если б хоть слово фальшивое я услышал из уст твоих – проклял, знай так! Но тебя лихоманка жалости бьёт, половодьем площадных слов разум смыло. Ты желаешь любви и мира, но не установится на земле благость ожидаемая, пока не победит единая всемогущая вера, и тогда остановит людскую вражду неотвратность кары небесной. И я не знаю, сын мой, чей бог сильнее окажется, а верую всей мытой своей жизни в Иисуса! Я готов истечь христианской кровью на Страшном суде во исполнение своего страждущего обета!..
Зиновий долго уговаривал деда Пимена, второй час на исходе. А тот ни да, ни нет.
- Пойдёшь к нам в вожаки? тебя ведь все уважают.
Старику приятны похвальбы, но авторитет истины ему дороже. - Ты ж не знаешь, Зяма: вдруг именно пришлые устроили эту каверзу, чтоб в душах огня запалить, чтобы на моей земле бунтануть. А я за людей родимых, за землицу берёзовую полмира перевешу - кроме детей да стариков, к ним помилосердствую. - Тут он взъярился: - И нечего мне морали читать о слезе ребёнка! у нас нету другой силы волюшку спасти - только вражьей кровью.
- Ну тогда готовься, паук, к нерушимой мести, - ответил Зиновий на эти слова, и приковал седого деда к высокой скале, чтобы стервятники ему печень клевали. - Потому что не угомонится человек, пока себя в петле не увидит. Плакать станет – ах, что натворил я, зачем месть превознёс - но лживы слёзы его. От собственной боли они, не от чужой. - Зяма ближе к старику нагнулся, с ехидцей: - Ты ведь сам гостей от войны сюда приглашал.
- Было дело. - Пимен вяло махнул креста над собой, боясь прогневить господа. – Думал, жить будем в ладу. Но только склоки изза них, душегубство случиться может.
- Зря ты про Рафаиля говоришь. Он миром хочет уладить, и понимает неприязнь господствующей церкви. Но не по струночке же в самом деле гостям ходить.
- А может, Рафаэль тебя подманивает? не разглядел? - хитро прищурился Пимен, оголив в бороде почти беззубый рот. – Доверчивый ты, Зямушка, хоть и премудрый очень. Сказать можно всё, ухи стерпят любую брехню. Только истину трудно выведать, глубоко она схоронена.
- Вот убей бог, а я верю им, - дядька кулаком постучал в свою душу, заклиная не столько деда, но себя. Видно, Пимен внутрь капнул расплавленным словом, и Зяма аж затрясся от горечи.
Старик молчит,будто мысли уже досказаны. Приснул, что ль.
Недоумённо глянул Зиновий – может, к Пимену смерть подступила: веки закрыты бровями, и синие руки трясутся в конвульсиях запойного пьяницы. – Деда, ты спишь?
- нельзя сёдни спать... - белый хрыч патлатый жевнул пару раз воображаемый мякиш, да запил его глоточками с литровой кружки, больше расплескав молоко. И всё равно он похож на матёрого волка: зубы съедены, в глазах слепучая пелена, от душевной боли сил нет подняться, но зато вечен его пастырьский опыт - деда взял под локоток Зиновий, и семеняча вывел на улицу; к солнцу, к людям.
Селяне сгрудились вокруг, напирая на столетние мощи в просьбах совета и подмоги. - Что нам делать, дедушка? у тебя ума да опыта житейского немерено. Подскажи.
Пимен закружил по лицам злыми глазками: - А то вы не знаете, трусы? Сдаваться ко мне пришли? Волю свою супостатам продать хотите в обмен на мирское благолепие? думать тут нечего, и решать особо не тревожьтесь - обороняться будем всем человечьим подворьем. Против кабалы единоверства, против смертных раздоров. Нынче супостаты мусульман запретят, завтра иудеев, - старик закачал кудлами, крепче прижимаясь к Зиновию, - а после христьян всех под корень, оттого что им тако схотелось, господь повелел. За свою волю нам нужно схватиться до кровавого живота...
Отец Михаил у церкви тоже проповедовал, что пришлые чужаки свою веру в обозе тянут. - Привязали её за шею к лафету пушки, и упираются вести под ярмом главенства да величия, так что у бедняги позвоночки хрустят!
- Посоветуй, батюшка, как нам справиться с бедой, - стал рядом к Михаилу загорелый мужик, оттеняясь погребной бледностью священника; налёг ему на локоть ласково, не допуская своего огрузлого веса.
- Говори, отец родной!! - ворохнулась орава. - Не бойся! Иуды среди нас нет!
Стыдно встало попу за свою христианскую немощь перед этой тысячей, тьмой, а то и больше народу. Он оттолкнул берегущие руки, шагнув навстречу селянам в духе исцеления. - Люди родные. Братья и сёстры. С дальних краёв к нам марширует орда злых кочевников, чтобы принудить посёлок к жизни по новым законам. - Примолк Михаил, набираясь огнедышащих слов, желая в их пламени спалить и тех недоверков, кои его ненавидели, боялись. Он оглядел всех, и двурушные плуты попрятались, угнулись за спины как за громоотводы, пугаясь хлёстких молний. - Но лживые космополиты обманывают вас. Грезят наяву они волей для каждого человека, которая в избе не поместится - будет надо ль терем достраивать. А втихомолку, огородами через, приволокут во хлев стреноженую свободу - отпиленные рога. И мне досмерти стыдно, если вы снова поверите преступным клятвам мировой революции и всеобщего братства!..
Отряды вышагивают. Впереди воробьи, выпятив грудь. За ними вороны, коты, тузики. А потом люди, умытые да причащённые, в белых рубахах. Идут в колонне - лайковой перчатке, блестят серпы и косы, цепья, вилы; здесь за свободу верой отвечают, и нет страшнее в мире этой силы.
Превыше всего любовь. Свобода - любовь. Хватит пьянучить да молчать, утирая немочные слёзки; хватит постыдно заикаться от волнения, боясь вымолвить просьбу. Некого просить - человек никому не должен. Свобода любовь жива и жить будет. Ножами её резали, ядами травили - только без толку.
- Янко, что ты шепчешь под нос? - спросил провожающий Пимен, а тому и ответить нечем, кроме как прощальными соплями. Но негоже мужику слабять перед боем, и отвернувшись к дозревшему саду, он сбрехнул шутя: - Да вот загадал, деда. Если вернусь с войны, а Верочка с пузом, то кроме тебя и подумать не на кого.
Пимену не хотелось останавливать разговор; он подыскивал новые весёлые байки, отдаляя тяжёлый миг прощания. И мужики ему понятливо улыбались, потому что старик сам готов был залечь в неглубоком окопе - пусть поповцы трясутся от страха, пусть подохнет в забвении людская нетерпимость.
Тайком взглянул Зиновий на часы, невидимый за Буслаевой спиной, но обострённый сейчас дедов нюх узрел быстрое движение - пора. Обтёр Пимен ладони, ссыпалась в траву земляная кожура. Мужики окружили деда со всех сторон, хлопочут, смеются: - Когда выйдем из боя, в семи водах купать тебя будем! - и старик крутится между них, взглядывает на каждого, отмахиваясь руками и стыдливым хохотком...
На посёлке уже звенел набат - молодой служка висел на колокольных верёвах и бегал вслед за ними, раскачивая била. Да подвывал звону сам: - ой, люди сирые, бедные, охаморили вас разбойники с чужого света!-
Офима подымался к нему по лестнице: - вот кликуша, - злился, - жизни ещё не видел, а обвинять уж горазд. Изо своих детских страхов решил господа потревожить, балбес.
Чистодел сердито подбежал к звонарю, и отринул его от колоколов - так что тот, вылетая, ударил головой медную юбку большого благовеста. Но звона глупая башка не выбила.
Идут отряды, и некому остановить тяжёлую поступь справедливого мщения. У мужиков в знамёнах веры сила, у мужиков в хоругвях силы совесть; как шли на бой жестоко и красиво - так примут смерть, за жизнь не беспокоясь. Они почти боги, потому что молятся на них дети и жёны, матери с отцами.
- Иван, ты вернёшься? - баба вытерла слёзы ладонью, с надеждой глядя на мужа. Он окинул дом, палисадник, вжался в плечи как снаряд, и покачал боеголовкой. - Не знаю. На площади нас уже ждут. - Мужик целовал очи родные, которые правды понимать не хотели: - Галя, ты подумай, что от нашей свободы останется, коли чужаки всем скопом привалят. Поначалу тишком новая кровь потечёт – здравствуйте, граждане крестьяне, мы к вам с поклоном - а потом земли да леса обовьют колючей проволокой, наймут бандюков для охраны. Не дай бог, Галичка, наглых иноверцев в посёлок пустить. Ты детишкам не говори, а чтоб воя нашего слыхать не было, включи громко музыку...
В пять часов пополудни на площади за церковью собрались прихожане всех вер. Сверху майдан походил на поле ромашек - белых рубашек; они плотно усеяли землю, разделившись надвое. Поповских было много больше.
- Миряне! Братья и сёстры!
Отец Михаил влез на крышу легковой машины, словно попирая частнособственные законы мощью возрождённой религии. - Каким словом мне вознести ко свету ваши обманутые души? Как напоить горящие ненавистью сердца из живительного источника радости? Я ведь и сам не знаю, что за судьба отмерена каждому из вас. Мне неизвестны тайные тропы мирской политики, которую выращивают и лелеют властительные мужи на кровавых плантациях государственной злобы. Секретные козни жаждущих величия денежных воротил тоже упрятаны за семью замками. Опутав тяжёлой золотой сетью обездоленные страны и нищие континенты, запалив огонь войны, безбожники думают, что прибрали к рукам и человеческие души. В звериный клубок власти и денег змеёй вползла вера. Вера во всеобщее космополитское братство, в единобожие православного и мусульманина, иудея и католика. Подобная фальшивая святость убивает истинную свободу человека, дитя божьего. Хоть мы и едины в своём огромном отечестве, но у каждого есть своя малая родина, на которой ему повелел жить господь. В годину великих бед мы объединяемся братьями и сёстрами для отпора проклятому врагу, но обороняя одно великое отечество, каждый из нас помнит о своей тёплой, уютной родимушке - где дом и семья, старики родители и вызревающее хлебное поле. Пусть из теснины хаоса, предательства, да неверия чужаки перебежали к нам, моля о мире. Пусть - мы с добром приняли их. Но злом отплатили они за гостеприимство. Гробами наших детей с далёкой войны, кражами на подворьях, воровством из православной церкви. Чужаки приволокли сюда свои законы, которые до сего дня глубоко прятали в сундуках. А хотим ли мы, хозяева этой земли, жить рабами по чужому уставу? Знаю ваш ответ, и потому говорю за всех – не хотим. Но мы не желаем и кровавой бойни, пусть уходят подобру. Да восславится господь!
- Послушайте теперь и меня!! - перекричал Янко пока тихий ропот толпы, а мужики подняли его глотку как могли высоко на перекрещённых досках. - Горячие слова бросил вам церковный кровобой со своей трибуны. Будто убийцы ваших детей приехали с той войны, сопровождая солдатские гробы. Загляните в свои души, лицемеры! вы не жалели чужих растёрзанных детей, заколотых стариков, трусостью да подлостью подстрекая армию к ещё большим ужасам! Вы лишь проливали для собственного покоя крокодиловы слёзы, да шептали для божеской милости лживые молитвы. И поняли вы эту войну, лишь когда завыли над трупами любимых мужиков, которых сами – слышите, сами! - послали зарабатывать бешеные деньги на пиру проданной жизни. Вы нищета, назначенная властью под всепрощение её подлых грехов! А там, где приказам сопротивляется гордость да воля, где не купить за золото щедрость и мило-сердие, совесть людскую завоёвывают обманом бесы прехитренные в душах, и они уже сейчас смеются до животных коликов над вами. - Янко как мог шире распахнул народу свою глотку, и захохотал искренне, от сердца. - А вот так будут ржать черти в аду, подкидывая дровишки смолёны. – Янка уже не орал по толпе, но словно шептался с каждым. И селянину мнилось, что Яник говорит только с ним; уже понятливые стали переговариваться тихо, пытаясь объяснить соседям трудные слова. Затихли прежние горлохваты, хлюсты надвинули к носу кепки: пробирались наружу ползком, пряча уши, чтоб опасный ветер тревожащих речей не вдул пропаганду. А Янко снова задрал голову, кверху, к небу: - Если бы в моей грешной душе жил сущий господь, он бы вдохнул жизненную силу в мои уста, а сейчас я не могу достучаться в ваши сердца, пуская воздушные шарики. Мне нужно огромные камни сверху кидать, да нет сил с ними к небесам подняться. Серафимка бы смог, но он пожертвовал ради вас, чтобы вызволить всех людей из ужасного болота ненависти. Сбросьте кровавое ярмо страха, и в светлый миг озарения придут благие мысли, назначенная вам великая миссия. Она и есть ваша жизнь.
Не давая остыть Янкиной речи, на средину площади вышел капитан Круглов, нарочно гремя каблуками. - Что вам не в радость? посёлок наш добрый? чистота отношений соседских? Все праздники вместе, столы накрываются на улицах. Храмы наши тени друг на дружку отбрасывают, братаются; боги трясутся за души наши, а нам мало ада небесного, ещё и земную юдоль готовы превратить в геенну огненную. Знаю, душегубы, что в карманах у вас. Ножи. Топоры за поясом. Если вы не поймёте предательство своё, площадь эта зальётся кровью, к реке ручьи потекут, головы поплывут - чёрные и русые, седые да лысые. Черепушки безмозглые. Оглоеды и спиногрызы наши, вот эти детишки, лепешатники курносые, будут лежать со вспоротыми животами, и кишками синими цепляться за стебли трав. На храмы свои оглянитесь, что майдан окружили - не выпустят они нас с алтаря булыжного. Пока клятву не дадим, да злобу свою в жертву не принесём. Мы с Рафаилем уже приготовили добру своё подношение. - Май рукой махнул, и его мужики во главе с полковником выволокли на люди двух давешних церковных бродяг, а при них большой холщовый мешок. - В этой суме лежат кости украденного поросёнка, и твои, поп, золотые погремушки. Проникли ворюги ночью в церковь через незапертое подвальное окошко, и сегодня днём бесстыжие пировали на поляне Дарьиного сада, затравив огнём наш посёлок. Жаль, что третий сбежал, самый ярый - того бы не грех и повесить.
Его речь перебил ужасный рёв: огромный леший, набыча рогатую голову, сквозь строй мужиков тащил в одной руке словно тряпошную куклу - того бродягу, ускользнувшего. Теперь которого и человеком было трудно назвать, так его испохабил в клочья сердитый Бесник. Кинутый рядом с мешком, побирушка испустил дух; а леший, пригнувшись мощью к земле, встал возле Зиновия, и положил лапу ему на плечо. Зяма позорно уткнулся в грязные коричные копыта своими мокрыми глазами...



–>

Липовские страсти
11-Feb-14 18:27
Автор: Николай Зубец   Раздел: Проза
Бог знает, почему хохлячая деревня эта стала Липовкой. На пыльных улицах деревьев вовсе нет. Унылое степное поселенье, но вот название душистое. Когда сюда везли Сергея в колхозном ПАЗике, ужасно пропылённом снаружи и внутри, названье это рисовало тенистые аллеи с медовым ароматом и почему-то пруд с гусями. Пруд, впрочем, был.

Сергей только вернулся из командировки, и сразу хотел выбраться за земляникой – конец июня, всегда он в это время навещал любимую поляну – а тут приказ: в колхоз. Досадно. Коллег из университета уже отправили. Поехал электричками один, а дальше этот ПАЗик пыльный. Ребята уж в поле, а он пока ещё свободный человек и для начала в колхозную столовую подался – там заправляет молодая, разговорчивая Вера. Чего-то напевала одна у раскалённых плит. Сергея расспросила, кто таков; приглядывалась к новичку. Задорная и любопытная хохлушка. В столовой очень жарко.

– Пруд есть у вас?
– А як же?
– Не видел что-то.
– Так то ж за яром, це далэко.
– Где? Покажи.

Сергей подумал, что покажет просто, в какую сторону идти, а та, немножечко помедлив:

– Николы мне. После ужина тилько...
– Спасибо!
– Ты сам придёшь?
– Вроде, сам ещё хожу. Принесут меня что ли?

Не понял он, что по-хохлячьи «сам» значит один. Сергей взять в толк не мог, что так она зондирует, серьёзны ли намеренья его.

В условленное время она пришла слегка преображённой – подкрасилась, наверно. Не из столовой появилась, успела забежать домой. Готовилась к свиданью. И повела куда-то за линию домов вдоль длинного, сначала неприметного овражка, но постепенно набиравшего и ширину, и глубину, где стали по склонам встречаться отчётливые дырки, похожие на гнёзда ласточек, но шире. Сергей шёл молча, поодаль чуть от провожатой, струившей аромат духов, и всё разглядывал те дыры непонятные. Вера пояснила:

– Это лисьи норы.
– Так много? А пруд далеко?
– Теперь уж недалэко.

Небольшой пруд оказался в том же овраге. Сергей немедля искупался, а она не стала, присела на зелёном берегу. Заметно вечерело. Сергей, выжав плавки за кустом, сел рядом и неожиданно увидел, что кругом полно его любимой земляники, он даже сидел на земляничных кустиках. Однако, эта ягода не та лесная, какую он всегда с азартом собирал, а полевая, она послаще. Попробовал – уже слегка хрустит, на солнце высохла – какой-то джем, но остро пахнет детством. Ещё акации кругом распахлись вдруг. Белая душистая акация и девушка под ней в вечерних сумерках. Сергей почувствовал, что ждёт она чего-то, однако он такой совсем уж облегчённой и простой победы над этой молодой наивной поварихой не захотел, не мог себе позволить. Но то ли тут духи её решительно вмешались, то ли акация и земляника удачно поддержали их, а может, просто потому, что он случайно локтем задел её заманчивую грудь, Сергей заколебался. Она склонила голову, но всё же он поднялся:

– Верочка, домой пора.
– Домой?
– Конечно, смеркается уже.

Постепенно прибавлялись звёзды, когда шли молча вдоль оврага. Вдруг на дорогу из темноты кустарника выскакивает странное создание, похожее на собачонку и очень грозно по-вороньи каркает. Да, именно зло каркает!

– Лиса! – вскрикнула Вера и в испуге прижалась к Сергею. – Она защищает лисят!

Может, вообще так лисы лают, а может, им такая хриплая попалась особь, но этот звук нелепый и наглость нападенья Сергея поразили. Он устрашающе затопал и прикрикнул на это странное, худющее, но смелое и злое существо. Оно исчезло. Ещё не раз, однако, из темноты нечистой силой лиса внезапно возникала перед ними и заливалась зловещим карканьем. Вера забивалась под мышку мигом, и получалось, что вроде обнимает он испуганные плечи. Отстранялся очень деликатно, как бы затем, чтоб отпугнуть лису. Но Вера своего почти добилась – когда неясными тропинками по тёмным огородам, тылами к её дому подходили, рука Сергея уже лежала на её плече, не очень, правда, твёрдо, он вроде как её придерживал слегка, не обнимал. Она же всё плотнее жалась – то тёплой грудью вдруг заденет невзначай, то выпуклым бедром скользнёт. А слов за вечер было очень мало. Она вдруг начинала по-хохлячьи что-то, он переспрашивал отдельные слова и повторял. Так, на ходу урок. Когда, к примеру, завиднелась яркая звезда, она сказала: «Зирка!». Он повторил.

Стоят уж у калитки. Зеркальный серп возник на небе, и сбоку от него мерцание звезды. Сергей опять почти поддался однозначному напору – таким эмоциям ведь он совсем не чужд. Но кажется, что всё же так нельзя! Легчайшая победа... На всё готова Вера. А эта звёздочка вблизи луны своим настойчивым миганьем расслабляет, толкает в то понятное, простое и дразнящее пространство ощущений. И что-то надо ведь сказать. Он по-хохлячьи:

– Дывись, вон зирка...

Но не совсем свободно певучим этим языком он овладел, и после «з» предательски по-русски просочилось немного «в» и вышло вроде «звирка», то есть зверь. Она и поняла, что здесь опять лиса и, вскрикнув, так прижалась, что он совсем опешил. И в руки себя взял. Нет! Резко отстранился. Невнятно попрощавшись, оставив повариху в большом недоумении, ушёл.

Не понимал совсем, куда идти. Брёл наугад ночною Липовкой. «Обиделась, конечно. Зачем я так внезапно?» Но, в общем, не жалел. А в звёздной темноте не то её духами ещё долго пахло, не то июньскими ночами так ароматно выдают себя невидимые рощицы акаций.

Тяжёлые будни начались не сразу. Сначала косили горох. Сергей на бункере комбайна восседает с охапкой кустиков, увешенных зелёными стручками, нежась под хохлячьим солнцем, и лакомится сладкими горошинами. Обед и ужин прямо в поле привозили, и управлялась здесь единолично Вера. Столовский грузовик всегда так метко встанет, что его сразу видно почти со всех комбайнов, они мгновенно съедутся. Проворно, как жонглёр, тарелками стреляет Вера, покрикивая весело: «Беритэ! Беритэ!» с удареньем на последнем слоге так, что поначалу слышалось Сергею «Варьете!». И в самом деле, эта шустрая раздача напоминала шоу. Механизаторы, взяв миски, располагались у грузовика, кто сидя, а кто и лёжа. Надо признать, еда не очень вкусная, но можно попросить аджику – «жигу», как здесь говорили. Однако ж, больше не приправой возмещался вкус, а добрыми кусками отварного мяса – кормили щедро на уборке. Всем порции достойные, но всё же видно, что кое-кого Вера выделяет и, вроде невзначай, более почтенным мужикам, обычно комбайнёрам, получше достаётся, чем их помощникам. И комбайнёры тоже различались, эту колхозную субординацию прекрасно Вера знала и соблюдала, все это видели, но не роптали – по высшей справедливости, понятной всем, она распределение вершила. Шеф у Сергея, по кличке Волк, был самым лучшим комбайнёром, всегда в передовых. Постарше всех и, говорят, по молодости самым сильным был в кулачных битвах. Ему от Веры знатный кус говядины за это всё. Вот вслед за Волком Сергей протягивает миску, и Вера, вроде как его не очень замечая, чуть отвернувшись даже, быстро выдаёт огромный, аппетитный шмат, не очень даже втиснувшийся в миску – «Беритэ!». Великодушия такого Сергей не ожидал. На новичка и мужики косятся удивлённо, а Волк переводил всё взгляд со своего куска к Сергею в миску и обратно, сопел, соображая что-то, но молчал. Когда ж такое стало повторяться, не выдержал бывалый комбайнёр:

– Ты что, успел уж к Верце окунуться?
– Нет... И не собирался... Тебе какое дело?
– Да, так. Эта Верца бедовая! Ни одного нового мужика не пропустит. Когда же ты успел? Шустёр уж больно!
– Говорю тебе, не «окунался».
– Не похоже что-то...

Уборочная между тем вошла в тяжёлый ритм. Жаркий ад, пыльный грохот с утра и до ночи. Косьба горошка уже казалась раем. И как ни странно, в это время по ночам к Сергею стала заявляться Вера. Во сне лица не очень видно, зато прекрасно различалось остальное. Легко слетала со своих подмостков «варьете» на руки прямо и сладко прижималась. Все мужики и все комбайны разом исчезали, и поздним вечером вновь у пруда они, среди акаций белых и земляники. Здесь уж Сергей не сдерживал себя. С реальной Верой днём не заговаривал, но с новым интересом просматривал всё «варьете». Сейчас слетит к нему? Нет, это день ещё! А Вера, наливая чай, однажды говорит:

– Завтра в клуб театр приезжает. Придёшь?
– Так ведь работаем же допоздна!
– Председатель рано всех отпустит.
– Тогда, конечно. Сам приду!

Театр театром, но явно Вера взять реванш решила. «Хишница» – сказал про неё Волк. Серёгину пассивность она, конечно, приняла за робость, а вот сейчас, ей показалось, он созрел. Права она отчасти, и время, в общем, на неё работает: ведь женщин никаких кроме неё помощник комбайнёра давно уже не видел, и сны ведь не случайны.

На следующий день Волк, в самом деле, объявил, что трудятся до четырёх часов, а в шесть спектакль. Под жарким солнцем диковато возвращаться – привычно с фарами, уж в темноте, когда без пиджака на мостике комбайна становится прохладно. Сергей успел побриться, чего давно не мог себе позволить, при этом в зеркале мелькало такое загорелое лицо, как будто он из Сочи прилетел. В прохладу клуба явился раньше всех, не нужно никаких билетов – вход свободный. Немного удивило, что не видать автобуса артистов, в большом фойе и в зале, куда он слюбопытничал, нет никого. Лишь паренёк какой-то внезапно появился и исчез.

Сергей сидел в углу безлюдного фойе, и сделалось тоскливо. Всегда вот так в командировках длинных – в какую-то свободную от суеты минуту совсем внезапно, неожиданно придёт тоска по дому. Сначала вспомнятся дочурка, мать, потом жена. Всегда сначала дочь... Бежит к нему через весь двор, раскинув ручки... Тем временем в фойе несмело заглянули две девчушки, лет так примерно трёх, и вскоре начали, визжа, гоняться друг за дружкой по паркету. Две белобрысые сестрички. Набегавшись, к Сергею подошли и вертятся игриво. Конечно, потрепал их по льняным головкам, потом и покружил – общался как с дочуркой. И лапочки вошли в азарт – к Сергею льнут.

Уже народ стал собираться в клубе. Механизаторы с супругами – наряженные, важные, не сразу и узнаешь. Ребята из Воронежа попроще; заметно подшофе, но держатся прилично, разглядывают стенды. К Сергею и сестричкам улыбчиво подходит девушка-подросток с такими же льняными волосами. Он пошутил, что хочет вот забрать её сестёр – она не против. Присела рядом. И тут обвешанный девчушками Сергей увидел Веру посреди фойе. Так искривить лицо! Она как будто собиралась сказать чего-то, но повернулась резко и заспешила в зал, куда уж стали понемногу заходить. Сергей забыл совсем, что именно она и пригласила в клуб! У них здесь вроде как свидание назначено, а он увлёкся. Но ведь смешно – она изобразила ревность! К девчушкам, к этой юной барышне? Он в зал направился, чтоб объясниться. А три девицы, конечно же, за ним. Вера в зале далеко, к нему спиной демонстративно повернулась и с кем-то очень оживлённо говорит. Не стал пока Сергей искать ненужного контакта, в проходе сел, сестрички с ним, естественно – друзья ведь. Уже знал маленьких по именам, хотел было спросить, как старшую зовут, но тут послышалось, что к ней малышка обратилась: «Мама!». Послышалось? Однако, приглядевшись и неожиданно прозрев, невольно растерялся:

– Сколько тебе лет?
– Двадцать два.
– Так это твои дочки?
– А чьи ж ещё?
– А я подумал... Как тебя зовут?
– Аня.

Теперь понятен Верочкин демарш! Так неудобно получилось и непременно с ней надо объясниться. А сам внимательнее всё за Аней наблюдает. Она смутилась:

– Что ты так смотришь?

Он не ответил, а Аня в свою очередь:

– Сколько лет тебе?
– Мне тридцать.
– Почти как мужу моему.
– А где же он?

Промолчала Аня, волосики погладила девочкам.

Начался странный спектакль. На сцене камера тюрьмы, из декораций – одно окно с решёткой. За ним – голубизна. Всего один актёр в тюремной робе – тот самый парень, что мелькнул в фойе. Узник изливает душу. Нелепей не придумать для отдыха колхозников, но жалость выжимается. А Аня возмущённо шепчет вдруг:

– Сволочи! Наделают детей и скроются! Мой тоже... за решёткой... отдыхает от семьи.

Своеобразный женский взгляд на тюрьмы.

В антракте Вера ускользнула и не появилась больше. Многие, правда, ушли. К концу спектакля девочки уснули, приникнув к матери, их Аня еле растолкала. Сергей собрался провожать, но понял, что в деревне такая демонстрация Анюте повредит. Не удержался всё же:

– Где вы живёте?

Она тихонько, чтоб и девчонки не слыхали, рассказала. Во взгляде, в шёпоте Сергей чего-то разглядел, услышал.

Ещё светло и непривычно рано так ложиться спать. Хотел пройтись к пруду, но не нашёл того оврага лисьего, и просто брёл между знакомыми колхозными полями и огородами. Всё этот взгляд и шёпот представлялись. Тихо солнце зашло, а ясный свет всё исходил ещё от розового облака, висевшего в зените, похожего на плотное безе с малиновым вареньем. И свежей желтизной ещё светилась изнутри пшеничная стерня – след, может, их комбайна. Но по прохладному картофельному полю уж тени поползли, в домах за огородами окошки стали загораться, и робко запели ночные цикады. Конечно, в эту ночь приснилась Аня.

А Верочка обиделась совсем. Сергей демонстративно был лишён мясной привычной привилегии. И даже объясниться не получилось – покончив с «варьете», и, вроде, не заметив, что он подходит, Вера впорхнула шустро в кабину к новому столовскому водителю. Волк, наблюдая это всё, осклабился ехидно: «Хишница – я ж говорил».

Уж больно поздно кончалась их работа. Волк больше всех усердствовал – другие комбайнёры покинут поле засветло, они ж с заходом солнца включают фары и продолжают выстригать у нивы шевелюру, всё расширяя ёжичек стерни. Когда приедут в мехотряд, когда Серёга душем насладится, уже почти что полночь. Визиты поздновато наносить, но адрес тот, что нашептала Аня, покоя не даёт. Так колебался пару вечеров, верней ночей. Решился, наконец. Штакетник, дворик, крылечко небольшое, темно в окошках – спят давно. Стучал недолго, Аня открывает. Узнала в темноте и вопросительно застыла. Он начал объяснять, сбиваться. Весь бред внимательно прослушала и улыбнулась:

– Ладно... Заходи.

Свет зажигать не стала, ночного гостя усадила в кухне, из погреба достала солёных огурцов, поставила бутылку самогона.

– Я думала, что ты уж не придёшь.
– Ждала?
– Девчонки ждали... тоже. Ты им...

Из темноты послышался добротный мужской храп. Сергей привстал с налитой стопочкой в руке, а Аня рассмеялась:

– Не обращай внимания, пожалуйста. Мой брат там спит, за перегородкой. Его захочешь, не разбудишь.

Совсем немного выпили, и сразу провалились туда, что описать, пожалуй, невозможно. Часа в четыре Аня разбудила. В общагу заскочил и там ещё совсем чуть-чуть вздремнул.

Сон – главный дефицит. Теперь Сергей стал Волка торопить с полей по вечерам, под душем перестал растягивать блаженство. Нехитрый стол Анюта загодя готовит, но некогда им заниматься. Идиллия какая-то настала, а сну как таковому места почти нет. Девчонки крепко спят, похрапывает брат, когда Сергей неслышно возникает, и продолжают свои сны смотреть, когда Анюта, едва светать начнёт, его проводит тихо. Счёт потерялся дням. Но в общем, их прошло не так уж много – может четыре, а может и неделя – Сергей не понимал, он растворился просто в насыщенном и сумасшедшем ритме.

И вот однажды, только он вошёл, потупилась всегда радушная Анюта:

– Ты извини... Я больше не смогу тебя принять.
– Случилось что-то?
– Да... Мой завтра приезжает...
– Освободился? Ты ж говорила, что ему там долго.
– Зачем тебе всё говорить? С тем развелись мы. Я уж полгода как с другим живу, ещё не расписались.
– Так это он храпит? Вот это номер!
– Ты что? – Анюта усмехнулась. – Храпит, ей богу, братец. А мой... Володя его зовут... лежит в больнице с воспаленьем лёгких. Звонил сегодня из райцентра, что завтра выпишут.

Серёга очень растерялся и что-то вроде «Да-а-а...» тянул, а Аня всё оправдывалась как бы:

– Я ни за что бы не связалась с ним – пьёт здорово, но он меня с девчонками берёт, его родители согласны, они на хуторе...
– На хуторе... С девчонками... Тебе видней... Так завтра же? Сегодня я останусь... Ладно? Налей, пожалуйста!

Давно Сергею ничего не снилось. А здесь он вроде в поезде, стучат отчётливо колёса, и Аня – проводница. Они вдвоём в вагоне. Вот остановка, колёса стихли, но очень сильно колотят в дверь. Чего-то испугалась проводница и по-хохлячьи спрашивает всё:

– Шо робыть? Шо робыть?
– А пошли-ка ты их! В другой вагон! Чего так ломятся?
...Сергей очнулся. Темнота. В дверь громкий стук. Анюта мечется:
– Приихал Вовка! Шо робыть!
– Не открывай.

Из-за двери и стук, и брань. Сергей никак не может разыскать хоть что-то из одежды. Одно понятно – будет мордобой, но ведь не голым же. Анюта через дверь ведёт переговоры: Ты почему же ночью? Ты с кем? На чём приехал? Когда ж ты выписался? Из-за двери свои горячие вопросы: Не открываешь почему? Кто у тебя? Кого ты прячешь?

Анюта мечется и паникует. Сергей тихонечко её позвал и попросил найти одежду. Одетым лучше как-то. За дверью слышен рокот мотоцикла и разговор – Володя не один. От шума объявился голос брата, кричит спросонья: «Ты или прогони его, или впусти! Два часа ночи! Поспать мне дайте!». Сергей Анюте:

– Окно открой.
– Не открываются они! Лезь в погреб!
– Ты что? Мне на работу скоро. А он же не уйдёт – он как к себе домой. Замёрзну там!
– Замёрзнешь! Шо робыть?

Конечно, по-хорошему Сергею б выйти и этого Володю разогнать, но тот ведь собирается жениться, взять с детьми. Нельзя судьбу ей портить.

– А на чердак залезть?
– Из хаты хода нет. Шо нам робыть!

Впустить нельзя, а дверь почти ломают. Анюта умоляет его приехать днём, сейчас он, дескать, пьян, перепугает дочек. Но тот уже ревёт: «Открой! Там кто-то у тебя! Убью! Открой! Уедем, если всё в порядке!» И снова брат кричит, чтобы затихли. Конечно, будет мордобой и, несомненно, побьют Серёгу – ведь справедливый гнев прибавит мощи, они и так вдвоём, а Анин брат, если вмешается, то только им поможет. Анюту жалко, но надо начинать. И лучше первым. Она к нему прижалась и снова:

– Шо робыть?
– Анюта, открывай! – и по льняной головке потрепал.

Она отворила засов, но так напор сдержать сумела гениально, что Вовку даже чуть оттеснила от двери, уже разборки их идут снаружи. Сергей подкрался к приотворенной двери и приготовился, как он войдёт, ударить первым, сбить сразу с ног. Дружок сидит на заведённом мотоцикле за оградой, вмешаться не успеет – ему достанется второй удар. Затем в седло и до свиданья! И бросить мотоцикл неподалёку. Ударить хорошо Сергей наверно сможет и даже с ног свалить, он боксом занимался и драк особенно бояться не привык, но как бить незнакомца ни за что? Нет выхода! Иначе несомненно измолотят самого. Да, бить первым надо! А если Вовка поколотит Аню после? Тут уж надеяться на брата остаётся.

Тем временем Анюта делает успехи – Володю постепенно всё теснит. Тот хорохорится, в дом рвётся, кого-то хочет разыскать, ещё кричит «Убью!», но он уже почти в калитке. Серёга уловил Анютин план! Они ослеплены мотоциклетной фарой, их глушит шум мотора, она их отвлекает, а он, конечно, должен в темноте отпрыгнуть вбок, в кусты сирени. И честь Анюты спасена! И никого напрасно бить не надо! Сергей тихонечко стал щелку расширять, уже готов к прыжку, но тут скрипучим голосом, протяжно, очень громко запела старенькая дверь – все разговоры у калитки разом смолкли. «Кто-то две-ерь открывае-ет...», также нараспев, но не таким уже решительным, как прежде, голосом проговорил Володя и, отстранив остолбеневшую Анюту, неспешными шагами направился к крыльцу. Серёга в темноте занёс кулак. Володя всё ещё чего-то медлит. Вдруг в самый-самый распоследний миг мимо Сергея, его и не заметив, с надрывным криком «Мама! Мама!» проносится из комнаты малышка. И словно ангел в белой распашонке взлетела на руки к Анюте, рванувшейся навстречу, а та, уже прижав к груди дочурку и сразу непомерно осмелев, Володьку как пушинку турнула со двора: «Всё ж разбудил дитя! Катись, катись отсюда!»

Под общий шум Серёга ласточкой сглиссировал в заветный куст. Они стоят всего лишь в двух-трёх метрах! Но спорить продолжают, не изменив тональность – не видели. Сергей сосредоточенно ползёт к соседскому забору, вот он, штакетник, такой же точно, что и на улицу выходит. Прыжок и – быть не может! – на улицу и выскочил как раз, немного впереди от мотоцикла. Волнуясь, сбился с курса! В кустах пополз не так. Спасибо, руль слегка отвёрнут, немного фара смотрит вбок, он в темной зоне. К забору плотно прижимаясь, сначала медленно, почти что крадучись, потом быстрее, всё быстрее, уходит прочь. Анюте не испортили судьбу!

...В один из дней на поле вышли сразу все колхозники. После дождей валки колосьев покрылись изумрудными ростками, буквально приросли к земле, и, чтобы захватить комбайном, вручную вилами их отрывали. Корабль полей тихонечко плывёт среди народной массы, и с высоты Сергей ещё издалека среди косынок пёстрых узнал льняные волосы, она с Володей. Жарко. «Есть попить?» – Володя снизу машет Волку. Сергей взял термос с колодезной водой, зовёт на мостик. Тот вкусно пьёт, не торопясь, и с капитаном Волком беседу завязал о чём-то деревенском. Сергей кричит Анюте с палубы:

– Девушка! И вы попейте!

Та отмахнулась. И только он сумел перехватить едва-едва заметную улыбку.

В начале августа закончилась уборка. И городских в том самом ПАЗике уже везут на станцию. Столовую проехали, Сергею показалось, что напоследок кто-то в окошко выглянул. Он помахал рукой. Вот домик за штакетником мелькнул и белобрысые сестрёнки у калитки. Сергей им тоже машет, не поняли они, но вслед глядят.

И скрылась Липовка за пыльными клубами.


























–>

бык
10-Feb-14 22:17
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
… Пилили мы вчера лишаковые тополя возле Марьиного погреба. Тимоха с топором ждал хваткого удара, нацелясь уже секирой выше комля на пару локтей, а мы с Василём двуручкой жали, выбрызгивая вместо опилок в разные стороны древесных жуков. И разбегались от нас писклявые козявки.
Присел дед Пимен на оскоплённый пень; поводя хитрым глазом, затеял свою беседу для Умки.
- Вот, ребята, в старое время лесов было много больше. Такая их куча, что и слон за год не насерет, а эту животину я видел по телевизору. Наши хаты прятались средь деревьев, и только дымок курился из золотушных печей. Колодезную воду тягали - аж сводило зубы родниковой стынью. Выхожу я к летнему утру с пустой ведёркой, хвать журавля за клюв - да внутрь его попускаю, в самый лягушатник. Достаю полное, а вода серебрит белым инеем - это летом. Ну почему, спрашивайте?
- Почему?- Умка заглядывает в дедов рот и ничего там не видит. Только тёмный провал впалых щёк да козыль курительной трубки. Выдувая из лёгких благий дым самосада, Пимен поучительно стучит пальцами по деревянной седушке:- Потому что природа была добра к человеку, гордому и сильному. А ныне всё больше человечки на славной земле плодятся - и чести не нося, загнивают в могильной пахоте, что у нас с тобой под ногами. Как верует дядя Янко, они назначены для брожения новой почвы, на которой взродятся божественные души. Понял, гусямор чубатый?
- Немножко понял,- ковырнул Умка в носу мозговые извилины.
- За это я с тобой поделюсь военным секретом. Батька твой его знает, да Тимоха только. Во славу прошлого за судьбу боевую имел я наградной револьвер. Берёг три войны, а в мирное время бока ему чистил, чтобы блестели.
- Где он?! Покажи, дедушка!- вскинулся пацан к верхушке тополя, нетерпеливо затопав сандалиями по траве.
- Рад бы. Да бабка моя, трусиха седая, когда ум выжила, то закопала его вместе с наганом подле нашей хаты. И вскорости умерла. Что мне делать теперь - хоть на тот свет отправляйся за покаянием.
- Ерёмушкин, дай лопату, я копать пойду,- малыш её споро выхватил из моих рук.- А откуда начать?
Дед улыбнулся в усы, и размерил ладонью.- От сарая растут кусты. Вот под ними вернее всего. Потому как другие скрытные места мне из окон видно, и я бы прищучил старуху. Сруби крапиву да приступай - бог в помощь.
- А Ерёмушкин говорит, что бога нету.
- Вот за такие речи не будет тебе подмоги.- Пимен сабельным взглядом коснулся моей склонённой шеи. Будь он поострее наточен, башка моя слетела к ногам Василя.- Господь есть у каждого родничка: ему повивальная баба сразу в чистую душу запихивает, накрепко стянув потом пуговицы. Ты ещё своё нутро не обглядывал как следует.
Умка оказался мелким землекопом, едва доставая вихрастой макушкой до черенка лопаты. Но копытит он чернозём крапивными волдырями на ладонях, не жалуется - пистолет с барабанными патронами свет ему застил. А мы разложили снедь на пеньке, пропустив наголодь по одной чарке.
Возле погреба встала Олёнка, под солнцем светясь; и босыми ногами в корыте гваздает глину. Замесила её с соломой, чтобы крепкой была. Вокруг погребца набила дранку крест накрест – ровненько, как только бабы умеют. Солома в воде замокрела, кожу не дерёт - и Олёна вдавливает глину, чтобы глубже взялась.
Ветерок пучеглазый сердится, пинает меня:- иди к жене, помогай, хватит с мужиками лясы точить.- Тут же Тимоха похвалил:- Загляденье у тебя баба. На такую бы всю жизнь смотреть, красоте радуясь. Ты её защити от своих гулянок, не предавай. Счастью повтора нет.
- Взрослый уже, сам разберусь,- грубо ответил я; да подумал о железной клетке, в которой запру жену нынче вечером. Огромные навесные замки без отмычек, прутья толстые, и подавалка для еды. Горшок в клетку - сам выносить буду. Если заболеет, то никаких докторов - лесная ведунья справится с хворью.
Вот как фортуна оборачивается задом: Олёнушку в люди водить опасно - позавидуют, красоту сглазят. Вымучаюсь я ревностью.
Мои мысли отвлёк дед Пимен:- За кем это они понеслись, хмарью пыля?- Он заводил глазами, следя председательский газик. Подождал чуток:- Кажись, к нам направляются.
Тимоха хватанул бутылку и спрятал её в траве, прикрыв кепкой как полевого мыша. Но рюмку с пенька убрать не успел; она заорала председателю во весь голос - спасите!
- Опять пьянствуете, колупаи.- Пред скокнул первым из машины, через сиденье выглядывал зоотехник. Василь гордо поднял пузырь с земли, обтёр ладонью:- Срочные работы закончились; остались те, что в лес не убегут. Вы, Олег Веньяминович, по делу или прохиндеев катаете?- он зло поглядел за спину сельского головы.
Председатель вступился:- Зоотехник на фермах каждый день мается, а вас я вижу, когда угрожает стихийное бедствие.
- Хватит лаять. Опять ведь к нам приехал за помощью.-Тимоха виновато сверлил пуговицу на модном Олеговом костюме.- Наверно, с быком что случилось?
Молодой голова яро махнул руками:- Ну вот ты же знаешь всё! почему скотника не предупредил, сдавая стадо? Бык потоптал деда Матвеича, да рогом пырнул. Спасибо, мужики успели вытащить - врачиха сказала, что обойдётся. Вы собирайтесь оба: валить бугая надо, толку от него в съёбке уже не будет.
Зоотехник поддакивал этим словам - резать быка. Тот огулял добрую половину коров, своим весом измучив; и хоть бы с толком лез, покрывая молодьём, а то лишь холостые меты ставит. По всему видать, пьяный Матвеич разбудил у бугая дремавшую ревность - а есть ли в животном сердечная душа? или кусок мяса под денежным ценником.
- Ружьё возьмите,- предрёк дед Пимен.- Теперь к дурню не подступишься.
- Куда его стрелять?- Тимошка ещё не расчехлил кобуру, а пули уже летели над деревней, дробя золотые шары свежего навозного воздуха.
Олег пошептался с зоотехником, вдруг осерчал на того:- Глупости говоришь. Это по всему выгону лужи крови, да ждать ещё час, пока он измотается.- И обернулся к мужикам:- Бейте в ухо медвежьим зарядом. До победного.
- Езжай вперёд,- тяжело вздохнул добрый Василь.- А мы следом на мотоцикле.
Предов газик запылил обратно; Олег бибикнул, напугав Полянку с ведром. Та видно, вышла по воду новости разузнать.- Иду, смотрю, Тимоня, не мало ли вам вчетвером одной бутылки.
- Мы и банку выдуем, кабы ты угостила даром.
- А чего это председатель сюда на двух колёсах прискочил, взмыленный будто? случилось, наверное?
Василь угрюмо разлил остатки:- Случилось. Свинья в жопе рылась. Всюду ты, божья слякоть, слёзы льёшь, кабуть больше всех надо.
-Я не тебе говорю, а Тимоше.
- Всё, бабка, уезжаю я. Дел невпроворот.- Тимофей загрыз огурца. Ушли с Василём. Солнце уже клонится на подушку - как дня и не было, весь в работе иссяк.
- Идёт Умка, тарахтит колёсами.- Я улыбнулся, глядя на измученную согбень пацана.- Зря обманул, теперь покоя ногам не даст.
- Правду сказал я, вот те крест,- Пимен истово омахнулся, лупатясь в ребячьи глаза.- Ну что, малой, грустен ты? видно, одних червей накопал да рванину бабкину.
Умка исподлобья оглядел компанию, взял ломоть сала с хлебом. Дед суетливо подвинул ему миску печёной картохи:- Был наган. Вот делся куда - дай бог памяти дырявой головушке.
- Пропил, наверное,- встряла ехидная Полянка.
Старик забразжал на неё:- Дура, за такое дело расстрелять могли,- и погнал бабку со двора.
А пацанёнок молчком жевал хлебосало да надеялся на чудо - большой револьвер, чтоб за поясом носить, обтянув солдатским ремнём. Пимен гладил его русую голову коржавой рукой:- Завтра мы станем искать вместе. Я в своей башке лопатой поскребу, а ты мне на земле копать подсобишь. И как найдём - то дам тебе стрельнуть.
Дед ещё соловьём разливался, закутав Умку в тёплый каракулевый жилет, певал ему душевно. Но малыш давно спал, и не увидел даже маму. Как подошла к нам Олёна, на росную траву уставила крынку вечорового молока с бульками коровьего пара. Приняла сына из удручённых дедовых рук в свои сильные, волшебно качая детские сны между оранжевых гор да синих озёр.
Прощается с нами золотой день, трепля седые волосы старика. А я шепчу себе под нос:- хайяя, хайяхо, хайяя, хайяхо; жаль, Пимен, что ничегошеньки ты внукам не разъяснил - как жить, для кого дано, и куда деться потом.-
- плутуешь, Ерёма; по мере взросления вашего я сам являю пример разума. Белый свет всегда одинаков будет: мужики да бабы, славнее не придумает бог. Долго ли, коротко продлится в отечестве гульба сиротская, но снова люди к вере обернутся, к семьям да детишкам. Люби милую жену, Ерёма, до смертных коликов; душу попросит - отдай, потому как лучшей бабы нету для тебя на земле. Я это сердцем почуял, когда она в лапотя твои бросилась после аварии год назад. Ты пьяный грохнулся с вышки и проклятому государству задарма отлил полведра крови. Береги себя да помни: настрадалась девка, жертвуй ей. А за сына я похлопочу сам; оплету его паутиной, что мышь не проскочит. Вот и весь мой будний зарок: нового не сказал, но к сердцу пришлось-…
===============================

Троллейбусы автобусы трамваи давно нужно делать круглястыми, а не коробкастыми. Потому что так они больше всего похожи на своих коллег из мультфильмов – ведь дети и взрослые очень мультики любят. В круглом транспорте не будет скандалов и ссор – он же шар – наоборот, все молодые станут уступать место старичкам, а те вежливо с улыбкой отнёкиваться. Почему люди враждуют в автобусах? оттого что салоны квадратны и везде отовсюду торчат острые углы, об которые колется сердце. На каждый зигзаг визгливого тормоза душа отзывается игольчатой болью, а если сам укололся серьёзно, то обязательно хочется тыкнуть шилом соседа, чтобы не радовался – вот пассажиры и затачивают языки друг на друга.
А шар? а круг – в нём всего одна палка диаметра, да и та удобно пролегает сверху вместо поручня, и на ней рядышком возлегают ладони стоящих – касаясь и нежа друг дружку. Снаружи круглый автобус похож на доброго дядюшку с сияющими глазами – квадратный же словно злой дальний родственник, к которому незвано приехали гости, и он клацает на них нижней челюстью, угрюмо мигая фарами.
Жаль, но пока что не хватает ума и фантазии автоглупожаднозаводчикам.
==================================

Каждый вечер с мясокомбината сбрасывают дневные запахи, и по воздуху то прямо, то виляя между высоких деревьев ветер несёт ароматы коров и свиней, лошадей. Если сегодня были убиенны коровы, к запаху обязательно примешается поминальный звон шейных колокольчиков-боталов и резкий свист пастушьих хлыстов по коровьим хвостам. А занюхнув пряный воздух особо глубоко – до сердца и почек – можно почуять стук копыт по утренней росной траве и тихие голоса сонных баб, провожающих тёлок на выпас. Едва чуть погавкивают из ворот тоже додрёмывающие собаки, лениво подбирая свой лай к новому солнечному дню. В хлеву забухтели ненасытные хавроньи: им хоть сколько помоев ни дай, всё равно будут через стенку друг дружке жалиться что хозяева их недокармливают, а пуще в голоде держат, чёрном теле. Тела у них действительно чёрны, но только от грязи, в которой они с большим удовольствием возятся, смывая со шкуры всяких лихих паразитов, присосавшихся к сальцу. Рядом беленькие поросятки приложились к молочным соськам и никак их от сладкого не оторвать. У закуты бьёт лошадь копытами, что сейчас ей на жаркий сенокос нужно ехать, что надо напиться с ведёрка впрок и по самую хряпку, а хозяин после вчерашней гулянки еле волочит за собою штаны, то и дело хлебая из банки рассол. Лошадка потрясла головой; с куцей гривы слетели седеющие волосы; тихо загрякала на шее не снятая на ночь узда. В хлеву пахнет сеном, навозом и деревенскими снами. А с мясокомбината тянет чистой и светлой памятью павших.
=====================================

Мне так и не понять: кто прав, а кто виноват в истории. Да бывает ли она – полная правота? Революция вроде бы замышлялась для доброго дела, для вызволения народа из рабства властей и духовенств – но когда красные порубили белых, то пришли над людьми покомандовать новые рабочекрестьянские пройдохи, владетели душ да земель.
Или во второй мировой войне победили мы, русские; а вот жить стали лучше германцы, итальяшки, австрияки: потому ли что они глубоко покаялись перед богом – как говорят те, кто видел их стоящими на коленях в слезах – то ли гдето в потайных загашниках припрятали награбленное и потом раскрутились на эти денежки.
Демократия тоже покоя мне не даёт; молодая она да глупая – пустой злобы в ней много, и жадность сверхов перехлёстывает. Таскается по огромному миру с железными кулаками, суёт любому прохожему в нос и по лбу, не давая даже человеку раздумать – какое от неё благо. Поэтому каждому, кого из простых безоружных ни спроси, большим злом она кажется, превеликое горе. А те кто посложнее – с наганом при власти – горой за неё стоят, танками да ракетами за неё в небо пуляют.
=====================================

Сидит на скамейке симпатичная девчонка. Высокий чистый кавказский лобик, точёные татарские скулки, и синие руские глазки над славным вздёрнутым носиком. Грязные нечёсаные волосы растрепались по ветру как пакля на древке трубочиста.
А ножки- загляденье. Чуть загорелые; но не турецкоегипетским сковородным зноем, которым покрывается бледный карась в панировочных сухарях – а лёгким оттенком топлёного молока, в коем коптили золотистого палтуса. Смак объеденья – икорки, коленки и в сандалиях пальчики. Пиво глушит, глотая сгорла.
С тонкой лебяжьей шейки по ложбинке между молоденькими упругими грудями стекает под футболку солнечное звонкое монисто, и когда девчонка от ветра ли, от взглядов нескромных поводит завлекательно плечиками, то под белой прозрачной тканью всё так и звенит, всё поёт себя утверждающе. Сосёт чёрную папиросу, поминутно сплёвывая на асфальт.
Рядом с нею двухлетний мальчонка – по виду сыночек её – играется с пегим котёнком, ворочая его кверху пузом, но тот чурается ласки и всякий миг норовит малыша за палец куснуть. Они оба то обиженно мяучат, то снова хохочут друг за другом вприпрыжку. А со скамейки эта девка визгливо орёт по их душам про безмозглых дебилов, про чтоб они сдохли, и больно бьёт кулаком в темечко за непослушание.
Зачем рожала, ась? зачем сама родилась.

–>

Светка и Рустик
10-Feb-14 22:17
Автор: asmolov   Раздел: Проза
В небольшом аквариуме стайка рыбешек медленно кружила среди башенок и водорослей, окутанных вихрями мелких пузырьков воздуха, чем-то напоминавших снежинки, с той лишь разницей, что они поднимались вверх. У лежащей на мелкой гальке разбитой амфоры, суетились вечно занятые чем-то сомята, а по стенке зеленоватого стекала, словно промышленный альпинист скользила большая улитка. Обитатели миниатюрного подводного царства с любопытством скосили черные бусинки немигающих глаз на заглянувшую в комнату сухощавую женщину неопределенного возраста.
- Свет, Руслан пришел, - сообщила она лежащей на широкой кровати блондинке.
Та засуетилась, приводя себя в порядок и озабоченно озираясь на дверь. Из коридора небольшой квартиры слышались приглушенные голоса хозяйки и гостя. Судя по тембру и неторопливым коротким фразам, мужчина представлялся уверенным в себе крепышом. Так оно и было на самом деле.
- Свет, привет, - привычно произнес он и, чмокнув в щеку лежащую на высокой подушке блондинку, сел на край кровати подле нее. – Как ты?
- Лучше всех, - с нескрываемой тоской откликнулась она, словно из другого мира. – Смотрела вчера открытие в Сочи. Из наших никого. Подъемники шикарные, да и трассы выглядят красиво. Никогда такого порядка не видела там.
- Завидно ? – Руслан сгреб ее бледную неподвижную руку в свои огромные, словно лопаты ладони, и нежно погладил, словно пытаясь отогреть. – Мы еще покатаемся с тобой. Вот увидишь.
- Не в этой жизни.
Он молча достал из внутреннего кармана кожаного пиджака флажок с символикой олимпийских игр в Сочи и, сунув его в лапы плюшевому медвежонку, который словно только того и ждал, стал размахивать обоими перед блондинкой. Подражая зычному голосу судьи-информатора на страте, Руслан громко произнес:
- На старт вызывается Светлана Долгова, Советский Союз… Долгова! Долго собираетесь, девушка. На старт! Кто-нибудь, найдете эту Долгову. Вечно она на другой трассе гоняет. Эй, Долгова! Дисквалифицирую…
- Ты забыл, - у нее неожиданно задрожала нижняя губа, - меня давно дисквалифицировали. Пожизненно.
Она быстро прикрыла левой ладонью глаза, а правая так и осталась неподвижно лежать на коленке гостя. Он спокойно отложил медвежонка в сторону и достал из необъятного кармана большой носовой платок. Мягко отстранил ее руку и смахнул навернувшиеся слезинки с когда-то красивых глаз блондинки.
- Это от ветра, Светик. Опять забыла очки надеть. Сколько раз тебе говорить, на трассе ветерок. Глазки беречь надо. Внизу репортеры и поклонники, а у тебя глазки красные будут. Не хорошо-с.
- Да, - она улыбнулась, еще всхлипывая, - я сейчас. Это пройдет.
Светлана прижала своей левой рукой его огромную ладонь к своим губам и зажмурилась. Он не шелохнулся, спокойно глядя на упавший со лба завиток.
- Не смотри на меня, Рустик. Я такая некрасивая… и убогая. От меня прежней ничегошеньки не осталось.
- Отшлепаю, - его голос тоже дрогнул, но только на мгновение. Думаешь, что если ты в постели валяешься, то можно мой платок мочить… Кстати! В какой-то сказке говорилось, что слезы девицы-красавицы волшебной силой обладают. Вот я возьму это платочек, да пойду к ведьме на Чертову гору. Пусть поколдует.
- Здесь столько этих ведьм перебывало, дорогой, что никакая Лысая гора не сравниться.
- Так, ты тут шабаши устраиваешь, - зловеще прошептал он. – С ведьмаками, небось?!
- Еще с какими, - она потянула его голову к себе на грудь, зажмурившись от нахлынувшего чувства. – Я часто вспоминаю, как ты откопал тогда меня из снега и нес на руках. Километров десять. От боли я теряла сознание, а когда приходила в себя слышала, как ты повторял – «Все будет хорошо. Только потерпи». Я терплю, Рустик. Терплю. Только прошло двадцать шесть лет. У нас бы уже дети выросли, а, может, и внуки появились. Сил моих больше нет. Даже плакать нечем… Мать на тень стала похожа, а после смерти отца почти не разговаривает. Это все моя вина. Она давит каждый день. Каждый час.
Она гладила его огромную голову на своей груди одной худенькой левой рукой и все шептала, словно молилась кому-то.
- А когда тебе дали семь лет, я дважды вены резала, да мать умереть не дала. Теперь даже посуду не оставляет на тумбочке. Я так до окна ни разу и не доползла. Вся моя жизнь на этой кровати. Как в тюрьме.
Он мягко отстранился и молча посмотрел ей в глаза. Она почувствовала это и ответила тем же. На лбу женщины прорезались две глубокие морщинки.
- Я виню себя в том, что из-за денег на бесполезные операции ты пошел к браткам. Ты сломал свою жизнь, став тем, кем никогда бы не был. Если бы не я. Если бы не моя травма. В свои девятнадцать я была бесшабашной…
- Ты, - он приподнялся и нежно приложил свой палец к ее губам. - Ты была королевой. Королевой всех склонов и трас. Ты бала не Долговой, а Долгожданной. Ты была просто Снежной королевой. От слова нежной.
- Перестань, пожалуйста, а то я опять расплачусь.
Он словно не слышал ее.
- У меня было время подумать. Я понял, что это судьба. Наша с тобой.
- За какие грехи?
- Не знаю. Я принял ее, как есть. Без базара.
Молчаливая пауза нависла над ними, и оба, не сговариваясь, отвернулись к аквариуму. Обитатели аквариума занимались своими делами, лишь изредка поглядывая на двух неразговорчивых полубогов, от которых зависела судьба этого подводного мирка.
Тихо щелкнул дверной замок в коридоре.
- Ты принес? - он молча кивнул в ответ. – Мать пошла в магазин. У меня будет время.
- Может я еще поищу Себастьяна, - неуверенно начал гость. – Австрия не такая большая страна.
- А потом опять будешь «искать» еврики. Нет, больше не возьму от тебя деньги. Я не наивная чукотская девочка и понимаю, почему классный биатлонист так понравился браткам.
- Ты самое главное в моей жизни.
- А те… - она поперхнулась. – Они в чем виноваты?
- Это мой грех.
- Нет, дорогой, это и мой грех. Не сломайся я тогда, ты остался бы в сборной и взял бы золото в Калгари. Зачем нам врать друг другу.
- Судьба, - он повернулся к Светлане. – Я бы еще раз попробовал.
- Я не позволю тебе уродовать свою душу! – Ее взгляд загорелся ненавистью. - Опять ждать семь лет на этой койке? Или пятнадцать? И каждый день признаваться себе, что я никому не нужна в этой стране. Выслушивать, как чиновники чмямлят, стыдливо пряча глаза, что не посылали меня на ту трассу. Видеть, как мать сохнет от горя и несправедливости, полнейшего равнодушия со стороны бывших «друзей». Если бы не ты, не было бы ни одной операции, ни одного знахаря или костоправа. Кто считал, сколько денег на это ушло! Да, мы бы с мамой на свои ничтожные пенсии давно бы загнулись.
Руслан только грустно улыбнулся.
- Раз в пять лет каким-то ветром сюда заносит молоденькую журналистку и она в шоке бежит, осознавая всю низость моего положения. Я больше не хочу так. Нет смысла. Уже не кричу бездушному телевизору, что лучше бы на эти деньги не олимпиаду устроили, а убогим помогли. Таких, как я, немало, но никто никогда даже цифры не зазвал. Нет нас в этой стране. Есть десяток, кто выступает на Паралимпийских играх. А я не хочу закончить свой путь в какой-нибудь богадельне, которые каждый год сгорают со всеми несчастными горемыками. Лучше сегодня.
Руслан серьезно посмотрел на нее.
- Поцелуй меня в последний раз и уходи. Я уже и записку написала. Так будет правильно.
- За кого же ты меня держишь? Думаешь, я тебя брошу?

Когда мать открывала ключом дверь неказистой квартиры, в которой давно не звучал смех, один за другим раздались два негромких хлопка.
–>

Григорий
02-Feb-14 17:04
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Вот здесь. Да. Помнишь ты стояла, небесный свет струился из твоих синих глаз, озаряя всё вокруг. Мимо нас бегали дети, стоял невероятный шум, а потом… такая тишина, когда ты взяла меня за руку. Всё казалось тогда таким бесконечным. Только ты и я. Мы были детьми небесных светил – ты солнце, а я луна. Помнишь ли ты это? Я включил фотоаппарат и сфотографировал тебя. Ты улыбалась, ну точно так сейчас. Паря в невесомости, превратившись в белое облако, став синим ручьем, распустившись зелёным листом, пропев мне свою лебединую песню…
Давай же как тогда возьмёмся за руки, растопим тонкий лёд под нашими ногами и упадём с тобой в таинственную глубину, оставшись в ней навсегда. Там мы продлим своё счастье навечно.
Я как и тогда беру тебя за руку, и мы просто любуемся детьми, такими чистыми и непорочными, какими всегда хочется видеть людей, к чему всегда хочется стремиться, но весёлый цирк-шапито всё дальше уходит вдаль…

Она любила бывать с ним в местном цирке. Как минимум раз в месяц они выбирались сюда от немыслимой тяжести дел и работы. Что-то делало их здесь моложе и чище, отдаляло от суетливости.
– Пойдем в буфет? – предложил он.
И как и тогда, он взял её за руку.
– Тебе здесь нравится? Здесь мило, правда? Любимая…

Ты не перестаёшь улыбаться. Откуда в тебе столько тепла, нежности и любви? Ты заряжаешь меня, ты как и тогда заставляешь меня жить. Ты ведь не оставишь меня?.. Не оставишь меня, не оставишь…

– …Бабушка, а кто этот страшный дядя с бородой? Это клоун?
– Это дядя, который, наверное, очень любит цирк. Любит, так же как и мы с тобой. Ну, точно не клоун. Ну, пойдем, пойдем в зал. Нас уже мишки заждались.

Я покупаю две пачки поп-корма и два коктейля, после чего мы идём в зал.
– Надеюсь, сегодня к тебе не будут приставать клоуны. А то помнишь как в прошлый раз? Я даже заревновал. Ух, сколько народу. Где же наши места?

Два билета на 6 и 7 место во втором ряду – это стало доброй традицией при их походе в местный цирк. Вот и сейчас – 6 и 7 место во втором ряду.

А после представления мы пошли на городскую набережную.
Твои глаза сливаются с цветом морской воды. Мы кидаем в море гальку и наши души. Ты рассказываешь мне что-то из Данте. Я и начинаю любить его в тебе. Мы втроём и это здорово. Мы будем бродить по набережной до самых сумерек. Я буду фотографировать тебя, целовать и жить.

– …Смотри, опять этот грязный мужик с бородой. Каждый день здесь стоит. У него что-то с головой, мне кажется. Бормочет вечно что-то.
– Милая, это же Григорий.
– И?
– Я разве тебе не рассказывал?..

На следующий день мы вновь бродим с тобой по магазинам. Вот эта статуэтка Бога Солнца Ра тебе тогда так понравилась, и мы решили обязательно купить её в следующий раз, так как нужной суммы средств тогда не было.
– Может быть, купим сегодня? Ах, да, опять не взяли нужной суммы! Проели сегодня всё в парке и на аттракционах.

– Вы как всегда это брать не будете, да, мужчина?
– Нет.

Этой ночью мы будем ходить по лужам, искать открытые крыши в домах, красивые виды на город и маленьких котят. Обязательно, чтобы согреть кого-то ещё. Мы будем кричать на центральных аллеях о любви друг к другу, умиляться тем, что совсем не хочется спать, а потом зайдем в какое-нибудь ночное кафе, тебя, наконец, потянет в сон, я вызову такси и возьму тебя на руки.

– Гражданин, старший сержант полиции Мышкин. Вы чего стоите в луже? Ваши документы! А… извините, сразу не узнал. Это вы Григорий? Извините. Но в луже и простыть недолго! Непорядок! Всего доброго!
– Да.

Утром тебя разбудил мой поцелуй… ну, или меня твой. И вновь нас закружил хоровод новых впечатлений, мимолетности и новой встречи с тобой.
Мы пойдём с тобой в наши любимые места. Мы будем вспоминать о прошлом, наслаждаться настоящим и мечтать о будущем. Скоро у нас будут дети и мы не умрём никогда.
Я люблю тебя.

– Так, кто этот мужик с бородой и в грязной одежде?
– Два года назад у него умерла от рака жена…
–>

патефон
28-Jan-14 00:24
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
У соседки нашей стоял в доме большой патефон. Так ли он называется, я не знаю – а в описании это высокий прямоугольный ящик с полукруглой арочной крышкой. По малолетству меня к нему взрослые не подпускали; но приходя в гости, я сам просил эту пожилую тётку завести свой громкоголосый сундук, у которого неизвестно откуда вдруг прорезывался голос. Я никогда не слышал иерихонскую трубу, но по рассказам моего деда она звучала так же многогласно, словно все соседи с нашей улицы одновременно запели из окон шаляпинскую блоху.
Дед говорил, что когда-то давно, при царе горохе наверно, они под эту музычку танцевали. Если было тепло – лето там, или мягкая осень – то хозяйка фаина, бывшая помещица по сословию и по уменью себя подать в обществе, открывала зальные окна на улицу. Запев начинался с мелодии томной и романтической, как это бывало на великосветских балах, где дамы кринолинены а кавалеры под надзором полковника – там быстро шпорами не пощёлкаешь. Но для мужицких сапогов и бабьих кожаных галош такая симфония не совсем подходяща – и народ просил народную, голенастую, гопака иль комаринского. Горделивая своей знатью соседка поначалу обижалась, даже как-то целых два месяца, в самые погожие дни окон не открывала; но потом сама же соскучилась и чуть ли не вприсядку выскочила в круг с мужиками.
Зимой она приглашала в свой дом. Но не всех, а лишь кого уважала, любимцев. И если кто сморкался на землю в две ноздри, иль не мог тихонько без захлёба слизнуть горячий чай с блюдечка – тот всегда оставался за порогом. Потому что память у фаины была хорошая, и манеры каждого ей знакомца она помнила как рецепт любимых печенюшек к чаю. Готовить большое долгое вареное жареное она не умела; а вот печиво почему-то ей нравилось, и не просто поесть, а именно приложить к нему руку, со сладким самой потрудиться. Когда угощенье выставлялось на стол под горячий пышущий самовар, хозяйка распахнув объятия кланялась всем, то ли в шутку то ли всерьёз – и садила себя будто купчиха кустодиева в чёрное резное обитое алым бархатом кресло. Но не дай бог, если кто из потешки в него по незнанию плюхнется. Однажды такое случилось: и парень тот был не дурак, и манеры да стать – он даже нравился ей как мужчина. А вот после этого казуса, глупости детской, фаина иначе как хамом его уже не звала.
Раз уж речь зашла о симпатиях, то надо затронуть и семейное предание сей рабочекрестьянской помещицы. Перед самой революцией её, едва лишь взрослеющую девицу, позвал замуж благородный кузён. И видно, что фаина блистала красой, раз в неё влюбился даже двоюродный брат. Тогда такие породистые браки были в сословной среде популярны; но младенец родился уродом и как мотылёк протянул на земле две недели. Закопали в дни смуты его тоже как птичку, щенка: ямка, гробик, и крестик кой сгнил быстрее чем отошла на небо душа. А после революции пропал как котёнок и слабовольный субтильный муж – так незаметно исчезает с земли лист опавший, сенная труха, скорлупа от пустого яйца в котором не зародился птенец.
Но фаинка ото всех невзгод становилась только сильнее, и как бы не штормили мировые ураганы там за окнами, у крыльца или во вьюшке каминной трубы – а в доме всё равно сохранялся старинный уклад барской неспешности да степенства.
Сколько я помню, у фаины всегда пахло житью. Не жизнью не житом – но чтото такое, объединяющее проросшее зерно с коровьим отёлом, похожее на счастливые сопли телёнка, которому в первый раз подсунули – не сам он губами достал – громадную мамкину сиську. А сверху с насеста насмешливо куры кудахчут – какой дурачок! – и немного припахивает залежалым лекарством. И ходики тихонько – тик… так… тик… так… тик
На пятнадцатилетие я получил в подарок её любимое красное кресло с царскими вензелями. Сосед через улицу забрал себе жадно иерихонскую фисгармонию, и по-моему продал её за хорошие бабки. А Фаине Алексеевне достался железный памятник – не такой как она хотела мраморный – но с крестом и ангелом на хорошем месте, где цветы очень кучно растут и сирени кусты пхут густым ароматом.
===============================

Я запоминаю только самые яркие сны. Иногда ночью предо мной разворачивается такое необыкновенное представление, что я даже спящий участвуя в нём, понимаю как красиво мне и всем остальным артистам играть в этих чудесных декорациях, как приятно парить на сонных волнах своего воображения, не чувствуя тела и страха – и гениально было описать себя наяву.
Вот совсем недавно я приходил на местное кладбище; там добрые безглазые мертвецы поведали мне о призрачных границах жизни и смерти, о том что покойники мы здесь – а они живы. И эту великую тайну я утром из сна притащил в свою явь. Записал её на бумаге: но она оказалась такой нечитаемой мутью, что самому стало стыдно, тем более если кому рассказать.
А кровавые битвы, в которых я геройски участвую, просто шедевры стратегии и тактики военной науки. Там один побивает десяток врагов безоружен – а коли при нём автомат, то и сотню, и тысячу, стреляя навскидку всегда точно в цель. Я вот так победил всех монголов, французов, фашистов; но проснувшись, мне становится горько от физической немощи дня – мне скучна эта серая явь, что с каждым мгновеньем словно крикливая обузная акушерка вытягивает меня из фантазий прекрасного сна.
=================================

Как разглядеть в маленьком ребёнке, что из него получится по прошествии лет? Вот я кручу его в руках как игрушку с ног на голову, а он только хохочет и брыкается, ещё больше заводясь со смехом от неизвестной мне кнопки. Так же и отец вертел меня под потолком, может тоже задумываясь, вырасту ль я для семьи добрым помощником и большой гордостью, или с хулиганистой юности начну скитаться по тюрьмам да казематам.
Знать бы, где у них кнопка. Когда я был шкодливым мальцом, тогда всё мне казалось простым и милым – солнце светило потому что яркое, а снег оттого что зима. И никакие замутнения учёных наук не туманили мою русую голову – их тут же выдувал ветер, сверзаясь вместе со мной на лыжах с горы.
А теперь мне, взрослому замудрённому мужику, нужно воспитывать собственного карапуза, но я – вот беда – уже давно позабыл, где у нас кнопка.
==================================

Мне нравятся зелёные лупатые мыши. Они скачут по водоёму, легко прыгая с кувшинки на лотос, и при любой опасности ныряют в воду, хвостом помогая себе. Они часто насаживаются на рыбацкий крючок в погоне за червем, но он острый и безжалостный до крови рвёт мышиные губы, а бывает что и вспарывает животик. Тогда нужно просто приложить к ране травяной подорожник, слегка поплевав на него, и полежать кверху брюшком несколько дней на больничном.
У мышей есть серые друзья береговые лягушки. Глазки у них бусинкой, но видят вдаль хорошо – и если на горизонте неба появляется кот, то смелые лягушата быстренько прыгают в норы земли, шустро перебирая своими ластами. Кот, видя такое неудачное дело, кошачий облом, с азартом бултыхается прямо вслед, забыв о своих ветвистых рогах. После удара об землю он потирает ушастую голову, призадумываясь – и тут же его крепкие копыта бьют по зелёной траве, стараясь выцарапать поживу. А лягушка уже в это время далеко пробегает по юрким ходам да секретным лазейкам, и дрожа от холода выглядывает из ямки на северном полюсе. Но откуда ни возьмись к ней на белых крылах подлетает бурый медведь, хватая за шкирку жёлтым клювастым носом, а потом в десять махов подняв над землёй, уносит в гнездо ко своим медвежатам.
От кого я всё это знаю? мне рассказал об этом один занимательный двоешник, который вместо того чтоб учить неустанно уроки, выдумывает своё собственное природоведение.


–>   Отзывы (3)

блукомань
22-Jan-14 17:50
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Лес – это несекретное хранилище без охраны, в котором на воле произрастают тысячи видов зверьков и растений, ещё не занесённых в красную книгу. Но они скоро могут туда занестись, если их товарищи люди будут и дальше так сильно гадить на каждом шагу, устраивая везде свалки, сортиры да пепелища.
Ой! а тут кто-то целую бабульку выбросил. Стоит и хлюпает носом возле маленького деревца, обняв его своими невесомыми ручками. Она и не услышала меня за спиной, заглушая все лесные звуки своими безотрадными рыданьями, словно в един миг вдруг потеряла дорогу настоящего, сойдя растоптаными галошами на узенькую тропинку дремучего параллельного мира. Бабулька висела на сосёнке как старый коричневый плащ, уткнувшийся носом в кору, боясь и представляя за спиной всяких гномов, лешаков да медведей. В лесу было сыро и сумрачно, подступал вечер а с ним зимние холода, кои готовился принести с собой северный ветер, уже на арфах сосновых крон игравший отпевание и забвенье потерянным да заблудшим.
Старушонка с превеликой радостью пошла за мной как за светочем во вселенской тьме, тихонько ещё подвывая, но уже избавительно, искупительно, как старая грешница выпущенная бесами из котла хоть и со шрамами но живая:- спасибо сыночек, уууу!.. лесной проезд двенадцать, лесной проезд двенадцать, лесной проезд…- заклинала она меня на незабытье, и держалась за мою руку как кукла своей неживой ручонкой, как ослик иа за верёвочку винни-пуха. Сзади семенили её в вязаных чулочках сухонькие ножки словно бы сами по себе, будто она их выковырнула из ствола той сосёнки, когда срослась с ней думая что до конца всей своей жизни.
Но на полпути нас уже ждали – к нам бежали навстречу её взволнованные родичи. Бабулька плакала от счастья что нужна им, любима – а я радовался, прежде до ужаса боясь что они её в самом деле на муки выбросили, как на свалку старьё.
===============================

Есть у американцев один хороший фильм – он из старинных, а тогда ещё янки славно природу да душу снимали, не скупясь пока что на чувства. Там один гангстер, по-нашему русский бандит, заслужил уваженье окрестных людей, а особенно впечатлённых мальчишек своим броским презрением к смерти и страстью к густокровавым авантюрам, которые так притягательны для обывательской серости.
Но его подловили хитрозадые копы, смогли взять у бабы красивой живым да голым. И вот приходит к нему на тюрьму – нет, не посылка с харчами – а грюмоватый батюшка поп, или как там по-ихнему. Он просит его, на коленях почти – ты, мол, струсь перед смертью у всех на глазах, обделай штанишки от страха перед карой господней. Тот в ответ ему – сбрендил ты, батя? чтобы я, величавый герой из гераклов, вдруг сломался как кукла и заныл мамааа-мамочкаааа! Не бывать никогда такому позору.
Поп посмотрел ему в бессмертные очи и сказал – что так нужно тем детям, которые почитают его, бандюгана, выше господа. Чтобы не зашагали они по душегубской дорожке следом за ним, а спасли свои души добром с милосердием.
Гангстер билли криво усмехнулся – ни да ни нет, наверно раздумывая – но когда его потащили на электрический стул, он вдруг дико взвыл и засучил ногами как последняя тюремная сявка и сдох под электродами как мокрая лабораторная крыса, успев лишь тихонько подмигнуть благодарному попу. А когда детишки спросили, правда ли что билли пред смертью оказался гнидой, то поп, вздохнув, сказал – Да – и светло взглянул в небеса.
Меня мучает, что уже две тысячи лет люди всем человечеством проклинают иуду. И только господь да христос знают всю правду о нём.
================================

Как я буду умирать во тьме своей поднебесной ночи? Затрубят ли по мне иерихоны, разевая огромные рты похожие на белые маски чёрных хэлуинов, и от этого слоновьего ража пробудится ль весь спящий сопящий мир, воздеваясь в великой тоске – великана хоронят! – а потом на миг всё затихнет, потому что меня сам господь отпоёт, скорбным шёрохом ветра виясь по кронам деревьев и слёзным плачем дождя колыша стебли трав.
Прощайтесь! – громыхнёт грозный бас изпод сводов всепланетного дома; но я не услышу вослед ему никаких траурных музык, а в душе моей будет звучать одна лишь печальная мелодия покоя, которая слышится динь-линь-колокольцами всем уходящим отпетым и погребённым.
Когда первый гвоздь, забитый ловко равнодушными могильщиками, пригвоздит моё сердце к Земле, то моя небесная душа сладко почувствует себя оторванной, отрезанной, отрубленной от этой вечно мятущейся плоти, коя будучи живой так невыносимо насиловала её своими беспредельными фантазьями да безумными авантюрами, то призывая к себе в миг милосердной любви, то проклиная от себя в часы злобной ненависти.
Когда последний ком земли плюхнет по грязному пристанищу греховной плоти, я взвою от яростной радости, устремляясь в геенну иль в кущи на святое блаженство и на смертные муки.
===============================

Мы с ним в прошлом веке вместе работали. Улетело под ветер больше десятка лет, но он не изменился явно, а всего лишь появились во лбу небольшие залысины и гусиные лапы в уголках невесёлых глаз. Глаза у него постоянно одной поры – осенней, ноябрьской, которая ближе к зиме; даже когда он улыбается чужой шутке, то кажется всякий раз ожидает грубой насмешки именно над собой, и не знает как от неё защититься. Но бывает, что он хохочет совершенно искренне, и главное без боязни – это если рядом с ним человек добрый да сострадательный, коему он как себе доверяет – в прошлом веке он так хохотал лишь со мной. А в нынешнем…
По-моему, у него появилась любимая женщина. Про любовь – к слову, потому как не представляю их в объятиях, тем бо в развратных, низменных – но я их несколько раз видел в зелёном парке, а однажды даже наскочил нос к носу, спеша тут же удалиться. Потому что общаться с ним мне и так тяжело – тянясь ко мне как к святому праведнику, он вслух читает стихи, поёт песни, и душу свою не от мира сего, для меня слабоумную, насквозь выворачивает наизнанку – а теперь и женщина эта, такая ж как он, с первой встречи потянулась ко мне, наверное исстрадавшимся сердцем. Я не считаю их дурачками – наоборот, для меня они поднебесные жители, которые случайно спустились на землю, ошиблясь и местом и временем, планетной галактикой и подобающей вечностью. Вот поэтому мне так трудно понять их, инопланетных, оттого что сердце моё приземлённое – а многие люди вообще с голышами живут сердец вместо да сквозняком вместо душ.
==================================

Когда ты начинаешь собираться домой к мужу – вот ещё даже не натянув тесноватое для твоих соблазнительных форм бельишко, и я лежу рядом с тобой на диване совсем голый да вздыбленный – что стоит мне протянуть к тебе жестокую сильную руку и не отпустить домой, а мощью удержать в своей зашторенной от белого света темнице. Мне иногда кажется, будто ты сама этого ждёшь: как кролик, сладостно загипнозенный добрым удавом, в желудке которого будет спокойнее жить; или как висельник, перебирающий на шее скользкую незатянутую петлю словно чётки судьбы, пока что не сделавшей выбор.
У меня в такой миг появляется маньякальное желание прикончить тебя, расчленить на куски – голова, руки, ноги и всё что даёшь мне не жалея себя; а после и самому вздёрнуться к потолку, испытав перед тем на тебе, на кровавом околевающем теле безумное наслаждение невозвратностью нашей жизни.
====================================

Люблю я самых обычных мух. Серые лупатые волосатые мне очень подходят для опытов. Я отгородил для них в доме светлую солнечную каморку, и теперь их набилось там видимо-невидимо. Казалось бы, грязь да нечистоты эти самые мухи – ан нет.
Я выбираю среди недели бездельный денёк, и прихожу к ним с гости с раннего утра, около семи. Снимаю с себя всю наружнюю требуху, словно на приёме у башковитого врача, который есть спец по всем частям тела – и голый ложусь на кушетку. В этот момент начинается сеанс мушечной терапии.
Серая лупатая свора жужжит себе возле окна и поначалу приглядывается ко мне, незнакомцу. Даже в сотый раз я для них чужой, потому что у этого крылатого отребья нет никаких особых привязанностей, кроме сливового варенья да коровьего дерьма. Но потом первые геройские лётчики слетают на моё пузо, обнюхивают, обсмактывают, и слышно как переговариваются в шлемофонах:- третий, третий, я вонючка, объект безопасен.- Тогда уже вся стая бесстрашно садится на меня, и каждая из мух облюбовывает свою посадочную площадку: это похоже на заполнение огромного водоплавающего авианосца истребителями вертикального взлёта, когда они, где-то в мире сильно нагадив, плюхаются грязным брюхом по своим нумерам.
И вот первые из них ползут по пузу, как набитому арбузу; а следом остальные присаживаются рядышком, словно на мои именины к накрытому столу, тем более что я сам их позвал – они барабанят своими маленькими ножками возле пупка, а мне отдаётся блаженством и негой в душе; они царапают перьями мои соски да подмышки, а кажется будто любимая баба щекочет меня невзначай. Потом мухи спускаются ниже, в паховую область, где должна бы быть грыжа от трудов и от праведных – но на самом деле находится красная столица моего суверенного государства, оплот похеризма, который живёт по законам единоначалия, в меру соблюдая свой моральный кодекс. Ничего эротичного в моих отношениях с мухами нет – иначе я бы смазал главную высотную башню кремля каким-нибудь сладким вареньем или солдатской сгущёнкой; но нет, я просто с ними вместе поднимаюсь на шпиль, на сияющую звезду – и скоро взлечу воспарю, перерожденный в муху.
===================================

Как рождаются стихи у поэтов?
Хоть и рассказывают соплеменники, будто есенин был буян да выпивоха, к тому же отъявленный бабник злодей, а я представляю его сероглазым серёжкой, как садится он без седёлки на холку коня – обязательно белого, потому что это истый есенинский свет – и мчится на нём голышом, словно кентавр, прямо в близкую даль синеокую, и кричит во всё горло свою оглашенную песнь, что рождается тут же на скачке, и то ли сам серёга её сочиняет молодою душой, или предки ему напевают на правое ухо, сидя бесплотными тенями, сзади качаясь за шею.
А про маяковского говорят, будто жизнь его не сложилась, будто всю её без остатка положил он к ногам мировой революции и беспутной капризненькой лильки. Не верю: не мог такой крупный мужик, глыба по вечности, любить какую-то мелкую немощь. Видно, для кареглазого вовки то великая лиля была, чужой лилианой он звал её, и долбил обушком револьвера в каменную стену огромной вселенной, вызывая всеявого господа, чтоб судьбу изменить, чтобы вместе им быть – а когда смялся об воздух железный приклад, то володька по небу стрельнул, надеясь попасть отомстить.
=================================

С очень раннего утра, ещё даже не с серой, а с тёмной непроглядной зари, которую только ночь своим нюхом предчувствовала – вдруг как будильники завелись петухи. Словно все они вечером из одной кучи объелись то ли прокисшего варёного пшена, а то ль забродившего гороха, и теперь их желудки урчали тревожно, им спать не давали – вот они побудили и сами всю сонную округу.
Сначала заклекотал кочет в соседнем дворе справа. Голос у него ещё со сна не прорезался, и похож был на бульканье тягучего сиропа из зелёной аптечной бутылки, потому что по цвету тембра петух тоже казался больным: зеленоватый, бледный, с тоской.
Следом за ним тихонько, себя боясь, пропищал молоденький петушок. А фальцетик его такой слабенький, словно ему вчера ни за что гребешок поклевали соседские взрослые дядьки. И теперь он обижен на всех, он угрозами сломлен: непонятно, откуда пищит.
Ну, наконец-то: вот слева взметнул огневой голосище. Он пронёсся сквозь двор между двух тополей в направленьи на школу так быстро что я даже не успел расставить нужные запятые в этом большом предложении и только режущий ветер где-то там далеко снёс его эхом ко дворцу молодёжи.
Как всё же красиво да сочно трубят по ночам петушиные сигналки нашего дворового автокурятника.
==================================

Замыслы. Идеи. Грёзы. В молодечестве взбадривают нас – да чего там, возвеличивают до таких высот, что голова идёт хороводным кругом, танцует да пляшет от счастья, кудрявя волосы дыборком. Смотрю на себя я в зеркало сей миг моего чудесного юношества, и удивляюсь – кто ли это такой красивый, отважный да могучий? Сам себе отвечаю:- Ну конечно я, впереди покорений немерено!
Срокалетний рубеж – граница, запретка со следовой полосой – и на той стороне остаются мечты и свершенья, а я здесь с пулемёта строчу по ним длинными очередями, надеясь попасть, подстрелить их хоть вкось, на излёте – потому что когдато давно не хватило мне силы да храбрости, чтобы прыгнуть как лев на колючую проволку, или взорвать её к чёртовой матери вместе с охранными вышками.
Кто мне дал установку на трусость? кто вложил в моё сердце и в душу мою этот призрачный код кабалы, раболепства пред миром – кот, которого может и нет ево, а я сам его выдумал с чёрным хвостом.


–>

Третий сын
19-Jan-14 00:28
Автор: asmolov   Раздел: Проза
Давным-давно, в одной восточной стране было у отца три сына. Первенец - красавец. Стройный, статный, работящий, во всем порядок уважал и в каждом деле первым был. Его так и звали. Первый. Одна беда – всегда один. С детства сторонился шумных компаний, да так и жил бобылем. Попросит кто помочь, никогда не отказывал. Только делал все по-своему. Добавить к общему делу мог самую малость - только себя. А уж если приумножить или поделить что – всегда пожалуйста, но только результат прежний. Одни обижались на Первого – не работа это, а видимость одна. Другие его оправдывали, мол, хочет, чтобы все, как он были, но не всем это по нраву было. Только Первому до этого дела нет, отойдет в сторонку и надменно молчит, но ему прощали. Безотказным был, а порой только его и не хватало. Вот и терпели.

Второй сын был куда покладистей. Любил общество и его в любую компанию звали, потому что очень честным был. Если что надобно ровно пополам поделить, Второго зовут. Это он на раз. Даже если что-то и нацело не делится, он все равно справится. Еще этот добряк умел ловко все удваивать. Понадобится кому свое добро вдвое увеличить, кликнут Второго, он вмиг сделает. Причем, все гладко и ровненько. Да он и сам такой был – плечи округлые, голову всегда склоняет, спина дугой. Гибкий, как девица, весь в мать. Его даже знакомые меж собой четным прозвали. В отличие от Первого. Тот прямолинейным был, как оловянный солдатик, никогда никому не кланялся.

О третьем сыне долгое время вообще помалкивали. Никакой он был. Братья давно в деле, а этот так и норовил куда-то закатиться. Впрочем, и это у него неловко получалось. Он овальный был. А уж неумеха, каких свет ни видывал – за что ни возьмется, все вдребезги. Ни прибавить, ни отнять не мог. Ноль без палочки. Его так и прозвали. Ноль. А коли приумножить кто попросит, так мокрого места от добра просителя не останется. Только Ноль. Будто ничего и не было. Если кому что поделить нужно, так его даже не подпускали. Такого натворит, что описать трудно. В сердцах кто-то посетовал:
- Ну, что же ты, Ноль. Ну?!
После этого к нему кличка приклеилась. Нуль.

Отец все терпел, стараясь младшего дома держать. Кому хочется, чтобы третьего сына дураком звали. Хотя божественное «ра» в обидном прозвище не зря звучало. Как-то случилась в той стране беда. Чужеземцы напали. На первый взгляд внешне такие же, а вот знаки у них отрицательные. Если что перемножать или поделить, чужеземцы в любой стычке верх брали. Схлестнется самый маленький чужак с достойным силачом, а знак перевешивает. Только если равные по силам сойдутся в рукопашном, оба в прах.

Тут кто-то смекнул, что такая беда на встречу с Нулем похожа. Кинулись в ноги к отцу. Умоляют младшего сына на защиту отправить. А тому любопытно стало – почему неумеху вспомнили. Пошел он крушить чужеземцев. Приблизится к любому, только пыль летит. Взмолились пришлые о пощаде. Перемирие объявили и совет созвали.

Долго ли коротко судили-рядили, то неведомо, но порешили так. Ноль будет пограничником. Встанет посредине всех с разными знаками и никого не пропустит. Еще договорились Нулю никакого знака никогда не давать. Чтобы соблазна не было. Так с тех пор и стоят – по обе руки Нуля. Он главным оказался.

Правда жулики всех мастей так и норовят неумеху за собой поставить, чтобы значимость себе придать. Стали замечать, что Первый частенько теперь близнецов младшего за собой рядками выстраивает. От одного вида этой компании у многих голова кругом идет. Стали отцу опять жаловаться на младшего. Только мудрым мужчина оказался, ответил просто:

- Если кто-то не научился плавать, это не повод осушить все реки и озера. Создатель сделал нас разными, потому что у каждого свое предназначение. Заветы нам давно переданы, их нужно только выполнять.
–>

Живая вода
08-Dec-13 15:49
Автор: asmolov   Раздел: Проза
Давным-давно, когда превыше всего ценились доброта, преданность и честь, среди зеленых лесов и золотых полей одной удивительной страны, в низинке, где любила притаиться в июльский полдень прохлада, был Родник. Именно с большой буквы, потому что обращались к нему очень уважительно. И не зря.

В лютую стужу вода у него была теплая, а в жару – студеная. Всегда кристально чистая, а уж какая вкусная – не оторваться. Сколько бы не пили, всем хватало. Даром. При встрече Родник не делил людей на хороших и плохих. Жажда у всех одна. Потому вокруг него всегда порядок был. Любая душа доброту понимает, и чем может одаривает. Не то, чтобы взамен. Баш на баш. Нет. По зову сердца. Кто траву лишнюю уберет, кто камнем бережок поправит, кто помолится в тени старого дуба, что ветвями от непогоды Родник укрывает. И это чувствуется.

Любой путник здесь мог не только жажду утолить, но и тревогу душевную успокоить. У кого ее нет. А Родник все понимает. С ним помолчать, что исповедаться. Уходя, путник повернется к Роднику и до земли поклонится. От души.

Однажды, нашлась горячая голова, затеяла, было, капище там соорудить. Отговорили. Ни к чему это. Душе для общения с высоким не нужны ни хоромы, ни дворцы. Что может быть лучше чистого синего неба и Родника в собеседники. А он не прост был. Каждый, кто припадал к Роднику, потом свое отражение в нем видел. Чудеса ли то или вода такая, только вся правда. Как на ладони. И не перед кем оправдываться или клясться в чем. Все, как есть.

Бывало осерчает кто, шлепнет по воде ладонью. Пойдут круги, пропадет отражение, но на душе-то от этого не легче. Себе не соврешь. Да еще стыд одолеет – с кем воевать надумал. Только Родник и обидится мог. Вода в нем замутиться, рябь на поверхности, и все вокруг как-то не так. Словно отвернется он от тебя. Можешь уйти, конечно, только тяжесть на сердце камнем давить будет. Тошно станет. Если не совсем пропащий, вернешься и покаешься. Родник зла не помнит.

В лихолетье пытались его извести. Чужие кони топтали берега, дуб вековой спалили, водой торговать затеяли. Даже времянку соорудили, чтобы иным богам молиться. Куда там. Исчез Родник. Без него и тропинка к тому месту быльем поросла. Будто и не было ничего.

Только душа вранья не приемлет. Испивший однажды родниковой воды из берестяной плошки, дождевую воду в пластиковом пузырьке отвергает. Мертвая она. Хоть с заморских ледников по цене злата. Отвергает. А Родник тот помнят и детям своим о нем сказывают.

Хоть и давно то было, а отыскать заветное место можно. От грязи очистить, камнем бережок укрепить, да деревца посадить. Оживет Родник. Побежит чистый ручеек, унося муть в болотце. Там ей и место. Сколь еще времени пройдет, чтобы речушки местные от всего наносного очистились, чтобы появился в них, как встарь, жемчуг? То неведомо.

Мать – Сыра Земля все помнит. На добро добром откликается. Родник в чужие руки не отдаст. Только родным своим. Пора вспомнить, кто мы. Да не по книжкам, неизвестными толмачами писанными, а в душу свою заглянуть. Вкус той воды вспомнить.
Живая она.
–>

Все хозяева попадают в рай
29-Nov-13 02:32
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Бася бежит по лунной ковровой дорожке, окрыленный и счастливый. Розовый туман стелется под его лапами, свежий ветерок несёт его на крыльях по волшебной собачьей стране. И только небольшая грусть теребит собачью душу: он вспоминает хозяев, тёплый, милый дом. Где-то они остались, где-то они ждут его. Но грусть быстро проходит, потому что он знает: все хозяева однажды попадают в рай. Он помнит, любит и ждёт, а через год он снова навестит свой дом и Рождество вместе всё-таки будет…
Здесь есть все, о чём он мог только мечтать в своей земной жизни, нет только их. В собачьем раю есть настоящие бульонные реки и мясные берега, источающие невероятный аромат, здесь на полях растёт самый настоящий Педигри, с карликовых деревьев свисают гроздья аппетитных косточек, а на лугах пасутся целые стада докторской колбасы и свиных сосисок.
В качестве развлечения в собачьем раю всегда можно погонять кошек (хорошо известно, что самых плохих котов ждёт после смерти попадание в собачий рай, а вот непослушные собаки, напротив, в наказание отправляются в кошачью обитель, где вчерашние земные жертвы уже гоняют их).
Для каждой собаки здесь есть что-то из прошлого. Бася хранит любимую домашнюю миску, желтый мячик, покрывало, полотенце, расческу, шапочку и носочки для прогулок, хозяйские тапочки и даже поводок, который, хоть более и не используется по назначению, но для Баси дороже него, кажется, нет.
Бакс счастлив. Боли прошли, и он уже успел позабыть и о смерти, и о том, что когда-то был немощен и стар. Теперь он снова молод, новая шерстка блестит под вечно весенним солнцем, а стройному ряду новых зубов могли бы позавидовать даже люди.
Завидев вдали человеческую фигуру, он бежит к ней со всех ног, заливаясь лаем и делая по пути невероятные воздушные кульбиты, но… опять ошибка и в этот раз новая порция счастья вновь улыбнулась не ему. Но он знает, что однажды они снова будут все вместе. Он снова почувствует запах и прикосновения родных рук. Он весело залает и оближет их лицо. Они будут вместе гулять вдоль мясных рек, а потом, конечно же, МАМА искупает его, завернет в полотенце и посмеётся над ним. Он снова станет для них забавным щенком, а он более не отпустит их и не отойдет ни на шаг.
Пёс смотрит вдаль, а на глазах его выступают слёзы, но это слёзы счастья, ведь он прекрасно знает: все хозяева однажды попадают в рай…
–>   Отзывы (2)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Раздел : Проза
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
 Страница: 1 из 13  |     | Стр. 2 –>