Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
bskvor

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Проза
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (14)
По содержанию
  Лирика - всякая (6090)
  Город и Человек (402)
  В вагоне метро (26)
  Времена года (300)
  Персонажи (308)
  Общество/Политика (123)
  Мистика/Философия (650)
  Юмор/Ирония (641)
  Самобичевание (102)
  Про ёжиков (58)
  Родом из Детства (340)
  Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (311)
  Эротика (69)
  Вкусное (39)
По форме
  Циклы стихов (140)
  Восьмистишия (270)
  Сонеты (115)
  Верлибр (149)
  Японские (178)
  Хард-рок (49)
  Песни (161)
  Переводы (170)
  Контркультура (8)
  На иных языках (25)
  Подражания/Пародии (149)
  Сказки и притчи (68)
Проза
• Проза (630)
  Миниатюры (350)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (8)
  А было так... (476)
  Вокруг и около стихов (88)
  Слово редактору (12)
  Миллион значений (39)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0600):
  00:00:37  28 Nov 2020
1. Гости-читатели: 16

15. Сад мягкой эротики юнги Янки
02-Nov-20 22:49
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
Никогда не возвращайся туда, где был счастлив? Окей… Но ведь это не относится к заповедным краям безоговорочного несчастья? Даже если их патину кто-то позолотил. Из баллончика фирмы «Детство золотое». С расстояния трёх, четырёх десятилетий.
Пустой баллончик с грохотом полетел в урну. Автоматические двери подождали возвращения человека, но не дождались. Ночь. Офисная многоэтажка смотрела ему в спину единственным горящим окном пункта охраны.
«Молодца, так держать: что ни должность, то свой человек! И хороший! Откуда руки у него растут, это ведь не главное? Главное, человек хороший! Как не пристроить племянничка? А потом замдиректора в полдвенадцатого ночи закрашивает креативные черепа над портретами спонсоров. Эх, зря. Надо было так и оставить – Галерея благотворителей имени Весёлого Роджера! Журналисты пищат. Пресс-конференция удалась. Пожертвования складываются в бесповоротный кукиш. Заказчик этой нечеловеческой красоты приценивается к услугам киллера».
История проще некуда. Начинали бизнес вместе. Подельник обрёл приставку «ген… – директор»... Тогда казалось: не всё ли равно? Ох, как не всё, ох, как не равно! Подельник решил, по-видимому, что не просто «генеральный», а сразу «гениальный». Подельник женился... Бессчётные, как тараканы, родственники жены полезли изо всех щелей и во все щели, притом, каждый со своими тараканами в нагрузку...
«Осталось всего ничего, последний форпост. Заменить главбуха с юрисконсультом на новых по блату, и песец не заставит себя ждать».


Последняя капля от других, ну, ничем не отличается, кроме места в ряду. И запаха. Секьюрити фирмы, молодой, нормальный мужик. Хваткий…
Холл на десятом этаже. В окне неуютная, счастливая лазурь над хаосом новостроек. За директорскими дверями мужской смех в два голоса. Квакающий и ухающий. Болото.
Этот анекдот, это враньё про армрестлинг, это пришёптывание с именем Аллка, знакомое наизусть... Полуправда, которая мутировала во вранье и дальше – в голимую стыдобу. Заливистый смех секьюрити.
– Леща и светлого полторашку! – раздалось вдогонку ему, появившемуся в холле.
В руке зажаты мятые сторублёвки, как у пацана. Щёки пылают, глаза горят решимостью идти до конца. До голландского штурвала в сауне по пьяни, до брака с директорской дочкой, до трупа журналиста прикопанного в лесополосе.
«Бежать за пивом. Самому. Лично. Какая удача! Ай да карьерист. И нос по ветру, и хвост».
Кап… Последняя капля.
Красивый самолёт должен был опускать Виктора Резидента на тёплый остров. Северный ветер подул. Резидента подхватило, позвало. Холодный, лязгающий поезд нёс его в глубокую провинцию. Сквозь патину проступало, типа, детство.


2.
Пустовала родительская квартира, пустовал трамвай номер три, пустовали кассы зоопарка. В левой дальней просматривалась билетёрша.
Оплата до сих пор наличкой, в кармане нашлась пара сотен и визитная карточка. С неё, подтянутый, загорелый коммерческий директор – вчерашний Виктор Резидент отчуждённо, презрительно и беззащитно смотрел на сегодняшнего Виктора Резеду, перешагнувшего через него – из прошлого в настоящее. В ушах звенел голос памяти: «Резеда, подь сюда!» Школьником он едва не каждый день бродил между прудов, прятался от старших, брезговал сверстниками. Плохо, когда у простой семьи непростая библиотека и единственный сын. Купюры отправилась в кассу, а карточка в мусорку.
Настроением и соотношением площадей напоминая Иону в чреве кита, зоопарк грустил в недрах Парка Космонавтов, плавно переходившего в бывшие совхозные поля... поля, поля... высоковольтку и космос.
Ирригационные канавы там вырыл царь Горох, он же посадил дубы и, устав, навек распрощался с лопатой. В парке иногда стригли траву, время от времени запрещали и разрешали пивные. Этим его светская жизнь ограничивалась.
Про зоопарк в народе говорили: «Гусь свинье товарищ». Он имел невеликое число лесной фауны, много больше сельскохозяйственной скотины и птиц в живописных сообщающихся прудах. Шипучие, щипучие гуси, обычные утки, нереальные расписные утки-мандаринки, вальяжные лебеди. Ради них в зоопарк водили малышню, покормить птичек булкой, осликов – морковкой.


Однако для подростков и переростков тридцать лет назад зоопарк тоже был главным центром притяжения. Почему? Выручки ради туда из бесплатного сада переместили аттракционы.
Медлительное колесо обозрения использовалось, чтобы уединиться. Безлимитные качели лодочки, суть дуэль: кто дольше, кто выше, кто первый запищит: «Перестань! Остановите качели!» Немножко тиров, немножко машинок, но и это фигня. Главное...
В единственном крытом павильоне... В чёрной-черной комнате... Среди автоматов с чёрной-чёрной душой, чьи трёхпалые руки подло-подло роняли игрушку, обламывая десять из десяти попыток... Под чёрной-чёрной табличкой вывеской «Сад мягкой эротики»... За чёрной-чёрной дверью находился иллюзион... для взрослых.
Стереоигра. Эротическая. Корабль плыл по тропической реке. На корабле одна девушка – юнга Янка. В юбочке и матроске, ооо...
Можно играть за капитана, цена рубль, бешеные деньги. Боцман за пятьдесят копеек. Матросы по двадцать... Дикари на берегу могли только разглядывать Янку, имея призрачный шанс, раскачавшись, прыгнуть с лианы на палубу. Они стоили пятак. Но проблема не в пятаке и не в рубле.
Для начала у анимированной ведьмы в специальном автомате надо было купить жетон, а она – не продавала! Скала. Цербер и детектор лжи в одном флаконе. Такого капслока нет, чтобы выразить отношение к ней мальчишек захолустного городка! Как был устроен этот голографический персонаж? Тайна сия велика есть, но несовершеннолетних старая карга вычисляла безошибочно.
Главный квест для провинциальных мальчишек, таким образом, происходил в реале, в попытках обмануть механическую билетёршу. Ставка выше, чем жизнь! В ход шло всё: приклеенные усы и бороды... Охрипший голос... Умение косить под глухонемого... Ага-ага, сейчас. Давай погадаю, протяни ручку... Вижу на линии судьбы плющевого зайца из во-о-он того автомата... Ненависть! Ярость!
В жаркую, сумбурную катавасию мальчишечьих снов эта карга заходила, как к себе домой, и что вытворяла там, лучше не знать.
Добавляло эмоций и невыносимое хвастовство старшеклассников! Врут, как пить дать, врут! И всё равно: ну, расскажи, как она выглядит, Янка?! Да ну?! Ну-ну, да ты чё? А дальше? Возник сленг, шуточки: «Где был, за Янку играл?» В морду – хрясь!


3.
За последние лет десять не было в жизни Виктора Резеды свидания, перед которым так билось бы сердце. С каждым шагом сильней. Покосившиеся двери в павильон распахнуты. Нет оснований ждать за ними хоть что-то, кроме запустения и обесточенных автоматов.
«Хоть бы оно работало! Хоть бы не отключили».
Серая весна, расцветшие вербы. На узкой дорожке между прудами, Виктор неловко разминулся с осликом, которого вели под уздцы. То справа, то слева прутья верб к мохнатым длинным ушам прикладывали серебряные серёжки. На спине мальчик лет четырёх сосредоточенно пытался остановить мгновение.
«Света в павильоне что-то не видать».
Паровозик скучал без пассажиров, глядя нарисованной фарой внутрь себя.
«Эти аттракционы работают, значит и те должны».
В дверях Виктор остановился. Мурашки по телу. Павильон не изменился вообще. В кафе у стойки компания школьниц, развязных, тревожно агрессивных. За морским боем их одноклассник – ребёнок ребёнком. Прямо по курсу – автомат с жетонами, Книга Ведьмы. На пюпитре лежит закрытый том колдовской книги, тусклый зелёный монитор с безмолвной глубиной.
«Светится, не светится? Подключён, не подключён?»
Он светился. Едва различимый, накрепко забытый, навек отпечатавшийся под ложечкой профиль старой ведьмы. Крючковатый нос, кустистые, нависающие брови, зуб, торчащий над верхней губой. В сторону смотрит. Лицо едва различимо. Зато во всех деталях видны морщинистые руки. Если подойти вплотную и сверху посмотреть, они прямо входят за плоскость монитора. Суставы, когти, вены. Руки чуть-чуть подрагивали, старческий тремор. Выразительно. Виктор улыбнулся, кое-кто из малышни срезался на первом этапе: этих рук надо коснуться, чтобы привлечь внимание голограммы.
Полный набор – холодок по спине, пересохшие губы, слабость в коленях.
«Оживи, очнись! Эх, ведьма, мне не нужна та, которая за дверью. Ты – моя юнга Янка! Давай по полной программе: заставь меня купить волшебный леденец, предложи погадать, отправь сыграть в лотерею. Я помню весь репертуар! А жетона не продавай, назови мальчишкой с потными ладонями. Ты же ведьма, ты видишь, он – я и есть».
Виктор настоящим рукопожатием согрел костяшки мнимых скрещенных рук. Голограмма ожила.


Горбатая карга резко повернулась к нему, подмигнула и скрипучим голосом выдала:
– Премиум класс?
«Всё с точностью до наоборот! Да чтобы ты провалилась!»
– Погадай мне!
– Доп услуга зачтена! Премиум класс?
– Супер премиум!
Ведьма осклабилась так, что мурашки вздрогнули и побежали обратно за воротник.
– Оплата карточкой?
«А вот и новшество».
Сколько с него сняли, Виктор не поинтересовался. Отдал жетон замочной скважине, выдернул пятку из дверей, стремительных как мышеловка. Опустился в полусферу кресла перед полусферой монитора и приготовился к разочарованию. Чего ждать? Примитивный эротический ролик, игруха рисованная, наверняка. Монитор замигал текстом: «Приветствуем! Спасибо за Ваш выбор! Супер-премиум-класс: вы играете за Янку... Желаем удачи».
«За... что?! За кого-э?! За что!»


Виктор сжал кулаки, хотел встать, но земля покачнулась, и он снова вцепился в кресло.
Теперь оно стояло на мысу корабля, более чем условном. По ходу движения расступалась тропическая зелень. Дельта реки, за спиной шум неспокойного моря.
Вокруг ни матросов, ни туземцев. Как советовал аудио-гид, активизировать их функции на кнопках подлокотников Виктор, ясное дело, не собирался.
Поднимаясь к истокам тропической реки, корабль достиг Сада Янки. Каменная арка моста, плющ, замшелые опоры. Полумрак, открывшийся в истинное буйство цветов и ароматов. Незримый вентилятор дул попеременно теплом и прохладой, кресло покачивалось, лианы почти задевали лицо, трёхмерные бабочки порхали, пели птицы, кричали обезьяны, запах от фруктов и экзотических цветов дурманил.
«Я так засну. Как же я устал, оказывается. Какой же я старый».
Виктор потянулся, расслабился и не заметно уплыл в гейм овер и дальше, в призовую игру, целиком в юнгу Янку.


Руки и ноги состоят из трёх пикселей, туловище из четырёх: два красных – это груди, ниже – белый, под ним – снова красный, голова из одного. Пиксели горят сквозным светом, излучают кайф за пределы виртуальной вселенной. Люди чувствуют его и сходят с ума. Они дерутся, они бегут наперегонки. Сюда бегут, за капитанским жетоном. Пацаны и взрослые, шпана и солдатня, конкуренты и сослуживцы, бизнес-леди в деловых костюмах, секс-хищницы в коротких юбках... Зря, ведьма начеку. Она не продаст.
Виктор смеётся, у него мокрые глаза. Он уверен в старой карге. Эта не даст слабины, желаемого никому не даст. Его жетон был правилом, и он сам не исключение, не главный, не основной. Это прекрасно. Это значит, что всё в порядке, можно расслабиться и отдохнуть.
В сад Янки налито солнце до горлышка. В Янку налито, семнадцать любых пикселей из миллиона. Корабль раздвигает лотосы, оставляет за кормой дорожку открытой воды, уходит под лианы и цветочные ожерелья. Янка теряет себя до четырёх пикселей, до трёх, до двух... Умножается, захватывая семнадцать, сто двадцать, тысячу... Они дремлют, слушая реку, темнеют под густыми кронами, покачиваются вместе с кораблём, неглубоко ныряя в сон, не целиком выныривая.
Они слышат:
– Давай погадаю, красавчик! Когда ты проснёшься
–>

14. Сад факира Уста
20-Oct-20 01:06
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
«А кто их знает на самом деле? Далеко-далеко, это всё равно, что давным-давно, всё равно, что в сказке. Караваны длинные, иноземцы-визири едут чванливые, разодетые. Не из колючей шерсти накидки, не из дикого хлопка платки на головах. Может быть, дальше оазисов, дальше самой пустыни и правда все живут как визири, не выходя из садов. Может, у них и сады – не пятачок земли, не три пальмы, а такие, что ногами не обойдёшь? Журчит вода, прислуживают джинны и пери...
Да и Вех Самум их побери! Будет настоящий глум завидовать неженкам! Вот ещё. Через пустыню вехов идут караваны визирей, и глумы их ощипывают, как хотят! На подушки и на перины хватает! Как говорится: «У вас визири, у нас – езири!» Всё куплю, сказало злато, всё возьму, сказал булат! Наши езири ваш караван за горизонтом учуют. На бег не переходя, догонят. Желаете проехать? Платите! Не жмитесь, что там, в тюках, что в кошеле нательном? А уж мы тогда, хоть на цыпочках уйдём, а если угодно, то и проводим со всем почтением! Ни один вех, ни один разбойник дохнуть не посмеет в вашу сторону! Проводим, конечно, на денёк пути... А дальше, уж вы сами. Поосторожней там! Сами знаете, какой народ эти вехи, только зазевайся, до нитки оберут!»
Караваны защищались, как могли. Но муни – вьючные животные медлительны, этого не исправишь. Верхом на езирях обгоняя караван, отставая, сателлиты прикрывали его. Немыслимые, в человеческий рост луки взрывали полуденные пески. Белыми стервятниками, распластавшими крылья, припадали за барханами. Стрела из жаркого марева вылетала с такой силой, что и правильно глумы не использовали щиты, толку от них.
Визири – купцы султанатов на языке вехов.
Сами вехи – жители пустыни, бессчётных оазисов и редких городов на ключевых перекрёстках торговых путей. Все скопом народности, шайки, племена, заселявшие пустыню между разнесёнными султанатами, обосновавшимися на плодородных землях.
По роду занятий большинство их них – глумы. Разбойники.
Торговать через пустыню затруднительно. Но ведь хочется! Да и вехи не дураки. Прояви один раз жестокость, молва разнесётся, тебя кругом обходить станут ещё чёрт знает сколько лет. Слегка грабить и навязываться в сопровождающие, куда лучше.


О чём должен мечтать мальчишка вех, глум, беспризорник? О ездовом животном, о езире, конечно! Как о пропуске во взрослый мир, ключу к воле и богатству, статусу и гонору! Но было в жизни Чанга и ещё кое-что... Был факир Устав, добавлявший оттенков чёрно-белой картине мира.
Откуда он взялся? Неизвестно. Какого племени сын? Далёкого. Расспрашивают, а факир улыбается и прикладывает ладонь к губам:
– Устав.
Что ж, уважительная причина. Слово такое многогранное. От племенных обычаев, до личных обетов и суеверий, что угодно может быть запретным.
А откуда взялся сам Чанг?


Чанга подобрали в песках после стычки. Раненый, зуба не хватало, и, увы, не молочный это был зуб. Шрам поперёк лба задел глаз, сообщив презабавно двусмысленное выражение его мордахе: левый глаз нормальный, круглый, под пушистыми ресницами муни, а правый, как у езиря – прищуренный, под натянутым веком.
Какого он был племени? Теперь уже не выяснить. Глумы сыновей на промысел берут с малолетства. Мать искать – гиблое дело, да и зачем? Здесь, в городе к кому хочешь в подмастерья иди, к любой хозяйке в помощники. У вехов недостаток мужчин и юношей. Жизнь тяжёлая, промысел рисковый, получается диспропорция. Приёмным сыном его бы взяли в любой дом, но Чанг не дался. Коробейником бегал, крича: «Чанг! Санг!» – общее такое название для приносящих удовольствие пустяков: лёгкого пива, благовоний, украшений сладостей. Женщины из двориков зазывали в жаркий полдень: «Отдохни, освежись! Присядь с нами, поешь». Чанг садился не спеша и прямо, как взрослый. Но, как ребёнок, опять выдавливал большим пальцем середину лепёшки, цветок румяный, и – в рот. Сто раз видел, как их пекут, прекрасно знал, что это лишь оттиск на том же хлебе, а всё равно серединка слаще, вдвое вкусней! Под заливистый женский хохот:
– Это значит, что ты хочешь жениться на мне?!
Ещё мелкие поручения выполнял, был посыльным для кого придётся, но всякий день Чанга начинался и заканчивался в доме Устава.
Факир, единственный из не глумов и не вехов, пользовался уважением и обожанием мальчишек. За волшебство и невозмутимость.
Устав зримо выделялся в толпе. Глумы жилисты и мелки, сгорблены от всаднической позы. Он, худой, имел выдающийся рост при царственной осанке. Говорил Устав на восточно-глумском, резко гортанном языке, как меняла рыночный, вплетая самые разные местечковые словечки. Даже лепёшки называл то так, то сяк. Обычный глум, пока за кувшин вина торгуется, успеет проворковать, зарычать, заорать басом, поцокать, присвистнуть и успокоится. Речь Устава напоминала ход каравана Мун по небу, ровный полночный ветер или само время... У факира нездешняя, плавная речь. Глумы открывали рот, чтобы поспорить или похвастаться. Устав рассказывал... Сказки и ещё всякие разные вещи, не о себе и ни к чему. Это так здорово! К такому привыкаешь.
Посреди дня выдалась свободная минутка? Чанг бежал не к тётушкам в распростёртые объятия, а к Уставу: «Расскажи! Объясни! А что дальше было? Не надо ли ещё кому отнести свежих плодов?»
Какие это бывали плоды! Не пустынные, должно быть, и вовсе не земные! С неба, из тюков каравана, вечно идущего по тёмно-синей, ночной прохладе.
Абрикос вместо кураги, и тот веху не вдруг достанется. Изюм, это бывшие гроздья сочных ягод? Большинство не подозревало. Сколько оказывается на свете ягод!.. Собранных в грозди, приплюснутых и продолговатых, крупней сливы и мельче булавочной головки! Апельсины, хурма, яблоки!
Проводив очередного поставщика, Устав доставал из запотевшей коробочки штуку инжира и разламывал, выпуская зримый холодок. Разделял с Чангом трапезу: половинку себе, половинку ему. Откуда привёзено чудо, где растворился купец? Хитрый мальчишка не мог уследить!


2.
Обладание лучшим езирем и бритая голова не сделали бы Устава глумом, как не делала щетина, со временем отпущенная в бородку. Не стоит и пытаться. Он один такой: полуседые, гладко зачёсанные и умащённые пряди волос опускаются со лба на две стороны. Губы хранят потемневшую красноту, как вяленый плод. Среди вдов по факиру сохла каждая первая, притягателен был, очень хорош собой.
Подзадержавшийся на пороге старости Устав, пожелай он того, женился бы скорей, чем езирь отрывает кожаную подмётку у зазевавшегося пешехода. И так же безнаказанно, даже если не на вдове. Потому что, с кем ей жить, у вехов решает женщина. Ручеёк покупательниц к нему не иссякал. Одной требовался порошок для отпугивания бронзовой многоножки... Пустячный заказ, отчего щёки красные, когда румян не видно? Другой надо сурьму для глаз... А у самой глаза, как ночь любви горячие, до висков подведены, так и стреляют.
Незаурядная личность, но... У вехов такой ранжир: кто рискует, тот и наверху, остальные внизу. Глумы наверху, все прочие на ступеньку ниже. Справедливо. Однако Чанг считал, что Устав должен быть исключением! «Он же – алхимик-аптекарь и настоящий колдун! Какого блошиного помёта?! Они должны понимать!» Увы, нет. Не считали нужным задуматься.


На посторонний взгляд идеальная вежливость гостей лавки не вызывала сомнений... Чанг бесился.
Он же знает, как разговаривают глумы между собой! Как здороваются, кончиками пальцев легонько ударяя по плечу. Рука отдёргивается быстро и с приторной улыбкой. Словно глум коснулся чего-то опасного, не притронутся к чему ещё опасней. А Уставу просто клали ладонь на плечо... «Как на жопу кургузки!» Однажды Чанга так по голове решили потрепать, так он эту руку едва не откусил!
Опять: если двое взрослых глумов хотят что-то предать друг другу, сыновьям не поручают, не ленятся встать, подходят лично. Покупатели Устава беседовали с ним, а товар брал сын или внук, порой и дочка!
«Это неуважение! Но с другой стороны, – думал Чанг, – ведь Устав не глум и не местный, езиря не имеет... Хотя мог бы!»
Когда бывал наплыв дикого народа из оазисов, и Чанг торговал наравне с Уставом, его порой дразнили за это. Даже не оруженосец глуму, а в лавке помощник, ниже нижнего. «Факир – благороден!» – крикнул бы Чанг им в лицо, но не знал такого слова. Нет его у кочевых разбойников. Есть храбрость и сила, второе – вторично. Храбрость, вспыльчивость и аминь.
– Кургузкин пастух!
Явление несуществующее, мираж.
– Дурак! – вопил Чанг.
Это если по смыслу, а дословно: «Постоянно дрищущий засранец, родившийся из ямки, в которую говном срут!»
Ещё Устав научил его тираде той же длины на незнакомом языке, звучавшей вроде как: «Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!» Произнося её, следовало вознести кулак к небу и потом раскрытой ладонью хлопнуть о землю или об колено. Устав сказал, что это отменное ругательство! Чанг запомнил его с попугайской точностью и воспроизводил в минуты крайнего гнева, полюбив за великолепный сопутствующий эффект. Тирада без единого понятного слова вызывала такую растерянность и обиду, что его собственная улетучивалась, как дымка над очагом, ха, спасибо факиру! Сам-то никогда не ругается, бровей не нахмурит, губы не прикусит. Утром, днём и вечером, как полированный до зеркального блеска ятаган. Всё в нём отражается и только.


Очередной грубиян возник в лавке, но Чанг в услужливости опередил факира. Стремительно подхватил и передал мальчишке носильщику корзину с фруктами. Зыкнул на покупателя, прищурив хищное веко езиря, и не удержал языка:
– Грух!
«Грух» – ругательство, неотёсанный.
– Это ещё что? – рыкнул чёрный от солнца, неместный разбойник.
– Глума слово! – огрызнулся Чанг. Выгнул колесом тощую грудь и ткнул в неё пальцем. – А это глум! Как ты! Но притом, не грух!
Покупатель кашлянул... и от сердца рассмеялся. Пацан точно – вех во всей красе!
– Глум, говоришь? Езирем сначала обзаведись!
– А вот и обзаведусь!
Когда лавка опустела, Чанг приуныл. «Прав грух, что за глум без езиря?..»


Внутренний дворик для глумов – стойло езирей. Сад-огород, мастерская – для не воинственных людей. Правая сторона дома мужская, левая – женская. Фасад, выходящий на улочку – лавчонка. В ней вехи торгуют плодами трудов своих, глумы – грабежа своего.
Ни сада, ни – «...э-эх!» – езиря во внутреннем дворе Устава не имелось. Там, где глумы нарочито небрежно заделывают рытвины, от скуки преумножаемые темпераментным зверем, во дворе факира плитка, ровное мощение. Позорно целые шестигранники чёрного перламутрового дерева прорезаны беломраморной дорожкой. Словно лунный караван идёт по ночному небу, по барханам, по праху всех тех, кого Вех Самум испепелил страшными глазами.
Напротив входной двери Устав торговал фруктами свежими, как заря, прохладными, как утешение. Во внутреннем дворе продавал лекарства: порошки, настойки, травы, мази. Там и представления устраивал.
Ребятня кучковалась стайками. Малыши на коленях у нянек тянули ручонки к волшебству. Подростки забывали свои вечные проблемы. Принарядившиеся девушки, голодные до них юноши забывали всё, когда Устав развешивал на воздухе огненные шары. Алые... Багряные... Голубые... Руками брал не обжигающие языки пламени. Перемешивал, жонглировал ими.
– Вех Самум!.. – восхищённо вздыхали зрители.
Но шары распространяли безветрие и прохладу... Клубы морозного дымка... В прикрытых глазах факира – тёмная ночь и блики колдунского пламени.
Чумазые сверстники Чанга, оборванцы и барчуки, сидели на корточках единой стаей птенцов, раскрывши рты от изумления и восторга, от предвкушения.
– Факир! Колдун!.. Ещё-ещё!
Сколько угодно. Вдобавок рассказывая сказки, он выдувал пламя из курительных трубок, доставал из обычных сундуков, выливал из серебряных кувшинов.
Заходила на огонёк и Гуль.


Гуль продала Уставу этот дом, рассказала обычаи, сама жила через дом напротив. Старая дева, у неё жених в пустыне исчез лет в двенадцать, не успев стать мужем.
Она заходила по-свойски, не краснела и не стреляла глазами. Если поглядывала, то украдкой мельком. Если улыбалась, не сверкала зубами. Вот Гуль-то и получала от таинственных поставщиков Устава сливки со всякой партии товара. Какому бы богачу не пришёл долгожданный кувшинчик дикого мёда, урожай восхитительных, как нектар вечной жизни, плодов или корзина сластей, чей рецепт известен одному человеку неведомого племени. Чанг шёл к Гуль с корзиночкой, кувшином или блюдом. Далеко ли? На другую строну этой же улицы. Соглашался не вдруг, усмехался с мальчишеской наглостью:
– Сам отнеси!
Но факир качал головой.
Гуль нравилась Чангу. Она выходила его, раненого найдёныша. Чангу хотелось видеть Устава и Гуль под одной крышей. Мечталось, как он, не попавший ни в горбатые садовники, ни в скучные мастеровые, так уж и быть, станет в их семье единственным глумом! Но его мечты были так же далеки от воплощения, как дочь Мун от Веха Самума.
Вечер скатывался к ночи, ночь восходила к утру, а пламенные деревья без корней разрастались ввысь и вширь под мановениями рук факира. Холодные облака вылетали из колдовских ладоней.
Чанг видел, то, что не замечали другие. Как факир направлял глумовский рожок в строну Гуль. Как незатейливая мелодия летела, сминая крону голубого огня. Белела, превращалась в облака, последнее из которых касалось щеки Гуль и пропадало холодком на губах. «Факир – высшей пробы глум!» – повторял он с подспудным отчаяньем неразделимого ни с кем знания. С кем тут поговоришь из этих щербатых, небритых? Чей день – игра в кости, чей праздник – бои езирей и скачки, а ночь – грабеж. Когда же рты открывают... «А вот я могу!.. А вот у меня есть!.. А вот мой езирь!» Глум прекрасен в деле, но невыносим в бахвальстве.
Чанг не сводил глаз с потупившейся Гуль. Любовался. Во всём копируя глумов, он и думал рубленными, однозначными фразами: «Гуль красивей! Чем все эти ведьмы! Каждая из которых в глубине души мечтает о Вехе Пустыни!»


Устав имел привычку сопровождать фокусы рассказом о прекрасном саде. Своём саде. Там жил некий мальчик и всё время с ним происходило что-то интересное. Так убедительно, запросто рассказывал, как кумушки о походе на рынок. Наличием сада он объяснял и бесподобно свежие фрукты.
Тем самым факир вносил нешуточный раздрай в неискушённый ум Чанга, злил его и огорчал до крайности! Зачем Устав лжёт, зачем позорится?! Над ним же будут смеяться! Ведь все знают, что у него нет ни езиря, ни сада!
«Зачем, зачем, зачем?! Ненавижу повторяющиеся шутки!»
Раз Чанг не выдержал и спросил Устава по-глумовски, начав с деланной прохладцей, закончив криком и прицокиванием:
– Ну, что скажешь? Где твой сад? Отвечай, к чему эти шуточки? Какой он?
Мало-мальски не смутившись, факир отвечал:
– Настоящий. Мой сад.
– Покажи! – орал Чанг и снова прицокивал в сторону, будто подмигивая кому-то третьему.
– Покажу.
– Когда?
– Завтра.
Это «завтра» тянулась вековой бородой шутки.
Утром Чанг:
– Ну, показывай!
– Я же сказал: завтра.
Ранние покупатели смеялись теперь над обоими, но больше – над красным от гнева мальчишкой. Факиру, как с кургузки песок – не пристаёт, всё равно.
Один раз Чанг шмыгнул носом и попросту возопил:
– Устав! Ну, почему ты врёшь? Тебе грустно без сада? Давай, я украду езиря в оазисе. Ты пойдёшь на сотенный караван, заляжешь в песках, так чтобы лучники в головные прошли мимо, нападёшь и отобьёшь много золота. Кривой Хот женился, он уезжает, продаёт дом с садом. Купи его. Я видел, там прямо гроздьями висят жёлтые сливы! Кислые, дрянь вообще-то...
Тронутый до глубины души Устав отвечал с редкой холодностью:
– Спасибо за предложение. Но лучше бы ты верил мне, Чанглум. Если не веришь, то зачем? Лжец, конечно, стоит того, чтобы ради него рисковать головой в оазисах!
Чанг фыркал:
– Не ради тебя! Езиря я всё равно украду, ради себя.
– Верю, но и опасаюсь: с твоим характером... Перед тем, как запрыгивать на хребет, убедись, что это не Вех Самум, а езирь из плоти!
– Не веришь, что украду?! – вскидывался мальчишка.
– Да, не верю, – отвечал факир и добавлял раньше, чем по их дружбе пройдёт глубокая трещина, – опыт подсказывает мне, что судьба копается в наших мечтах, подобно кургузке в куче мусора. Что ей надо? То, что в самом низу! Моему сердцу дороже сады, значит, шикарный езирь сам придёт к моим воротам. Ты грезишь о нём? Значит, тебя ждёт сад. Мирная жизнь, полное довольство в ожерелье садов.
– Никогда, нипочём!


3.
Утро раннее. Выводок братьев Хава, разделившись на два лагеря: глумов и караванщиков, уже вовсю играл, прячась за коврами. Которые они чистить должны и выбивать. А у Чанга поручение к деду Хава... Чтоб ему было по улице, не сворачивая на задворки, не между коврами, ехать. Ехать – вот беда! После первого и последнего утреннего дела Чанг спешил на бои езирей. Боялся опоздать и Топот дал ему кургузку... Ох, лучше б пешком, лучше бегом!..
Кургузка, очень хороший и полезный в хозяйстве зверь, но, – «Вех Самум, испепели меня красными глазами!» – она такая смешная! Приземистая, необъятной ширины. Против езиря кургузка – оттоманка с подушками! Две мощные лапы, гусиная шея, на лбу хохол, на противоположной стороне туловища – пучок драных перьев. А как она переваливалась на ходу! А если бегом?! Когда в тележку запрягают ещё туда-сюда, но верхом...
– Визирь на езире! Визирь на езире!
Окружённый ватагой маленьких сволочей, Чанг надувал чумазые щёки, пятками стучал по кургузкиным бокам. Боясь упасть, схватился за жилистую шею так сильно, что кургузка зашлась недовольным клёкотом. Хрипло и громко! Мальчишки – в покатуху.
Сглазили, Чанг шлёпнулся!


Воплощение дикой, неукротимой свирепости, самки езирей с детёнышами паслись сразу за городом. Никого к себе не подпускали. Уходили в пустыню, когда пожелают, и возвращались к поилкам, закрытым одной стеной от пустынного ветра, крышей от палящего солнца. Под ней Чанг устроил себе полати, а внизу тайник: деньги и другие сокровища. Там – никто не сопрёт!
Бои езирей проводили вблизи стойбища самок, усиливая дух неистовства. Ради того Чанг и выбрал место ночлега.
Глумы любят спать наверху, видеть своих езирей, слушать ночной клёкот, бормотание кургузок. Дремать, но и поглядывать в пустыню за городской стеной. Вдруг огненная стрела, сигнальная: друг зовёт на помощь. Или раздастся рожок недругов, искушая сшибиться с ними на пути богатого каравана.
Чанг спешил домой, а навстречу ему через город шёл караван под сквозным обстрелом лучезарных щербатых улыбок. Найти веха с целыми зубами трудней, чем дочь Веха Самума. Глумы для караванщиков, как лягающийся езирь, опасны на среднем расстоянии. Не при случайной встрече в пустынных просторах и не в своих владениях. Здесь те, кто обобрал караван на подходе, приветствуют его, зазывают в дома, предлагают купить их же золотые цацки, их же финики! И визири торгуются, визири покупают! Общеизвестные условия игры, что называется, без обид.


«Езирь» – «едящий землю» зверь.
Пустынные звери с клювами, как правило, всеядные падальщики, способные перетирать ребристым нёбом даже кости. В отличие от тупоносых кургузок, зловещий клюв езиря с черепом представлял собой единое целое. Когда езирь рылся в пустынной земле, переворачивал камни, грыз и жевал найденное, создавалась иллюзия, что ест землю. Чего в пустыне можно найти? А много чего! Дохлых жуков в глубоких норах, кожу змеи, мумию крысы, корни старых кустов, сочные корешки, живую ящерицу, недостаточно прыткую по ночной прохладе, свежий труп заплутавшего путника, труп старого езиря, ушедшего в пустыню умирать. Эти звери хороши тем, что сами добывают себе пропитание.
Насколько же они свирепы! А до чего же глумы любили своих езирей! Сильнее, чем жён.
Езирь имел в отношении хозяина два качества: позволял ездить на себе и всегда возвращался. Взятые детёнышами, они имели к одному человеку сильную привязанность. А вот купленного взрослым езиря не отпускали на ночь. Рядом ходили, посвистывая, подкармливая, где он пасся.
Собственные повадки езирей наложили отпечаток на разбойничьи стратегии глумов. У них нет тяжёлого оружия и доспехов. Кинжалы, сюрикены, лассо, метательные ножи, щиты лёгкие, чтобы отклонить удар, отнять застрявший топор или меч. Почему? Езирю в любой момент могло приспичить покататься! От чесотки ли, в порыве напитаться пустынным запахом. В любой момент он мог унюхать под землёй что-то интересное и подпрыгнуть, острыми, раздвоенными копытами ударяя в землю. Так они добывали пищу. На спине не удержался бы и Вех Самум! Чувствовать настрой езиря, своевременно и ловко спрыгивать – важнейшая часть искусства наездника. Надо ли говорить, что сёдла езири не терпели, ни какой сбруи.
Костлявые, угловатые тела покрыты клочьями огненно рыжей, бурой, красной шерсти. На передних коленях шипы – роговые наросты, на задних – шпоры. Друг друга езири не любили, дрались. Клюнуть или лягнуть хозяина – только так.
Этот характер глумы не пытались смягчить, им гордились! Свежий шрам, синяк, от езиря обсуждался с небрежным самодовольством:
– Объезжал нового, ну, он и взбрыкнул...
– Череп шакала вырыл, мерзавец, покататься решил...
Голая шея стервятника дополняла располагающий образ. Увидеть силуэт чужого езиря ночью на вершине бархана – для караванщиков, примерно такая же радость, как повстречать Веха Пустыни, а сердце глума от этого зрелища тает...
Вот глаза у езирей красивые, орлиные, с острым уголком. Кожа век натянутая, будто стальная. Езирь опускал и поднимал веки резко, с отчётливым щелчком. Услышать этот звук в пустыне и глуму не слишком приятно, когда его зверь пасся в отдалении, а глум задремал. Нет, не сожрёт. Затопчет и через день-два вернётся полакомится тухлятиной. Впрочем, свой езирь отчаянно дерётся с чужим, защищая хозяина.
Круто иметь длинноного, стремительного езиря, не хуже – породистого, выносливого. Но гораздо почётней, пусть он мелкий и костлявый, злого.


Чанг плашмя растянулся на лежанке, торчал из-под навеса лишней балкой, едва не падая вниз. Бои начинались...
Рыжий Чёрт гарцевал, ударяя передними копытами в землю. Подбадриваемый хозяином Аспид, молодой езирь, налетал на опытного противника, пытаясь зайти со спины. Двойной отпечаток острого копыта уже темнел на костяной пластине лба. Мозг там глубоко, не беда! А вот травма на ладонь ниже – перелом или трещина клюва для езиря очень опасна.
Чанг болел за Рыжего Чёрта. Внезапно из-за барханов донёсся рожок атаки, и все рванули туда! Какая досада! Площадка опустела вмиг. Чанг врезал кулаком в столб и пообещал себе, как только спадёт жара, при свете лунного каравана прочесать всю пустыню в окрестностях. Авось найдётся хоть что-нибудь утешительное после стычки!
В город идти не захотел. Спустился вниз, тайник перебрать.


4.
В тайнике, кроме монет, у Чанга зарыта полная шкатулка веховых глаз... Нет дыма без огня, а Веха Самума без молнии. Не на пустом месте возникают предания.
Когда предыдущая цивилизация вымерла, на смену ей пришла новая, объединившая людей и динозавров – кургузок, муни, езирей, прочей фауны. Шаровые молнии стали обычным явлением. Дождь редок, бури часты и в них – пылающие шарики, способные испепелить целый оазис. Они взрывались низко над землёй. Сталкивались. Такое дело всерьёз чревато гибелью. Это редкое явление вехи интерпретировали следующим образом...
С высоты огромного роста, прищурившись, одним подслеповатым глазом демон пустыни, Вех Самум высматривает путника, стараясь не выдать себя раньше времени. Когда заметил, оборачивается человеком и припадает к земле. В оба глаза пристально смотрит, зрачки как угли горят. Притягивают, гипнотизируют. Песчаная буря сечёт, рядом с Вехом Самумом – затишье...
– Не видел ли ты Мун, мою дочь? – шипит песок отовсюду.
Бежать бы, да бесполезно.
Взрыв шаровых молний спекал какой-то минерал в песке. Получалась монетка: обугленные края и красная середина, порой на диво прозрачная. Дети собирают их, глаза Веха Самума.
Боясь разорения, Чанг вдвойне беспокоился эту часть клада: найдут, засмеют, как маленький. Взрослые один глаз клали под порог, женщины на шнурке между ключицами носили.


Ещё веяло печью из пустыни. Самки езирей топотали внизу, нежными голосами окликали дётёнышей. Чанг кемарил на верхних полатях, всматривался в марево на горизонте, где пропали налётчики. Заснул. Дожидаясь ночи, увидел ночь во сне.
Лунный путь: караван муни начинает крутое восхождение на иссиня чёрный бархан неба. Вереницей идут. Сияют. Крупные и малые, след в след.
Небесному каравану, заменившему в роли компаса полярную звезду, неизменно следовали земные купцы. Их вьючные животные – «муни», «следующие лунным путём», «идущие за Мун». Она – дочь Веха Самума, бежавшая от него. Муни подобны дромедарам, покрыты светлой шерстью. Мощные тупые клювы легко дробят камень, перемалывают колючки. Скрежет и размеренный хруст сопровождают караван, выдают место его стоянки.
Езири угластые, муни – округлые, начиная от копыт под метёлками шерсти, от суставов на стройных ногах и до круглых глаз. Если присвистнуть, пушистые веера ресниц открывают бархатные глаза, зрачки, как озёра с прохладным лунным светом. А у езирей они красным горят, как у Веха Самума.


Демон покровитель вехов – противоречивая фигура. Губитель заблудших и податель удачи. Неизвестно, кому в следующий раз решит подыграть, грабителям или каравану. Насмехается над самоуверенными, презирает осмотрительных. И облик его по-разному описывают, и характер, сходясь в одном: Вех Самум не слышит мольбы и не нуждается в жертвах, встреча с ним всегда нежданна. Дальше начинаются расхождения.
Одни говорят, что он предстаёт в облике белоснежного муни, отбившегося от каравана. Но плошки его зрачков не льдисты, а красны и разгораются всё сильней. Демон Пустыни чует страх путника, вдыхает его, усмехается и спрашивает:
– Хочешь остаться в живых? Ответь, где моя дочь? Я не вижу её моими глазами. Скажи, где моя дочь!
Ответишь:
– Не знаю.
Он скажет:
– Дай сам посмотрю, твоими глазами.
И ослепит тебя, дунув горячим песком.
Солжёшь:
– Вот она!
Вех Самум схватит за указующую руку и воскликнет:
– Веди меня!
Но куда бы ты ни направился, там окажутся зыбучие пески. А демон тяжёлый, как нечистая совесть, и тянет, тянет вниз. В раскалённые пески, засасывающие, сжигающие.
Если не хочешь погибнуть, придумай другой ответ. Не отказывай и не лги.
Иные же говорят, что Вех Самум предстаёт в облике потерянного глумом езиря, найденного им на закате. Однако едва красные лучи уйдут со шкуры, она оказывается чисто белой, чего у езирей не бывает, слепящей белой. Глаза разгораются, как угли... Дальше понятно. То есть, финалы сюжетов сходятся.
Где же его дочь? А нет у него никакой дочери! И не было от века, ни жены, ни дочери. Он лжёт, демон, покровитель разбойников глумов.
«Мы шутники! – говорят они по себя, – мы глумы! Грабёж? Да мы просто шутим с вами!» И Вех Самум – главный шутник. Одолеть его способен хитрец, отчаянный храбрец, бросившийся с оружием на демона. Или женщина. Распахивая полы широкой, троекратно обёрнутой юбки, она не затруднится с ответом!
Женщина крикнет ему:
– Ах, ты, вех непутёвый, чего зря болтаешь?! Разве ты обнял меня, разве побывал вот здесь?! Разве не ты ходишь по ночам лишь играть в белые кости?!
Тогда он смутится, закружится, восхищённо присвистнет и пропадёт.


Вехи бесконечно уважали и побаивались своих женщин, каждую наделяя волшебным даром, раз уж они Веха Самума сильней.
Себя глумы как бы за езирей считали, обожжённых солнцем, костлявых, а жён – за муни, белых, округлых. На масличных плодах раздобревшие, отчёркнутые скулы хранили девичью красоту. Обжигали сердце подведённые ресницы и брови.
Оборотная сторона дела: ночевать в одной комнате не принято. Страшно. Не всегда Вех Самум облекается в звериное тело. Никто не знает, а вдруг он придёт к этой красавице? Проникнет в неё? Вдруг ночью её оливковая кожа станет ослепительно белой, а глаза красными как угли? Тому, кто посмел коснуться женщины, избранной, одержимой Вехом Самумом, нет спасения. Не редко смерчи разносили каменные дома.
У всех есть слабости, даже у демонов. Что Вех Самум любил, это восхваления!
Глумы выезжали на караван, напевая хвалу его силе и жестокости, его непредсказуемому нраву, восхищаясь им на тысячу ладов. Заслушается, не станет перебивать, не задаст рокового вопроса... Сомнительно. Голоса вехов хриплые, неблагозвучные сами по себе, а песнопения эти на ходу, на костлявом хребте езиря исполнялись с дикими воплями, стонами, завываниями, как будто певца Вех Самум уже доедал!


5.
Караван муни взошёл на небо. Под ним пылило, крутило вихри. Чанга недалеко занесло, до Колючего Лога... Он прислушался... Пригляделся... И обмер.
Небывалой величины езирь яростно бил копытами и клювом в песок, покушаясь на свежий, судя по всему, труп человека. Пыль клубилась, глаза горели. Незнакомый и вообще не глумовский езирь. На таких лучники сопровождали караваны.
– Вех Самум!
В характере Чанга факир не ошибся, реакция мальчишки была молниеносной: что бы они ни было, это моё!
– Испепелит либо мой будет! Ой, неужели! Ох, повезло!
Но нет, не мёртвый, живой человек из последних сил метался под копытами, откатываясь туда-сюда.
Чанг озадачился, что происходит?
– А, понятно... Глупые иноземцы. Вот к чему запрягать езиря? Беды же наделает!
Этот был взнуздан железной плоской цепью. Верёвку езирь порвал бы одним прыжком или ударом клюва. Крючки, предназначенные для крепления груза на муни, перепутались со звеньями цепи, ошмётки тюков упали в колючий кустарник. Бой езиря с цепью не прекращался.
Уж если Чанг самок не боялся, что ему этот великан! Мальчишка свистнул оглушительно, коротко и властно, закончив полуклёкотом, полувсхрапом. Езирь застыл, вкинув оба копыта. Пряданул острыми ушами. Клёкотом отозвался и припал, вытянув передние ноги.
– Молодец, хороший езирь, хороший...
Разглядев человека в неверном свете лун, Чанг едва не бежал позорно. С земли в него впилось взглядом лицо такой красоты, что он растерялся. С чистой, белой кожей, с размётанными волосами, с бровями как два лепестка чёрной хризантемы. Это существо уже без шуток можно принять за Веха Пустыни! Или за Мун, дочь его? Пыль осела. Перед Чангом был мужчина и не молодой, безбородый. Губы красны от крови. Простой визирь, но, да, одарённый такой породистой красотой, что дух захватывает. Не у Чанга, который ревниво подметил сходство черт с факиром. Соплеменник? Взгляд и мимика суетливей, слабей. Холёный визирь, привычный к праздности.
Долго же Чанг их распутывал! Здорово же об куст искололся.
– Конюхом бы тебя взял! – восхищёно признал спасённый власть мальчишки над норовистым зверем.
Чанг хмыкнул: нет, чтобы в благодарность езиря подарить!


Не ступавший прежде копытом на улочки таких городов, езирь шарахался от кургузок, намертво вставал перед лотками торговцев и бочками с пойлом разного градуса невинности. Пришлось вести его на той же цепи. Не подавая виду, чего ему это стоит, раненый визирь балансировал, держась за высоченный, костлявый хребет. Чанг вёл зверя на постоялый двор, задрав нос. Братцу Хабе на офигевшее: «Что это? Сопровождающий из каравана Мун?» Ответил его же словами: «Визирь на езире!» И показал язык. Взрослые глумы щёлкали языками: «Молодчина! Такой мелкий глум и такая роскошная добыча!»
В этот день Чангу довелось увидеть, как меняется невозмутимо спокойное лицо факира. Чёрные глаза расширились... Вех Самум знает отчего, сверкнули белками, озирая улицу... Прибывший отрицательно качнул головой, и две понимающие усмешки встретились. Гость перевалился и стёк на землю, не удержавшись от стона. Ворота Устава захлопнулись для покупателей.
Десять дней визирь провёл у факира. Чанга было не выпинать с заказами. Когда уходил всё-таки, мчался обратно стрелой. Интересно же! Почему, откуда. Улов его был не велик. Тихие разговоры велись на знакомом языке, но кто фигурировал в них? Непонятно имена или должности! Реальные или как Вех Самум, образные? К тому же эти двое понимали друг друга с полуслова, часто шутили обрывками цитат. Огорчение одно.


От манеры Устава плавную и напевную речь визиря разительно отличала экспрессия: воздевание рук к небу, заламывание их, сетования на судьбу. Всё, что выдаёт человека из культурно развитого социума. Глумы ещё эмоциональней, но проще: «Зарублю!» «Ай, беда!» Пышной красавице вслед: «Цок-цок! Какие виляют курзузки!»
Судьбоносный разговор, услышанный Чангом, был таков. Визирь рассказывал, как его сюда занесло.
– Устав, горе мне! Месяц молитв идёт в султанате, все простёршись лежат. А как он закончится? Срок малого наследования! Возведение к престолу юного законного султана. И кого я им предъявлю? Лихорадка унесла мальчика, едва ему год исполнился. О, чтоб мне промолчать восемь лет назад! Регентства захотелось. Много ли поимел выгоды? Восемь лет лгал, дрожал ночами, прятал пустоту в пустом павильоне, на регентском троне склоки разбирал.
– То есть, пока все молились, ты – прыг на езиря и был таков?!
– Да!
– Вернись, покайся. Скажи: Вех Самум попутал.
– Это ещё кто?
– Вех Пустыни.
– Ох, Устав, я же все эти годы над их суевериями вслух смеялся! Даже на священную глину не ходил со жрецами глядеть, как она там, потрескалась или нет?
Факир засмеялся:
– А она потрескалась! Вот зачем ты умный? Самому тяжело и людям неудобно!
– Я умный, я?.. А где я сейчас, по-твоему?
– Рядом со мной. Что свидетельствует о превосходстве удачи даже над такими весомыми изъянами, как ум!
Гость вдруг посерьёзнел и грохнулся на колени. Ласково и ловко, как женщина, хватая руки Устава, целуя, прикладывая ко лбу, к груди:
– То есть ты не выдашь меня. Не прогонишь?
Для визиря нормальное, для глума – немыслимое поведение. Чанга аж передёрнуло, шрамированный, узкий глаз обратно круглым стал!
Устав поднял гостя. Ответил, как отрезал, насмешливо и убийственно серьёзно:
– Выдам, если выследят. А нет, так сам прогоню. Зачем ты мне здесь?
– Устав!
– Но прежде дам совет. Слушай: всё, что ты можешь сделать, это свою работу.
Визирь поник:
– Вехи тебя испортили, ты стал афористичен до слабоумия. Масло масляное.
– Нет. Это всегда и для каждого так. Вернись и сделай свою работу. Возведи мальчика на малый трон.
Гость развёл руками, охватывая пустоту, и снова воздел к небу.
Устав отмахнулся:
– Не перебивай, слушай. Ты, регент, народу слуга. Простираясь перед народом, ты признаешь свою вину. Недосмотрел. Скрывал. Признаешь, что наследник упал с езиря в саду на прогулке, но был выхожен лекарем.
– Кого?! Кого предъявлю?! Да там и Павильон-Султан зарос, и сада то нет!
– Я тебе местную поговорку скажу. Бабника вехи называют: фокусник. К примеру... Наобещал жениться, в масле кататься, финики есть... Да и сбежал! Он, засранец нищий, как выяснилось, между оазисами кочует, перебивается мумиями сусликов с езирем наравне! «Ах, где же тот сад, обещанный мне?!» Красавице так отвечают: «Сад факира – уста!» Понял? Предъяви любого беспризорника. И няньку для него не забудь.
Устав обратился к Чангу:
– А ну-ка, подыграй нам, Чанглум! Изобрази рассерженного султана. Вообрази, будто я старший Хава и поставил тебе подножку?
Очень сомневаясь, что султанам подобает так ругаться, Чанг воздел кулак…
– Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!
И хлопнул ладонью об колено!
Упавшая челюсть регента вознаградила его артистизм. «Наивысшая воля моя – закон для всей земли…» – машинально повторил гость чеканную формулу наследного султаната.
Устав гордо присвистнул, как глум, возвратившийся с добычей:
– Как тебе?! Скажи, разве султану требуется знать ещё что-то?
– Ааа... Откуда?..
– Я научил!
– Но они всё равно догадаются!
– И что? Из-за шёлковых кушаков вытащат кинжалы, чтоб не порезаться ненароком, и пойдут сшибаться этими круглыми животами? Я бы поглядел!
– Устав, я склоняюсь перед твоей мудростью, как всегда!.. Они примут любого.


6.
В следующую ночь, устраивая представление, факир рассказывал не выдумки про свой сад, а притчу о Саде Чаши.
– Один раз я встретил тех, кто своими глазами видел его ворота. Эти двое были так стары, что не выразить. Ветхие халаты. Руки – кручёные стволы, обвитые хмелем вен. Люди ли? Не уверен. За одним, прихрамывающим, волочился длинный, голый хвост. Плоские лица, узкие глаза. Называли друг друга: Али.
– Авель Али, – сказал бесхвостый старик, – взгляни, как далеко мы очутились с тобой! Они ездят верхом на ящерах, похожих на лошадей, которые вымерли до того, как появились ящеры, подобные тем, что жили на тысячи лет раньше нас! Всё возвращается на круги своя!
– Как его зовут, – спросил он, – про моего езиря.
Я ответил и спросил обратно:
– Долго ли мне ещё ехать, скоро ли увижу стену Сада Чаши?
Это шуточный вопрос между странниками, который ничего не значит. Он выражает отсутствие злых намерений, предполагая во встречном обитателя мирного сада.
– Час пути! – подхватили они шутку, – ещё год от поворота да ещё сто лет по горам!
Я изобразил огорчение:
– Время моей жизни легло поперёк пути моего сердца! Но раз уж не судьба мне увидеть Сад Чаши, расскажите мне о нём!
Это тоже шутка, завуалированная просьба рассказать о себе, и приглашение к совместной трапезе.
Они рассмеялись. Старикам по душе, когда мальчишка, а я был молод тогда, знает древние, уважительные обороты.
Тот, что ещё старей, ответил:
– Авель Али, расскажи юноше, почему мы с тобой проходили мимо, но зайти в Сад Чаши не попытались.
Хромой старик поклонился. Через локоть перекинул хвост… Признаться, я не мог отвести глаз от него. Достал из сумы подстилку, раскинул её. Я тоже предложил, что имел из питья и пищи, с благодарностью выслушав, как говорят о Чаше Сада в тех краях, где не знают езирей, но его знают.


По их легендам, Сад Чаши сам находится в саду, именуемом Огровым Садом, насаждённым племенем гигантов. Его окружает белая стена, вся потрескавшаяся. Стена не высока, но перелезть её нельзя: в каждой трещине растут цветы, источающие смертельно горький запах.
На ворота всегда падает тень от двух высоких деревьев, растущих по обе стороны. Если издалека смотреть, одна створка ворот почти вся светла, а вторая тёмная. Вблизи же они одинаковые.
Ворота имеют особенность. Рядом с ними нет привратника, на них нет замка, но зайти в Сад Чаши, можно распахнув лишь одну, светлую сворку. Если откроешь тёмную, наружу вырвется хозяин Сада Чаши – Вех Самум. Обожжёт красными глазами, вскочит тебе на спину, помчится верхом. И ты слепой, ища спасения, примчишь его к людям, на погибель им. Мало кто рискнёт.
Чанг не выдержал:
– Но почему? Разве трудно открыть светлую створку! Чего проще запомнить, с какой она была стороны?!
Устав кивнул:
– Я тоже так подумал. Умом ребёнок, характером глум, я не понимал очевидного: чем ближе подходишь к воротам, тем сильней охватывают сомнения: а то ли я видел, а правильно ли запомнил? Немедленно вслед за этим другая идея пришла мне в голову, ещё лучше. Я усмехнулся...
Старик покачал головой:
– Не ты первый так решил: распахни обе створки и беги в сад. Что там будет, снаружи, не твоё дело!
– Разве для достижения цели не все средства хороши?
– Все, – кивнул Авель Али, – достигающие её.
Второй старик добавил:
– А ты знаешь, как по-другому называют Сад Чаши?
– Как?
– Угадай. Нам пора и тебе пора. Не горячись, это лёгкая загадка. Вот, возьми на дорогу. У нас есть поверье: «Из Сада Чаши только гранат смотрит наружу и роняет целебные плоды». Хоть год храни, хоть по пустынной жаре носи его за пазухой, останется свежим и холодным.
Он протянул мне ссохшийся, красно-коричневый гранат, и мы разошлись.
На обратном пути я был так рассеян, что едва не свернул себе шею. Мой езирь почуял труп в каменистой земле, взбрыкнул и сбросил меня. Очнувшись, я увидел, как он доедает ошмётки высохшей плоти в смятых, как фольга, доспехах. Из-под камня на меня в упор смотрел голый череп. Глубокими провалами глазниц – прямо на меня. «Сад Смерти, – понял я отчётливо, словно услышал, словно в гонг ударили, – другое название Сада Чаши – Сад Смерти. Тот, кто распахивает две створки разом, не встречает за ними ни сада, ни Веха Самума...» Знаешь, Чанг, я отдал поклон этому черепу. Рядом с ним лежал расколовшийся гранат. Заиндевевший изнутри.
– Сладкий?
– С горчинкой.
– Загадка без отгадки. Фу на такие. Три варианта, все мимо.
– Есть четвёртый, хоть он и не отгадка.
– Какой?
– Да эти же двое! Они не пытались зайти.
– Устав, а ты искал Сад Чаши?
Кивок.
– Докуда доехал?
– Досюда.


7.
Разумеется, они поддались на уговоры. Трудно ли соблазнить женщину, трудно ли соблазнить мальчишку дальними странами. Тем более для факира, который освободит сердце, прогнав их от себя.
Гуль боком, Чанг прямо, обнявшись, сидели на езире. Гость стоял рядом. Закутанного в белые шелка, в белом тюрбане Чанга нелегко было узнать.
Устав распахнул ворота и указал на пятно зари:
– Там мой сад, Чанглум, я не лжец. Там у тебя в руках и на кончике языка окажется больше двух жизней. Будь добр с ними, но и не потеряй среди них свою одну. Гуль, я уверен, что вы благополучно достигнете цели с маленьким глумом-телохранителем. Я спокоен за вас.


Как предсказал Устав, знать и народ султаната приняли маленького наследника, ещё не подозревая, насколько им повезло.
Знакомство с факиром оставило печать благородства на вполне достойном материале: глумы не бегут смертельного риска и убивают зря. Султан приближал к себе прямых людей. С разбойной проницательностью хватал за руку воров, лихо распутывал интриги. Но не казнил. На то, за что прежде летели бы головы, государь Чанг-Тан лишь фыркал. Он грустил по своей настоящей сокровищнице, зарытой под стойбищем езирьих самок, по кладу веховых глаз, как угли красных...
Иногда бранился, напоминая, что:
– Аах-ла-лал-лаа! Лэх-лам!..
А когда злился всерьёз, выдавал что-то гортанное на восточно-глумском наречии, про испражнения и ямку в земле. Без малейшего акцента. Тогда старый визирь прятал улыбку в церемониальном шарфе, и перемигивался с вытаращившим глаза, бритым послом вехов.

–>

13. Сады Сент-Симеона
12-Oct-20 03:47
Автор: agerise   Раздел: Проза
Школьная экскурсия на другую сторону планеты! На целые сутки: восход-жара-закат, две ночи в пути! Для малышни это, не передать какой, праздник-праздник-праздник! Особенно для инопланетян, вроде Антишки, для которой и цветник на школьном дворе – расчудесное чудо.
– А мы его увидим?!
– Увидим-увидим!
– Честно, самого Симона?!
– Честно-пречестно.
Отдалённо, фигуру в плаще за органной кафедрой, но в деталях рассмотрят, у родника пригубят и с куста попробуют его невероятные сады.
Монастырь ведь не анонсировал Симона, как органиста. Всё исходящее оттуда по уставу анонимно: лампады и масла, мёд и обереги, травяные сборы и органный концерт. Обитель, скажем так, допустила утечку информации. Эффективные маркетинговые стратегии почтенному духовному заведению, как бы, не в масть. Успех косвенной рекламы превзошёл все ожидания, такого нашествия туристов обитель ещё не знала: в Громовом Соборе будет играть сам затворник Симон!


Последний урок. Ботаника.
– Смотрим на картинку внимательно. Что же тут изображено, на королевском гербе? Не выдуманный цветок. Называется...
Хором:
– Рудая лия!
– А в переводе?
– Красная корова!
Стажёрка, делая большие глаза:
– Вы видели таких?
Хохот.
Воспитательница, призывая к порядку:
– Рыжая тёлка! Ну, да ладно. Чем же она знаменита?
Лес рук и выкрики с места:
– Цветы пустышки!
– Химер лии столько же, сколько звёзд на небе!
– Где она пасётся, хоть бы в пустыне, через год там будет сад!
– ...и в саду – единственный сорт, чего бы то ни было.
Стажёрка:
– Правильно, а ещё?
– Рудая лия привлекает совиных шмеликов!
– Верно, они когда-то специализировались на пыльце этого вьюнка.
Воспитательница:
– Кто обобщит? Как всё это правильно сформулировать?
Антишка отличница:
– Рудая лия бесплодна, растёт исключительно в симбиозе, меняет состав почвы, размножается вегетативно, для шмелей-совок является ориентиром к медоносам.
Стажёрка, заметив учебник у Антишки под партой на коленях, подмигивает ей, хмурится, но ничего не говорит.
Всё так, на планете Монахов склонность к затворничеству как будто передалась и флоре. Посаженные вперемешку растения мельчали, исходили на ботву, заглушали соседей, без них – вырождались и чахли. В присутствии рудой лии плантации давали хороший урожай. Каждому виду и сорту желателен подбор своей химеры симбионта. Их стараются вывести всё легче, мелоколистней, чтобы привлекали шмелей, но не тянули соки из растения, не отнимали свет и влагу.
Хоть бы под экскурсионным соусом школоте старались привить немножечко знаний, а ей куда интереснее сказки. Герои... Всё тайное, сверхъестественное... Безумно таинственен тот, чей органный концерт они скоро услышат, чьи сады признаны необъяснимым наукой чудом – громовый брат, Симон. Затворник, наколдовавший семь садов, не прерывая затворничества, не покидая стен монастыря.


Планету Монахов светило Руд обходило таким образом: на одной стороне часов шесть длился затянувшийся восход, ещё шесть – день, жара, столько же приходилось на закат. Восемнадцать – ночь, прохлада.
Над головой – вечный, рассеянный свет облаков, наколотых полупрозрачными слоями, как большие куски слюды, ярко подсвеченные по краю. Многоярусное небо. Испарения конденсируются на разных высотах по-разному и отражают узкие части спектра. Окрашиваются ими, поддаются ветрам, обретают и теряют чёткость.
Перед самым закатом Руд освещает этот облачный свод снизу. Отражённое алое зарево покрывает землю сплошь, в минуты окончательного расставания расчерчивая синими, бесконечно длинными тенями. Время называемое «поцелуй Руда».
Морей нет, но есть извилистая речная сеть. Топкие берега заросли повсеместной «русальей схимницей», речной демоницей, в которую попала молния, подобная озарению. Молния любви к Руду. Стремясь покинуть омут, коренящиеся в иле стебли держатся за прибрежные травы. Чёрно-голубые, похоже на анютины глазки цветки смотрят в небо. Реки меняют направление течения в полдень и в полночь. Петляющие, мелководные русла заполняются кругами еле заметных водоворотов. Длинные пряди водорослей завиваются в «русальи кудри».
Характерная черта флоры на планете монахов – обилие растений, требующих опоры. Примета ушедшего субтропического климата с его лианами.
Если бы не жаркий долгий день, хороший климат. Однако, сильно жаркий. Процеженное, частично поглощённое излучение так велико, что плащи монахов-основателей, не признававших жизнь под крышей, выгорали от капюшонов и до пят.


Приехали!
Крепостная площадь многолюдна. Возле лотков с прохладительными напитками особенно. На флагштоках в честь праздника длиннохвостые флаги реют горизонтально, как драконы. Семисотая годовщина замирения. Органный хорал, который бывает раз в десять лет. В толпе шепчутся: «Исполнитель – громовый брат Симон».
Двухпалубный туристический автобус на воздушной подушке затормозил, бесшумно и лихо развернувшись кормой к Цитадели, удовлетворённо выдохнул долгим «пуффф-шшш!..» и осел на брусчатку, откинув двери подобно корабельным сходням.
Засидевшая, пять часов в пути, нарядная школота прыг-скок и всё, ищи-свищи в толпе! Ехали, ехали между крепостей: «...посмотрите направо, посмотрите налево, в пять тысяч лохматом году...» А побеситься? А скоро уже доспехи померить и копьями помахать?
Стажёрки перепугались, воспитательница спокойна, как сторожевой мамонт Громового Монастыря. Ныне охраняющий его в окончательно умиротворённом – бронзовом воплощении. Побегают, соберутся, через пять минут будут здесь, и точно, Антишка уже на хоботе висит.
Заботливые устроители: малышня вернулась наряженной в белоснежные, как сахар блестящие плащики. Ткань специальная, от жары. Фасон копировал магистерский наряд, снаружи выгоревший, изнутри свечением полный!
Лица под капюшонами скрыты, у Антишки – нет, и плащ на одно плечо накинут. У неё кудряшки забраны под обруч с короной, со стразами. Надо чтобы видели. У неё платье с воланом. Антиномия – настоящее имя, родители не слишком образованные, а слово красивое. Сглазили, выросла поперечница. Некого заспорить? Тоже проблема, а на что Тишка сама? Семь пятниц на неделе, это что, у неё семь недель в пятницу.
За детскую экскурсию не берут плату. Но ведь тогда не по-взрослому. Отстояв очередь, каждый получил вместе с билетом толстую брошюру, рассказывающую о последовательных частях органной мистерии. Страницы – ярко-кислый мармелад, традиционное прохладительное средство на планете Монахов. Прочитал, оторвал и съел, удобно.
– До чего же красивый билет!
– Я в рамочку повешу!
– А я сделаю открытку.
Воспитательница:
– Узнали?
Как не узнать. На гербе, на флаге союзного государства, объединившего графства и монастыри, повсюду она, рудая лия. Бело-красный граммофон, цветок мирной жизни, патерналистский знак, символ правящей династии. В полях, садах, на клумбах и на грядках, рудая лия царит тысячами химер. По научному, исторически сложившемуся названию она – «пурпурная лилия симона», по научной классификации никакая не лилия и по виду – типичный вьюнок. «Ливрея Бастарда», «Плащ Бессердечного Симеона», «Звезда Сент-Симеона». Народная приметливость как всегда точней. Воронка цветка неправильной формы: два уголка выдаются наверх, как будто рожки. Отсюда и «лия», антилопа, тёлочка. Полностью рудой, красной, её никто не видел, как и этой мифической дикой коровы. По преданию она водится в чаще леса, ото всех убегает, но заблудившемуся человеку даст попить молока густого до сладости. Культивируемые лии все пестрые, белые с розовыми, фиолетовыми, алыми вкраплениями.
Школоте раздали веера с той же самой рудой лией.


Антиномия влезла на трон, где обычно фотографируются, и оттуда внимала перипетиям легенды о Бессердечном Симеоне. С непринуждённостью в позе и сосредоточением в глазах, она пришлась так дивно к месту, настолько всей площади к лицу, что её и не вздумали побеспокоить. Монументальный бронзовый постамент, трон из комеля пирамидальной ели, состаренный жарой, и девочка – живая инсталляция.
Легенда связывала появление рудой лии с гибелью Сент-Симеона.
Он был приёмышем королевы, якобы, найденным в лесу. Говорили, что неверна, но король принял младенца.
По мере взросления Симеон демонстрировал не барские замашки, но признательность и великую скромность. Он избрал для себя низший чин стрелка королевской гвардии, надев ливрею, расшитую листвой. Королевские племянники ненавидели его, подозревая в наигранном смирении, как пути к трону, памятуя о крови не то соседнего короля, не то лесной нечисти. Холодный и чистый, не проявлявший гнева, не заводивший интрижек Симеон внушал зависть и ярость. Он проявлял послушание с таким достоинством, с каким мало кто выказывает гонор. Над ним насмехались: бастард слишком голубых кровей! В венах застыл синий лёд лесных ручьёв.
Шла война, начавшаяся ещё до рождения Симеона. Враждующие королевства были до предела истощены. Настолько, что тайные послы перемирия имели все шансы столкнуться ночью на нейтральной полосе. Но белым днём? С обеих сторон гордость зашкаливала.
Тогда-то Симеон-бастард и вызвался положить конец изнурительной распре. «Мне нечего терять, потомку болотного чёрта, вражьему отродью. Пусть государь прикажет бросить вызов один на один коннику из их войска. Там я-де по своей воле взмахну шарфом и предложу фронту брататься, а не стрелять. Мы знаем, что к этому они готовы».
Побудил Симеона к такому шагу голос крови или что иное, ему всё удалось. Но если рядовые воины были голодны, измучены, пресыщены войной, то придворная шваль – кровью не сыта и завязала потасовку. Конная аристократия вражеской стороны окружила Симеона. Один щёголь крикнул: «Не на чужой ли, ждущий меня престол, ты нацелился, примиритель?!» Симеон вскинул руки, но получил удар копьём в грудь. Он упал с коня, встал и ответил: «Зачем ты сделал это? Все знают, что у меня нет сердца». Так он выжил первый раз. Однако, прорвавшись обратно, Симеон повстречал лица ещё сильней искажённые алчностью и злобой. «Какая услуга!.. Возвращаешься прямо на трон? Не спеши». Второй удар он получил кинжалом в спину. «Разве не вы шептались, что у меня нет сердца?.. Видите, его нет». Суеверный страх подлецов дал Симеону исчезнуть в заварушке, усмиряемой горнами.
Его тела нигде не нашли. А затем наступило время подписания мирного договора.
На том самом поле, где в начале войны те и другие гарцевали победителями, на вытоптанной земле два пеших короля обнялись, признавая ничью. Они награждали героев и каждый – из воинов противника. На гвардейских ливреях, на пехотных плащах загорались большие и малые звёзды. Тогда появился Симеон. Последним. Он шёл, разматывая плащ, весь в лесной хвое и листве, оказавшийся длинным, как мантия. Плащ вился и не падал, не касался земли. Вдоль него горели красные пятна от двух предательских ран. А ливрея под плащом оказалась чисто белой: ни вышивки, ни крови. Оба государя замешкались. Кто должен приколоть на эту грудь медаль? Какого достоинства? Симеон же, приблизившись, вырос до неба, прошёл между ними и пропал. Его плащ, простиравшийся до горизонта, упал на вытоптанную землю и покрыл её ковром рудых лий, пламенно красных на пёстрой, бело-зелёной листве.


Аристократической семье Червон-Ванов, родителей Симона, принадлежало это историческое, не сказать, чтоб великое по сельскохозяйственным меркам, поле. На нём Симон ребёнком воздушных змеев запускал. На него-то юношей и претендовал, немедленно получив в дар со всяческим поощрением будущему агроному, чем бы дитя ни тешилось. Сухое, никчёмное поле.
Безошибочно вычислив место для колодца и глубину водоносного слоя, он заслужил серьёзное отношение, по крайней мере, к своей интуиции. Пробиться ровно до этого слоя удавалось мало кому, вода убегала в первый же день, но не из колодца Симона.
Высокий, элегантный, хрупкий как эльф. Компанейский, светский, прагматик до кончиков ногтей. Симон хотел всё и сразу: быть фермером и властителем дум, основателем партий и отцом семейства, хотел четырнадцать прелестных дочек, гениального наследника, и так далее. Он был страстно убежден в истинности своих толкований Громового Фолианта, радикально отличавшихся от канона. Твёрдо верил в то, что докажет их правоту на раз.


Священный Громовый Фолиант не содержал захватывающих приключений героев и богов, не притворялся лженаучной космогонией. Он представлял собой описания очень древних погодных примет, земледельческих советов и целебных растений. Всё вышесказанное подавалось в нем под соусом того, как прабог Руд засевал землю, пестовал и собирал урожай. Мало-помалу добавились кастовые предрассудки, описания войн и вкрапления любовной лирики, плавно переходящей в семейный кодекс.
В целом, ботанический фолиант. Его основное действующее лицо явно моложе исходного текста. Иначе требует дополнительных объяснений странный факт, что в пустынном мире, где ни то, что противников, а даже былинки днём с огнём не сыщешь, первым появился бог-воин, сходу отправившись пахать и сеять. Его имя читалось, как Руд, однако, написание имени «Рудень», мягким окончанием, присущим женскому роду, намекало на прамать. Явно – переделанный миф периода матриархата, кстати, древнейшие из статуй на планете Монахов – коронованные, женские с ладонями сложенными в бутон.


От мирян Фолиант Сент-Симеона никогда не скрывали, всё равно без наставничества это пустые слова. По нему пальцем водя, Симон читать учился. Шикарно иллюстрированный том с золотым обрезом, раскладывающимися резными садами, заворожил мальчишку навсегда.
По преданию, Сент-Симеон упорядочил Фолиант, разбил на семь частей. Заглавные буквы украсил тонкой росписью. На тёмном, ночном фоне семь ботанически правильных, хитро переплетённых вензелей. Цветущие, плодоносящие, увядающие лозы венком окружали букву – побег рудой лии. Основную мелодию узора вело какое-либо растение, важное для жизни, употреблявшееся в пищу, пригодное для изготовления тканей. Рудая, совершенно красная лия горела по центру, объединяла все растения и вензеля. При копировании Фолианта рисунки воспроизводились неукоснительно, как часть священного текста.
Кое-что реформатор добавил и от себя, семь частей сопроводив трёхстишиями, образующими акро:
«Ветреное утро сеет.
Слепец трогает землю
Ладонью.

Облачный день поливает.
Вор караулит побег
Единственный.

Солнечный вечер зреет.
Властелина доедают корни
Еловые.

Тёплая ночь остывает.
Влюблённых щекочет месяц
Сахарный.

Веет осенней зарёй.
Евнух горькой поминает
Тирана.

Еле движется день.
Садовник напевает слова
Любви.

Откинув подол сумерек,
Вор забывает всякую
Осторожность».


Симон вглядывался в орнамент, созданный рукой полумифического тёзки. Сочетание растений казалось ему главной идеей послания. Трёхстишия – рекомендациями по времени сева, полива, удобрения.
На проповедях монахи говорили, что Руд принёс мир, разделив химеры рудой лии между племенами и кастами. Враждовавшие люди получили симбионты к разным плодовым растениям и секретные земледельческие познания. Это не украдёшь, не возьмёшь грабительски с налёта. Они начали торговать.
Симон же думал так, наоборот:
– Смысл этих вензелей – в объединении. Лия должна быть рудой, как расплавленное красное золото и, спорю, должна приносить сладкий плод! На рисунках она не пестролистник, листва прямо светится, как зелёное стекло. Химеры-пустышки рудой лии – ошибка!
– Сам ты ошибка, – снисходительно возражали ему, не по существу. – Продовольственный союз целой планеты завязан на эти химеры, а ты всё мечтаешь, чтобы пирожки на деревьях росли.
– Да, и что? Союз, это когда накручивают цены? Когда сочиняют басни про неурожай, шантажируют дефицитом? Если правильно объединить виды, продуманно чередовать сев, земля изменится! Факторы актуальные сейчас для местных сортов перестанут быть незыблемым условием. Удобрения не понадобятся. Плоды будут, возможно, мельче, но слаще, и намного обильнее, и вызревать быстрей! Как лесные!
Кому ж это надо? Разве что, простым людям.


Планета Монахов не стала исключением в смысле того, что научно-технический прогресс и военное дело шли рука об руку. Монастыри становились оборонными фортами, а позже научными центрами. Границы стран и княжеств размывались, крепостные валы монастырей только упрочились.
Под натиском светских властей Громовая Цитадель однажды предъявила ультиматум: «Вам решать, но... Мы сохраняем устав, а вы сохраняете нас, либо же... Туристическим экспонатом мы не будем». Так Цитадель осталась цитаделью, на сей раз – крепостью веры.
Орден Громовых Братьев всегда отличался крайне строгим уставом. Плащ – закрытость от мирского. Целибат. Физическая работа для всех. Изучение Громового Фолианта – каждодневно. Преимущественное нахождение под открытым небом. В келье из мягкой мебели – сменный зимний плащ. Молчание не обет, а рекомендация.
Монахи имели веера со знаками отличия для неофитов. Существовал и не порицаемый, изощрённый язык вееров. У магистра веера не было, шерстяного плаща тоже, как и двери у его кельи.
Немногословные указания магистра на главы Фолианта, требующие сосредоточения в ходе дней, а возможно лет. Как именно следует повторять эти строчки? Ощущая в сердце или держа в ладонях? Пересказывая воображаемым собеседникам? Земле, воде, небу? Днём или ночью? Кто-то писал трактаты на их основе, кто-то гимны. Кто-то искал параллели с мирской литературой, кто-то с научными открытиями. Конечная цель – воспринять смысл Громового Фолианта всем существом. Стать его носителем, на верхней ступени – бессмертным, неуничтожимым. Но как? Читатель, отъявленный зубрила не может сказать, я понял, я запомнил. Чем собственно? Кто ты есть такой, тоже понял? Начни с этого, ладно?
Магистерская власть абсолютна, промежуточных чинов нет, только временные наставники в монастырских трудах. Громадный плюс: отсутствие конкуренции и дух настоящего братства.
Всё это были суровые отголоски воинственного прошлого. Аскеза, как преданность богу-воину, меньше плоти – больше духа. Затем пошли философские толкования. Символ меча уступил место пирамидальной ели, которая тянется вверх, сколько отпущено лет. Чёрствый хлеб грубого помола – символ надёжной опоры каменистой земли. Чистая вода – свежие и прозрачные, утренние наставления.
Такое житие шло на пользу здоровью! Громовая Цитадель вмещала блистательный медицинский корпус, но пользовались им все, кроме братии, нужды не возникало.


Вы не по молитвенной части? Что ж... Это можно, приходите в наш университет. За денежку. Слушайте наши лекции, пользуйтесь зернохранилищами, записывайтесь в библиотеку, да-да, она великолепна, да-да, она занимает вон ту башню всю целиком... И соблюдайте, дери вас дьявол острыми когтями, в наших стенах – наш устав.
«Шшштудии и мушшштра!...» – так шипели про Громовую Цитадель, но звучало уважительно. За большие деньги университет давал первоклассное образование с историческим уклоном, фонды, гербарии – абсолютный эксклюзив. Нюанс, идущий с древности: кто не мог платить, оставался в обители навсегда.
Это вообще право ордена, исторически закреплённое в уставе, проглотить ученика или отпустить на волю. Изначально речь шла о чистой благотворительности, о подкидышах, сиротах. Учёба Симона была оплачена по высшему разряду, да ещё спонсорские подарки. Все знали, как он рвётся приложить знания к практическому делу.


Настал решающий момент специализации. Торжественный, при большом скоплении народа. Царствующая династия, гости, родственники. Полный храмовый зал.
Формально, наравне с монахами, студентов распределяет Магистр по двум десяткам специальностей, «раздаёт плащи» по своему усмотрению. Фактически всё загодя решено. Кому-то светит задержаться ещё на год, историкам. Кому на два, разбираясь с металлургией и георазведкой. Кому ещё семь лет изучать риторику, логику.
Симону, агроному, – книги в библиотеку сдать и всё! Источники скопировал, дальше он сам. Свобода!


Магистр протягивает руку...
Двое монахов берут плащ...
Разворачиваются к публике...
Встряхивают и набрасывают на Симона...
Грубый, простой льняной плащ.
Богословский факультет.
Плащ беспризорника.
Практическая теология, сто лет, пожизненноё рабство...
Магистр приземистый такой, низкий, как гном. Симон тонкий, элегантный, как эльф...
Взмах дерюги – и нет эльфа.


Понятно, что не те времена. Симон мог возмутиться, сбежать, наконец, его семья могла инициировать судебное разбирательство.
Лица не видно, даже кончиков пальцев или сжатых кулаков. Побледнел? Покраснел от гнева?
Не в студенческой толкотне, а рядовым звеном в цепи громовых братьев Симон покинул храмовый зал, где онемение сменилось бурей на скамьях зрителей, вспышками фотокамер, выкриками родни.
На следующий день, монастырский гонец, – не электронная почта! – доставил в родное поместье Червон-Ван лаконичное письмо, теплившееся светлячком знакомой иронии: нет, их не обкуривают перед церемонией и не шантажируют чем-либо. Сотня лет – крайний срок. Может быть, высоты духа покорятся ему за пять или десять? «Не грустите там без меня, ваш Симон».
Родные ждали, писали ещё. Ответа не было, не полагается. Он смирился.
Антишка, рука козырьком, дослушивала экскурсовода, запрокинув голову. Пристально глядя в крайнее стрельчатое окно жилой башни. Узкий, вертикальный провал над горизонтальным штрихом карниза. На карнизе сияла, вспархивала и садилась обратно белая точка, голубь.


Следом по маршруту – кельи затворников, дворы, где собственно и проходила их бедная событиями, богатая внутренними свершениями, таинственная жизнь.
В маленьких клетушках смотреть ровным счётом нечего, а двор напоминал бы сад камней, только без камней. На песке крючковатым стилусом затворник пишет изучаемую строфу, каждое утро заново. Как угодно или как приказано. Аршинными буквами, мелкими. Округлыми, угловатыми. Во весь двор, перед собой, вдалеке. Бессознательно... а возможно, и сознательно пытаясь что-то выразить. Магистр обходит эту каллиграфию за тёмные сутки, ничего не говоря, с фонарём, называемым откровенно – «читающий мысли».
Неофит проводит во дворике поистине бесконечные часы. Великое достижение новичка – не подпрыгивать от радости при звуках гонга, не бежать вприпрыжку камни таскать или воду из колодца. Симон, надеявшийся постичь смысл бытия за пять лет, через десять перестал ждать гонга как снисхождения Руда на грешную землю.
Экскурсанты посидели тоже... Обмахивались веерами... Передавали по цепочке громоздкую, неудобную для письма палку, чертили закорючки... Бросали выразительные взгляды на экскурсоводов, решивших посплетничать о чём-то в теньке у дальней стены. Ровно в таком дворике Симон провёл... – десять, десять, десять... – семь раз по десять безмолвных лет. Пока его имя переплеталось с именем легендарного тёзки, как побеги рудой лии. Причина тому – сады.
Вначале поле, которое Симон успел только расчистить от валунов, обыкновенно зарастало. Спустя некоторое время – отнюдь не обыкновенно, а именно так, как он и хотел. Квадратный в плане участок покрывался вензелями тех растений, что украшали Громовый Фолиант. Кругами, от внешнего к центральному возникали нерукотворные сады, ставшие народным достоянием, общепризнанным чудом. Растения, не терпевшие соседства, обнявшись, мирно тянулись вверх, дичали, приносили плоды. Всюду побеги не цветущих лиан. Обильная листва закручена венками, как застывшие на вираже, малахитово-зелёные стаи лесных дроздов. Но – ни намёка на рудые лии.
Вход в каждый сад был отмечен раскрытым на соответствующих страницах каменным Фолиантом. Это всё, что позволила семья, более никакого вмешательства.


Самое время перекусить в преддверии главного волнительного действа. Через час органный концерт, затем посещение Садов.
Покрытый капюшоном чистой теологии, Симон не был лишён удовольствия безмолвных бесед веерами. Утренняя и вечерняя трапезы коллективные в обязательном порядке. Он не злоупотреблял веерной болтовнёй, общих дел нет, соответственно, и тем общих, но любовался.
С лёгким шуршанием распахнутые веера приветствовали входящих. Спиральный восходящий жест, указывая на окно, спрашивал астрологов-метеорологов: какая погода на горизонте, чердачные жители? Будет ли дождь? Треск полностью запахнутого о ладонь веера отвечал: «Нет! Прозрачны слои многократного неба, не сгустился даже один из них, будет жара». Спокойно и равномерно обмахивавшийся контрастным, чёрно-белым веером новичка юноша-историк архитектуры сообщал, что по слову магистра ему требуется наставник для какой-то работы в Цитадели. Росчерк восьмёркой откликался: «Я на хозяйстве, разберёмся». Сам же магистр присутствовал не обременительно – в середине трапезы, его приветствовали и провожали вставанием. При нём не болтали.
Трапезная. Каре потемневших от старости столов. Антишка на ощупь изучала что-то, вырезанное по краю скамьи перочинным ножиком.
Туристам досталась аутентичная, обычная утренняя еда: родниковая вода, три вида хлеба с разными специями, плоды мармеладного древа. Их мякоть – душистое, приторное варенье, а семена страшно вяжут, раскусил, пеняй на себя. Их предупреждали. Антишка восприняла, как рекомендацию к действию.


Экскурсионные группы ручейками текли в прохладные недра органного зала.
Проповедь на языке непонятном абсолютно. Зато короткая.
Экспрессивные жесты проповедника то и дело обращали слушателей к готическому окну, прорезавшему стену от пола до сводов. Закат превратил его в меч Руда с пламенно белым остриём. Сопровождающий текст в наушниках по стилистике отсылал к воинским речам, с их побудительной, горячей риторикой, повелением чтить командира и государя, призывами к отваге и аскетизму. Щедро пересыпанная хвалами Руду проповедь изобиловала эпитетами с приставкой «пан» - всеобщий, всеблагой и прочее. Рефреном – акро семи трёхстиший из Громового Фолианта. Начиная со вступительных слов, обращённых к современности, смысл проповеди был примерно таков...
«В эпоху фотонных носителей информации мы можем свидетельствовать, как правы были наши предки, тысячелетиями ранее назвавшие свет – информацией, а светило Руд – нерушимым обетом божества.
Замысел Руда был таковым: «Путь взгляды сами обращаются ко мне, пусть чистый, яркий свет окажется самым прекрасным для человека зрелищем. Он – моё слово». Дневной свет есть повеление. Дневной свет есть и обещание. Какое? Для него нет слова на губах. Оно есть в открытом Руду сердце.
Взгляните за окно! Разве красота облаков сравнится с притягательностью слепящего апогея? Разве не он сообщает облакам все цвета, оставаясь недоступным взгляду? Так и произнесённые слова указывают на невыразимое слово, лучатся им. Всё бессчётное множество зримых вещей – отражённый свет Руда. Всё бессчётное множество слов – отражённое имя Руда.
Слово первично. Явления подчинены именам. Чем ближе к истине ваши слова, тем больше жизненной силы, тем легче вы обретаете власть... Поэтому молчите! Молчите не поверхностно, а всем существом. Оставайтесь под тёмным капюшоном безмолвия. Уходите глубже в пещеру затворничества. Идите к фундаменту мира, где тончайшие свет и слово выдадут себя, как единое целое. Покорите эту цитадель и не покидайте её. Тогда, где бы вы ни оказались, на вас будут устремлены все взгляды. Тогда скажете то, что должны сказать. Тогда ни человек, ни зверь, ни камень не смогут противиться вашей воле.
Обернитесь, на колонне слева герб наших побратимов, общины Исцеляющих Громов. Что на нём? Вытянутая, как крона пирамидальной ели, зелёная ладонь, испускающая лучи. Дань прошлому? Именно. Тому, когда исцеляли теплом и словом. А что представляет собой фон герба? Небо, луг и река. Аскеза и ещё раз аскеза! Станьте кроной и корнями, опирайтесь на то, что не прейдёт, открывайтесь тому, что не иссякнет. Сверху – поток благословения, навстречу – родник наставлений, под ногами – твердь аскезы. Воля громового монаха – расти в небо, пребывая на месте. Громовая Цитадель – опора для мощных корней нашей веры».
А также взносы за обучение, ну, и сувенирные ларьки в количестве.
На проповеди Антишка скучала. Листала брошюру, разглядывала храмовый орган.


Громовая Цитадель возникла на горном отроге из системы пещер. Её феноменальный природный орган – производное скальных пустот, дополненных медью, латунью и сталью, трубами и колоколами. Долгое время Цитадель координировала действия своих отрядов и крепостей-сателлитов его полётным голосом, гремевшим, гудевшим, наводившим трепет, слышным до горизонта. Орган так велик и сложен, так зависим от окон, дверей, сквозняков, времени суток, что конструктивно единосущен Громовому Собору.
Его название переводилось, как «милликолоколион». Миллион звуков, колоколов там всего пятнадцать, объединённых в тройку и дюжину соответственно, Нижний и Венчающий Колоколионы.
Громовой Собор. Из готики готика. Серый камень нацелен в зенит монументальностью копий. Наконечники шпилей заточены кровельным, неподвластным коррозии металлом.
Меч великана, поставленный на рукоять, собор как будто раскалывал площадь Восьми Часовен и общую крытую галерею. Покатым сводом она тоже работала на акустику собора, отправляя звук труб и колоколов обратно в большой зал. На её уровне располагался Нижний Колоколион. «Три Старца» – глухие, могучие, толстостенные колокола. Внутренняя поверхность испещрена вертикальными строками гимнов. Выступая на неодинаковую высоту, они производили уникальный звуковой рисунок при разной силе и последовательности ударов. Колотушки деревянных язычков оснащены чугунными вставками и широким «крылом». Выше, много выше, головокружительно высоко – Венчающий Колоколион, двенадцать поющих и танцующих над потоками ветра звонких полусфер.
Отклик труб и колоколов очень продолжителен и весьма далёк во времени от ударов по клавишам. Десять лет монах продумывает партию, выбирает главные регистры, задумывает обертона, слушает ветер, беседует с органом, выбирает подходящее время. Перед началом настраивает всё и за считанные минуты его пальцы отдают замысел деревянным клавишам. Затем наступает тишина...
– Симон!..
– Симеон.
– Симон-затворник...
Зрители привставали, чтобы рассмотреть высокую, худую фигуру в монашеском плаще, неотличимую от сотен других.
Быстрым, размеренным шагом органист проследовал за кафедру.


Пауза. Шелест вееров...
Органные трубы вступили грудными, проникновенными голосами. Запели, задумались вслух... Полетели вслед за мыслью органиста. Накатываясь, настигая. Подхватывая и перекрывая. Взмывая, вознося. Затопив собор, перелившись через купол туда, где аккорд подхватили гордые, ангельски звонкие трубы. Уверенней, утончённей. Предчувствуя, предвосхищая следующую мысль. Вот уже почти... Обгоняющими волнами – к соборному шпилю, под глубокий колокольный: «Бом-м...»
«Бом-м!..» Выдох собора поднялся до Нижнего Колоколиона.
Три Громовые Старца отозвались почти в унисон. Их общие басы то напевали, то ритмично декламировали строки без слов. Низкий гул изменялся с переменой регистра, умолкал с закрытием клапанов, оживал при выдохе соседних органных труб. Не возвышая тона, три колокола гортанями ветра и язычков бились каждый со своей темой. От их имени говорили стены собора. Босым ногам на каменном полу передавалась томительная, подспудная дрожь, хотелось бежать. Или сдаться.
«Эге, – осеняло некоторых, – а ведь это может до смерти напугать...» Не то слово. Колоколион переделали из-за подобного случая. До того инфразвук вольным демоном бури мчался по-над равниной, ревел адом во плоти.
Крепость штурмовали, с целью освободить пленников голубых кровей. Защитники собрались на стенах. Грохотал набат, Громовая Цитадель призывала сателлитов на помощь, но раньше произошла трагедия: инфразвук убил всех, кто находился в цепях, в подвалах. Страшная смерть. Крики ужаса и агонии перекрыли шум битвы и гул набата.
Тогда случилось первое долговременное перемирие. Гордый, как бог и чёрт разом, магистр лично направился к врагу и, склонив голову, признал, что вина есть, но злого умысла нет. Тела отдают, а крепость будет перестроена.
О прошлом напоминал теперь лишь этот, пугающий до замирания сердца, до истомы пугающий гул под стопами.


Волны хорала, казалось, ушли в всепримряющую даль. Кто-то блаженно улыбался, кто-то промакивал платком глаза.
Рано прощаться, органный выдох достиг Венчающего Колоколиона.
Звонкими приветствиями обменялись два колокола. Откликнулся третий. Птичьей стаей защебетали остальные... Три Старца, пробуждённые сильным прорывом запоздавшего сквозняка, громыхнули далёким грозовым раскатом, и – хлынуло... Гимн Руду помчался горными ручьями, переполненными реками в соборный зал. Это гремел настоящий ливень! Ветер сквозь стрельчатые окна. Ликование поднебесных колоколов. Насквозь. Так и только так. Закрыв глаза, одни дышали полной грудью. Другие, широко раскрыв, пытались увидеть того, кого слышат, под куполом.
Отступая и усиливаясь, падая стеной дождя, органный ливень, как настоящий, пришёл не в один порыв.
Колокольный град, штормовой ветер, тугие, стегающие пряди.
Шторм сметал и смывал, пришёл и победил: обратил неверующих, растопил отстранённых, надменных сбил с ног и унёс в открытое небо. Никто не остался сухим, когда хорал начал затихать.
Музыка уходила обрывками облаков, крупным дождём, светлеющим горизонтом. Лёгкими дуновениями в органных трубах, редкой капелью с Венчающего Колоколиона. Просветлённым аккордом. Тишиной.
Органист сидел прямой, как соборный шпиль, не убрав пальцы с кафедры.
Полная тишина, переполненная.
Детская экскурсия на органном концерте, то, что надо. Гимн – супер, но ведь пора, и как бы ему теперь закончиться? Например, мальчишеским шёпотом: «Ух... Всё что ли? Антишь!.. Тишка, махнёмся: леденец на два завтра?»


Наперегонки в садовые ворота.
Ягоды, стручки, гроздья томатов. Попробовать? Всё можно! И тень густая, и свежий ветерок.
Возле третьего каменного фолианта устроили привал. Непочтительно вскарабкавшись на священные страницы, болтали ногами, изнывая от жары, слушали, что за стручки вытесаны в камне, что за тыквы, как растут, как готовят их них пастилу, и... «Ура, мороженое!» По садам курсировал магазинчик на колёсах, велорикша. На бегу пересчитывая карманные деньги, малышня слетела воробьиной стаей. Антишка осталась. На странице, как на столе, она мастерила что-то: сгибала, переворачивала глянцевый красно-белый листок. Из билета складывала оригами.
Стажёрка вернулась, захватив фруктовый лёд для неё:
– И что это будет? Кораблик?
– Угу.
– Или самолётик?
– Угу.
– Или капюшон громового монаха?
– Не-а.


В седьмом, центральном саду их ждала последняя достопримечательность, родник Симона. Крутая деревянная лестница, хлипкие перила, за которые лучше не браться. Внизу тучи злобных комаров и неглубокий колодец с ведром. Ковш.
– Антишка брызгается!
– Бе-бе-бе!
Антишка зачерпнула ещё ковш и заглянула. В отражение целиком поместилась вся полуденная жара, одуряющие запахи цветов, стрекозы прудовые и маленькие лазурные бабочки. Ветки наперекрест, облака за ними. Всё так зыбко, так небесно отражалось в ледяной воде, пляшущей кругами, словно хотело взлететь.
Отпила, окунула нос и, фыркнув, снова выплеснула ковшик в жаркое небо!
– Антишка хулиганит!
Кому-то не понравился душ?
Гудение комаров. Путь наверх, за ступенькой ступенька, едва преодолимые для детского шага. Все разные по ширине и высоте, двух одинаковых нет, здесь на дёрн, здесь на валун опираются.
Вот и всё, пора возвращаться.
Купить значок на память. Потереть сторожевого мамонта по хоботу на счастье... Антиномия, излучая торжество, вышагивала за усталыми стажёрками, впереди броуновской колонны, играя в королеву что ли?


День-закат уходил в небытие. Цитадель затихла. По долгожданной прохладе группа монахов направлялась к роднику. Двое рядом, высокий и гномоподобный, скрюченный. Трое моложе поодаль с ведёрками.
Стемнело до неразличимости тропинок. Скоро перед окончательной темнотой наступит момент, когда Руд опускается ниже облаков и освещает их снизу, а ими – всю землю, успеют вернуться.
Ближе к роднику трое младших монахов обогнали неспешную пару и остановились, как вкопанные... Один простёр веер: рудая лия?
Как уголь красный, граммофон цветка лежал в лозах над перилами. Приземистый старец в белёсом ветхом плаще взял его и покачал головой, не чудо. Бумажный цветок, оригами рудой лии. Все белые штрихи замяты складками, все алые сошлись воедино.
Кивок снизу вверх, обращённый к высокому спутнику: возьми бадейку, спустись за водой – ты.
В этот самый миг Руд поцеловал горизонт. Облака пролили алый, пьянящий свет. Лианы, оплетшие родник, раскрыли бутоны. Красные. Рудые, вне всяких сомнений. Пели цикады.


Тройка отступила на шаг: «Руды истинные... Рудые лилии...»
Торопливый обмен указующими жестами вееров, на форму листвы, очерченную в воздухе, на величину цветка...
Лия оказалась настоящей лианой, а не хрупким вьюнком. Где завитки усов, где поникшие без опоры лозы? Жёсткий стебель, упругие изгибы... Глянцевая пестрота химер, где она? Лилейные чаши, открытые к небесному пожару, источали матовый латунный свет. Как пыльца на крыльях бабочек, как пудра на горячем румянце. И решающее отличие – время. Рыжая лия – ночных пастбищ тёлка, она ждёт не полуденных шмелей, а холодного ветра, с каждым кругом набирающего силу.
Магистр взял за плечо спутника, развернул к себе лицом. Откинул с него капюшон и намеревался забрать плащ, но встретил останавливающее пожатие руки. Тёплый жест прохладной старческой руки. Крестовой взмах сложенного веера. Белый как лунь Симон покачал головой, под локоть – бадейку и начал спускаться к роднику, в зеленоватый сумрак неравными, крутыми ступеньками.
–>

12. Сад разумного Панголина
25-Sep-20 01:27
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
– Гуд Найт! Пижаму не забыл? Чего тебе прислать на новый год, чупа-чупс, порно журнальчик? Там как, не шмонают после отбоя?
«Суки. Вот до чего же суки».
– Найн гуд, злыдни! Погодите, сквитаемся, как вахту оттрублю. Считайте до девяти, кто не спрятался, я не виноват!
Похлопались по спинам и плечам, и новый охранник отбыл на Девятку, космический алькатрас, тюрьму первого класса Гуд Найт.
Стратон Хераклитус Ворон-Грай был признателен своей чудесной, образованной, увлекавшейся древней Грецией матери за всё от первого до вчерашнего дня, а отцу – за фамилию. Представлялся он – Грай и записывался, как Ворон Грай, сокращая имя до инициалов, расшифровывая так: «С. Х.ера ли оно вам понадобилось?» Да, взрывные черты характера присутствовали, как и тяга расслабиться с помощью психоактивных веществ, но до такого дошло впервые. Из десантников – в тюремщики, это надо постараться.


Миновали, однако, те славные времена, когда застенки блуждающего алькатраса овевала пугающая, тёмная слава... Являвшаяся всецело заслугой пары, тройки умученных казёнными щами террористов, чьи вспученные животы молва превратила во впалые, а нытьё кляузников – в речи несгибаемых борцов за компот и против капусты. Не, ну, всякое случалось, не бывало пыток там, где не было людей, и крематорий Девятки распылил среди звёзд немало достойного праха. Увы, с памятью вместе. Такие жалоб не пишут и мемуаров не оставляют.
Тюрьма строго режима, легендарная Девятка, переиначенная из Гуд Найн – девяти отличных зон в пожелание доброй ночи, была широко известна двумя вещами.
Прежде всего, этой самой ночью, не предполагавшей утра: зона пожизненного заключения. Во-вторых, интересен технический момент её локализации, так называемой, полуночной, нулевой. Как известно, генератор случайных чисел долгое время представлял собой неразрешимую проблему в смысле автоматизации их нахождения. Будучи создан, своё первое применение он нашёл как часть автопилота громадной тюрьмы. Когда загрузили космическую лоцманскую карту, Девятка стала прокладывать свой путь абсолютно непредсказуемо, причём, и траекторию, и ускорения. Прямо уж решающего значения в обеспечении безопасности это не имело, но фишка удалась, на Девятку без приглашения не попадёшь.


Железным бубном Гуд Найт выплывал навстречу Граю из Туманности Лисицы, лучась идеальной геометрией несчётных иллюминаторов. Каждый из них – куб со стороной метр из стекла, устойчивого к направленному взрыву. Вместо решёток – системы внутреннего линзирования «контр-лазер». Молчащий бубен в спиральной огненной короне, мальстрем для тысяч голосов, леденел отражённой космической синевой, пылал рыжим завихрением покинутой галактики.
«Впрямь, как лиса калачиком. Зрелищно. Панарамно... Я факинг турист».
Сама Девятка, аэродром в центре бубна, гостевая зона встретили Грая запахом ванили, кофе, выпечки, апельсинов. Зимний сад за стеклом, оранжерея с кактусами.
«Курорт».
Технические, наблюдательные помещения – вокруг, казармы – ниже этажом, администрация – выше. Обод – девять секторов тюремных камер.
Грай поступил в расположение, вошёл в курс, принял пост, высидел за стеной из мониторов положенные двенадцать часов и привезённым с собой в хлам, до отключки надрался.


Дальнейшее прохождение службы шло по намеченному фарватеру: законные выходные, выторгованные отгулы и самоволки Грая чудесным образом попадали на моменты сближения Девятки с космическими объектами, одушевленными доступностью химии и бухла. Ему годился любой химический самопал, которым дано ширнуться, если анатомические особенности позволяют, не рептилоид если, чтоб непременно в хвост или под вилку языка.
Натур-продукт Гай презирал с детства, он вырос в районе злостных торчков, пользовавших растительную наркоту всех градаций тяжести. Жалкие существа. Безвольные, бесхарактерные, тьфу. То ли дело – настоящая химия.
Выносливый, по молодости лет не приобретший устойчивости организм гневно извергал всё это наружу до поры, до времени без ощутимых последствий. А мозг – именно то, что требовалось отбить.
Службой Грай не дорожил, ждал, когда турнут, напрашивался.
По ночам, как и до реабилитации, и во время неё, Грая подбрасывало в кровати, пружиной сгибало, и он сидел филином, без мыслей, во мраке. В ушах «тра-та-та...»
Это начинается во сне, будто птицы, стая злых птиц вьётся над головой, орёт, пикирует. И он в ответ «тра-та-та...» Но закрадывается сомнение: что если это не птицы?.. Грай смотрит в бинокль, хотя стая – вплотную, и это совсем не птицы. Они кричат трескучими голосами на чужом языке, они взлетают, подбрасываемые каждым «тра-та-та...», и падают прямо на него, мягкие, мокрые.
Летать и десантироваться, носить шикарную амуницию и крутые пушки оказалось тесно, неотвратимо связано с убивать. Сюрприз, кто бы мог подумать. Чем только нельзя ширяться, как выяснилось.


Как и все злоупотребляющие... – « Я есть алконавт, а не какой-то жалкий торчок! Я есть растаман, а не какой-то убогий алкаш!» – Грай категорически отделял себя от собратьев по несчастью, очерчивая свой наивный предел. Здесь у каждого есть любимые погремушки, хоть выбор и не велик. Один не пьёт с утра, другой без повода, ха-ха три раза, ещё кто-то в одиночестве, и т. д. Грай, например, говорил, что живёт по последнему слову химии, а до кумар-кумара не докатится никогда! «Отродясь не пробовал! Чё ржёте? Ей-ей, отвечаю, не пробовал».
На кумар-кумаре плотно сидели его дворовые приятели. Дёшево и сердито. Как есть – овощи. Слюна течёт, пару слов связать не могут, но пытаются сутки напролёт. Где в трущобах заслышишь такое, будто стоглавый змейгорыныч кашу жуёт и бормочет, к гадалке не ходи – притон кумарый. У них свой гонор: земля сотворила это для нас, мы – дети природы. А всякую химию – да ни в жизнь!
Единственные здравые слова на этот счёт, мельком от фельдшера слышанные, Граю в одно ухо влетели, в другое вылетели. «Не важно, что, важно – ради чего. Любое орудие – оружие, доза делает яд». Он был полностью согласен, именно поэтому ничерта и не понял.
Из всей побывавшей в его крови заразы Граю по-прежнему реально нравилось лишь ракетное топливо на ватку и под язык. Стеснялся: детская забава, опьянение слабое, язык болит. Но душисто, душевно. Заброшенным космодромом пахнет, тогда ещё незапятнанной, светлой мечтой. По изменившейся дикции маленьких торчков на раз вычисляли в школе. А он не торчок! Разве такого взяли бы в десант?
«Душная Девятка! Выпить не с кем, перетереть, все ходят, как замороженные».


А вот и оно, последнее предупреждение.
Вчера всё закончилось, как обычно. Грая выловили в кислородном спасательном круге, размеренно шлёпающимся о входной шлюз. Чего такого? Смена его ещё не началась, ширнётся детоксом и оклемается за полтора часа. Было дополнительное распоряжение от коменданта: записи с внешних камер наблюдения, прогнать через архиватор, отдельно сохранив неслучайные алгоритмы пересечения курса Гуд Найт с другими кораблями. Попросту, не отслеживал ли Девятку кто? Не следовал за ней, не перехватывал ли сигналы? Машинная работа, но раз через десять она дублируется людьми.
Комендант сделал ему одолжение этим приказом: Грай увидел себя... Показалось, что и услышал своё храпящее бульканье. После такого зрелища он слегка, но проникся, признал за комендантом некоторую правоту.
Головой в спасательный круг, как в унитаз... Кислород в силовом поле ласково трепал пряди заблёванных волос, на Девятке не обязательно стричься под единицу. Грай перед Граем трепетал обессиленной птичкой в силках, жалостно бил вывернутыми, затёкшими крыльями. Невозможно смотреть.
– Я перепел... – сообщил он углу кабинета.
– Ты пи-ри-пил! – возразил комендант, добавив, что вот от этих вот уколов, эти вот следы на руках могут сослужить и на гражданке не самую лучшую службу. А впрочем, это Грая личное дело, что же до текущих дел... – Ещё раз и при самом благоприятном раскладе, улетаешь безвозвратно с чёрным билетом и занесением во все реестры. В худшем же... На Девятке свободных камер не нет. Понял? Завязывай, как знаешь. Детокса в тебя уже канул годовой запас, так что на физику нечего гнать, а мозги мы вручную, к сожалению, не вправляем четверть столетия как. Увы и ах, инструментарий в музей сдан... Жаль, служил верой и правдой!
Грай хмыкнул.
Комендант укоризненно покачал головой и то ли в шутку, то ли всерьёз добавил:
– Запишись вон, как Джош, к Панголину на приём. У него два дня в неделю посещения разрешены. Джо Кэп ходил и завязал.


Грай навострил уши. Известное имя.
К президентскому креслу капитан Джо Шали летел, как серфер на волне отчётливой антивоенной риторики. Грай на него большие надежды возлагал, мечтая, чтобы текущая вялотекущая война за колонии как-то сама закончилась.
«Джош бывший военный? Бывший лоцман Девятки, а не дальнобойный капитан, как все думали?»
Нередко бывает, что капитаны за срок человеческой жизни успевают сделать всего пару рейсов, благодаря чему немного таинственны, повсюду чужаки.
Джо Шали подал в отставку, форму без знаков отличия оставил себе, да так в белом кителе в большую политику и поплыл.
– Неплохо рассекает? – риторически спросил комендант. – Уж чего ему там панголин наплёл, не знаю, а только если Джош станет президентом федерации, я не удивлюсь.


Грай молодой совсем. У человека старшего поколения не от имени политика глаза бы на лоб полезли, а при слове «панголин». Он счёл за погоняло.
Война с их феноменальным племенем закончилась, когда его мать ещё девочкой была. Для Гая панголины – рисунок из книжки. Они уже сделались элементом армейского фольклора в рыбацком стиле. Когда хотят подколоть хвастуна, говорят: «Я вот такого панголина голыми руками...» Как эпитет «панголин» – железный силач. Атаковали первыми, уходили стремительно. Именно Девятка стала конечным пунктом для нескольких тяжело раненных бойцов.
«Один всё ещё тут?! Сколько же ему лет?! Сколько они живут вообще?!»
Выслушав краткий экскурс, заинтригованный Грай принял совет коменданта.


2.
Грай заглянул в смотровую щель камеры, помявшись на пороге. Не комильфо, как в замочную скважину, стыдновато.
Лишение свободы даже на один день казалось ему непропорциональным по тяжести наказанием для любого проступка. Всякие архаические, отрубленные за воровство руки, мало того, что логичней, гуманней. Рукой украл, её и рубите. Ноги при чём?
Заявляться к отбывающим пожизненное, как в кунсткамеру идти, где экспонаты живые в бутылках.
Камера просторная. Ламповые панели выключены, куб окна в противоположной стене пропускал довольно света. К горизонту тёпло-голубого, притягательного для глаз квадрата снизу примыкала крона деревца высоковатого для бонсай. Визуально примыкала нижней стороной горизонта. Крона подобна бокалу для мартини, ветви переплетены так, что рукотворный момент не скрыт, но и природный не утрачен.
«Хобби, значит, у него такое: бонсай. Подходящее, что тут скажешь».
Спиной к Граю, к дереву лицом сидел заключённый и встал, развернувшись, – «твою ж мать, как сюрикен, как пневматическое лассо!..» – за время щелчка крестового стража, отправившего четыре магнитных швеллера обратно в бронированные пазы.
Раньше, чем удивиться оранжевому дну в зрачках, неполному панцирю доспехов, на диво породистым чертам, Грай улыбнулся третьему совпадению. Жёсткая, как моржовые усы, борода Панголина была коротко острижена прямой линией, попав иллюминатору и кроне бонсай в финальную перекличку.


Панголинами их прозвали люди за латы, которые невозможно снять. Дохлого панголина и то не сразу выковыряешь. Конкретно этого, живого, миновали подобные эксперименты. Крупные стальные пластины закруглённых ромбов, накладываясь, закрывали спину полностью. Закрывали переднюю часть ног, руки до запястий, шею – стойкой поднятого воротника. Ноги и руки панголина волосаты, грудь в вырезе стального фрака безволосая.
Следующим удивлением стал цвет кожи, пятнистость для них норма. Домино: левая половина лица смуглая, нос и правая – светлы как у людей. Под жёсткими усами и бородой – наоборот. Правильные черты делали бы панголина совсем человеком, но его глаза были круглыми глазами ящерицы, с тонкой, как золотая нить, обводкой радужки, ни век, ни бровей.
Заключительным удивлением стал голос, далёкий от старческого дребезжания и какого бы то ни было акцента. Манера речи строгая, фрачная, не казуал. Впрочем, и от родных пенат сохранилось кое-что: её построение. Не обозначая завершение мысли интонацией, панголины ставят точку вдруг, как будто внезапно приняли такое решение: хватит болтать, всё сказано. Точкой служит повтор последнего слога, слова или целой фразы.
Есть исключение, от которого у знающих людей мурашки по коже. Боевой клич панголинов в переводе бесхитростен: «Вперёд, за победой!» Построение его, как законченной фразы, тоже повторяет слог, но не последний, а первый: «Йии!.. Хай-йии!..» Больше, чем угроза, пророчество. Не «иду на вы», а «пришёл на вы». Предсказание, которое сбывалось до ужаса часто.


Довольно изучив Грая, его проблему комендант изложил Панголину заранее. Впрочем, беседа обещала стать кратче последнего выговора.
Панголин обвёл взглядом гостя, как принюхиваются, а не смотрят, и произнёс негромко, но очень резко в тишине:
– Ничего не выйдет. Категорически, и...
Развёл руками. Сел, скрестив ноги: хочешь, присаживайся, хочешь, уходи.
Ни то, ни другое. Грай хмыкнул, выставляя ногу вперёд, как мальчишка, отвергнутый на смотринах, и переспросил:
– И почему же? Потому что я не хочу? Вчерашним воняет?
– Не важно, хочешь или не хочешь. Послезавтрашним не пахнет. Сегодня хочешь или не хочешь, завтра будешь хотеть или не хотеть. Ответь, ведь...
Панголин разжал руку, в которой оказалась фишка морского боя, чёрная. Он положил её на пол и спросил:
– Вот факт. Как забыть? Быть.
– Убери.
– Как? Произошло. Случилось. Кайф можно наливать прямо в мозг. Ты уже знаешь, всегда будешь знать об этом. Ом.
Возникла пауза. На экзамен похоже. Панголин явно ждёт какой-то ответ, философский, с подвывертом. От похмельного Грая.


Возможно. Между тем, Панголин достал из-под пола морской бой, нажал кнопку хаотичного распределения кораблей и кивком предложил Граю изменить их позиции со своей стороны, если тот пожелает.
Грай переставил один.
Сенсорное табло реагировало на промахи насмешливым фырканьем, на попадания – ненастоящим, раскатистым взрывом. В детстве у Грая был почти такой! Волны синие бегут-бегут... Он не понял, откуда появился чай, не заметил, как выпил.
Время от времени Панголин дотягивался, обрывал листок размером с ноготь и рассеяно жевал его.
Свели вничью, у хозяина был последний выстрел, иначе бы Грай победил.
– Ты хотел сейчас выпить или уколоться? А? - спросил Панголин совершенно для Грая неожиданно.
– Нет.
Панголин закрыл фишку рукой, лежавшую, где была, она оказалась лишней.
Грай криво усмехнулся:
– Понял намёк: нельзя убрать, можно перекрыть, не надо зацикливаться на проблеме. Мне следует больше гулять, заняться спортом и найти себе какое-нибудь банзай! – оговорился, вместо «хобби».
Панголин улыбнулся так, что ласковое «дебил...» капслоком проступило под жёсткими усами.
– Бонсай... – поправил он. – Но в остальном ты прав, именно так, желаю успеха. Ха.
А почему головой мотает из стороны в сторону, насколько позволяют латы?
– В чём подвох?! Ох! – не сдержался Грай, чтоб не передразнить. – Нет, правда?
– Нет подвоха. Всё верно. Но.
Грай ругнулся, Панголин нахмурился. Сирена обозначила время окончания визита.


– Тупой садизм – держать кого-либо годами вот так, в тюрьме и в латах.
Комендант только руками развёл:
– Мда... Джош тоже чудил, помнится. Наверно, тупой, наверно, садизм, я не знаю. Ты не по адресу, у меня инструкция, да панголины от доспехов не страдают, насколько мне известно. Они в своём лагере спали в латах, почитай архивы. Почитай про них, это интересно. Умные. Мда...
Умные, это верно. Панголин, разумеется, не был зачислен на Девятку штатным психологом, но и не помирал от скуки. Он занимался проблемами кластеров данных в локусах искусственного интеллекта, надо чем-то занять себя.


«Нам прививки сделаны от слез и грез дешёвых, от дурных болезней и от бешеных зверей!..»
Как же Грай любил эту песню! В детстве. Теперь у него реально были прививки от болезней и зверей, а от слёз и грёз не было. Но он видел тех, кому были сделаны и эти тоже. Грай посмотрел им в глаза. Налюбовался. Вот чего он боялся, не самой таблетки: момента истины, своего характера.
Однажды, в том возрасте, когда Грай читал уже не мифы и легенды древней Греции, а мальчиковые журналы, ему попалась статья про баллистические ракеты. В самом начале статьи заряд был назван «полезной нагрузкой». Длинный, подробный текст, как взлетают ракеты, как целятся... Про системы наведения, компенсацию помех... Мысль автора шла и шла себе логичным путём, а он всё ждал, где смеяться. «Полезная нагрузка» ведь это для шутки так написали? Мораль ждал. Не дождался. Ракета совершила и закончила свой бумажный, умозрительный полёт...
Напиваясь, он брал отсрочку за отсрочкой. Всему строю раздавали ориентировки и одинаковые шарики таблеток: в ладонь и за щеку. Грай оказывался непригоден, Грай слушал выговор... Он боялся, что выбьет таблетку из протянутой руки и выдаст такой концерт про смысл жизни... что выставит себя полным дураком, слюнтяем, конченой шизой! Грай давно признал себя конченой шизой. Как свежайшие, прекраснейшие из девушек не сознают своей красоты, так он не видел огромной силы, поистине силы панголина, заключённой в твердокаменном решении: дерьмовая таблетка не скорей окажется у него за щекой, чем какой-нибудь вонючий член. Или дуло пушки в нёбо. Нет. Вот чего он боялся, не таблетки, себя.
Понятно, что даже при выдающихся физических кондициях, человек подобного склада имел немного шансов задержаться в армии. Вопрос лишь в том, когда и с какого колена пинком под зад.


3.
Девять секторов, восемнадцать наблюдателей, пара на сутки, шестеро дополнительных на подмену. Карусель – всякий раз дежурство в мониторной следующего сектора, чтоб глаз меньше замыливался. Пятнадцать дисплеев по вертикали, двадцать по горизонтали. Ничего не происходит нигде.
Когда пролетали сверкающий призывными вывесками Молл-Джой, где запрещённой и разрешённой наркоты – унюхайся и залейся, Граю выпал официальный выходной. Отказался. «К следующим, – сказал, – приплюсуйте, я остаюсь дежурить». Почему? На этот самый день выпал и сектор Панголина. Коготок увяз, интересно стало.
Перед Граем лежал планшет с документалистикой про воинственную расу. На третьем сверху пятом справа мониторе – камера Панголина: квадрат окна, абрис деревца, стальной клубок под ним. Комендант правду сказал, в отрывках фильма панголины тоже спали в латах на голом полу.
Грай уткнулся в документальную подборку.
«Походу, они реваншисты». В том поясе астероидов, на который пришлось большинство атак, обнаружены следы пребывания их предков. Крепости, примитивные пушки. Радары нацеленные в небо, опасность шла оттуда. Утвердившись на крупных астероидах, люди сохранили за ними функцию охранного пояса для внутреннего круга обитаемых планет. Панголины отвоёвывали обратно. «Круговорот укрепсооружений в природе...»


Грай утоп в одном ролике. Такое кого хочешь заворожит. Это был обучающий ролик, с тренировками на базе панголинов, с показательными выступлениями.
«Не по-македонски, даже не знаешь, как назвать...»
Скорострельность оружия панголинов, Грай в курсе, выше всяческих похвал, за пределом оказалась скорострельность воинов. Первая мысль: не, ну это такой специальный дробовик, результат – следствие кучности выстрела. А вот и нет, это прицельная стрельба!
Открыв рот, Грай смотрел на представление...
Круг панголинов. В центр круга кидают бомбочку, разлетающуюся мелкими пузырями разных цветов. Газ не даёт им ни осесть, ни улететь в небо. Как в невесомости, разноцветное облако расширяется за счёт первоначального импульса. Панголин прыгает в сферу и палит. В прыжке стреляет, на триста шестьдесят во всех направлениях. Изображение мутно, туман, взвесь. Стрелок приземляется и выходит. Сфера тает, и становится видна земля в кругу панголинов – точные сектора пяти цветов, сходящиеся к двум следам. В этом хаосе панголин отстрелял секунды за три по конкретным направлениям одинаковые цвета и только их!


Старейшее, но до сих пор не архивированное личное дело: ПаНГ-112-ММ.
«Где взяли? На чём попалился? Тэкс, развлекательный комплекс Молл Милитари... Знаем, видели. Архитектор, конечно, молодца, ручки ему поотрывать».
Эти моллы, как правило, независимые спутники планет и астероидов, сконструированы наподобие гамбургера – булочки сверху и снизу создают искусственную гравитацию, между – этажи начинки. Милитари был стилизован под военную базу: горбушки стальные с заклёпками вместо кунжута, с бойницами и лазерами слежения. Стоянка для летательных аппаратов, так называемый, «упавший стакан», реализована совсем по-военному: ангар с закруглёнными сводами. На входе, как выкатившийся попкорн, голографическая имитация ежей, которые должны убираться по закодированному сигналу. Так хорошо получилось, так похоже, до неотличимости!
Гай живо представил себе, как превосходная боевая машина «панголин» десантируется, потратив на декоративный фасад бронебойные мины, кувыркается прямиком в рамку металлоискателя и медленно поднимается во весь рост... Справа зал игровых автоматов, слева кафе мороженое. «Тра-ля-ля» аниматора несётся из колонок. Детишки, ухватившись за бочка, невинным паровозиком обхаживают плюшевую панду... Рамка пищит от ужаса. Занервничав кадыком, тонкая шея молодого охранника вытягивается бледной спаржей из пиджака, а черепаховая шея старшего втягивается по самые лацканы. Играет «воздушная кукуруза». В попкорн упала дробинка. Замерло всё вообще.
Прибыв через минуту, федеральный спецотряд тоже аккуратно, стараясь не тряхнуть, окружил Милитари, заглянул в стакан... и отделил от взорванной кукурузы – не взорвавшуюся дробинку, позволившую себя взять.


Таким образом, день разрешённых посещений Грай пропустил. Перед следующим закомплексовал, нужен предлог. Вопрос какой-то? Не выдумал вопроса. Окружной коридор длинный, шагал и думал: успею, сочиню. Крестовой засов собрался и открыл вход в камеру пустую, как его голова. Не без царя, если продолжать аналогию, с одним лишь царём.
Ненапряжный. Панголин кивнул Граю, как старому другу, и предложил разделить с ним утренний чай. Хорошо жить без предлогов, без предисловий.
Грай медитировал на чайник, на струю кипятка и вдруг... «Куда нужно было смотреть, чтобы их не заметить?! Хорошо, что я в секьюрити не пошёл. При мне генералу на лоб подслушивающий микрофон прикрути, я через полгода засомневаюсь: было так или не было?»
Наручники, ручные кандалы громоздились поверх лат панголина, как два безобразных жёрнова. Они позволяли ходить только по силовым линиям. Квадраты пола, это не просто плитки. Возле порога кандалы ставили панголина на четвереньки. То есть, за едой к дверям он подходил, как медведь в зоопарке.
«Мерзость какая. Нет уж, тюремщиком я не останусь и дня сверх контракта».
Сложно линзированное окно лучилось через крону деревца и перекрывало квадрат сервировочной салфетки ромбом из солнечных зайчиков. Чёрная фишка лежала на прежнем месте. Два светлых пятна внахлёст касались фишки, словно бабочка галактики опустилась на чёрную дыру и замерла, сложив крылья, на пределе времени и пространства.
Наручники затмевали всё, рубили чайную церемонию на корню, но сеанс покаяния за человеческую пенитенциарную систему не случился. Только Грай намеревался сказать что-то про сожаление, инструкции и апелляции, как Девятка взбрыкнула, совершила резкое ускорение назад и вверх... Грай полетел рылом на конфорку очага и был пойман одной левой. Мимоходом. Не глядя. Как тот же мотылёк.
«Понятно... Не снимут с него кандалы, это факт».


Собравшись с мыслями, всё-таки трезвость благоприятна голове, Грай показал себя цицероном, ранним цицероном:
– Как бы... Я подумал... Ммм... Ээ... Было, что приходилось забывать. Давно. В детстве. Казалось, до смерти не забуду. Но забыл. В смысле, параллельно стало. Без метода, понимаешь? Ничего, что я на ты? – поднял глаза навстречу невозмутимому согласию панголина. – Ммм... Так вот... Как говорится, время лечит. Просто время прошло, да и всё. Ты прав, оно перекрыло. Нет метода. Само.
– Правильно. Но раз у метода нет специфики, то и у проблемы её нет. Нет?
– Не понял.
– Против любой беды сгодится. Годится?
– Вообще-то, да. У нас считается, что да.
Грай подумал...
– Нет, – возразил сам себе. – Хмарь, скажем так, или выпивка, они быстрей времени. Обгоняют его.
– Они или ты? Его или тебя, ебя?
– Ха, да уж! Игра слов. Давай, втопи за трезвый образ жизни, я послушаю.
Панголин фыркнул:
– Легко. Образ от образа ничем не отличается. Ты затем же пьёшь, зачем пробуешь завязать. Ты пытаешься добежать до туда, где нет либо хмари, либо ничего, кроме хмари. Но такого места не существует, его нет. Втопил? Пил?
– Не пил! – засмеялся Грай.
Удивительно. Бонсай вот, а полутень вокруг, как будто они сидят под деревом... Чириканье, стрёкот...
«Девятка сопла глушит, старая она уже, как этот панголин».


Не найдясь с ответом, Грай бормотал, что на ум пришло, соглашаясь, впрочем: пустота есть форма, форма есть пустота...
Панголин возразил:
– Это после. Для начала: единица ошибки не пуста. Но её содержание – не важно. Последующие единицы жизни не пусты. Но их содержание – не важно. Важно их отличие. Я понятно выражаюсь? Любые, но другие. Пока ты стремишься выйти, ты не сдвинешься ни на шаг. Ты – внутри проблемы. Желание выйти – единица, не будет второй. А их надо миллион для фазового скачка. Чка.
– Про то и речь! Кому-то судьба оттолкнуться ото дна и выплыть, кому-то сторчаться.
– Идиот...
– ...что?
– Иди от начала шкалы не по ней, а внутри первого деления. Натуральная единица сама по себе не имеет размера. Ты вдохнул и выдохнул, вот тебе раз. Не собирай куски, режь на куски, и...
– ...и как установить дискретность?
– Никак! – выдохнул панголин. – Всё равно, как! Ты не сам решаешь, какого размера кусками жить? Жуть.
– Что?
– Подход, говорю, к жизни удобный, ничево, во! – и панголин показал ему большой палец.
Сирена прогнала визитёра.


Проявив ребячество, импульсивный Грай зачем-то высказал коменданту всё, что думает о панголиновых коанах. И панголинах. Выгоняйте меня прям сразу, очень надо, и цвет билета не поимеет значения там, где я его видал. А за что выгонять-то? Пока, вроде, и не за что.
– Вор-р-рон Гр-рай! – комендант заглянул в документы. – Стратон Хераклитус! Чего ты ерепенишься передо мной? Я тоже не в кладовке с вениками родился! Я, может быть, из разведки сюда попал. Пятёрку принять некому было. Её на передовую занесло в, мягко говоря, не самое подходящее время. Уверен был, что на недельку, починить и отогнать подальше, а вот как сложилось. Мне панголин тогда совет дал, не в бровь, а в глаз. Он сказал: не торопись. Не начинай с дальних грядок, ближние затопчешь. Не лезь на верхушку, всю ягоду обтрясёшь. Ты, сказал, один, командир, но сад – не одно дерево. По шагу себя дели. Без выбора. Девятка тогда летела, трассирующими пробитая и подожжённая. Работы было… На всех, выше крыши. Умел, не умел, а научишься. С утра я, комендант, чиню канализацию, и ты знаешь, вечером доволен, когда в первом блоке сортиры журчат! Молодец, возьми с полки пирожок. Назавтра во втором. Тупая жизнь, тупой совет? Но с тех пор всё стало как-то налаживаться. Цель, мне кажется, вообще не то, что можно выбрать. Что перед носом, то и цель. А не грёзы под химией, Ворон Грай! Первая задача – оптику протереть. На трезвую протереть и увидеть, Стратон Хераклитус, где ты есть и что ты есть! И про дыхание он тебе тоже не зря сказал. Вдохни, чтобы выдохнуть, а выдохни ради вдоха, – комендант переставил аэратор на «морской бриз» и мечтательно закатил глаза. – А уж вдох ради вдоха и выдох ради выдоха – высший пилотаж!
Грая учили медитации на дыхание, как и всех. Это выматывало хуже, чем кросс. Это было тоскливей гауптвахты! Грай возненавидел это сразу и навсегда.
В ответ на его пылкое, нецензурное фе комендант засмеялся:
– О, тут помогу! Если ты не стукач. Тебе надо побывать в шкуре панголина.
– Как я сам не догадался! Сейчас включу воображение: одиночка, беспросветность, тоска...
– Да что ж ты резкий такой? Примерить. Шкуру. Услышал? У нас есть.
Суховатое лицо коменданта стало вдруг по-лисьи хитрым, а глаза наоборот, честными-честными. Вот так субординация и рушится: сейчас «я начальник, ты дурак», а сейчас вы уже два заговорщика!
Грай наклонил голову, как совушка, и гугукнул:
– Ух, ты! Амуниция панголина?! Круто! И про что я настучу? Она браконьерская?
– Нет, это квалифицируется, как пытки!
Таким образом, совместив злорадное с полезным, комендант ему слегка отомстил… Зато Грай познал сладость вдоха и блаженство выдоха. Шкура панголина оказалась ему впору, но так тяжела... Когда снял, Грай пил воздух с упоением человека, избежавшего смерти.


4.
«А чего он?! Он первый начал!»
Наркоз отошёл. Поставленный на место нос и половина башки заставляли сожалеть о естественных пределах трансплантологии. Когда комендант поинтересовался, что именно Грай, пытавшийся хоть как-то отвлечься, ищет в каталоге бионических и кибер-механических имплантов, тот пробурчал:
– Голову! Хочу себе голову донорскую пересадить.
– А эту куда?
– Девятке завещаю. В карцере на дверь приколотите, алкоголикам и буянам в назидание.
Таким, целым снаружи, перекошенным внутри, Грай отправился в камеру сто двенадцать, сектор три.


Панголин тряхнул его руку, прищурился... и хлопнул в ладоши. Оглушительный громовой удар расколол мироздание, оставив только Грая, смотрящего на беззвучное движение жёстких усов и губ.
Вопрос был повторён:
– Сейчас конкретно есть проблема? Лемма?
– Смеёшься? Нету. Оп, опять болит.
– Ждёшь, что снова хлопну? Не стану. Сам посмотри за челюсть, оп? Ну, заглянул? Как она выглядит? Боль – боль?..
Грай честно на «оп» заглянул, ничего там не было.
Возразил:
– Через три секунды обратно заболит.
– Не понял, ня?
– Что я должен был понять из этого?
Фишка лежала на месте. Панголин щёлкнул фонариком и обрисовал её каким-то иероглифом, в конце заставив исчезнуть: адово яркий луч превращал всё, на что направлен, в белое пятно:
– Есть внимание – нет объекта, есть объект – нет внимания. И я...
– ...советую не отвлекаться от реальности, а прицельно бить? В пустоту? Реальность – аберрация бокового зрения?
– Ещё проще. Оно и так, и так прекратится. Смотришь в упор, оно исчезает, отворачиваешься – исчезает. Ты всё пытаешься сосчитать до двух? Смешно. Перестань. Это и будет «два». Два.
– Два – ноль пока что, в твою пользу.
Нос ныл, голова пульсировала, это не мешало Граю.


О родине Грай спрашивал, а Панголин рассказывал объяснимо выборочно, притом охотно.
В жилых постройках панголины не нуждаются, возводят лишь технические: печи для обжига, домны для плавки металлов, заводы в шахтах для синтеза минералов. Сами обитают, верней, спят в норах. Производства, не связанные с войной, строго личные, родовые. В том числе сады, разбиваемые для пропитания, а главное – ради статуса.
– Какие они бывают?
– Одинаковые, йе...
– То есть?
– Дерево к дереву. За шик считается число. А если имеется отличие, то это уже другая категория и в ней начинается свой счёт, чёт...
– У нас похоже обстоит с валютами. А бедных много?
– Обделённых нет, земля богатая. Придурочных?.. Этих много. Сложные очень у нас переплетения всякого гонора – ора.
– Например?
– Например... Было исходно у семьи одно чем-то примечательное дерево, редкой породы, мутант, гигант или карлик. Его обособленно и культивируют. Вот тебе престиж на другой лад. Благодарные потомки, конечно, дерут когти от такого счастья при первой возможности! Смысла-то в этом престиже – шиш! Вокруг сады ягодные, кустарники ароматические, кора для благовоний, шелковичные сады на отмелях, полно всякого. А с одного дерева, много ли возьмёшь? Обычно это высоченный хвойник. Даже поговорки все про них: «С верхушки толку – орехи щёлкать. Гнездится сивый, как клёст спесивый!» Имеется в виду, поседеешь, а прибытка как не было, так и нет. Урожай на месте съешь, ни к чему и спускаться. Здесь намёк ещё на то, что хозяин не в норе спит, а гнездо свил, это... Жаль ты не можешь оценить юмор, крайне оскорбительный пассаж! Как бы объяснить... Кто нору охраняет, головой из неё торчит, а у сидящего в гнезде снизу другое видно... Обедневшие, старинные роды как дразнят: «Дед за шишкой полез, внуку шиш светит!» Но есть и такие, и я их где-то понимаю, что вдруг плюнут, отделятся от рода, заберут один саженец да и уйдут с ним. Посадят как можно дальше от родных мест, где земля ничейная, и больше ни к саженцу, ни домой не возвращаются. Это символический жест. Отшельники, по-вашему. Среди учёных больше всего. Умом кормятся, не желают свой род основывать. А без единого саженца уйти, это немыслимо... Якорь в землю, утверждение бытия, иначе панголина как бы и нет, серьёзно-серьёзно.


Ещё момент жизни чужого социума. Право голоса в делах, связанных с насилием и риском, имели только старики панголины, а в дополнение к ним – отшельники. Даже откровенно на голову дурные.
Грай высказал сомнение. Незаинтересованные люди, конечно, более трезво видят ситуацию, но взвешивают хуже, раз им терять нечего. Панголин согласился, есть такой момент, однако решающий мотив Граю просто не известен. А именно...
Про компромиссные решения панголины говорят: «В саду обмозговал». То есть, с оглядкой и в пределах уже известных факторов. Про смелые поступки: «Ушёл в сад за мыслью». Как будто теми же словами, но нет.
Панголин взглянул Граю в заскучавшие глаза и наглядней представил:
– Неземной сад имеется в виду. Есть старое поверье: одинокий саженец ждёт хозяина, тянется к нему, не уронит ни одной крылатки рядом с подножием. Его семена уносит ветром. Далеко. Совсем далеко. За пределы атмосферы, галактики, вселенной. Где ветер надежды затихает, семена падают и прорастают, корнями упрочивают берег существования, защищают мир от ветров небытия. Иначе внешняя тьма уже затопила бы ойкумену. Там стык бытия и небытия. Отмели, косогоры, обрывы... Темно, в воздухе – вкус молока. Чёрные волны стоят неподвижно, но ил прибывает вдоль кромки. Чёрный ил всеобщего распада. Горький. Бесконечно плодородный. Вот, в какой сад отшельник ходит за мыслью. Иными словами, думает не о личном саде, а общем благе. Отшельник верит, что умрёт одновременно с земным саженцем и оба проснутся в тот, пограничный сад. Ад.
– Почему ад? Лирика.
– Это я так. Так.
– Не отмазывайся, не-не, ты серьёзно!
– Да не умиляет меня всё это. Злит. Накушались молочного ветра в побасенках, две трети земель потеряли в дальнем космосе! Ещё та лирика: делегирование полномочий воображаемому дубу. Бу.


Пошёл день, два дня отгулов за сменщика, да ещё день.
Уходя со смены, Грай бросил последний взгляд на монитор третий сверху, пятый справа.
Панголин самостоятельно убирался в камере, заметая сор облетевших крылатых семян в щель у наружной стены. Плинтус, вращаясь на сто восемьдесят градусов, развеет их в аэротрубу, она же – в открытый космос. Распрямившись, Панголин отложил веник и немного постоял возле кубического иллюминатора, глядя на покатые и обрывистые, фиолетово-жёлтые, нежно-голубые туманности, эфемерные перед глухой чернотой, напоминающие земли, земли, земли...


5.
Грай:
– А насколько они могут быть короткими, единицы бытия?
Панголин:
– Сам как думаешь? Ешь...
Подвинул блюдо. На нём лежали и пахли безумно вкусные, из песни слов не выкинешь, тюремные сухари: горбушки с корицей и сахаром. Грай потянулся за дальним, самым румяным...
– И что же? – спросил панголин, пару минут спустя. – Ты всё ещё командуешь себе: так считай, а так не считай? Дай.
Забрал чашку и наполнил снова.
Грай покачал головой:
– Нет, не потому что разобрался, а окончательно запутался! Если любым манером считаю, как бы мне дальше повеселей жить, единицы та-а-ак велики… А потом я сам шарахаюсь о приблизительность этого маркера. Как жирный титаник об айсберг. Где титаник, где айсберг? Это ещё карьерный эверест или уже марианская жопа? Нахрена мне это упало? С чего вдруг? А вот если перестать считать... О! Тут я пока теоретик, врать не буду, но тогда единицы, нет, они гораздо короче вдоха-выдоха, они становятся, вроде капель в море. Но в море нет капель, там – плавность... На такой волне получается абсолютный телекинез! Как Гуд Найт, стартанул и – фьюить!.. – в дальние дали!
– Теоретик, говоришь? Что ж, экспериментируй, благословляю. Вернёшься, привези магнитик на холодильник, – Панголин стукнул по щитку промежности, – вот сюда, да!
Расхохотались.
– Ошибки нет. Если тебе всё равно, где быть, то и миру всё равно, где ты есть. Есть.
Сильное заявление. Перелёт в патетике. Настроение Грая откатилось, как вагонетка на крутом подъёме.
– Знаешь, всё это хорошо и складно звучит, но… докажи. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Если ты понимаешь, о чём я. Мне жаль, что тебя держат тут, как в зоопарке, правда, жаль. Стану министром обороны, клянусь, первым указом освобожу! Но втирать про внутреннюю свободу с кандалами на руках, знаешь, это разговоры в пользу бедных. Докажи, и я пойду за тобой. Любой недостаток – недостаток понимания, твои слова? Значит и недостаток силы. Докажи. Ты-то волей неволей сидишь, а мне как-то глупо прилипнуть задом к тощей подушке и трезвым, о да, до старости лет сопеть в две дырочки... Ну, и чего я в итоге получу? Статус гуру и полторы экзальтированных поклонницы? Не обижайся, чего на меня обижаться: десантник, пониженный до сторожевого пса, буйный алк, химический нарик. Фальшивить не люблю. Наверное, потому что даже это у меня толком не получается!
Панголин фыркнул в усы. Рассмеялся утробным смехом. Листок пожевал и согласно, вопросительно так:
– Быть – казаться. Доказать – отбыть.


Серена! Тревога! «Эу-эу-эу!.. Эу-эу-эу!.. Вьйиии-вьйиии!»
Грай дрых не в своей каюте, и не в общем зале перед теликом и даже не перебрав законного пивка в столовой, а как есть в кладовке уборщиков. Среди пылесосов, штабелей дезинфекции и прочих санитарных приблуд, на груде чистой ветоши рядом с моторным отсеком. Детский сад, да. Он не нарочно. Там теплая батарея и простые иллюминаторы в днище Девятки позволяли смотреть в неискажённый надир вселенной. Круто лететь и засыпать над звёздными скоплениями. Слушать, опять-таки не птичий щебет в динамиках сквозь шум синтетических водопадов, а натуральные двигатели с их честным, проникновенным ворчанием. В кладовке сирены тревоги не предусмотрены, зачем они там?
Гуд Найт летел над скоплениями звёздной пыли, обгонял длиннохвостые кометы, его встряхивала турбулентность сливавшихся чёрных дыр, раскачивали затухающие гравитационные волны, а на самом дне этой абсурдной тюремной колыбели, носом в прозрачное дно храпел двухметровый разжалованный десантник, и снилась ему всякая чушь.
Дубы под сокрушительным ветром. Луговое разнотравье у подножия дубов, где не шелохнётся даже былинка. Обрывы, уходящие в чёрное ничто, немое и пристальное. Старики, беспечно разлёгшиеся спиной к обрыву на цветастых коврах, кипятящие чай, спорящие о чём-то. Беззубый смех, театрально широкие жесты. Не все они люди, но все старики, это видно. И он, Грай, который очень хочет, но не может подойти. Не понимает, где он. Откуда смотрит, со стороны бездны? Старики знают, что он рядом, однако, ещё не время. Вдруг один из них в халате, подпоясанном вместо кушака портупеей, оборачивается на самом краю и машет ему: иди к нам, чего встал, как не родной. Но теперь сам Грай качает головой. Нет, ему пока рано.


Когда Грай проснулся, не только комендант, но и федеральные инспекторы успели осмотреть от и до камеру панголина, наораться, наохаться, уйти.
В коридорах сирена продолжала выть на все лады, отрываясь за годы молчания. В светлой камере – благодать тишины даже при открытом шлюзе.
Сквозняк.
Латы, сохраняя форму тела, лежали на боку. Панголина внутри не было.


Чем-то неуловимым эти доспехи отличались от тех, примеряя которые Грай чуть концы не отдал, которые требовали всех его сил, чтобы согнуть руку в локте.
Грай потянулся к запястной накладке с некоторым колебанием, будто рука хозяина лат была ещё там, но ветер опередил его. Девятка заложила очередной вираж, тряхнув живой и неживой начинкой, вентиляция отреагировала порывом ионизированного, увлажнённого бриза, и латы перевернулись на спину, невесомые, как фольга.


Быстрорастущее деревце успело распустить по верху лужок липкой, свежей зелени. Неопределённый смолистый аромат зримо стекал, нарушая монолит оконного света, подобием миража на шоссе. Кондиционер в стороне напылил камедью, подошвы липли. Что-то страшно знакомое.
«С последнего рейда. Контрабандные плантации. Но где плантации, а где тюрьма? Странно это всё».
Безотчётно копируя Панголина, Грай сорвал верхний листок, сунул в рот и остановил взгляд на нижних ветках. Зубчатый, подсыхающий край листвы выделялся светлой пилкой.
«Как можно было не заметить?! Ну как, как?! Этикетки, стикеры, феньки, чёрт с ними! С каким принтом футболка сейчас на тебе, что за растеньице?!»
Тончайшая природная марка легла на язык, обожгла и растворилась в нём. Оглушительный вкус «верхнего» кумар-кумара, ударив по мозгам, растёкся второй кровеносной системой до кончиков пальцев. Грай рухнул на пол, стукнулся лбом в кадку и до слёз, конём взоржал, угорая от гнева, ярости, разочарования, восхищения и гнева.
–>

11. Сад твёрдых обещаний...
23-Sep-20 06:01
Автор: agerise   Раздел: Проза
На этом куске земли испокон веков ничего не росло. Свалку хотели сделать, и то не решили, чья будет, деля между пригородными районами. Гопота их, мягко говоря, не дружила между собой, главы районов аналогично. А народное имя пустошь имела древнее, как рисунки в пещерах окрестных лесов, называясь Садом Огра. Проклятое место, Пустошь Обещай-Не-Обещай, и велика же она была.
Леса, леса вокруг. Депрессивный городок в медвежьем углу страны так и остался большой деревней, несмотря на артиллерийское училище и военно-исследовательский центр. У оборонки в верхах что-то перетасовалось, бюджеты йокнулись, центр заглох. Сумчатые генералы потянулись в тёплые края, прапорщики из отряда парнокопытных, стали получать люлей взамен капусты, голодные срочники, окуклившись, впали в анабиоз. Куры и гуси возвратились на улицы, овцы и грибники – на бывший испытательный полигон. «Глянь, какой подберёзовик! Лисички, лисички!.. Бе-е-е!.. Ме-е-е! Ме-е-е!..» А несколько шагов дальше за колючку пройди – волнами окатывает тишина, как отодвигает штору и подсматривает за тобой. Задерживает дыхание, рукой помавает в воздухе и дотягивается. По лицу гладит, по волосам, на ощупь понимает тебя. Огрова Пустошь, она такая, слепая и пристальная... Там думай: обещать, не обещать.
Почва затоптанная, убитая, глинистая. Фольклорные байки тут не более чем иллюстрация неплодородности. Но откуда взялась она сама, Огрова Пустошь среди нормальной северной природы? От огров и взялась, от лесных хозяев.
На этом месте, говорят, жила-была деревня. Процветала, не то слово. Когда поспевали яблоки, заблудившись, из леса можно было непроглядной ночью выйти на яблочный аромат. Земля от мая до заморозков плодоносила и снова цвела. Потому что лесные хозяева помогали. Их протяжные песни слышали после заката в летнем безветрии, зимой они не подпускали к деревне волков. С чего бы такое благоволение? С того, в этой деревне жили отдельным домохозяйством «огарки», полуогры, некогда смешавшие кровь с людьми, изгнанные, но не брошенные своим племенем. Рослые, диковато-простодушные в лицах, с животной хитринкой и редким, но до паралича ужасающим оскалом в гневе. Их побаивались, безотчётно гордясь таким соседством. Отсюда распространённые в округе фамилии Огарёв, Огарый. Ребёнку часто давали защитное прозвище, в надежде, что лесные хозяева своего не обидят. Через много столетий фамилии среди пацанвы обратно превращались в клички.
Петюн-Огарок шёл махаться с другим районом, не предполагая обратного пути через Огрову Пустошь. Обещал матери до семи вернуться, вот через Обещай-Не-Обещай и свернул. Плохой день, измена. Их проигнорили, суки, потом догнали. Вдвое превосходящими силами. Огарок получил по башке. Шагал, покачивался, злился. Пытался сообразить, тошнит его или нет, крови не было. А потом началось что-то странное.


Легенда возникновения Огровой Пустоши такова.
Деревня не знала печали много сотен лет, до того, как лесным хозяевам пришлось уйти. Почему, куда, тут пропуск.
Однажды поздним вечером сын деревенского головы вернулся из лесу. Короб пустой, на самом лица нет.
– Батя, – говорит, – к нам гости.
– Зови.
– Не идут. Тебя просят на межу.
Два стога, где не было стогов, рано ещё для покоса, темнели, и пахло ночной травой.
Ближний, пегий с белым стог наклонился и зарычал, протяжно так выговаривая:
– Нетроньтевы малёхнаших... Будетеестьвдоволь... Будетпокойномир... Неотсебягоните... Обидитеузнаю... Вотвсё...
Один говорил, оба развернулись и скрылись в пойме, среди сотен таких же, не замеченных людьми. Наполз туман.
Просьбу лесных хозяев приняли к сведению. Но род огарков пересыхал, как ручей без подпитки, ни с лесными, ни с деревенскими они не сходились.
Последний огарок жил на околице, сирота. Деревенский дурачок-силач. Не глупый нет, лишку безотказный. Родня его любимой, узнав о дочкином выборе, воспротивились браку с гневом и отвращением:
– Дура, не срамись! За человека пойдёшь!
Увезли девку в город.
– А тебе, – сказали, – оттуда ровню привезём, горбунью из балагана. Детишек ваших в базарные дни на площади показывать будем, получим сто монет за день! Осенью соберём урожай и свадьбу сыграем.
Огр вертел башкой, не находил своей любы и, не найдя, понял, что толпа маленьких людей смеётся, но не шутит.
Оскалился, блеснув нижними и верхними клыками, в небо глянул, носом потянул и прорычал:
– Не будет вам осени, не будет и урожая. Две клятвы дали, обе нарушили. Я вам твёрдые две даю...
Огр поклялся, что если кто языком или мыслью солжет, тут находясь, не увидит больше ни лета, ни сада. Но и выйдет из него не раньше, чем всякая трава станет прахом, тленом, гнилью. Не для лжеца этот сад, так что, подумай, обещать или не обещать.
Так и случилось. Деревня, сады-огороды, поля не получили одной капли дождя. Солнце не грело. Трава не поднялась. Время остановилось в пустой весенний день.
А затем вдруг пошёл нетающий снег. Всю ночь шёл. Утром люди размели его и увидели давно сгнившие яблоки в жухлой траве.
Многие тогда заболели, другие ослепли от него, хотя снег не искрился, пепельный, серый. Те, кто летом не сбежал и за зиму не помер, ушли с проклятого места.
На Огровой Пустоши действительно встречаются в изобилии камни, похожие на сморщенные яблоки, некоторые и точно – с выемкой, где палочка должна быть.
На Огровой Пустоши дети, по малолетству верящие в сказки, страшные клятвы дают и разбегаются в разные стороны. Кто ложно клялся, не вернётся в город.
Чего не вспомнилось шагавшему через Огрову Пустошь Огарку, не факт, что и знал когда, это второе обещание. В чем ещё, уходя, твёрдо поклялся разгневанный полуогр?


Огарка догнали. Ёкнуло... Отбой тревоги, свои. Пошли рядом. Казалось бы, спокойней и веселей.
В сумерках лица расплываются, фонарей туточки можно не ждать, не будет. От таких сумерек хочется сдохнуть, уж лучше б полный мрак. Голову повернуть не хватает духу, кто-то шагает рядом с тобой? В принципе у Огарка такое уже бывало, но тогда причина имелась – курнул не того. А сегодня по башке получил, не причина? Как же тошно и сыро в груди. Топает, молчит. Бука странный, ботан, а махаться ходит со всеми. С другой стороны, груда мяса, чего бы и не помахаться.
Услышав чужие мысли Бука предложил:
– Хочешь, скажу чего? Только ты пообещай...
Это слово Огарку в животе отозвалось, уж очень место подходящее. Каменное яблочко огра полетело из-под ноги.
– ...типа? – сипло, флегматично переспросил он.
Встал на месте и обернулся.
Широкое расплывшееся в сумерках лицо приятеля подмигнуло.
– У меня, ну, в марте тогда, тять на лыжи встал, не на зону бы пойти.
– Угу.
– Так и не дошёл до зоны. Тут поблизости присел, между подпиской и приговором. Хочешь, навестим. Сходняк у него, пожрать дадут. А нет, так бывай, мне налево.
Огарок матери обещал к семи... Уже часов девять.
– На складах что ли?
– Не, ты думай? По ангарам бичей до фига, чёсы по ним раз в неделю, как на утренний сеанс. В городе херовато, здесь.
Плоская, будто ладонь, Огрова Пустошь не намекала на укрытие. С другой стороны... – и с этой, со всех сторон, – она так велика, застроят, не заметишь. Разве трудно на лето четыре доски притащить и кусок рубероида?
Свернули. В сумраке взгляд выискивал треугольник или квадратик бомжацкого укрытия, не обнаруживая чего-либо подобного, так же и костерка. Однако потянуло яблоками. Печёными. Корицей, имбирём. Ускорились. Ой-йес, пирогами!
– Прыгай! – Бука дёрнул за рукав без предупреждения, но вовремя.
Перемахнули канаву, оглянулись: ни канвы, ни пустоши. В обе стороны сад, распахнутый простодушно, как дружеские объятия. Под каждым деревцем огонёк в плошке. Ночь золотистая, охристая. Крутились, расползались сладкие дымки от лиственных опилок, тлели в предчувствии заморозков. Аккуратные деревья, плоды налитые.


Ничего себе, уркаган... Около двух десятков хорошо одетых мужчин сидели за скатертью стола на ковре. Одного из них, немолодого, обнимали две дочки такой кудрявой красоты, что Огарок глянул и больше не смотрел, хотя старшая, кажется, на него поглядывала.
Накормили от пуза, не делая различия, как любого из собравшихся, а они прибывали.
Был плов, приторный чёрный, янтарно-жёлтый изюм в плове. Пироги открытые, нарезанные щедрыми кусками, пирожки с кулачок. Были липкие сладости, ореховые сладости, тягучие, крошащиеся, всякие разные, но для Огарка уступавшие всё же печёным яблокам. Хоть с кислинкой, обычным сахаром посыпанные, они – из детства.
Никогда, никогда он так вкусно, – и чтобы вдоволь вкусно! – не ел. Нигде, нигде не бывало, чтобы усадили с порога и ничего, ничего не спрашивали! Ни с чем не доставали! Притворяться, выделываться не пришлось ни перед кем.
Был чай, снова чай варёный из котла. Так и есть, на чифирь похоже, всё вместе – на диснеевский мультик.
Пора что ли? Встать, сплюнуть, сказать, ну, мне, типа, пора... Огарку представилось, как он пересекает двор, с ноги открывает парадную. Не потому чтоб выказать крутизну, а дверь сраную клинит постоянно. Вонь, лестница и перила... Шнырк в комнату, не потому чтоб матери не видеть, а врать зато не пришлось. Под матрасом заначка, которую пересчитывал, как молитвенник, наизусть помня. Как только паспорт, так сразу – билет и свалить в любой город, лишь бы прочь отсюда. Не потому что, а хуже некуда, чем здесь. В городе он бывал. Головокружительный, мёртвый, дышать нечем. Народ весь дёрганый, поехавший головами. Все смотрят на тебя, как на говно, как на пустое место. Но тут ещё хуже, вообще никуда, на турник с удавкой или короткой дорогой с верхней площадки. Не потому, что, а выхода нет, просто нет смысла.
Букиного папаши кореша, наверное, большие бандиты из больших городов. Они умеют там жить. Женщины их – закачаешься... Это ему шанс? Попроситься шестёркой, да? Его шанс? Хозяева с иголочки... Дети с картинки... Крутой ты перец, Бука, оказывается.


Огарка могло и должно было удивить полное отсутствие водяры на этом – семейном? клановом? – празднике, но не удивило ничуть. Всякую дрянь в алюминиевых банках и вообразить не получается. Вино? Опять не заметил. Ликёры, наливки есть, но мало и только возле дам. Напёрсточные хрустальные стопки с густым, тягучим содержимым. Белые пахли кокосом, ярко зелёные – анисом, голубые непонятно пахли. А шафрановую ему предложили с некоторым смущением. Так понял, что баловство подобными напитками – прерогатива женщин и детей, мужчинам не подобает. Наливка оказалась вяжущей, медовой, градус не замечен. Очень понравилась! Добавки не решился попросить.
Закончившие трапезу мужчины, впрочем, тоже имели что-то своё. Тёмные плитки напоминали прессованный чай. Отломив кусочек, его долго, лениво жевали, другой вариант – шарик катали во рту. Огарку предложили наравне со всеми, как мужской дижестив... Буэээ! Фууу!.. В лесном буреломе однажды на него повеяло такое: пронзительная вонь мочи хищного животного, убийственная, голимая острота. Вопреки ожиданию эта штука не одурманила мозгов, а прочистила с пол оборота! Горечью ударила изнутри в темя, ледяным сверлом. Выплюнул. Испугался, втянул голову в плечи, но на него не обиделись, и засмеялись не обидно. Отец Буки толкнул вальяжного соседа локтём, кивнул на шафранный ликёр и в проброс шепнул: «Полукровка».


Сад курил в нос. Щипал глаза. Любому из этих бандитов Огарок продался бы, доплатив, под ноги лёг, если бы... Что? Если бы что?
Красивая женщина утихомиривала загадками стайку нарядных детей. Костёр пылал. Мужчины сошлись за неизвестной Огарку игрой, вроде шашек на расчерченном ромбами поле, явно не ради самой игры. Огарок сел невдалеке, подслушивать в обе стороны. Бесполезно, мужчины говорили на своём наречии, вероятно, жаргоне. Теперь женщина в лицах, на разные голоса изображала памятную легенду Огровой Пустоши, любимую детьми, про деревню и две клятвы.
Сад обнимал Огарка. Догореть тут с концами, защитить от утреннего мороза вон ту яблоню напоследок. Не рыдать, не просить. Пожрал? Вставай и вали: двор, лестница, перила, верхняя площадка и снова – нижняя. Здравствуй, нижняя площадка, прощай, жестокий мир.
Рассопливился, отвлёкся и опять не услышал, что за вторая клятва. Какая? Спросить? Угу, встать среди малышни ручку поднять и спросить. В горле застряло каменное огрово яблоко. Не судьба. Не рыдать же перед ними в голос. Огарок отворачивался, тёр глаза, и вдруг ему пришла помощь:
– Тять-мами, а вторая клятва? – кудрявая дочка развела руками. Браслетки детские, золотые, незабудки эмалевые: дзинь-дзинь!
Сердце зашлось от такой ерунды, не часто ему везло.
– Мы вернёмся! – пожав плечами, звонко удивилась женщина.
Едва красивая женщина успела осветить, как её поправили: нет второй клятвы.
Встрепенувшись, Огарок, наконец, отлепил язык от гортани.
– Почему?
В ответ ровно котёнка его придавили две руки, неподъёмно тяжёлые, горячие, хмыкнуло басом от мелких звёзд. Огарок задрал голову.
Подсвеченный костром подбородок бульдозера занимал три четверти портрета. Для лба места не нашлось, хаер – соль с перцем. Глубоко в морщинах, в кустах бровей – глаза не бешеного, не приручаемого, правильного зверя.
– Малёх, мы вернулись.
–>   Отзывы (1)

10. Сад незапятнанного Маслобойщика
21-Sep-20 02:59
Автор: agerise   Раздел: Проза
Без каких-то особых причин звёздная карта так удачно легла, что планета Фиалиман ни разу не конфликтовала с внешними врагами. Её минули плазменные огнемёты империй, ведущих в космосе захватнические войны. Не коснулось биологическое оружие под видом инопланетной флоры и фауны. Обошёл стороной десант нанороботов, уничтожающих всё, кроме полезных ископаемых.
Хранимая божествами двух звёзд Фиалиман мирно переходила с рук на руки, из тёмных – в ослепительные, из обжигающих пальцев – на прохладную ладонь. Год за годом, век за веком.
Фиолетовым заревом ночное светило Тон-Фиал обтекало её, любовно вращая шарик, нехотя отпуская в устье пронзительно белого дня.
Дневное светило, кусачий, ослепительный Крон-Вайт, господствующий над планетой, определяющий специфику атмосферы и климата, как ни странно, не запечатлелся в её наименовании. Увы, именно с ним оказалась связана единственная серьёзная катастрофа. Планету едва не погубила выходка политических экстремистов.
За главенство на Фиалимане издавна соперничали две расы, ведя мифические родословные соответственно от двух светил. Поставив на самую медленную, но и самую выносливую лошадку разумной меркантильности, которая всегда чует нужный поворот, не поминая буридана всуе на перекрёстке цинизма и приличий, марафон выиграли фиалы. Темнокожие, флегматичные, оседлые, ночной род.
Импульсивные, бескомпромиссные, дневные кронвайты проиграли. Бывшие кочевники утратили власть и последнее – транспортную монополию: гавани, аэропорты, дорожную сеть... А ведь это по душе – их епархия. До того как Крон-Вайт сделался злым, дневные бродяги, коробейники, пастухи исходили под ним всю планету.
Их предки, якобы, не боялись даже прямых полуденных лучей, а перед смертью уходили в поля. Осенью. Кровь звала кочевника.
Ранней осенью, в экстатическом танце, в метели хлопковых рогозов смертник подставлял Крон-Вайту нагое тело. В последний раз. Из него с рогозом лучи пряли кудель, тянули нитку, а кронвайт в ритуальном кружении сам себя наматывал на веретено. Был кочевник, стал кокон света. Тонкий смерч высотой с человека гулял посреди облетающих рогозов, замирал и стоял в биении танца до тех пор, пока Благосклонный Крон-Вайт не опустит руку с неба. Он возьмёт двумя пальцами за кончик нитки, потянет с веретена, и заберёт к себе целиком, чтобы смотать в клубок нового, бессмертного тела... Поэтому на груди у стариков, под ключицами ещё можно увидеть выжженный с помощью линзы шрам-амулет: завиток, раскрывающийся к небу.
Террористический акт устроили проигравшие кронвайты.


На Фиалиман шла буря: распылённое с самолётов вдоль экваториального воздушного течения конфетти – «зерфетти».
Зерфетти – звериное, нулевое, зеркальное конфетти.
С огромной высоты на планету летели блестящие до рези в глазах пятигранники, казна дьявола. Решка – центрованная лазерная насечка, превращавшая свет Крон-Вайта в смерть. Орёл – щерящаяся морда с четырьмя клыками: белоглазый, испепеляющий демон полудня.
Это было высокотехнологичное злодеяние. Спектр излучения Крон-Вайта, помноженный на особенности атмосферы, превращал каждое зерфетти в пятилучевой лазер. Зубчатый край позволял цепляться не хуже репейника. В пасмурный день ослепляют. Ночью ранят. Под лучами Крон-Вайта они – круговое лазерное поражение.
При свете Тон-Фиала в защитных костюмах люди вычищали планету, пасмурными днями в тёмных очках. Спешили. Нестойкие зерфетти со временем распадались, образуя ещё более агрессивные осколки. Под таким лучом скала плавилась на глубину нескольких метров тонкой жилой.
В целом, старые дела, за исключением одной болезненной, нерешённой проблемы. Гордость фиалов и всей планеты – Сад Масличных Лилий усыпан зерфетти сплошь. Продырявлен. Что с ним делать? Очистить вручную нереально.


Цистерны с горючей смесью уже стояли по периметру садовой ограды, пёстрой от лазерных уколов, как яйцо сойки блэкс. Закрыв тонированными масками лица, пожарные не торопились, мрачно смотрели под ноги, жестами договаривались, где будут проломы в стенах. Хоть правда на их стороне, но на той стороне – Сад.
Тогда из калитки, сбоку от заколоченных ворот, появился старый Маслобойщик. Подошёл, снизу вверх под маски заглянул, подбородком дёрнул, мол, улитки прудовые, высуньте рожки и отвечайте:
– Разве оттого, что дело всей моей жизни сошлось в мой дом, как лучи – в зерфетти, он перестал быть частной собственностью?
Ему ответили встречным вопросом:
– Ты хочешь остаток дней прожить, как остаток ночей, выходя лишь во мраке?
– Хоть бы и так, а хоть бы и вовсе не выходя! Моё дело. Вокруг моего дома – всего на всего десять метров пустой земли, и дом стоит целый. Освободите вокруг сада сто метров, и ни одно зерфетти не нанесёт городу вреда.
– С ветром их переносит! До аэропорта летят осколки!
– Маслом намажете землю! Липкой патокой! Имею я право умереть спокойно там, где служил?! Вам служил! Помру – делайте, что хотите.
– Пять лет по закону. Дальше или выкуп, или прости.
Не для того планета замирялась, чтобы нарушать свежепринятые договорённости, и губернатор доволен, что не при нём уничтожат сад. Можно подумать, одному Маслобойщику его жалко, всем сада жалко. Открытая бешеному дневному солнцу планета ценит тенистые уголки.
Маслобойщика на время оставили в покое.


За прошедшие годы чуть больше, чем дофига, было предпринято и провалено сугубо научных попыток выбить клин клином: противопоставить зерфетти щит, который уничтожил бы круглое жало, возвратив ему его ад, но жало принимало ад и удваивало силу. Щиты плавились, взрывались. Тот факт, что и артель маслобойщиков дилетантски перебирает всякое такое, никого не удивил. К сожалению неудача за неудачей подкосили боевой дух, артель распалась, и только старый Маслобойщик всё чего-то закупал на космодромах у туристов, всё водил ночами в сад каких-то шарлатанов. Экспериментировал... Постоянно в шрамах, непременно два-три свежих, как от удара струной, солнышко вышло из-за облаков... Плотный, низкорослый, сутуловатый. Упрямый старый чёрт. Он по-прежнему собирал млечный сок утренних, засыпающих лилий, сбивал головку масла и вечером продавал на базаре, хотя чаще его перехватывали у ворот, эксклюзив. В гости не шли, стрёмно. Забавно, что артель некогда состояла из потомственных маслобойщиков-фиалов, а он, приблуда – кронвайт.
Сад Масличных Лилий оттого и продержался так долго, что посвящённый сумраку над прудами, и словил зерфетти макушками деревьев. Пока были целые, они держались там, но закончился период полураспада.
Млечные лилии не переносят прямой свет. Их окутали сумраком шатровые, круглолистные тополя. Кроны внахлёст велики для самих деревьев, листьям в отдалении от прудов уже не хватало влаги для полного тургора, и ветки плескали, как зелёные приспущенные флаги, на сильном ветру... Пробитые, простреленные флаги, израненные.
Света прибыло, лилий в саду цвело – на комок масла, по берегам самых тёмных прудов, да и не будешь каждый день обламывать. Кроны личной гвардии продолжали редеть, с открытых мест подтягивались к прудам пучки сабельного рогоза, армейские ренегаты вытесняли законных королев.
На излёте данных Маслобойщику пяти лет история, как она любит это делать, не без иронии завершила круг.


Робин был сыном одного из «робингудов», террористов, распыливших зерфетти, отсидевшего своё и высланного с планеты прочь. В пику отцу Робин вырос не бунтарём, а бизнесменом. Пока что неразборчивый щенок к зрелым годам обещал развиться в бульдога с железными челюстями. Взросление, эпизод первый: Робин перебрался в столицу, понюхал ветер и сделал стойку на нехилый кусок Масличного Сада, хорошо понимая цену родниковым прудам.
Зачем он ночью полез в Сад? Что хотел там найти? Обежать и пометить свои будущие владения? Сам не знал, мальчишество взыграло. Получилось, залез, чтобы увидеть это: Сад Масличных Лилий в фиолетовом омуте ночного солнца.
Тон-Фиал едва-едва сквозил среди облаков, серфил по ним, терялся на дне собственных ореолов, перелившихся через небосвод на Робина. Сад в искорку, целиком: от ажурных чёрных крон, до атласных глянцевых прудов. Зерфетти неотличимы от звёзд. Масличный Сад, как частое сито, полное некалиброванных самородков. Зрелище фантастическое, однако, и смертоносное.
Вдали старик за работой неторопливо брёл мелководьем полуночи. Пересекал фиолетовые лиманы, пропадал в синих заводях, сквозь нуар глубоких теней выходил под блёстки зерфетти. Голый по пояс, задевая блестящими от масла боками сабли рогоза, Маслобойщик перебирал их, высматривал низкорослые лилии, прячущиеся в траве от избытка света. Пышной метёлкой обмахивал их, намокающей от росы, высыхающей мгновенно. Опылять млечные лилии теперь приходилось вручную.
Громадной потерей стало исчезновение популяции бабочек-монашек. Узкими крыльями, разделёнными пополам, они походили на стрекоз, удивительных, плавных в полёте. Изнанка крыла напоминала угли под золой, сквозь пепельную матовую пыльцу трещинами пробивалось оранжевое пламя. Велики были, крыло с ладонь. Ночь напролёт смотрел бы... Всё, теперь нет их, но останется сад, вернутся и бабочки.
Робина поразило вот что.
Через открытое пространство, под блёстками зерфетти, Маслобойщик проходил, как огненный ластик, оставляя ночь за спиной. Конец луча попадал на масляную кожу, и в тот же миг источник загорался ответным всполохом, последним.
«Вот те раз! Одержимый старик нашёл формулу: мутный блеск, изогнутая поверхность основы, плюс фиолетовый спектр. Проверить. Срочно».


У Робина с ног до головы закрытого, как ниндзя, были в кармане солнечные очки... Да, и бальзам от комаров! Щедро намазав стекло бальзамом, Робин подставил его под ближайшее пятиточие зерфетти.
А!.. Как током! Его тряхнуло с ног до головы, руку отбросило, стекло вскипело и разбрызнулось. Когда пришёл в себя, Робин не помнил, заорал ли он. В саду тихо... Кисть не чувствует. Туго перевязал шейным платком и зло прошипел: «Погоди отваливаться, раз так, ты мне ещё пригодишься... Значит, секрет в масле».
Маслобойный чан блестел, как драгоценный камень под навесом. Робин обмазал неживую руку и, пятясь, припадая, вернулся под кроны. Нашёл среди рогоза стекло в искорёженной оправе, хотел его намаслить, но интуиция отсоветовала. Робин левой рукой плотнее согнул пальцы правой, усилием воли сжал и выставил масляный кулак костяшками к небу.
Свист он буквально почувствовал кожей, сверлящий вой и, удивительное дело, вкус этого воя, горько-солёный, входящий пятью точками. Мало того, не глядя, он ощутил там, вверху прекращение жалкого, маленького осколка зерфетти. Рука отошла, ей стало... «Аааахренительно больно!..» Робин тупо уставился на свежее клеймо. Цветок, пять лепестков: два ожога на костяшках, три на запястье.
«И для Маслобойщика оно так?» Робин лёг возле навеса перед домиком, в засаде.


Подустав, имея в лице обыденное довольство собой и проделанной работой, Маслобойщик вернулся к утру. В фиолетовом зареве ночного солнца прошедший близко-близко, он целиком состоял, весь был соткан из наложившихся свежих и старых шрамов. Больших и точечных, белых и розовых, кое-где кровоточащих пятилепестковых ожогов.
До этого момента Робин понимал их с Маслобойщиком противостояние, как жадность против жадности, молодая агрессия против стариковского упрямства. На равных, то есть: и одно не фонтан, и другое не священная корова. А теперь? Оставалось признать, у старика есть то, чего у Робина пока не бывало ни в саду, ни в койке.
Маслобойщик прошуршал в дом. Без паузы, без какого-либо замка, хлопнула дверь, оставила светлую щель над порогом.
Шпион задохнулся и услышал откуда-то сверху: «Запиши число, Робин. Запомни месяц и год. Видел этого сморщенного колобка? Так выглядит мужчина. Упрямый в любви, не покинувший, не сдавшийся, незапятнанный старый чёрт!»


Под кулаком яростного, белого Крон-Вайта зарево над Садом Масличных Лилий становилось меньше и меньше.
Робин затягивал подготовку аукциона так же страстно, как вчера торопил.
Пять лет истекали. Робин очутился в саду днём. Солнечным днём.


Когда подогнали трейлеры с канистрами и огнемёты, этот десант службы благоустройства был встречен жидкими пикетами защитников сада, остановлен же не ими, но очевидным фактом: буквально за последние часы зарево уменьшилось радикально. Что-то происходило.
Робин проник в Сад Масличных Лилий, и окунулся в потустороннее, вневременное. Звон кузнечиков, ни трейлеров, ни пикетов.
Дома Маслобойщика не оказалось.
Крон-Вайт сопровождал Робина пристальным взглядом, переходя с кроны на крону. Зерфетти? Ни одного. Кажется... Робин ступил в густую тень на берегу пруда. Без приключений дошёл, расслабился, там-то Крон-Вайт и пощекотал его! Тонким разящим лучом. Осколок. Хорошо, что они не режут, а протыкают. В плече и на выходе подмышкой два кровоточащих укола. «Прямо в нерв! Плевать».
Лилии, вокруг самых тенистых прудов не закрывавшиеся полностью, дремали горделиво и безмятежно. Им хотелось верить: гусеницы вездеходов остановятся на этих берегах. Абсентовый, коньячный полумрак утолит захватчиков, девственное сияние белизны гарантирует августейшую неприкосновенность. Робин молод, будет ещё реалистом.
Одну сломал. Хрусткая. На круглом сломе бисером по периметру выступил масличный сок. Лизнул. Почти животная сладость, дымная и острая одновременно. И то и другое уходит при взбивании, отставляя неуловимые пикантные нотки, в чём и заключается секрет мастерства. Робин опустил цветок на воду, и едва заметное течение увлекло его, выдало гольфстрим проточных пудов.
«Что-то ещё, что-то особенное в воздухе... Блэкс! Лилейная сойка!» Пересмешница заливалась над садом. «Давно не слышались!»
Эта певунья с голубым хохолком имеет удивительное оперение – на земле радикально чёрная, подобно кусочку первозданной тьмы, взлетая над кронами, она превращается в быстрокрылую шаровую молнию, золотой апельсин. Плавными кругами парит, зигзагами носится, в одной точке зависает над головой. «Динь-динь, чвич-чви-чви!..», а между ними всё, что подхватила: от лягушачьих песней, до пароходного гудка.
«Блэкс-союшка, поднимись к солнышку, пусть примет подарки, не делает жарко!»


Робин намеревался разыскать Маслобойщика из самых сентиментальных побуждений, чтобы рядом с ним, плечом к плечу встретить десант благоустройства... Искал по берегам прудов, переходил горбатыми мостиками, промочил ноги на топких заливных лужайках. Не нашёл. Время шло, осторожность падала.
Он выходил на открытые места, высматривал старика между колоссами круглых стволов, запрокидывал голову, не там ли парит. Кроны гудели ветром, низкими голосами спорили о возвышенных, не сиюминутных вещах. «Космический Сад!» Пятна света и опавшие листья в чаще, пучки рогоза и полевые манжетки на лужках, незабудки Печальной Долли, фиалки Смешливой Эмми на альпийских горках, мох на столпах метеоритного происхождения, всё вокруг – единой рукой плетёные кружева. Пятилучевой орнамент, пятилепестковый узор.
Ветер усиливался, и солнце жарило вовсю. В принципе, Маслобойщик мог и в город с утра уйти, мог в губернаторском доме принять последний бой, или ворота грудью заслонять, ведя абсурднейший из диалогов – с невинными просто-выполняльщиками-своей-работы.
Робин свернул обратно к домику.


Молодняк деревьев гнуло и трепало ветром. Под навесом – галлюцинация. Немолодой человечек держал огромный маслобойный чан в руках, как пиалу, через край ловил ртом янтарные тягучие капли.
Листва мешала смотреть, ветки стегали. Робин отводил их, заторопился, побежал и встал перед минным полем. Буря намела с крон осколки зерфетти. Почти безвредные, истощившихся в полувековой ярости, но их был – целый залив. Чешуйки секло, ломало друг об друга, метель пылала солнечным крематорием. Саженцы тополей за утро вылиняли под этим цунами.
Откуда-то несло пух рогозов, вьюжило. Волна уходила, налетала другая, закручивалась в кулёк, разворачивалась и выпускала пыль зерфетти.
Сквозь буйство зелени, пламени и пуха, Маслобойщик шёл такой, как ночью: до пояса раздетый и масляный. Прожжённые, дырявые шаровары надувало ветром. Живот, грудь, лицо все в округлых пятиконечных шрамах. Издалека тянуло дымной сладостью. Вблизи обдало непередаваемой смесью запахов: пота, кожи, ошпаренной листвы, адреналина, предбанника смерти.
Шаткая фигура в глазах Робина неуклонно росла. Такой мог пить масло из чана... Этот истребитель Святой Себастьян, шёл прямо на него по волнам беснующегося, ветреного пейзажа. Раны светились, лоб блестел, точно нимб сполз до бровей, и глаза не видны за нимбом. Иногда он делал вальсирующий круг. Иногда, раскинув руки, кружился на месте. Метёлками в обеих руках вращал, словно ветра мало, словно требовалось поднимать золотую пыль. Зерфетти ударялись в корпус и уходили в окончательное небытие. «Демон полудня, – прошептал Робин, глядя на тяжело дышащего старика, где клыки должны быть, зубов не хватает. – Милосердная рука Крон-Вайта. Он есть, и его уже нет, камикадзе. Я опоздал». Как сказать.
Маслобойщик приближался, не видя, куда идёт. Не запнётся, не ударится, вот-вот накроет, подхватит, как волна, и Крон-Вайт вознесёт обоих туда, куда Робин пока не заслужил. Он посторонился. Минуло. Успокоился шторм, не мотало ветки. Деревца лепетали, затихая. Лишь в отдалении зашипел тёмный массив крон, ураганом приглаженный как трава. Ушёл пастух и ветер угнал перед собой.
«Сейчас напророчу... Даже когда сменится листва и вырастут новые деревья, тень и свет всё равно будут складываться в пять лепестков, а они – в полуденного старика, спасающего от жары, навевающего сквозняк, залечивающего раны».


В предвечернем зное остался спокойный, лёгкий запах лилейного масла. Остался Робин, дурной, шалый. Не могущий, не привыкший верить, а оказалось – такое счастье, перевёрнутый чан. Сойка щебетала вперемешку, мысли бежали, не разбирая пути, как ручей по булыжникам. Все разные и все одинаковые, к чему беспокоиться. «Робин, ты наследник».
Небогатый, прямо скажем. Обстановка домика предъявила ему очаг, лежанку и горку макулатуры, эпистолярно-юридический роман с царствующей семьёй и губернатором. На растопку пойдёт. Крыльцо и навес обновить бы неплохо. Сев на пороге, Робин понял, что знает, которая из тропинок ведёт к ближайшему пруду, правая. Как с детства избегана, как будто всю жизнь по ней ходил.
–>

09. Сад щедрого, ласкового Лимба
31-Aug-20 05:24
Автор: agerise   Раздел: Проза
Вода прозрачная-зелёная, тихая. Залив распахнут к восходу. С полудня коническая гора протягивает к нему холодную синюю тень, раскидывает всё шире и к закату покрывает целиком, до бурунов на горизонте. За них не перекинуться, там день ещё, там – штормовая безбрежность.
От берега уже в паре взмахов сильного пловца глубина залива неведома никому. Колышется подводный сад, проглядывают очертания тёмной звезды с четырьмя лучами. Будто великан, раскинувший ноги и руки, плывёт, наблюдает из глубины, тонет, всплывает... Прячется за витыми колоннами, проходит сквозь арки, раздвигает лозы, уходит и возвращается.
Его нельзя называть подлинным именем, услышит. Ругать нельзя, разгневается.
Пловца щекочут кроны подводного сада, обнимают ныряльщика, кое-кого так полюбят, что не захотят отпускать. А утопленников всегда выбрасывает на берег. Их находят обвитыми гирляндами водорослей, изумрудных и розовых, гранатово-красных, яблочно зелёных. Каждый листочек оправой держит каплю, хрусталь чистой воды... Ожерелье на мертвеце – стебли морской пряжи унизывают испаряющиеся аквамарины. Всю ночь не отпускал, богато, нежить подводная, одарил... Так и поминают его, отводя глаза: ласковый, щедрый из лимба.
Вулкан образовал стену залива. Говорят, что и сам залив – вулканического происхождения, кратер гиганта спящего внизу, а жерло его идёт прямиком в адские области. Их порог – лимб, отделяющий мир живых от нижнего мира, полон обитателей. Один их них попытался сбежать, но не смог вынырнуть на поверхность моря. Его имя... А впрочем, Лимб и всё тут. Лимб.
Он не смог воскреснуть, не может и умереть. В своей стихии Лимб видит каждого без исключения, даже купальщиц на берегу, едва потрогавших воду босыми ножками.
Реально же опасность тихого залива объяснялась не прекратившимся лавообразованием ниже уровня воды. Горячие потоки смешивались с холодными течениями непредсказуемо и сложно, утаскивали на глубину, выталкивали на поверхность. Регулярно залив собирал скорбную дань.


Сад Лимба не держится за ил, не держится и за скалы. Вертикальные нити водорослей распределены по глубинам прозрачной зелёной бездны. Круглые листочки идут ярусами: к верхушке – до небесной голубизны, к низу – обретая тон ржавчины и заканчиваясь метёлкой корней, длинной, как само растение. Иногда водоросли называют «ожерельями Лимба», обычно – «душами Лимба».
Бреговины верят, что у людей не одна, семь душ. Пятёрка обычных, смертных: Глухая – для желудка, Тысячеглазая – для кожи, Обоюдоострая – для сердца и глаз, Пустая – для желаний, чтобы все помещались в ней и все пропадали, Золотая – звонкая, чтобы не проморгать свою судьбу. Шестая, Неразрушимая – опора для предыдущих пяти. А для Седьмой – Круглой души не требуется опора. Она позволяет видеть всё небо целиком.
Эта, поэтическая на первый взгляд, ипостась семеричной души, если хоть чуточку ближе узнать приморскую жизнь, получает логичное объяснение. При отливах бывают сильные течения, уносящие в океан, и выживает пловец, который не потерял присутствия духа, лёг на спину, расслабился. Увидел небо целиком. Если нет сильных волн, когда течение отпустит, есть шанс вернуться домой, переплывая от островка к островку.
Так вот, у Лимба имеются все души, кроме последней. Круглой души у него нет, а хочется вынырнуть, жаждется неба, мечтается выйти на берег. Лимб хватает Круглые души утопленников и нанизывает хрустальными гроздьями. В каждой бусине отражается всё небо целиком.
Конечно, это пузырьки, возникающие на ожерельях Лимба в огромном количестве. Голубые, перламутровые, сияющие. В подводном саду их больше, чем звёзд на небе. Крупные собираются у поверхности моря. Из-под них струятся мелкие, бисерные. С глубины отрываются и летят восходящими ручейками. Огибают крупный хрусталь, ударяются в него, прибавляют себя, заставляют оторваться.
Пловец нырнёт, промчится угрём, разбивая подводный штиль, стряхивая пузырьки, как после дождя летят брызги с ветвей, только наоборот. Круглые души освобождаются из плена. Весело нырять, щекотно купаться в пузырьках и очень опасно. Повернул не в ту сторону, на метр глубже ушёл, а там – водоворот, холодный поток, судорога...


От английского сохранилась в туземном языке пара ругательств да счёт. Дочерей, сироток звали: Уна, Тута и Фрия. Фрея... Три грации в патриархальном, жёстком мире бреговинов. Взрослея под присмотром дяди, они могли не сомневаться, что как только младшая достигает брачного возраста, в жёны выдадут всех скопом. Хоть общему мужу, хоть разным. Так дядя и на свадьбе сэкономит, а в традиционных сообществах этот обязательный ритуал – сущее разорение. Одну из сестёр он твёрдо намеревался отдать за своего сына, хозяйство прибрать к рукам. Кроткие Уна и Тута подчинились бы ему, но ещё при живом отце помолвлены, и дядя совсем не хотел получить от мужчин из этих родов нож в день свадьбы. А младшая Фрея...
Она была таким эльфом, светленькая, немногословная в мать... Характером – в отца. Фрея стоила всех этих мужчин вместе взятых. Она не спорила и уж тем более не торговалась, она просто сказала: «Нет. Чем за Горана, я лучше выйду за Лимба». Читай, утоплюсь. Опустила глаза и с тех пор молчок. У дяди четверо сыновей, однако, Горан одержим Фреей с малолетства, и чего дяде не хватало, это сыновней междоусобицы.
Хозяин расчётливый, человек нетерпимый, грубый, в котором верховодила Глухая душа, он давил на старшего сына, так что взбесился бы кроткий ягнёнок. У Горана только что пена с клыков не капала.
– Перепробовал всех баб на окрестных ярмарках и не можешь одну девчонку соблазнить?! Мерин ты, а не жеребец! Погоди мне, уйдет за чужого, мерина из тебя сделаю! Привяжу, жёрнов на мельнице крутить!
И это при братьях.
Да не умел соблазнить, не мог. Он и на ярмарках голубем не ворковал, напором брал и звонкой монетой. Сын своего отца, какая душа в нём главенствовала вообще трудно сказать.


Потому ли что Горан волосат и чёрен... А компания его похожа на разбойников с перевала... Собственно, разбойники они и есть... Нет, не потому.
В сенях, в закутке, пропахшем соленьями, водорослями, обувью стоптанной, потными накидками мужчин вернувшихся с полей, где то зной, то ливень, прижатая к стене Фрея смотрела исподлобья наверх, в звериные тёмные глаза и ничего не видела глубже тусклого блика. Не слышала колокольчиков Золотой души. Горан тоже, у него звенели в ушах отцовские унижения, насмешки приятелей.
Фрея была абсолютно беззащитна перед ним и притом окружена некой аурой, как игла горной сосны воском. Не вдохнёшь смолистого запаха, не повредив его, можно только уколоться. Горан, упершись ручищами в сруб, нависал над ней и кололся о молчащий взгляд. Он не боялся ни отца, ни суда загробного, ни мести людей. Он хотел Фрею в жёны, хотел все её семь душ. И не мог. Следил, бесился. Но Фрея никого не любила. Угрожал... Безоружная, чего грозить?
Сёстры боялись Горана очень. Уговаривали.
– Подождите, – отвечала. – Ещё целых три года...
Два... Год...
– Он будет мстить! Чем Горан плох? Он отцу наследник. Ты заживёшь богаче нас... Фрея, нам страшно!
– Как-нибудь да утрясётся.
Прежде лихо щеголеватый Горан и впрямь стал походить на дикого зверя. Обоюдоострая третья душа, за которую берётся ледяной рукой смерть, чтобы развернуть и отправить остриём в сердце, тлела в его глазах днём, разгоралась ночью.


Наступил праздник солнцеворота.
Весь день помогавшие дяде на ярмарке сёстры получили к вечеру свободу. С подругами умчались в поля, гадать, колдовать, обсуждать парней с ярмарки, лукавые взгляды, пряники со значением подаренные, кулачные бои. В полях летняя благодать, за стеной вулкана ни ветерка, теплынь уходящего солнца. Где Фрея? С ночной стороны.
Фрея посреди залива, над Садом Лимба.


Нос лодочки удваивал полумрак прозрачной тёмно-зелёной глубины, ещё ярче горели ожерелья пузырьков, нанизанных на трёпаные шнуры и тонкие нити. Бездонный сад щедрого, ласкового Лимба.
Фрея шептала, ломая на семь частей жертвенный пряник солнцестояния.
– Щедрый, ласковый Лимб... – шептала, никакой просьбы не добавляя к этим словам. – Ласковый...
Окунала руку по запястье, и море брало тяжёлый от патоки пряник, едва не вырывая их рук. Лодочка закружилась на одном месте. Лёгкий водоворот.
В счёт седьмой души Фрея отломила последний кусок, отдала воде и вдруг поняла, что, глупая, разделила не весь, не на семь частей, а кусочек остался в руке. Что же делать? Фрея положила его в рот и произнесла:
– Не сочти за обиду, щедрый Лимб. А я сочту за подарок!
Легла на дно лодки и подумала: «Куда-то вынесет... Лишь бы не домой».
Но её вынесло не просто к берегу, а прямо-таки к дому.
Луна расцвела. Волнение поднималось на море. За дальними скалами ещё одна лодочка плясала, вскидывая то нос то корму. Человек стоял в рост, швырял что-то, кричал что-то.


– Эй, Лимб, привратник ада! Неуспокоенный беглец! Тебе нужна седьмая душа? Правду ли говорят, что эта?!
И он ломал кусок покрытого золотом пряника, размером с колесо, швырял:
– Возьми её! Или вот эту?! Забери под море, утопи в саду все мои души! Все кроме одной!
Рвал рубаху на груди.
– Кроме этой, Тысячеглазой! Лимб, адский беглец! Подари мне Фрею! Помоги мне взять её! Отдай мне семь её душ в обмен на мои, пусть Фрея ляжет вот сюда! Хочу её всем телом! Пусть упадёт в меня, как эти куски в море! Растворится, как патока, на моей коже. Тысячью глаз дай мне проглотить её, Лимб! Путь Фрея сама придёт и ляжет вот сюда, на грудь! Возьми всё, Лимб, дай мне Фрею!
Волна, пришедшая с океана, толкнула лодку. Обломанный полумесяц золочёного пряника канул в зелень, просвеченную луной, и Горан – следом за ним, не успев задержать дыхание.
Его повлекло ко дну. Ожерелья Лимба расступались. Тёмный силуэт приближался, ждал его, раскинув руки, ловил, не уклоняясь ни вправо, ни влево. Между жизнью и смертью Горан успел подумать: «Да ведь это расщелина...» Очертания кратера надвинулись, стали громадными, пропали. Вернулись редкие пузырьки, лунный свет вновь пробился... Последняя мысль угасла, что на глубине его всё-таки развернуло течением. А кто там кивает, кто манит его? И почему красное зарево трепещет в лунном?


Обвитый водорослями, высушенный горячим утренним солнцем он лежал на тинистой гальке. И дышал. Широченная, черноволосая грудь выдавала биение жизни. Отец и братья окружили его, младший послан за лекарем и ворожкой. Уна и Тута стояли поодаль. Фрею позвали с лавки. Прибежала, расступились. Отошли...
Горан открыл глаза.
«Наконец-то...» – Выдохнули многие и многие. Давно бы так.
Фрея взяла его лицо в руки и гладила. Поцеловала его.


Тройную свадьбу готовили полгода, справляли три дня.
Сёстры разъехались, Фрея с мужем стали жить в опустевшем доме, на отшибе.
Гулянки, разбойничьи повадки остались в прошлом. Супруги вместе уходили за морскими орешками на дни, а то и месяцы. Приносили обыкновенные, у которых под скорлупой, будто засахаренное зерно. Возвращались и с другими, столетними, которые полупрозрачны, которые ценней жемчуга... Отец доволен, братья завидуют, бывшие приятели – «наше почтение» через губу. Побратим и до этого не был щенком, а стал горный медведь, горный кряж. Не тянуло шутить с ним, звать на непотребные дела. Жена – чистый эльф. Примет, накормит, глаз не поднимает, а что-то не то... Не нужны в этом доме гости.
А хозяевам не нужен дом. Всё чаще уходят в море, всё дольше там пропадают.


Лодочка скользит сама собой, без паруса, и никто не сидит на вёслах. Фрея берёт лицо мужа в солнечные ладони. В ответ его зрачки наполняются океанической, прозрачной чернотой и столькими бликами, сколько жемчужин в Саду Лимба.
Запутавшись между счастьем и раскаяньем, Фрея спрашивает который раз:
– Он жив? Жив или нет?
– Тебе скучно с древним стариком, Фрея моя? Одно слово и будет живой. Я верну его.
– О, нет!
Лимб смеётся жутко, низко, море заминает волнами, гроза собирается на востоке:
– Твоё слово, моя Фрея!.. Ты чувствуешь вину? Напрасно. Он пожелал, я исполнил.
На смуглой, заросшей груди Лимба голова Фреи покачивается, как их лодка. Он уже нырял и вернулся, тысяча пузырьков светится, не пропадает на коже, драгоценными россыпями лежит.
– Удачное тело, – гладит Лимб себя и её голову, – жена прекрасная, как полуденный свет!.. Не грусти, моя Фрея. На его просьбу я откликнулся, не на твою. Ты ни о чём не просила, Фрея, а он получил то, что хотел. С жертвенным пряником, с луной заявился ко мне. Вместо того чтобы положить его в рот, а себя на тюфяк... Глупцу не смолчать ни сердцем, ни глазами. Ничего в них не остаётся, а булькает во рту. Для глупцов лучше всего – есть и спать. Но кто их научит этому?.. Есть, спать и молчать – хорошо и для умных. Вровень для тех и для других, моя Фрея.
–>

07. Сад шепчущего имена Иппо
24-Aug-20 00:14
Автор: agerise   Раздел: Проза
Они заблудились в лесу. Мелочь такая. Старшему шести нет, младшему четыре с половиной. Два черноглазые, шустрые бельчонка, сёстрами заласканные. Непутёвые, плюшевые головы. На макушках чубы, словно беличьи хвосты уже не заплетены косичками. Разметались, спутались. Как говорят старики, лес закружился в них, потерял нос и хвост, ориентиры. Беда.
Ни человек, ни зверь не живут в скрипучем – Горестном Лесу. Про ягоды забудь. Не выроешь и съедобного корешка, все нитяные, деревянные, горькие. Не пожуёшь листвы, редкие колючки ждут ливня, как чуда. Пересечь холмистый лес, – и в страшном сне лучше не надо, – возможно только запутанным, извилистым путём, ложбинами, переходя от родника к роднику, которые не больше, чем ямки, за день наполняющиеся влагой на глубину ладони. Скупая земля, не запасти воды.
Чувство влаги, прокатывающееся за сутки от океана до океана здесь – подобный компасу ориентир. Называется: след ветра. В дни полного штиля, как и в бурю, он пропадает.
Сами же океаны же не подходят ни для питья, ни для плаванья. Скалистые заливы, бурные, яростные днём и ночью. Прибой об рифы неохватный ствол дерева за минуту разбивает в щепки. Морская вода травит горло и кожу, зубастые твари кишат у берегов. Приморские жители лодок не строят, плавать не умеют.
Карта родников Горестного Леса есть, возможно, у древних старцев в уме, помимо неё след ветра – единственный провожатый. Ни ночные луны, ни дневные солнца не разглядеть сквозь виражный узор безлиственных крон.
Необычайно красивое зрелище, если лежать на спине: огромный купол природного витража. Какие только узоры и сюжеты не почудятся на нём, преображающемся ежесекундно, столпами пропускающем сияние облаков.
Так они любовались, а когда встали, закрутились между холмов. Поднялся ветер, и непонятно, куда идти. Пить захотелось, вода в горлянках закончилась.


Горестный Лес, неживой. О молодости горюет, когда был богатым и щедрым. О запоздалом путнике горюет, не успевшем к столу.
Бегут ли соки в глубине стволов? Кое-где – да, но выяснить точно нет возможности. Стволы крепче железа. Те, что живы внутри, корнем уходят в бездны, тянут влагу с неведомой глубины, отдают незримой верхушке.
Лес, как тент на подпорках, закрыл половину континента. Кроны сплелись намертво, кора обвалилась. Даже боровой железный сухостой рухнет не иначе, как со всем лесом заодно. Стонет, скрипит на тысячу голосов. Иногда на высоте птичьих миграций буря обламывает ветку, швыряет из-под купола. Ветка летит и бьётся об стволы, будто рука скелета, пытаясь схватиться за что-нибудь. Корявая, жуткая, белей, чем кость, и с дуб размером. В непогоду Горюющий Лес – кошмар.
Если бы не древесные грибы, из которых на крепких жерновах получается отличная мука: тонкая, сладкая и сытная, нечего в нём и делать, а манит... Почему лес манит, как объяснить... Оно где-то и само понятно, родина. Да и всё огромное, всё роковое манит. Бродяги постарше болтают, что, мол, вода в родниках необыкновенная... Угу, исключительная – пара глотков ценой жизни.


Испугались бельчата, друг друга пугали ещё сильней. Шепчущим Иппо.
Говорят, в глубине леса есть сад, а в саду живёт демон, Шепчущий Имена Иппо. Как у морщинистой зебры, у него складчатое, дли-и-иное лицо... Говорить по-нормальному он не умеет, а только шепчет имена, быстро-быстро, тихо-тихо.
В глубине леса, где вовсе нет родников, начинают попадаться обглоданные кости. Это всё он... А ещё дальше лежит его сад... Если вдруг кончаются безводные холмы, появляется зелень, но моря не слышно, это значит, ты зашёл в самую глубину Горестного Леса, во владения Шепчущего Иппо. Беги со всех ног. Хотя, какое беги, так далеко забредают, умирая от жажды.
Кто бы ни заблудился в лесу, Иппо знает его имя и шепчет, приказывает идти за собой... Услышав этот шёпот нельзя воспротивиться ему.
Иппо ведёт путника всё время вниз пологими холмами, и зелени вокруг прибывает с каждым шагом, пока не откроется сад. В нём же есть каменное блюдо, величиной с юрту, врытое в землю, полное воды... Чтобы топить жертв и вымачивать... Наклонишься зачерпнуть глоток, тут Иппо и столкнёт тебя. Последнее, что услышишь над головой – его конское ржание.
Нетрудно представить, что испытали мальчишки, различив в шуме крон, пощёлкивании и треске стволов, быстрый, тихий шёпот.
– Безим, скорее... Без-и-им... – пролепетал младший.
Они побежали. На пригорок, с пригорка. Сквозь раздирающий одежду бурелом. На крутую горку. Вниз.
Шёпот лился с каждого холма, отовсюду.
Мчались, пока старший не наступил на белый камень. Внезапно тот провернулся в песке и ухмыльнулся щербатыми зубами. Мальчишка отпрыгнул, покатился с холма. Ударился о валун и заревел, сжавшись в комок, закрыв лицо руками. Младший обхватил его, как обезьянка.
– Иппо... – с подвыванием он затряс брата, когда из-за мёртвого, лишённого коры ствола показалось дли-и-инное, бледное лицо... – Смотри, взгляни же! Настоящий – он... Настоящий!.. Шепчущий Иппо...


Речь у местных народностей, не так давно переселившихся на равнины, тягучая – слитный, меняющий интонации вой. Раньше такой необходим был для полётного звука в лесу. Отпечаток наложило и трескучее звукоподражание скрипу деревьев: щёлкающие перебивки. «Дааа...» – протяжное. «Нет!» – цок-цок языком.
Их лица круглые. Глаза большущие, вытянутые, от уха до уха, лучше обзор и сумеречное зрение. Подбородок маленький, будто дикое яблочко.
Иппо – наоборот: вытянутая голова, подбородок острый. Обыкновенные глаза, не в пол лица. По всем статьям – демон. Ко всему, речь средняя между их напевными завываниями и цоканьем, в ней что угодно примстится, хоть бы и своё имя.
Он же человек, Иппо, старик, робинзон этой планеты.


Терпимая, налаженная жизнь...
Ближайший водоносный слой Иппо вычислил и пробурился до него, пригодились обломки корабля. Срубил дом, выкорчевал уголок леса, сеял злаки. Грибы, опять-таки съёдобные знал... Вот общения категорически не хватало. Информационный голод. Всё читано-перечитано, начиная от обрывков газет, до этикеток на ржавых консервных банках.
Случалось, ветхие деды, по старинке уходившие в лес перед смертью, забредали в оазис и составляли ему компанию. Ненадолго. Зато эти его не боялись. Интересные существа... Мудрые, по-своему весёлые, излучающие беспечность. Иппо выучил их язык, но говорить на нём не мог, не получалось. Реагировал согласием, отрицанием или жестами. Обоих собеседников это устраивало. Счастливые для робинзона дни.
Иппо не рискнул прибиться к какому-либо племени. Высокая агрессия к чужакам, дикая суеверность, но главное, ему как человеку надо больше воды, а не только масел.


В те края, откуда есть шанс вернуться на равнину, Иппо даже не совался. Но ближайшие к дому холмы обходил регулярно. Как представит, что кто-то там погибает прямо сейчас, не усидеть. Иных притаскивал в беспамятстве.
Он так старался не напугать! Не ловить, а звать. Говорить потише. Как не звать? Они погибнут от жажды.
Дело не в шёпоте, а именно в роднике. С рождения нацеленных чуять питьевую влагу на значительном расстоянии путников неизбежно приводило к рукотворному оазису. Даже когда пытались бежать от него, инстинкт выживания заставлял свернуть...


Иппо навис над мальчишками. Со всей доступной ему властностью простёр граблю худой руки туда, где понижались холмы, издал приказующее ворчание и шёпот-шёпот-шёпот... Кто-кто, а дети, едва уловив свежесть родниковой воды, не повернут назад.
Мальчишки нюхали воздух, шушукались, топтались... Пошли спереди от него и сбоку...
Вдали мелькнул зелёный мох... Тонкий запах влаги...
Мелочь сломалась, смирилась со своей участью. К изумрудному, шумящему живой листвой пятну бельчата устремились со всех запинающихся ног.
Оазис... Презелёная зелень...
Одноэтажный бревенчатый дом, окружённый навесом, а перед ним, подобный оку водяного, голубой, нереальный, зыбкий лежал тот самый бассейн.
Высокие борта. Старший брат на цыпочках заглянул внутрь... С воплем отскочил. На дне лежали розовые, разбиваемые рябью дети!
Мозаика.
Нужно чем-то заняться. Иппо, – Джон, вообще-то, – выкладывал херувимчиков, пока не закончилась фольга и битые бутылки.


Предметы для серьёзного беспокойства у него возникали редко, но не без этого.
В лесной сухости, как ни странно, время от времени появлялись смертельно опасные комары. Феноменальные... Сухие, как бумага, растущие с каждым поколением, достигшие размера летучих мышей. Жили они на болотистых побережьях, но регулярно прочёсывали лес в поисках мелких грызунов. Мышиной крови комару – на глоток, но для размножения больше и не требуется.
Иппо вынужден был обороняться время от времени. Нет проблем, солнечные батареи обеспечивали ему комфортное существование и зарядку для шокера. Таким положишь войско... Но не комара! Он, гад, вспыхивал искрами по периметру крыльев, на концах лап, на острие хобота. Издавал обиженное «ззззз!..» и улетал на болота чиниться.
Эколог с разбившегося корабля, Иппо смеялся, что достиг совершенства в зоозащите, распространив ненасилие на всё живое до кровопийц включительно.


Чудесный сад Шепчущего Иппо...
Мало кому довелось увидеть деревья Горестного Леса молодыми, покрытыми живой корой. Сизо-шафрановая, в пятнышках, подобно котёнку черепахового гепарда. Дети попали в юность своей земли. То, что переплетётся в головокружительной вышине остатками сухих крон, ниспадающими лозами вилось по траве...
Хозяин перекинул несколько плетей над бассейном, и уже совсем скоро мальчишки качались на них. Прыгали с хохотом, брызгались. Заметив доброжелательное хозяйское внимание, приближались выразить благодарность складыванием рук над головой. Взрослые в их племенах строги, но не Иппо. Богато добавляя масла, он валял из обжаренной муки лепёшки и отмахивался: бегите, играйте.


Между тем, потеряшек искали.
Ооду, – так называют прадеда, – терять нечего, свой срок знает. Обгоняя дряхление, он наступает внезапно с физической точки зрения, но в душе всякий загодя видит приметы: сосредоточиться трудно, гнев слабеет, теплота в груди ширится, охватывает всех буквально, кто оказался рядом. Размышления становятся прозрачны, сливаются в одно, ни о чём, обо всём сразу... Светлые, размытые, как полдневные облака в зените, они текут, текут, глядь, и нет их. Лишь огромное, вечереющее небо.
– Вы близ деревень продолжайте аукать, я – в лес. Насквозь пойду.
Вот так, без рассуждений и прощаний. Взяв столько воды, сколько имелось, копьё и бронебойную однозадачность камикадзе, Оод поковылял к опушке. Племя глядело ему вслед, думая: прощай. Думая: и будучи демоном, не хотел бы встать у тебя на пути.
Воинственный дух родоплеменного строя глупо недооценивать. Когда схлёстывались два племени, в живых оставалась ноль человек из одного и при лучшем раскладе треть из другого. Копьём, тесаком подростки от семи лет владеют, как дышат, но тут иное.
С разгневанным врагом ещё совладаешь, можно найти лазейку, опередить его, сокрушить встречным гневом. Оод к закату дней стал цельным и железным, как дерево Горестного Леса. Глубоко в стволе токи жизни восходят к иным, нездешним рассветам, до прозрачных глаз восходят, до руки прямо-таки нераздельной с копьём.


Они столкнулись на границе оазиса между двумя крутыми горбами холмов.
«Демон... Шепчущий Иппо...»
Таясь между корней, Оод смотрел на небывалое: мокрые волосы мальчишек трепал сильный ветер.
«Влажные... Не промасленные, от воды сырые...»
В руке у длинномордого Иппо он заметил шокер, чрезвычайно похожий на копьё.
Оод решил, что демон сейчас проткнёт жертв этим копьём. Наверно, вымачивал, чтобы сочными жрать, и упустил, а теперь догнал. Шепчущий Иппо стоял, обняв обоих мальчишек за плечи. Разберись тут...
Перехватив копьё, сжав до боли в узловатых пальцах, Оод приготовился к решающему броску.
Но часть некой силы, желая зла, вновь совершила благо.
«Зз-з, зз-з!.. – донёс ветер. – Ззз-ззз-ззз!..» Комариный отряд.
Копьё Иппо взметнулось, очерчивая круг над мальчишками. Отмахнулся. На втором круге раздались прицельные, точные выстрелы. Иллюминация самих себя, комары взвыли, затрещали. Фейерверк в полумраке лесного раннего утра! Посыпались звёздочки с крыльев и кровопийцы ретировались, пьяными кометами виляя по синусоиде.
Мальчишки хохотали, аплодировали: победа!


Конская морда демонстративно склонилась к земле и повела носом в направлении цепочки пяти родников, толкнула их: ступайте домой.
Они обняли чужака за пояс. Тот покачал головой, припав к земле, изображая, что нюхает след ветра. Кивнул ещё раз, указывая направление, и глаза двух стариков встретились. Узкие, аборигенные с круглыми, человеческими. Синхронно разжались руки, отпуская древки копий.
– Идите... – гулко провыл Оод.
С прадедами не спорят.
Мальчишки рванули в просвет между дальними холмами. Не сговариваясь, тормознули на горбе перевала, посмотрели вниз и увидели спины шагающих рядом стариков.
Копья на плечах, фляжка переходит от чужака деду. Запрокидывая голову ради последних капель, колченогий Оод спотыкается, поперхнувшись, кашляет. Они сумбурно жестикулируют и постепенно скрываются за колоннами мертвенно-белых стволов.
Тоскливый скрип леса глушит, подчёркивает, перебивает знакомый ухающий смех и лошадиное ржание долговязого Иппо.
–>

08. Сад каменного Йоргена
15-Aug-20 07:12
Автор: agerise   Раздел: Проза
Ну, и где они теперь, безналичные, пластмассовые цивилизации: технологии, постмодернизм? Где хотя бы радиационное заражение?
Всё вернулось на круги своя.
Царь Йорген сидит на троне полновластный в милости и гневе.


Железным дубом, торцевыми спилами замощена в саду парадная дорога к трону. Выкорчеванные землетрясением, выбеленные морем, они обтёсаны, как шестигранники сот. Размер символизирует величие царства Зойи: такие заполняли бы львы, а не медоносные осы. Тридцать береговых дубов легли под ноги царю.
Основание трона – кремень, украшения – гематитовая медь, не зеленеющая от воды и времени. Накладки по углам отлиты в виде лап жесткогривого пустынного льва. Руки царя на подлокотниках не уступают им величиной.
Эмблемы по бокам основания – чеканки тотема владыки, гигантских земляных ос, одноимённых государству – Зойи. «Оссс-зоййй-и!..» – с таким гудением атакует рой, и нет спасения, сплочённый, безоглядно храбрый, как войско царя.
Зойи имеют уникальную способность... При укусе красного паука, например, при ударе змеи-розги, оса делается будто мёртвой, каменной, но не умирает. Свернувшись в блестящий шарик, спрятав голову и лапки, зойи ждёт, пока яд распадётся сам, повреждения срастутся. Говорят, что лишь оса, побывавшая на той стороне, в небытии, может основать новый рой. Их яд очень силён, но опасность невелика. Их норы так глубоко, что зойи крайне редко имеют серьёзный повод напасть всем роем. Достаточно остерегаться на речных откосах, где подмыло берег, там они беспокойны. Укусить может и караульная оса, подле входа в нору.
Сад Йоргена – воплощённое изобилие, какое только могут произвести совместно: хитрость людей и щедрость земли. Пальмы, кедры, изумрудные очи родников... Сладкие плоды, взрывной сочности ягоды. Пионы советники, астры наложницы, склонив головы после дождя, окружают белопламенные «коронные хризантемы» самодержца, взирающие на них с высоты человеческого роста, не прерывающие цветение ни на один сезон.
Царь принял отчёты и дань, теперь принимает дары.


Как его хризантемы, царь окроплён дождём, несгибаем и неподвижен.
Фронтальная храмовая статуя... Даже на троне без ступеней, он выше большинства придворных и просителей. Крепко поставленные ноги, мощные колени, два луча короны идут от глаз, третий широкий – от межбровья.
Узнаваемы типы двух каст: земледельцы кряжисты, воины поджары и легконоги. Среди воинов больше семей с царскими кровями, среди земледельцев лишь несколько. Их сложение гармонично, неоспоримо превосходство в силе и выносливости – ума, мускулов, чресл. А рост позволяет, идя в толпе, видеть только макушки.
Нынешний, самый успешный в завоевательных походах владыка царства Зойи происходил из клана земледельцев. Его ближайший круг – из касты воинов, так сложилось.
Йорген наблюдает сквозь разорванный полукруг колонн портика для гостей уходящую делегацию. Группа людей уменьшается пропорционально лучу парадной дороги, до ажурного прямоугольника кованых ворот.
Подле трона остались три дочери союзного племени, огненно-рыжие дикарки.


Растерянные, глазастые. Любопытные носики, как у лисичек. Тканью покрыты лишь головы, на плечах многослойные бусы. Шарики кораллов обтекают полноту грудей. Как принято ради брачной ночи, бёдра обвиты душистой травой. Скоро примнётся, ляжет в ней тропка к роднику. С восходом луны без промедления колокольчики тайных ворот обрадуют сердце и красные яблочки гарема упадут на распахнутый королевский пурпур.
Первыми ублажить государя приходят всегда в обнимку томная Эум с кудрявой Хем. Они научат рыженьких чередовать яблочные забавы, делить ночь на дольки между наложницами без ревности и спешки.
Проводить по губам тугой, восковой кожицей... Дать укусить от целомудрия... Выжать сок... Отдалять минуту экстаза, пока не забродит до пьянящей крепости...
Светильники на столбах и на земле разгораются постепенно, толщиной конических фитилей медленно набирают густое масло. Пахнет разогретым сандалом. Взгляд Йоргена улетает под кроны, сбрызнутые вечерним солнцем... Жезл восстаёт при колокольном перезвоне. Насквозь желанный звук...
Вот и они...
«Здравствуй, Эум... Хем, ты – блаженство...» – безмолвно приветствует их Йорген, неподвижно принимая касание губ к стопам.
Девушки гарема одна за другой возникают в саду: памятные, подзабытые, доставленные накануне. Танцуя, приближаются к Йоргену, раскрывают перед ним одежды, гордясь украшениями и телами.
Да, ему надо много и разных. Так было в тринадцать лет при восхождении на трон, так осталось и на противоположном склоне жизни.
Йорген восседает среди ласк и танцев, подобный камню. Безответный на всё, от почтительного касания губ к его великолепию, до последнего стона на нём.


Полная луна с запада на восток обходит сад каменного Йоргена.
Фонари одеты широкими аурами. В светильниках розового мрамора теплятся жёлтые огоньки. Факелы прокалывают чёрное кружево сада иглами длинных лучей, как запутавшиеся в ветвях звёзды: алые, пунцовые, оранжевые, багряные...
Девушки наклоняются к открытым плошкам лампад, опускают палец в тёплое масло, обводят жемчужины набелённых перламутром сосков, улыбаются Йоргену, облизывают пухлые, тёмные от сока крапивной бузины губы...
Прекрасны опытные наложницы, очаровательны неспелые, трепетно мечтавшие о царском гареме, загадочны присланные в дар... Мягкие ладони, ароматные губы... Румянец щёк... Ямочки на попе, когда, изгибаясь, она садится на скипетр вплотную, изнывая, мурлыкает что-то... Переворачивается лицом к государю. Обвивает гибкими лозами рук за каменные плечи. Грудной голос возносит из царского в райский сад. Покачивание грудей... Взаимное теснение ныряльщика и жаркой, нежной глубины.
Как его собственный жезл, Йорген остаётся неколебим, неподвижен.


Сколько их погибло от своего тотема, царей и простых людей... Из-за суеверных обрядов, бравады, зелий колдунов-астрологов.
Йорген с малых лет для этих глупостей был слишком рассудителен и занят, однако судьбы не миновать.
Дважды рождённая зойи, жало пустыни Сеагой, земляная оса ужалила Йоргена, не вовремя спешившегося к роднику. Но царь сам вернулся в седло. Доехал до сада, опустился на трон и остался там. Парализованный, каменный Йорген.


Царь не ест и не пьёт.
Утром девушки обмазывают его маслом, мёдом и патокой, уваренным соком плодов. Вечером обмывают родниковой водой, настоянной на лепестках жасмина и бессмертника, на целебных травах. Это лишнее. На закате кожа царя чиста, она благоуханней ночной росы в пустыне Сеагой, её аромат можно пить, как эти лунно-голубые росы.
Также вечером и утром Йорген принимает двух главных советников.
Когда-то они были людьми, даже воинами. Рычали. Стали шакалами. Тявкают, скулят. Надеются запрыгнуть на трон, который пока что занят. Который им не по размеру и обоим вместе взятым.
Ориентированный на восток трон Йоргена, с его тотемом западной пустыни, место, где он не пребывал без надобности, любя красные закаты, предпочитая западные беседки. Советники знали, но:
– По-прежнему воззрит наш государь на дворец и подданных!
Мелочный ядовитый укус.
Веки опускаются: так и есть.
- В ожидании скорого исцеления, как рассвета!
Веки опускаются: несомненно.
– Утренний доклад!
Веки опускаются: превосходно.


Рыба гниёт с головы, и обратное верно. А уж без головы она стремительно тухнет.
Когда-то личная гвардия собралась и возросла в характере под стать царю...
Храбрость и сила войска Зойи несомненны, потому вряд ли Йорген отдавал себе отчёт: двукратное приращение государственных территорий объяснялось в значительной мере тем, что его не боялись. Ему не опасались сдаваться в плен. Йорген сражался только с воинами. Были взятые города, были капитулировавшие, не было разорённых. Не было плача и проклятий над лачугами и особняками.
Гвардия не изменилась, а вот её верхушка... Два клана советников издавна служило трону.
Равновесие – очень хорошо, пока всё хорошо, когда приходит время разбрасывать камни – хуже. Они не решились убить его. Испугались горячей междоусобицы. Не то, чтоб Йорген мечтал о смерти, но к тому шло, да и это не жизнь.
Наступил момент, когда пропала всякая возможность ориентироваться в интригах, когда уже не различить рифы в сплошном потоке мутного вранья. Гребцы бросили вёсла, рулевые обезумели. Натиск бури усилился. Почуяв слабину, соседние племена подтягивались к границам, готовились взять реванш. Методы войны покатились вниз, с эффективностью вместе, в грязь, в смрад, во мрак.
Встал выбор: распоряжаться или наблюдать. Йорген предпочёл второе. Тем более что власти парализованного государя может положить конец раб одним взмахом меча. Йорген притворился, что его рассудок слабеет.
Тело же его, тут не притворишься, и не думало слабеть.


Бог войны, одержавший не меньше побед в пограничных стычках, чем карнавальных боях, на мечах между двух войск, на улицах взятого города, чего Йорген не сделал никогда – не ограбил простолюдина, не обидел девушки.
Он бы всё простил им: ложь, нерешительность, воровство, растраты, но не то, что они стали уничтожать пленников, заложников, заложниц и своих же дочерей. Развернулись на полную... Дали Йоргену познать, что такое бешенство. К счастью, что такое выдержка, он знал до этого.
А наложниц прибывало... Непереносимо думать, каким способом попадал к нему весь этот цветник. И что с ними происходило дальше?..
Имея значительный гарем и много детей, Йорген не имел среди них наследников, этот статус определяется царским словом. В том раскаивался: не озаботился передачей власти, не встретил своей судьбы... Теперь мальчик, родившийся первым, будет объявлен наследником и приведёт свой клан к господству.
Надо ли говорить, что дочери обоих главных советником не пережили беременности? Йорген помнил их... А сколько у шакалов ещё дочерей.


До смешного наглядна зыбкость переходного времени!.. Советники выходили в народ, на базар, не иначе, как в полном боевом снаряжении, при всех знаках отличия. Бляхи полировались каждодневно, стёрлись уже до фольги. Идёт и держится за неё обеими руками!
Придворные ловили малейшие перемены в лице государя, ждали мановения окаменевших век. Хмурился, нет? Благосклонно взирает с трона? Умирает? Доволен?
Каменный Йорген хотел смеяться и казнить.


Успех успеху рознь. Иной бывает последним... Их распущенность достигла предела. Пусть Йорген не чувствует рук и ног, но, оставаясь царём, однозначно чувствует этот предел.
Двух мнений быть не может, перед Йоргеном стоит заложница.
Нагая медь. С запада на неё льётся красный свет, удваивая румянец. Встретив тяжёлый, каменный взгляд царя, медная девушка не отступает ни на шаг. Тело горит стыдом, щёки – гневом.
«Неужели они не видят? – с досадой удивляется Йорген. – Они так распустились, что в упор не видят, кого привели? Это львица. Львов не запрягают, не доят, а если и режут, то не на мясо».
Советник ростом ей по плечо шипит что-то на ухо. Медные щёки теряют цвет, Йорген улавливает имя своих лучших врагов: её отца и брата...
«Хотят совместного регентства при постороннем ребёнке? Из чужаков... Логично...»
Девушка молчит.
Короткий меч у советника то в руке, то в ножнах, то опять в руке. Ничтожество.
Двое кричат шёпотом на неё и друг на друга, плюются слюной. Морды перекошенные. Царю в глаза не смотрят, боятся даже мимоходом на него взглянуть. И по ней, и по ним Йорген понимает, что его каменное лицо страшно.
Пленницу толкают вперёд. Зря.
Легко, будто сейчас отдохнуть присел, Йорген поднимается на ноги. Меч скользит гардой вперёд, разворачивается, и острие достигает цели свистящим, коротким взмахом. Бляха советника падает. Смертельно бледный он хватается за шею, предвосхищая завтрашнее утро.
На левой ладони царя – татуировка зойи. Коснувшись ей сердца, Йорген указывает на трон:
– Взойди...
Медная девушка, облачённая в закатный, солнечный пурпур, задумывается по-царски демонстративно, на точно отмеренные секунды и совершает поклон.
–>

06. Сад заснеженного Жануария-гномона
10-Aug-20 04:45
Автор: agerise   Раздел: Проза
Официальное наименование – Сад Феникса, регулярный парк при клинике бессмертия КриоФеникс.
Ни сквозных аллей, продуваемых ветром, ни дерева способного обронить цветок, ягоду, лист, каплю росы. Только мужские растения вечнозелёных ив, называемых «пагодами зимы». Единственное растение, которое подошло. Уголки листьев загнуты к небу, словно крыши пагод. Дождинки скатываются по черенкам к стволу. Саженцы ростом по колено и стометровые великаны одинаково растут – расширяющимися к верхушке ярусами, плотно перекрываясь. Ливни не пробьют, морось не долетит до земли.
По задумке это – хранилище криосканов под открытым небом, по факту – колумбарий.
Над садом защитное поле. В саду тишина.
Мелким гравием посыпанные дорожки, как ветви, расходятся от ствола главной аллеи единообразными пепельно-сизыми завитками. Они в свою очередь делятся на тропинки, каждая их которых оканчивается тугим завитком: площадкой с круглым постаментом, обитателем этого постамента и единственной скамейкой для посетителей.
Тёмно-зелёная, опушённая листва ив, словно под вечным инеем. Нежная, полупрозрачная трава затенённых газонов. Былинки клонит малейшим дуновением.
Со временем кладбище-сад сделалось местом для тихих прогулок, прохладным в любой сезон: чуть выше ноля при низкой влажности. Замерший, непреходящий день перед заморозками.


Смотритель обходил древо сада за три дня, не торопясь... Правую строну, назавтра левую, затем – макушку. Сединой он выделялся в полумраке аллей, как чайка, залетевшая под отвесные скалы. Но и между белобрысых северян, со своими жгучими чёрными глазами, выглядел угольком в остывшей золе.
Рауль Жануарий, несостоявшийся клиент КриоФеникса.
Смуглый южанин, осанистый, что называется, видный. Презрев шарфы, на ветру не сутулясь, словно на приём к королеве, он выходил за порог – на службу. Блокнот, термометр для почвы, измеритель влажности. Пометки сделать, кое-где секатором ветви подровнять. Жануарий проверял развилку за развилкой, не наиграно простой, рациональный в каждом движении. Такое наводит на мысль о принятой сердцем безальтернативности жизненного уклада наяву и в мечтах. Ни суфлёра, ни публики, соответственно, не будет и выхода на бис.


Проблема бессмертия клином сошлась на поиске гномона.
Предпоследний этап, называемый «проблемой феникса», казалось, не оставлял места надежде. Цифровое моделирование выдало ответ, на первый взгляд, равнозначный отрицательному: увы. Ни для какой вещи, тем более организма принципиально невозможно самовоспроизведение в исходных границах. Но что если... Гномон? Что если – клин клином?
Гномон, такая часть личности, прибавив которую к исходнику, получишь ту же самую личность, продлённую во времени. Феникса восстанет из пепла. В данном случае из криоматория.
Подробно сканированный клиент переживает момент остановки всяческих процессов, в течение которого, криохирург удваивает заранее вычисленный кусок – гномон. После чего, как оттаявшая лягушка, человек просыпается с добавленным сроком жизни, приблизительно на треть. Учитывая то, что нет препятствий к следующему прибавлению гномона, получается вечная жизнь.
Так-то оно так, но подробно разработанная, достоверно эффективная система при столкновении с человеческим фактором произвела феерический побочный результат. А именно...


Все тянули до последнего... Клиенты Крио-Феникса в основном – глубокие старики... Но до чего же хитрющие старики!..
Без утайки, подробнейшим образом рассказав о своей: жизни, болячках, надеждах, внуках и правнуках... Вдохновенно пройдя сопутствующие оздоровительные процедуры: сауны-массажы, физиотерапии-тесты... Вычисление самого гномона они вдруг начинали злостно саботировать... И добивались-таки своего: срок жизни исчерпывался раньше, чем найден гномон! Вообще-то, его из криоскана тоже вычисляют без проблем, но – юридические формальности. Требуется письменное согласие на решающую процедуру, а его-то невзначай они «забывали» дать!
«Ах, деточка, я очки в бассейне обронил... У моей родни на руках генеральная доверенность, они подпишут все ваши бумажки!..» А сам – брык – и с копыт. Очень вежливо! Экстренно приехавшая родня, вытаращившись на доктора, сообщает, что дедуля укатил в закат, криофениксу навстречу, отмахнувшись от любимой семьи, как от назойливых мух! Заявив, что более в их помощи не нуждается и обременять собой не намерен.
«Какие доверенности, зачем? Он был в здравом уме и полной дееспособности».
Вот уж в чём криохирург не сомневается! Молодец дедуля, всех провёл. И что теперь с ним делать? Так и росло кладбище, где в конце завитка каждой дорожки, на каждом свободном пятачке жила, будто платком накрытая статуя, хранящая опору цифровой схемы. Паутинный, хрустальный каркас абстрактной человеческой фигуры.


Со временем лукавство клиентов перешло в категорию неформального договора, саботажник платил дороже за такую полусмерть, уход и не уход, за возможность ничего не решать, отложить вечную проблему на неопределённое время.
Настоящих клиентов, как правило, не так давно шагнувших за середину жизни, у КриоФеникса процентов десять от общего числа. С ними работают серьёзно, единожды вычисленный гномон выдаётся на руки, все дела.
Седой, как заснеженный, уже на пороге третьего десятка лет, а ныне седьмой на подходе, Жануарий стал именно таким клиентом... Не затем пришёл, работу искал, но для персонала – бесплатное сопровождение. Не повезло, точный гномон колебался возле долей процента. Программа не высчитывала его до конца. Надо ждать, чтобы изменилась личность, для этой – нет гномона. Как изменилась? Когда, за счёт чего? А главное, к кому обратить все эти вопросы?


Босс КриоФеникса нанимал людей, от хирурга до дворника самолично. Едва взглянув на билет, заменяющий визу, мгновенно всё понял.
Представился и разом перешёл на ты:
– Геннадс, фамилию всё рано не выговоришь, Генс. Тебя как звать-то?
– Рауль.
– Э, не пойдёт... Прямиком в нашу клинику? С корабля на бал. Чего у нас нынче, январь... – Генс закатил глаза. – Что ж выбирай, будешь Ледяной Феникс или Жануарий Заснеженный?
Похоже на издевательство, но что ему остаётся.
– Второе. Ммм...
– Что? На псевдоним похоже? Так, может, ты скрываешься от фанаток, актёр там или кто ещё...
Едва не погубив, судьба швырнула Рауля туда, где он мог обессмертиться, но, то ли засомневалась, то ли он сам остановился на пороге.
КриоФеникс не дал ему бессмертия, зато предоставил работу, приют в домике смотрителя и фальшивые документы – плод нефальшивой дружбы.


Вначале Генс определил Рауля Жануария за стойку портье в гостиничном комплексе. Затем на опрос гостей, на первичный приём.
Смуглая кожа колониального жителя, белые волосы, жгучие чёрные глаза... Возрастной ценз симулянток, приходивших на консультацию, расширился...
Жануарий не был затворником, но и долго ни с кем не прожил. Дам разочаровывал сам факт, что завоевать его оказывалось легко и просто, а размеренная жизнь в домике при кладбище мало кого прельстит. Разочаровывала уравновешенность, неразборчивость в компромиссах: что угодно, лишь бы – мир. Жгучие чёрные глаза оставались доброжелательно невозмутимы, их обладатель – прохладен в отношениях, как место его службы. Не подпалить. Обидно, хотя абсолютно седая, волнистая шевелюра слегка намекала на реальное положение вещей.
Высокие котировки среди дам оказались приятным, но временным бонусом. А казалось бы... Пленяющий, пристальный взгляд в минуты обнажённой неги... Ноль спешки... До крови прикушенные губы, крепкие объятия, сбитое дыхание. Южная страсть?.. Не совсем. Попытка отогнать навязчивые кошмары. Едва Рауль отводил взгляд, нагое тело женщины проклятая память разбивала на калейдоскоп таких же тел, но в кишках и в красном-красном цвете...
Он бежал с родины от колониального бунта. Кому не понятно – из преисподней гражданской войны. Вот и смотрел в упор, и ласкал, не скупясь, гоня прошлое, возвращая себя к реальности. Молчал, конечно. Одного собеседника приобрёл, но с ним вообще, ни в каком приближении не обсуждали.


С Генсом они подружились, гоняли чаи, точили лясы.
Техническую сторону дела Жануарий уже освоил от и до, мог сам криохирургом работать. С математикой дружил, книжки читал, так что их заносило далеко в философские дебри.
Рауль:
– А может быть универсальный гномон?
– Вообще универсальный? Или аутогномон? Пустословие! Оно прирастает собой и на чуточку не меняется!..
Засмеялись, чокнулись стаканами с чаем.
– Для минерала, - уточнил Жануарий, – для растения.
Генс пожимал плечами:
– Сколько угодно. Почкование, кристаллизация, фрактальный рост. Образование, а не присоединение гномона. Ибо, как и зачем это природе?
– Для идеи?
– Возможно... – Генс водил пальцем по фирмовому подстаканнику, где мельхиоровый птиц экспрессивно восставал изо льда. – Вот, например, ложь... Универсальный гномон для всего негативного. Прибавь ложь к любому злу, и оно продлится. Прибавь, например, к войне, разгорится с новой силой. К воровству, оно найдёт новые ходы... Трусость...
– Ммм... – Жануарию хотелось вырулить на оптимистичную стезю, но не получалось. – В свою очередь всё позитивное...
– ...является для лжи гномоном, – подхватывал реалист Генс. – К ней можно прибавить, да хоть бы и любовь... Она исчезнет, останется только возросшая ложь.
Рауль, вздыхая:
– Соглашусь, ммм...
Генс великодушно:
– Хорошо, давай поговорим о высоком и светлом. Тогда тебе задачка: «Остановись мгновенье, ты прекрасно». Допустим, эта фраза – наш клиент... С какой стороны подступился криохирург? Что было гномоном? «Прекрасно» или какое-то из двух оставшихся слов?
– Генс, ты неподражаем! Я должен подумать над вопросом.
В летах, предполагающих седину, Жануарий словно бы остановился, дальше не старел. Заметившие это, побаивались его.


Обходя древо холодного сада от подножия ворот до тупиковых завитков, подобных нераскрывшегося листу папоротника, Рауль Жануарий не покидал его и в мыслях.
«Почему для некоторых людей вычислить гномон задача на пару дней, а для иных наоборот?»
База данных ему открыта.
Рауль садился на скамеечку перед ажурной статуей криоскана, безмолвно здоровался и кивком спрашивал: «Ну что, как дела, старик? Не надоело куковать в одиночестве? В лимбе...» Обобщённые лица хранили выражение удовлетворённости с оттенком лукавства: «Ох, скучновато, холодновато. Но не беспокойтесь, господа хорошие. У вас, живых, много дел, а мы, ничего, постоим».
В мыслях тем временем прокручивались таблицы криосканов. Соотношение активности тех и других областей мозга, обмена веществ, психологических тестов... Напрашивался вывод: тому, для кого легко вычислить гномон, легко и принять его. В этих людях прослеживалось очевидное неравновесие скорости жизни и её богатства. На одном конце шкалы – быстрые, но поверхностные авантюристы, на другом – их эрудированные, но нерешительные антиподы.
Первые – путешественники, вторые – кабинетные работники. Рауль примерял на себя и видел, что он не то и не другое, он беженец.
Первые – изобретатели, вторые – консерваторы. Он не то и не другое, он любит понимать.
Недостающую часть обе категории ощущали правильно – недостатком. Там мерещилось некое эльдорадо. На базе таких алгоритмов и строился гномон, на сетке недостающих качеств.
Рауля осенило... Криохирургия гномона лишь по названию добавление! Он вычитается.
Присоединение гномона, это его вычитание! У полного скана личности отнимают и без того ущербную часть, балансировавшую между самокритичностью и фантазиями. Клиент обновляется именно так, за счёт вакуума, сильнейшего притяжения к нереализованному себе. На месте вычтенного гномона образуется пустота, являющаяся добавленным временем жизни, и впоследствии актуально заполняющаяся ей... Потенциально бесконечный процесс... Но это не рост, это кувырок внутрь. Это как поманить и не дать.
Скучно, не интересно. Всё то же самое.
«Надо проверить. Если теория верна, у статуй, составляющих мне компанию, личностные черты должны быть уравновешены, темперамент – средний...»
Точно. Ведь они пришли в КриоФеникс уже стариками. Всё видели, всё пробовали.
А он сам? Помимо и сверх покоя Рауль не хотел ни-че-го.


От города КриоФеникс заслонён горой. Торжественная гора, живописная... Издали напоминает китайские акварели. Ступенчатое выветривание, террасы, водопады. Те же ивы растут вперемешку с купами древних сосен. Раскидистые лапы держат снег, ураганом его сметает на КриоФеникс, производя ожидаемые, непоправимые разрушения. Криосканы делаются нечитаемыми.
Всякий раз это сопровождается ахами-охами про стихийное бедствие, необходимость закрыть сад колпаком или вырубить сосны. По деньгам первое предложение не проходит настолько, что даже не встречает сопротивления. Второе гневно отвергается, не без кощунственных ноток: наши пикники нам дороже, чем ваш колумбарий. Мы хотим на полянке горячие бутерброды кушать, а не по кладбищу гулять. Да никто и не спорит, ритуал такой, пару дней языками почесать и забыть до следующего снегопада.


Геннадс и мэр чинно прохаживались заснеженной террасой. Под ними картой лежали здания КриоФеникса. Сад простирался до горизонта чётким рисунком древа из утончающихся завитков. Осознание того, что именно каждый завиток держит в тугом кулачке, добавляло мистичности холодному простору.
Неприязненно вскользь охарактеризовав Жануария, как тёмную лошадку, мэр спросил:
– Для такого гномон невозможен? Док?
Для профана вполне нормальный вопрос... Совершенно нормальный.
«Как умудряются эти власти предержащие так выговорить своими ртами обычные слова, что единственно правильный ответ: приложить в рыло с разворота?»
Объёмный конверт в кармане брюк делал Генса хромым и кривым, вызывал глупые подростковые фантазии, как летят купюры вперемешку со снегом на сад...
– Для такого?.. – повторил он, дозируя слова. – Невозможен?.. Возможен. Для него и рассчитывать не надо, он сам себе гномон. Пропорционально. Те же пропорции. Нерабочий гномон. Можно присоединить, но жизненные процессы не запустятся.
– А если не замораживать перед этим? Если вживую?
«Нет, – подумал Генс, – не купюры... Деньги полетят следом, перед ними – эта тонна жира и визга».
Мэр зыркнул вопросительно и отшатнулся.
А затем начал яростно вопить, захлёбываясь, шепелявя, брызгая слюной, тряся кулачками:
– От него надо исбавляться! Вы думаете, я не знаю?! Я всё знаю! И откуда он, и сто он такое! Вы думаете, я не понимаю?! Да я больсе вашего понимаю! Кто самому себе гномон, тот любому гномон! Думаешь, я не знал?! Деньги взял, и наврать хотел, мол, нисего не получится?! Да он потому и бродит, как медведь шатун от статуи к статуе, и сидит с ними. Он же себя, себя примеряет к каждой! Прибавит, и всё запустится, все плоцессы по нему! По его гномону пойдут! Он же с войны, с войны приехал! За оружием! За людьми! За клонами! Будет, как урфин джус, целое войско у него будет!!! И ты, ты ему помогаес! Вы все ему помогаете, ну погодите, я прикрою эту вашу сараскину контору!
«Фейспалм... Параноик... Так вот ради чего ему консультация понадобилась, я-то думал, по блату некондиционного клиента пропихнуть хочет... Заподозрил, что мы элитный напиток бессмертия придерживаем. А тут про всемирный заговор опять... Сколько живу, каждый раз удивляюсь, до чего же они все параноики во власти. На кушетку тебе пора и к логопеду. Вот уж твой гномон, спорю, не вычислить, зане – пустота. Удивительно, что ты когда-то подохнешь».


Далеко внизу, ни о чём не подозревающий Рауль ходил взад-вперёд напротив старого криоскана, подробно, мечтательно рассказывая ему:
– ...козлёнок мне достался чёрненький. С белым пятном на лбу. Как звёздочка. Ровесникам всем подарили осликов, а у нас бедная семья. Соседние мальчишки ехали на базар верхом, я пешком шёл. А козлёнка паво задаром, так отдали. Засуха была, трава погорела вся. Но я его выкормил. Я для него за осокой ходил далеко на болота. Мошки, комаров туча, зато трава сочная. Руки режет, а он ест – хоть бы что. Ослик в хозяйстве полезнее, ну и ладно... Зато как мой козлик со мной играл! Разбежится – хоп! – и столбиком кружится на задних копытах. Цирковой козлёнок. Серьёзно, меня с цирком звали кочевать до крайней деревни. Паво испугался, что насовсем уведут, не отпустил, а я бы ушёл с ними... – Рауль оглядывает хмурое небо. – Объявляли бурю, снег... Ты же знаешь, что это значит? Щитами укрыть? Или не надо?
Свернув к постаменту, он заглянул снизу в обобщённое лицо и повторил вопрос. Веки скана дрогнули, хитрый стариковский прищурился: ты знаешь. К чему спрашивать?


Над городом хлопьями валит снег, превращается в сплошной полог, невесомые тучи зимних подёнок.
Поле холодного сада отклоняет снега, но бесчинствуя, ветер сметает лавину с террасы, усиливается... И наступает момент, когда позёмки бегут по саду. Вихри, снежные ручейки гуляют завитками тропинок до первого криоскана, чтобы удариться в него и пропасть, вычтя холод из холода, произведя свободу.
Рауль вернулся к себе. Колониальный южанин, он смирился с холодом, но не полюбил снег.
Он сидит у окна, обращённого к центральной аллее, прихлёбывает чай, разбирает архивы, между делом конопатит щель в раме, где отошла замазка. Думает, как завтра ему дотемна обходить сад целиком, искать освободившиеся постаменты, отмечать номера... Вспоминать, завидовать, грустить немного. Поворачивать на следующую дорожку.
–>

05. Сад на четвёртой Ёсихо-тян и Ёсиаки-кун
08-Aug-20 02:53
Автор: agerise   Раздел: Проза
Ветер дул весь день и всю ночь,
Бесчинствуя листопадом.
Пойдём сегодня в саду амбровых клёнов гулять!
Хорошие дети – радостная осень.
Бетой и алефом станем в шафранном саду...


Герб моногосударственной планеты Шаамбр – сходящаяся в точку автострада и трёхпалый лист на ней. Он принадлежит культовому дереву, восхитительно изящному, благоуханному, а сверх того имеющему характерную особенность...
Опавшая листва шафранного, амбрового клёна горит при необычайно низкой температуре, её же – бездна, утонуть. Через сутки в толще опавшей листвы само собой зарождается пламя. Листья медленно высыхают и парят, отдаваясь горению слой за слоем.
Ароматный, бездымный амбр окрашивает всё шафранной желтизной, растрачивает жар, испускает густое сияние. Вернувшись к летнему теплу, сад тонет и лежит, как в огромной капле янтаря.
Можно бегать по кучам горящих листьев, ноги окутывает теплом, не обожжёшься. Дети носятся, разбрасывают листву, и дворникам не единожды приходится сгребать её обратно.
Если в саду растёт хоть один амбровый клён, осенью на несколько дней этот сад целиком погружается в шафрановое сияние, размытую светотень неопределённого, повсеместного счастья.
Частные кленовые сады – обычное место для супружеской беседки-алькова, открытой, как ложе, или закрытой, как домик. Тёплый климат позволяет ориентироваться только на приличия.
Кленовый, амбровый сад Каре Шафран, – Сад Радостной Осени и Хороших Детей, то есть, благотворительный, для детей и стариков, – разбит в каре четырёх парламентов. Там гуляют семьи, совершаются обручения.


Иероглиф «амбровый месяц» имеет дополнительное значение – плотская страсть.
В месяц амбр принято взять отпуск, снять коттедж в саду, по колено засыпанном листвой, с непременным фонтаном питьевой воды. Время, когда холостяки делают развлекательным заведениям годовую выручку.
У каждой второй девчонки найдётся амулет в виде зубчатого серпа осенней луны. Духи "лунАмбр" – безошибочный подарок супруге на какой угодно праздник.
Детей веселит этот запах, влюблённых делает неутомимыми, удерживая на грани дремотной истомы, словно на качелях, туда-сюда.


Планета Шаамбр – мир автострад над парками и садами, развязок, гонок, мыслимых и немыслимых виражей, некоторые из которых выглядят как телекинез. Высшая скорость, тире, полный покой.
Между наземными, воздушными и космическими карами нет чёткой границы. И обыкновенная машина где-то взлетает, и космический кар в некоторых местах не способен оторваться от земли. Очень много правил дорожного движения. Экзамены серьёзны, ответственность за аварию несёт семья целиком, что заставляет тщательно подходить к обучению. Например, касательно девушек, действует институт опекунства...
Дочери на Шаамбр на год отдаются кому-нибудь из старших мужчин в семье. Опекун называется алефом, временный брак – обручением, девушка – бетой. Фактически, это обучение вождению и сексу. Пройдя его, обретают два важнейших права: на брак и автомобиль. Девственниками на Шаамбр не женятся, до обретения полноценного гражданства ездят на мотоцикле. Разница в сложности управления и скорости у него с каром, как у звездолёта с самокатом. На планете сложная гравитация, плюс взаимодействия различных магнитных сред и материалов.


Братьев у отца пятеро, Магде очень польстило, что её выбрал старший, Марат. Алеф Марат... Хотя по здравом размышлении должна бы понять, что досталась такому серьёзному, не вровень ей, уважаемому человеку, потому что дикая, неуправляемая вообще. Ничего кроме скорости не влекло её в жизни. А дядя, на минутку, был олицетворением скорости. На гонках, на трибуне Магда кончала быстрей, чем в его руках. Бета Магда...
В ноябрьских автогонках есть один заезд для «старичков». Трудно проследить в деталях поединок асов на шпагах, их заезд – невозможно, но зрителей – море, экстаз для фанов невероятный.
Само зрелище такое:
...Десять мужчин в строгих костюмах неспешно садятся в обтекаемые кары...
....Трек превращается в гудящее смазанное кольцо...
...Десять каров стоят вновь на стартовой линии, слегка дымясь...
...Мужчины выходят из каров и возвращаются к семьям на трибунах...
Бешеные аплодисменты, ор, свист!
Алеф Марат выиграл и последнюю гонку тоже. Пятидесятый заезд, платиновый. О, какими глазами смотрела байкер Магда на дядю...


Их обручение произошло посредине лета. Дефлорация приурочена к месяцу амбр, пока что Магда приезжала отдаваться нравоучениям и ласкам в загородном доме. Слишком быстрая. Мгновенно кончающая. Упрямо, отчаянно не желающая показать свою влюблённость хоть чем-то. Каждое слово поперёк. При первой возможности уматывала в свой мотоклуб. До осени ещё ждать и ждать. Амбрового алькова... Ух, как Магда ждала осени! Над садами раскинется зарево, и она ляжет на спину в шафранном амбровом янтаре...
«Видит он или не видит? Замечает или не замечает?!»
Телик смотрят. Опять их же, гонки. Трасса через всю планету, Марат занудствует, комментирует, где, как сворачивают, где, почему тормозят.
Магда соскакивает с темы:
– Марат...
– ...нет. Альфа Марат. Давай придерживаться традиций.
Фыркает, подчиняется:
– Алеф, а что, обручения продляют в постоянные браки?
Марат немолод и одинок.
Пожимает плечами:
– Все же свободные люди, совершеннолетние.
– И как это происходит?
– Обыкновенно. При совпадении условий.
– Каких? – Магда старается не подпрыгивать на диване.
– Алеф должен согласиться.
Без тени улыбки. Так бы и покусала!
– И что?
– Что?
– Ясно... Но ты ещё даже не попробовал!
Вопросительный взгляд, полуоборот:
– Я? Это ты не попробовала. Я – более чем.
– И что?
– Что?
– Почему нет?
– Смысл? Так лучше для вида. Бездетный брак, это не совсем правильно. Ты задумывалась, почему алефом бывает предпочтительно старший из родственников? Чтобы уменьшить искушение.
– Да я вообще просто так спросила! О, без пяти шесть, мне пора!
Характер.


Забота дяди приближалась к инцесту легко и непринуждённо, ан, темперамент девочки дал себя знать. Алеф Марат сделался объектом страсти, оставаясь душителем юношеских свобод. Довольно шаткое положение. Вдобавок Магда ревновала его ко всем и ко всему подряд. Как вытребовать внимания? Правильно, заставить побегать за собой. Учёба на автостраде, пусть, но тыкать её носом в брошюру со знаками дорожного движения, это уже слишком!
Прощальная записка была полна экспрессии. Побег в трюме грузового корабля – брутален. Первые две планеты оказались ночными клубами на курортах, третья – Земля, плюх на пятую точку и сиди, жди у звёздного моря погоды.
Космодромы возьми да и захлопнись. Сбежала покапризничать, молодец...
«Алеф-Марат-Алеф-Марат-Алеф-Марат, я здесь чокнусь! Алеф-алеф-алеф, найди меня!»


Земля оказалась такоооооой мееееедленой! И такой непоследовательной.
Хаос предсказуемый на сто процентов из-за того, что страшно тормозной... Можно подумать, у среднестатистического землянина тысяча лет жизни впереди! Не имеется такового, и у шаамбрийцев тоже быстрый обмен веществ, жизнь короткая!
С тех пор, как «хохотунчики» захватили власть, политика на Земле стала жёстче и веселей! Хохотунчикам от местного населения ведь что надо: кровушки попить, баранов постричь. В смысле, Земля стала тренировочной базой и поставщиком наёмников. Размножайтесь, сапиенсы, и хохочите! Пушечное мясо. Короче, в целом для широких масс ничего не изменилось. Хохотунчики внешне смахивают на людей в тёмных очках, только это – не очки. Мерзкие, жуть. Наблюдательные, хитрые.
Ещё хохотунчики – долгожители. Ещё – они не нуждаются в специальных приспособлениях, чтобы жить в ближнем космосе большинства планет с атмосферой. Для захватчиков очень удобно.
Магда злилась и паниковала. Что если она застряла насовсем? Тут? В этом болоте? До конца дней? Спасите, помогите! Алеф Марат!
На земле Магда жила бессовестным магазинным воровством, реже – щипачеством и грабежами.
Экзотическая красотка с невинным личиком. Её охотно принимали работать в пирожковую или цветочный ларёк. Зря. Прихватив кассу, она сбегала, как только надоест, то есть, сразу. Рекорд – неделя аниматором в парке, из Магды получилась отличная кенгуру!


Одна вещь настойчиво вспоминалась Магде, которую, не особо и пытаясь, Марат ни в каком приближении не смог ей объяснить.
Наблюдая заезды ассов, всегда дружеские, без меркантильного интереса и даже символических призов, она удивлялась... Старички приветствовали победителя, восклицая одно из двух: «ну, убёг!» или «ай, догнал!» Первое вне всяких сомнений звучало подколом, второе – признанием мастерства. Триумфатор не оспаривал вердикт.
– Про что речь? – спрашивает Магда. – От чего убёг? Кого догнал?
– От поражения, – разводит руками Алеф Марат. – Победу.
– Но?.. Ну... Но ведь если первым пришёл, какая разница? Я совсем тупень что ли?
– Большая.
– Тупень?!
– Большая разница.
Ситуация начала проясняться, когда сама набегалась по чужой земле, живя на бегу. Для людей и хохотунчиков, для одичавших дворняг, Магда, как ветер в небе, метеорит. Автобаны перебегала, ненормальная. Бродячие собаки и те осмотрительней.
Всё время выигрывала, всё время убегала.


Перекрёсток.
– Справа никто не едет, слева никто не едет, чего мы стоим?! Плоский мир, четыре стороны, у нас с десяти всё в десять раз живей двигалось!
Раньше Магда думала, что эти пустые, остановившееся перекрёстки ждут кого-то, приземления космического челнока... Или хохотунчики силой заставляют людей замирать, сканируют их. Чего-то ждала от этих странных моментов. Теперь знала, что нет, и не ждала.
Топала ногой, била копытом и срывалась между потоками, пропадая на другой стороне улицы.
На родине её бесила зарегулированность, идеальные транспортные развязки, миллион знаков: как, на чём, куда. Ни произвольного ускорения, ни замедления, правила и сопротивление среды диктуют оптимальный вариант. Категорически диктуют, но оптимальный! Если бы могла вообразить, как на земле её станет бесить противоположное. Все якобы свободны, но в таком узком диапазоне, который под микроскопом не разглядеть! Свобода улиток, которые просто не могут быстрее! Тупых улиток, чьи подслеповатые глаза варианты просто не различают! В итоге – планета клонов. Для чужестранца поначалу это всегда так.
«Миллионы одинаковых имён, кетчупы и моющие средства – уникальны и неповторимы! Раса недоумков».


Хохотунчики устраивали вылазки и на Шаамбр, обычную с виду планету. Нельзя ли закрепиться на ней? Промышляли похищениями людей. В одну из прогулок Алеф с Бетой наткнулись на них при въезде в город. Катал её Марат считанные разы, тем сильней запало. Как нахлынут воспоминания – до слёз.
Развязка снижается к монументу Независимости над лоскутной зеленью полей-огородов.
Марат рассуждает вслух:
– Автострада, как бы – широкий фарватер, на самом деле – ниточка. Для середняка, она – как идеальная женщина. Ну, поняла, Бета? Как честная шлюха. Ему подходит. Все дороги ему открыты, понятны, и он не прочь побывать на них. Нормальный житейский расклад, но поверхностный... Чуть глубже взять, кар – это иголка, дорога – нитка. Не бери что попало, бери своё. Все свои, все – единственные. Не подстилка, покров на алтаре. Кто шлюха, а кто нет, это ты решаешь. Как решишь, так и будет. Любая дорога – девственница... Так повторял. Это я об учителе нашем, Бета Магда, тебе он прапрадед, не застала. Чисто прожил. Вот развилка... Что такое развилка, если всякая дорога – в нить толщиной? Не в два корпуса, в один. Не шире и на повороте. Суди сама, есть ли выбор, свобода это или несвобода?
Магда в своём репертуаре:
– Врубай ускорители! Взлетаем!
Но Алеф Марат, будто на простой машине, замедляется вместе с потоком на повороте к таможенным карантинным ангарам. Из-за угла разъезжаются мотоциклисты в наглухо тонированных чёрных очках.
– Иногда полезней постоять, Магда-Бет, подумать, оглядеться... А впрочем...
Набрать эсэмеску в полицию, – нашёл, где хохотунчики гнездятся, берите тёпленькими, – минутное дело.


– ...а впрочем.
Вертикальным ускорением их придавливает к сидениям. Герметичность и компенсаторная система, отреагировав через секундное замедление, восстанавливают баланс давления. Марат чертыхается: с запасом, добавился эффект невесомости.
Накатившись, облака раздвигаются, небо стремительно загустевает в синеву, в черноту... Как мелкие звёздочки – большой залп салюта, их кар преследуют шестеро мотоциклетчиков.
Ускорители взвывают, машина расправляет крылья, вильнув угрём во мрак, разворачивается и тормозит и на вираже. Слышны пропеллеры зависания «пло-лоп, пло-лоп...» Под техномузыку, растекаясь от восторга, Магда наблюдает в бинокль, как подслеповато рыщут мотоциклетчики, держа симметрию построения. Полуулыбка теплится в непроницаемых чертах Марата. Ещё вираж, он пикирует в центр узора, разрезав его восьмёркой, и резко уходит вниз. Гоняет и дразнит, пугает и притворяется расходующим остатки топлива, рисует фарами преследователей орнаменты в небе, и они подчиняются ему, как дети, как щенята!
Чтобы не спугнуть удачу, аттракцион, превосходящий все ожидания, Магда не смотрит прямо, не стреляет глазами. Алеф Марат не вопрошает изгибом брови: нечего, да? О, эта породистая черта приподнимать одну бровь, что у неё, что у него!
В машине ощутимо тянет серным дымком...
– Пристегните ремни, мы приближаемся к аду, – стандартно шутит Марат.
Так говорят, в смысле: пора дать машине отдохнуть. Или в споре притормозить.


Вспоминая, Магда шмыгнула носом, вот она и приблизилась вплотную, не притормозила вовремя.
Март бросает измываться над хохотунчиками, взмывает туда, откуда планета Шаамбр в профиль – вроде бейсбольного мяча.
Отодвигает кресло, привстаёт:
– Иди за руль. Сажай машину.
– Где?! Я не умею!
– Где хочешь. Внизу – твоя земля.
Кладёт её руки на штурвал-руле и мягко наклоняет... Кар уверенной ласточкой ныряет под облака, Магда упрямо тянет руль на себя. Правильно угадав, нажимает кнопку стоп-пропеллеров ради поцелуя. «Пло-лоп, пло-лоп...» На лобовом стекле – полупрозрачный амбровый лист. Весенний, пурпурные прожилки в кленовой ладони цвета морской волны. Единственное излишество в каре Марата, листок увянет в месяце амбр, дождётся своих.
Магда вспомнила и вздохнула... Его руки поверх её, холодных от восторга.
Воспоминания шли в реальном времени, реальность – чёрт знает, в каком безвременье.


Железная гусеница машин в пробке. Сочленения крыш от горизонта до угла, вместо лапок колёса.
– Это у них называется автомобильной пробкой? Это траурное шествие! Они все на кладбище выстроились!
Вчера у Бета Магды была важная дата, полгода со дня обручения, и что-то в ней сломалось. Представить не могла, что вот так, в одиночестве встретит амбровый месяц.
Поднос официантки запустила в кусты... «Пойти сплясать что ли? Очень весело. Ну и рожи, ещё и лыбятся». Ушла с танцевальной площадки...
Тростинка азиатской гибкой красоты, она стояла на переходе и первый раз в жизни никуда не спешила.
Минута красного света для неё вечность. Одуванчик пробился у поребрика.
«Цветок в асфальте, надо же... Сколько можно увидеть, пока стоишь...»
Неделя тоски высосала больше жизненных сил, чем месяцы беготни. И ведь ничего особенного не происходило. Небо глуше, ниже. Равномерная тяжесть земли сильней и сильней.
Настал и день, когда шагала, словно в глубоком песке. Тот же перекрёсток. Одуванчик успел отцвести. Половина его облетела. Красный свет. Машины стояли, и она стояла. Возможно, так надо?..


На светофоре загорелся зелёный свет. Подул ветер. Даже ветер медленно дует на земле. Пух одуванчика летел, пересекая на вывеске цвета флага родной планет Шаамбр...
«В правильной последовательности: жёлтый, шафраново-жёлтый, зелёный и узкая красная черта... Ностальгия. По привычке рвануть? Да куда спешить? На пыльный чердак? Под трубу теплоцентрали?»
Над воротами зависла проекционная вывеска: «Сад на четвёртой Ёсихо-тян и Ёсиаки-кун». Разве так называется эта улица?
«Люди, конечно, обожают привязать топонимику с именами покойников, а особенно – жестоко пострадавших, но где тогда предыдущие три улицы, названные в честь этой пары?»
Магда направила сканер в очках на иероглифы и умный гаджет перевёл: Ёсихо – радостная осень, Ёсиаки – хороший ребёнок... Да ведь это слова амбровой песенки! На четвёртой?.. Каре Шафран!
Через пять секунд Магда уже неслась по саду.


Что-то неуловимое затормозило её... Смущение, запахи... Здесь, как и на родине облетали клёны, костры листьев. Запах, конечно, другой...
Чтобы добавить ностальгии, Магда открыла брелок с пустым флаконом и вдохнула амбровую перченую сладость.
Связь ассоциаций? Ей почудился желанный, как секс, запах перегретой обшивки люксового кара... Пусть ещё почудится. Некуда спешить. Вообще идти некуда...
Магда зациклилась, как детский паровозик на кольцевой дорожке. Она шла всё медленней, дышала всё глубже... И неизвестно на котором круге вдруг упёрлась взглядом в этот люксовый кар, бестактно черневший, блистающий на газоне, впрочем, не касаясь колёсами травы.
Решивший отдышаться зверь, все двери распахнуты. Фары излучали фальшивую вывеску сада перед бампером.
Скрестив руки на груди, рядом стоял мужчина в тёмном костюме и смотрел на Магду, лёгким наклоном головы сообщая много... Но ничего лишнего.
– Алеф Марат!!! Бро-доминус-альфа-Марат!!!
Косая сажень в плечах, азиатские черты. Губы узкие, челюсть квадратная, улыбка – не частый гость, но бывает.
«Вот не зря болтают, что у нас драконы в роду!»


– ...а кто виноват? – рассуждал он, словно продолжая разговор. – Ты спешишь и всё время промахиваешься. Занос, перелёт. Мимо осени, мимо планеты.
Куда-то подевался голос.
– Мы нигде... – прошептала Магда. – Туман, будто дым без запаха... Я нехороший ребёнок, я пропустила радостную осень в саду амбровых клёнов...
Или нет?
Она только сейчас заметила, что наступила ночь.


В закрытом саду светились, источали благоухание амбровые шафранные листья, разбросанные поверх багряных, негромко высвеченных фонарями.
Алеф Марат зажигал спички и бросал вокруг, одну за другой, согревая ночь. Он снял пиджак, рубашка белела приоткрытыми створками дверей, амбр блестел на груди. Под ногами дым от листьев, янтарное зарево, в которое ложатся и пропадают с головой. Планета другая, а так всё на месте.
Кроме внезапно испарившейся самоуверенности.
– Ты, э?..
– Давно ли жду? Пустяки... Не верю своим глазам, ты научилась переходить дорогу по светофору. Ты освоила прогулку в парке...
Магда переминалась с ноги на ногу.
– Ну что, приступим? – поманил её Марат.
Шафран стелился по земле бете навстречу, окутывал, звал.
– Мы готовы? – утвердительно переспросил Алеф.
До ледяных кончиков пальцев – не готова! Ни на байке, ни в каре рядом этот холодок не добегал прямо к сердцу, как сейчас.
Магда кивнула и пошла навстречу медленно. Ещё медленней...
За два шага Алеф Марат не выдержал, притянул, рассмеялся:
– Умница, молодчинка! Вот видишь, так и надо: чем медленнее, тем точней, чем ближе, тем медленней. Вот так и достигают цели, уважительно, шаг за шагом... Иди ко мне.

–>   Отзывы (2)

04. Сад Евнуха Денатониума
04-Aug-20 23:57
Автор: agerise   Раздел: Проза
1.
Сад Евнуха Денатониума – это большой регулярный парк, как смерть светлый при любой погоде, горький-горький. Безлюдный. В квартале, где он расположен, жизнь замирает с подветренной стороны, настолько сильна горечь.
Когда-то Сад Евнуха был аптекарским, ботаническим садом.
Его оранжерею разрушил первый же одревесневший Денатониум, тепличные условия оказались ему не нужны. Все остальные растения в итоге тоже не выдержали соседства, и трансгенный Денатониум остался в парке один.
За ограду высокий человек может заглянуть, встав на цыпочки, вниз же она уходит на десять метров. Агатовая кладка, прочней камня не нашли. Тёсаные блоки клали на раствор, в составе которого был мёд. К счастью, миновав столетний рубеж, покрывшись корой, Денатониум очень медленно растёт. Но и такую ограду уже щербят побеги, тонкие корешки.
Ведя по ней морщинистой рукой, Дэд Тони ранним, росистым утром обходит периметр сада. Всякий раз намеревается оборвать самые злостные побеги, никогда этого не делает...


Размножается Денатониум лишь побегами, за что и назван евнухом. Генетики перестраховались от неограниченного распространения семенами.
У этого двудомного растения женские особи – ни зачем и ни к чему. Почвопокровная, хрупкая трава, непрерывно цветущая мелкими, с горошину пушистыми шариками. Они не горькие и не пахнут, к исходной белизне примешаны все мыслимые оттенки, словно попытки понравится, увлечь, соблазнить, но всё напрасно.
Мужские растения – одревесневающие лианы столетиями превращаются в корявые деревца. Покрывают стволы шатрами ветвящихся побегов с предельно горьким, нет – запредельно горьким запахом. В таком шатре дольше, чем на три вдоха-выдоха, пробыть невозможно.
Белый сад, стволы без коры, светло-зелёная листва, под солнцем – желтоватая, в тени – цвета морской волны. Гирлянды женских соцветий в ней тонут, на мужских побег выпускает два крошечных, полупрозрачных листа и сразу над ними – горький сияющий шарик. Отцветёт нескоро, тогда будет следующая развилка. Как будто сам Денатониум не выдерживает горечи и усмиряет свой рост.
Народное мнение таково, сверхъестественно горький аромат зависит от близости женских растений.
Дэд Тони маленькими шажками пересекает поляну, одетый в белое, пропадая в полуденном свете...


Сад чем-то подобен океаническому полюсу этой небольшой планеты, где нижний предел температур не поддаётся градусникам, где нет льда на поверхности, где он тяжелеет и уходит на дно. К берегам архипелага льдины выносит подводными течениями. Их истончает тепло от солнца, от массива суши, неторопливо влечёт обратно к полюсу.
Островные государства так хоронят мертвецов: укладывают на льдину и отпускают в океан. Верования отражают круговорот природного явления: пройдя через царство мёртвых, душа очищается добела и возвращается в новом теле. Аборты здесь – большой грех, гадания, кто кем был – бизнес множества прорицателей.
В отличие от полюса планеты, Сад Евнуха безлюден не всегда. Его берегут, за ним ухаживают. В респираторах, в защитных костюмах. Водят экскурсии. Парочки забегают, чтобы поклясться в вечной любви там, где ум ясен как хрустальный шар. Или расстаться там же, где не будет обмана и обиды, где сам увидишь, что – всё. Подростки прячут, зарывают в горькую землю то, что хотят скрыть или сохранить навеки. Часовня в углу принимает изгнание бесноватых на короткую службу раз в неделю. Повидимому, и священство слегка бесноватое, раз не способно на экзорцизмы каждый день даже за хороший навар!
Дэд Тони провожает их взглядом, прячет усмешку...


В его лице Сад Евнуха имеет постоянного обитателя.
Как выдерживает?.. Скольких врагов и охранителей сада он пережил, не впустив трубки изо рта. Выкорчевать пытались, воров гоняли, обносили колючкой.
Денатониум вывели в разгар борьбы с наркоманией, как нейтрализующую добавку к курительным смесям. Можно прививки делать, можно в воздухе распылять. Расчёт оправдался... Превзошёл все ожидания! Безвредные дозы оказались столь индивидуальны и малы, что их не удавалось высчитать точно, а все части растения от сока корней до бесплодной пыльцы при попадании внутрь – летальный яд... Но по сию пору люди желающие освободиться от какой-либо страсти или зависимости устремляются в Сад Евнуха, как со скалы в ледяной океан, за шоковым лечением.
Пустая трубка кочует из угла в угол беззубого рта...


Про Дэда Тони так и думают, что помирал от своей наркомании, но опомнился, тут и остался, и трубка осталась. Сгорбленный, лицо, как говорят, печёное яблоко. В его случае – подмёрзшее, от морозной горечи потрескавшееся рытвинами морщин, и бледное, ни кровинки. Седина, традиционные белые одежды несемейного, покинувшего род человека делают его совсем призраком. Глаза – хитрые... Впрочем, Дэд Тони смотрит себе под ноги, ни головы, ни глаз не поднимает, если раз в сто лет кто и наткнётся на него в саду.
В городе, в сувенирных магазинчиках вокруг, на базаре за честь считают подарить Деду Тони то, на чём остановил взгляд. Не голодает. Одежды всегда новы и белы. А тот, кому досталась его старая одежда, не может её хранить, источающую горечь. Сжигает, пеплом лечатся суеверные люди. Как за бездомным – вонь, за Дэдом Тони по городу идёт флёр холодной чистоты, смертельной горечи, люди перешёптываются, сторонятся, кланяются ему. Он затворник, настоящий призрак. Встретить Дэда Тони в городе шансов немногим больше, чем в саду. Родовое имя забыто, зовут – Дэд Тони, горького сада евнух.


Сад Евнуха просторен и нем. Тихо без птичьего щебета. Не гудят насекомые, не стрекочут кузнечики. На мощёных парковых дорожках нет ящериц. Лазоревый жаворонок овевает тонкой, прерывистой руладой безмолвие с огромной высоты. Не просто затишье, цитадель покоя, горечи и тишины.
Дэду Тони завидуют, хорошо быть призраком: перешёл некую грань и очутился за крепостной стеной. Завидуют, но сами не пытаются.
Иногда люди просят его совета, помощи. Заговаривают с ним. Дэд Тони не отвечает, но и не отталкивает. Он берёт за руку и ведёт либо прямо к ограде, либо кружным путём: уходи, всё пустяки, душа и тело, всё пройдёт.
От посещения Сада Евнуха в голове у кого-то пару дней, у иных полгода такая кристальная, звенящая, раскалывающаяся пустота, что не только речь теряют, забывают как есть и пить, тут уж не до личных проблем! В ауте глубокого отдыха некоторые болезни, действительно, проходят.
Горький воздух сада, как тотальная анестезия, стирает эмоциональную окраску всех без исключения мыслей и чувств, обесценивает грёзы, замораживает порывы. Он был бы смертелен, если бы его действие не распространялось и на него самого. Горечь – вот она, осталась, но разве это важно... Это не важно.


2.
В многодетных, обвешанных условностями кланах случаются кризисы с поиском новых имён.
Фатально близкие люди, они получили имена, словно предречение, она – Эдид, он – кратко, Эд.
Ревность старшего ребёнка к младшему, это не про них. Сестричка появилась в его жизни расцветающим утренним солнцем. Купания-кормления, первые шаги, первые слова, всё досталось ему, старшему брату. А дальше – лицей для девочек и встречи на каникулах.
Большая семья – хорошая, но довольно утомительная штука. Дети сбегали туда, где их не могли найти: на базар, на побережье, однажды – в Сад Евнуха. В азарте мнимого преследования перемахнули ограду, забежали далеко и остановились...
Эдид кружилась на разрушенном фундаменте оранжерейного крыльца, раскинув руки, запрокинув голову, пытаясь то не дышать, то полной грудью вдохнуть глубоко-глубоко... Что будет? Звон в ушах, голоса воспоминаний, голоса мыслей смешиваются и обрываются разом, будто канат: хлоп... Возвращаются тихие, присмиревшие. Хлоп: исчезают... Ну их вообще!
– А здесь не страшно, Эд!..
– Почему должно?
– Ты бывал здесь?
– Бывал, когда...
– ...когда?
– ...когда ты уезжала, Эдид.
К этому скомканному разговору они вернулись через пять лет.


В Саду Евнуха он научил Эдид курить, ответственный братик! Это показалось забавным: в алтарь антитабачного святилища пробраться и надымить! У них были манерные трубки-брелки... Всякую дурь к тому времени уже выкорчевали с планеты, так что, табак – самый настоящий из сувенирного магазина! Спички чиркались через одну, трубки раскуривались плохо, Сад Евнуха оглашался небывалым звонким смехом и если кто слышал его, бежал без оглядки, приняв за симптом близкого помешательства. Через некоторое время начало получаться. Среди слепящих горьких шариков, поникших ветвей, над гирляндами травянистого денатониума гуляли молочно белые змеи табачного дыма... Как пустота в горечи. Здесь табак не имел вкуса, но имел форму. Колечки догоняли кольца, пролетали насквозь, сталкивались, целовались...
Последний раз они сбежали в Сад Евнуха от гостей и приготовлений к совершеннолетию Эдид.
Она выдохнула отменно ровное, широкое кольцо дыма Эду в лицо. В обрамлении дыма он увидел её как никогда светлой, отдельной ото всего... И понял: нотка инцеста! Вот, что главное в его любви. Каких бы ни повстречалось, второй такой не будет. У Эдид – его глаза, с острыми уголками, с ультрамариновой синевой, обведшей карие радужки, это родовое.
Любовь без взаимности, чушь, выдумки. А инцест, не больше и не меньше, чем смерть.
Тысячекратно и безнадёжно они обсудили, что делать с тем, с чем ничего сделать нельзя. Встречались уже только в саду, приходили и уходили поодиночке. Смертельная горечь стала запахом их любви. Любовь победила горечь, сделала своим атрибутом.


Однажды наступил день, когда Эдид появилась из мечущихся под ветром белоснежных зарослей лицом светлей, чем они, в пику им – умиротворённой, в тон им – прохладной. Эду внове её холодок.
– Неужели разлюбила? – усмехнулся, на толику не веря тому, что говорит. – Какое счастье.
– Я знаю, что делать, Эд. Ты дождёшься меня? Я вернусь, принадлежащей другому роду.
– Эдид, послушай, ты можешь сто раз выйти замуж, развестись, овдоветь, но ты всё равно будешь принадлежать нашему роду!
– Ты дождёшься меня?
– Послушай...
– ...ты дождёшься? Эд?
– Да, – поклялся Эд, не зная в чём. – Я дождусь.
С тех пор ждал.


Судьба Эдид осталась тайной ото всех, кроме него. Сногсшибательная горечь убрала все завесы с глаз. Интуиция – блуждание на ощупь по сравнению с его ясновидением.
Когда Эдид пропала и таяли надежды её разыскать, он уже не выходил из Сада Евнуха телом, но не пребывал в нём душой. Поздним вечером на границе яви и сна, пытаясь окинуть взглядом всю планету разом – «...ведь где-то же есть она! Не она, так хоть кости её...» – Эд увидел синие льдины, на каких отправляют мёртвых в последнее плаванье. Ледяное море медленно забирало их в непроглядный ультрамарин. Полюс близок. Никто живой не видел этого. Наверное, это вообще невозможно увидеть тёплыми человеческими глазами.
Ночь. В зените – лучистая пентаграмма ноябрьского созвездия Открытый Конверт.
Океан. Пустые, синие, бессчётные, сталкивающиеся льдины плавно уходят в бездну.
Созвездие Конверта отдаляется, опускается к горизонту. Лучи всё слабей отражаются в сколах и гранях.
На одной из льдин вместо закутанного в саван тела Эд увидел прямо сидящую фигурку, прозрачную, давно ставшую льдом. Правая рука поднята в знак нерушимой клятвы: с большим пальцем на уровне глаз, указательным – вверх: небо видит, что я не лгу.
Эдид до смешного твёрдо верила в загробные сказки. Она родится в чужом клане. Она вернётся в Сад Евнуха и вдохнёт самый горький на свете, самый желанный воздух.
Эд не верил в сказки, но ждал. Чтобы ждать, не обязательно верить, даже удобнее без этого. Веру можно утратить, надежду можно утратить, зачем они? Он прожил два человеческих срока, горечь отменный консервант, неизвестно, сколько проживёт ещё.


3.
Белый, корявый ствол самого первого Денатониума. Вершина обломана, из трещин коры пошли новые побеги. На корнях стоит, как на слоновьих ногах. Дэд Тони присел, сгорбленной спиной в развилку. Достал спички, трубку вынул изо рта...
Но не случилось у него табака... Что ж, ладно. Пошарил под корнями, набил трубку сухими, невесомыми шариками и вдумчиво раскурил. На центральную аллею Сада Евнуха поплыл тонкий дымок, с каждой затяжкой становясь гуще, распадаясь на две извилистые реки, влекомые друг к другу, перекручивающиеся лентами. Трубка потрескивала. Колечки дыма бежали наперегонки, догоняя, сминая и сладострастно, точно пролетая насквозь.
Цветки быстро прогорают. Дэд Тони разочаровано вытряхнул пустой коробок, старый дурень, сделал последнюю затяжку и в просвет кроны пустил широкое кольцо дыма, недостижимого сладкого для всех остальных людей.
–>

03. Сад цепного горбуна Голиафа
03-Aug-20 01:36
Автор: agerise   Раздел: Проза
Калитка на щеколде. За ней сад Голиафа, буш за спиной. В спину толкает, гонит тёплый ветер от исхоженного вдоль и поперёк буша. Иди уже, заходи. Рука задерживается на калитке.
Прожил день и ладно, «во дворце» ты просто ночуешь. Работы с гербариями еще на четыре часа, и вырубишься от усталости на следующие восемь. С утра – обратно в предгорья. Шёлковый ветер, колючий песок, глинистые потрескавшиеся низины, дающие от песка передышку. Ходить низинами в сезон дождей ни-ни, опасно, зыбучие пески, промоины, а в сухие периоды – сколько угодно.
Дейв прикипел к низкорослым, причудливым кустарникам чужой степи, к её неожиданно питкому запаху. Круглый год в буше что-то цвело и отчаянно благоухало. Неказистое, незаметное, что именно – пойди, угадай! Чем он и занимался. Собирая гербарий, культивируя гибриды, исследуя термитники, муравейники, наблюдая за вылетами нектарных ос.
Но любви к нежным запахам края мешала собственная вонь оккупанта.
Что тебя ломает и душит? Пылит вдалеке «дворцовое сафари». Охота Рекса на дочерей горанов. Неужели долетает пыль? Она душит? Отвернись, закрой лицо рукавом.


Сад цепного горбуна Голиафа.
Калитка открывается с мягким треском шестерёнок, заменяющих петли, приятный звук. В глубине сада его тоже слышат, пока не реагируют.
Дорожка раздваивается. Прежде, чем свернуть вправо, Дейв оборачивается на другую развилку, где на пороге дома-шалаша его горбатый хозяин появляется невзначай.
Лицо типичного горана, крупные и суровые, неподвижные черты. Общая стать – человек с кабаньим загривком. Немолодой, кряжистый. Могучий, как хребты гор за бушем.
– Здравствуй.
– Го-ом...
Исподлобья узкие глаза возвращают приветствие, иногда подтверждаемое этим низким горанским: «Го-ом...» Снисходительно: на, здравствуй...
Всё. Разошлись.
Иногда они сталкиваются на дорожке.
Иногда обоим приходит в голову одним и тем же вечером поработать в саду. Горбуну – выполоть всё чужеродное до былинки, Дейву... Тоже что-нибудь... От большой тоски, лютого одиночества, омерзения к тем, среди кого числится сам.
Гибрид местного кизила с пивной черноплодкой созревает и бродит в гроздьях, не опадая. Что надо. Среди густых зарослей по земле – цепь: «шшшу...» Как змея. Дейв раздвигает ветки: «Здравствуй...» – «Го-ом». Глаза в глаза и всё, разминулись.
Скудный глоток чистой воды на брудершафт. Живую душу тут больше негде искать, по Дейва включительно.


Нет хуже курвы, чем наместник, временщик. Разве его подстилки, не суть, какого пола.
Дейв от начала не лгал себе, что при Рексе он нечто большее. Недолго сохранялась иллюзия, будто половинчатая оккупация планеты завершится установлением законной власти ставленников от местных племён. Иллюзия растаяла за месяц, а прошло уже десять да ещё пять, уму непостижимо, пятнадцать лет! На планете горанов сформировалась полноценная деспотия сбрендившего царька оккупантов в самом убогом варианте.
Дейв, получается, середину вырезал из своей жизни. Зачем, почему? Непонятно, день за днём.
Все, прибывшие с замполитом Рексом на корабле и помнившие, как его шпыняло командование, как чехвостило, эти давно мертвы. Для тех, кого вызывал Рекс, он – царь-государь, они, так или иначе – заложники.
Дейв – с того первого корабля. Он штатский, он ни во что не лезет, связной, ботаник, он выжил. Сорняки копал, телеграфировал, что диктовали. Если всех всё устраивает, ему какое дело?


Рекс, царь... Какое мелкотравчатое убожество.
Какие жалкие грёзы, оказывается, гнездились в щекастой башке пупса! В золото вырядился, на золоте сидит, с золотых подносов кроме халвы и овечьих мозгов жрёт только забродившие фрукты. Тоннами жрёт! И ничего, до сих пор не лопнул, живучая тварь.
Между тем, под светлыми бровями пупса моргают вполне расчётливые зенки. Мысль в них теплится одна, вполне достаточная: блюди, наместник, равновесие между пупом своего мирка и кормой – полной задницей, которая перевесит даже твоё нажратое пузо, если вдруг заиграешься. Поначалу Рекс дурковал, но для одноклеточного паразита образумился довольно скоро.
На стыке был эпизод...
Рекс решил, что в конце пира, – слов из песни не выкинешь... – отличная идея, полить «придворных» мочой. Да не просто так, спьяну прыгая на столе по золотым блюдам, а подзывая к «трону»... Он достаточно накачался пивом, чтобы никто не ушёл обделённым. Но окликнув Дейва, взглянув ему в лицо, государь внезапно протрезвел, поёжился, глазёнки отвёл и шланг тоже.
Больше между ними не случилось ни добра, ни зла.
Между Дейвом и остальными, таким образом, лёг непоправимый водораздел. Как он смотрел бы им в глаза? Как они ему, обсосанные?
Жизнь Дейва напоминала ему цепь под током, на которой сидел горбун Голиаф: снаружи изоляция, убийственное напряжение внутри. Смертная тоска. Когда их взгляды пересекались, мгновенная, животворящая гроза чуть разряжала невыносимую атмосферу.


Обитаемая часть засушливой планеты горанов была разделена между оккупантами и племенами, отошедшими в горы, наступило равновесие. Ни у одной стороны нет сил на полноценную атаку, лишь вылазки.
С одной стороны буша захватчиками пробурены скважины, здесь пышная растительность. За бушем – пустыня и низкие хребты, скрывающие остатки племён. Старые, выветрившиеся горы, охра и мел, известняк. В предгорьях на шипах кустов развешаны трофеи обеих сторон: мумии, кожа, скальпы. Всё старое. Дейв налюбовался сполна.
В горы он не заходил, в пустыне и буше его никто не трогал. Наверняка наблюдали. Почему так? Дейв не гадал. Наверное, потому что ходил без оружия.
Возвращаясь и уходя, иногда он проходил через сад Голиафа.
Когда-то в саду был зверинец Рекса, остался цепной горбун. Горан, опасный пленник. Рекс и собаки у его трона считали, что, проходя через сад Голиафа, Дейв так выказывает свою круть. Неизвестно откуда горбун способен броситься. Цепь под током, её не разомкнуть, через бетонную ограду она уходит под землю, до щитовой идёт в фундаменте. Но цепь и не звякнет, бесшумная в изоляции, зелёная в зелени. Страшно.
Цепной Голиаф – горбун? Не совсем. Мужчины их племён, как матёрые кабаны – плечистые, но низкорослые. Загривок горбом, звериная осанка делает горана ещё ниже.
Пленник из первых, захваченных живьём. Он показался наместнику живописным экспонатом – уродцем, годным для полноты картины.


– Эй, Голиаф, смотри, косточка, прыгай, допрыгнешь?
Рекс – навсегда Рекс, без вариантов.
Но с этого момента – дулелапый. Покалеченная рука скрючена, будто в фигу.
Наместник выл, катался по полу. Горана удерживали четверо на ошейнике, на растяжке. Хмурый кабан, обхватив кулаками волосатые предплечья, смотрел сквозь него в пустоту, и Рекс снова отвёл взгляд. Цугцванг. У самого пушка в кобуре, а выстрелить не смог. Приказать? Тогда следующим будет он, так и теряют власть.
Рекса достало на хорошую мину при плохой игре. Отмахнулся: приказал горбуна в саду приковать.


Утром деревьев по радиусу цепи, как не бывало, а из столбиков и дранки возник домик-шалаш. Рекс походил вокруг, близко сунуться не посмел. Голод и побои испробовал позже, не помогло. Харкнул и приказал кормить.
Со временем ландшафт сада преобразился: большие камни собраны, извлечены на поверхность, поставлены друг на друга пирамидами. Из растений истреблено – всё! – привозное. Оставлены гибриды рябины и сочных ветвящихся кактусов. Повсюду кустарник горанов, ломая на щепки который, Голиаф делал варганы, чтобы изводить ночами сторожевые посты однообразным: «иии-у-о...»
Промахнулись с пленником, не рассчитали силы, теперь слушайте музыку и обходите вокруг.


Пятнадцать лет Дейв проходил в буш этой калиткой, напиться тёплого ветра, предварив маленьким глотком прохладного, свежего воздуха: «Го-ом...»
Начало их перемирию положил случай.
В углу сада Дейв по весне искал грядку с многолетником, забылся и зашёл на территорию горана. Поздоровался. Попрощался с жизнью, но ушёл беспрепятственно. Ушёл живым. С тех пор они обменивались кратким приветственным взглядом. Не каждый день, не дольше кивка. Иначе – что тебе тут зоопарк?..
В отличие от Рекса Дейв не считал местных зверями. Легенда, что они недоумки, предназначалась для вновь прибывших.
Из комнаты связного до щитовой – два шага, чтобы дёрнуть рубильник и отключить цепь. Голиаф не мог этого знать, но знал совершенно точно, как и то, что этого не произойдёт, раз уже не произошло. И Дейв знал, что получает в качестве одолжения. «Го-ом...» За пределами сада о Голиафе он не думал, как о своей совести.


Гораны ненавидели тёмную, густую зелень, насаждённую захватчиками. Кустарники буша охристы, ажурны, перед бурей они светлые, будто под солнцем. Листва узкая, напоминает ворсистые иглы.
Дейв наблюдал, с каким выражением Голиаф пытается в ясный день разглядеть горы в дымке, как нюхает сухую колючку...
Однажды выдался случай сделать и ему одолжение.
Вернувшись из буша, Дейв решил набрать вялой ягоды на посадку, раз сама не падает. Поздняя осень, по местным сезонам время сеять, черенковать. Голиаф оказался рядом и сделал нетипичный для себя жест: снял колючку с его куртки. Заискивающее движение руки озадачило Дейва, но не ввело в заблуждение. Целью была сама колючка, горбун её посадил. Она проросла, но затем начала увядать...
Дейв отрешённо задумался: способна ли подобная мелочь, став последней соломинкой, переломить хребет такому кабану.
Сгорбленная фигура. Не шелохнётся. Что, скорбь, ярость?
А ведь в буше этот чертополох, душистый в цветении, беспощадный к одежде встречается только на сухом жёлтом мху... И Дейв принёс этот мох. Не перевязав подарок бантиком, конечно, а вроде как для красоты, обложить клумбу...
В огромных ладонях горбуна жёлтые бархатные комья лежали как цыплята...
Собственно история их неотношений этим полностью исчерпывается.


Через пятнадцать лет история сделала кувырок.
Империя, забросившая оккупантов на планету горанов, посыпалась на глазах. Племена горанов тем временем восстановили численность, накопив силу не вдвое, не втрое, а с десятикратным запасом и показали оккупантам, что такое ад на чуждой земле. Это была лавина, сель. Последовательно: катапульты, дальнобойные луки... Топоры, мачете... Дубины с гвоздями...
Дейва оглушило, поволокло и выбросило в саду. Ни чьё лезвие не коснулось его.


Цепной горбун стоял свободен.
Младшая, пятнадцатилетняя дочка, которой ещё позволено, висела на отце, – «странно, она-то вообще не должна его помнить...» – остальные четырнадцать застыли в ряд, почтительные, отличаясь по росту так, что линейку можно положить на головы.
Голиаф отстранил девочку и направился к Дейву, с ошейником в руке, волоча железные звенья по дорожке. Изоляция сорвана, цепь обесточена.
Ошейник, согнутый из половинной дуги, холодом и тяжестью лёг на ключицы в полном сознании железной правоты, и они словно ждали его. Горбун продел в дырки звено от цепи, пальцами зажав концы наперекрест. Всё правильно, сто процентов.
Неожиданно Дейв увидел себя стариком. Через десять да ещё пять лет, на этой же цепи, в этом же саду. Но зрелище не напугало его. Внешнее и внутреннее наконец-то пришли в гармонию.
«Интересно, какая из твоих дочерей будет приносить мне кашу по будням и бродящую мякоть кактуса по праздникам? В день Цветения Буша... В день Триумфа Горанов... – подумал он. – Приходи сам хотя бы иногда. Теперь я буду произносить «го-ом...» и, клянусь, ни слова больше».

–>

02. Сад влюблённого Бжелы
31-Jul-20 18:26
Автор: agerise   Раздел: Проза
Миротворцы окончательно снимали базы.
Они покидали блуждающий спутник пяти планет – Аю с не меньшим сожалением, чем Аю отпускала загостившихся легионеров, необходимость в которых отпала уже давно. Прижились, обустроились. Завели местные знакомства, дружбы, браки. На торговлю контрафактом смотрели сквозь пальцы, хотя поначалу это был важный пункт соглашения. Споров не улаживали, враждующих сторон не разделяли за неимением таковых. Спорили на зелёной Аю только кроны за свет, дрались – в лужах лазурные воробьи.
Купались, чирикали...
Легионер вышагивает мимо низких, по колено символических заборов из песчаника. За ними не сады, клумбы, лужайки придомовые. Настоящий сад далеко в лабиринте каждого домохозяйства, и господин сожжет родовое гнездо дотла, но не пропустит в сад чужака.
Парадная форма такая парадная... Запах от неё старый и волнующий одновременно, небудничный. Пластины нагрудников давят. Лычки переливаются, как надкрылья жука. К сорока годам сделалась тесна, к чести легионера – на мускулах, а не на пузе, как у штабных. Скрипят.
Когда последний раз надевал? В пределах Аю и в рейдах эти кожаные латы не нужны.
Он идёт попрощаться. Бронзовый легионер, полковник, Джон Август Романо.


– Бжела, почему тебя не назвали, как мужчину, шмелём? – пристаёт он к старику, шутками разбавлял горечь расставания.
Светлая веранда, пол из струганных досок. Из мебели – плита, растопленная по утреннему холоду, чайник на ней, размером и клокотанием подобный извергающемуся вулкану. Сервант, низкий стол без скатерти, табуретки.
Сухощавый, прямой старик взбивает чай метёлкой и улыбается в никуда:
– Донне бчела села на руку, когда она пасьянс ражкладывала для отца моего... Матриа Донна сказжала: «Быть ему – бжела...»
Романо знает и эту историю и местные приметы. А о чём ещё говорить?
Он, считай, вырос на Аю, повзрослел. Добросовестной организаторской работой и редкими, но лютыми вылазками до бронзы дослужился. Как же целительно после рейда возвращаться не в казарму, а в свой особнячок! Особенно после вмешательства в этнические конфликты. Не под душ вставать, а погружаться в озеро Руби! Всё, лафа кончилась.


Тихий, замедленный ритм жизни сложился на Аю постепенно, в противовес горячему от природы характеру аборигенов. Ох, не сразу и не без эксцессов. Зря, что ли они – ссыльные? Рецидивисты. Сколько поколений сменилось, уже – раса другая, кровеносная система изменилась, гортань. Речь стала жужжащая, а характер остался – ещё тот.
«Интересный у них тон кожи. Близость планеты Церера-хот сказывается, а шляп не носят».
Узкие губы старика желты, череп от бровей – аметистовый с мраморными прожилками вен. Кожа, как папиросная бумага. Волевые черты, заклеймённые печатью сильных страстей, размыты и смягчены годами. Веки редко поднимаются больше, чем наполовину. Когда поднимаются – беда. По крайней мере, ахтунг!
Романо протягивает руку за чашкой и кожаные щитки на плече скрипят.
Хозяин скрывает улыбку: легионер при параде. Такими пару недель разгуливают новоприбывшие курсанты, на третью переодеваясь невзначай в местный хлопок свободного кроя.


– Я знаю, что тебя беспокоит, Романо...
А Романо ничего особенно не беспокоит, во всяком случае, он так считал с утра.
– ...то же, что и зовёт, – продолжает старик. – Что там ты не будешь хозяин себе. Тебе приказжут, и тебя понесёт. Оглядываться – ни возможности, ни нужды. Послушай и поверь... Молодость, как заря над озером Руби, казжется, что лес горит. Но разве это настоящий пожар? Разве вскипает вода в Руби? Я чудом дожил до старости, и я помню этот жар в груди, ударяющий то в голову, то ниже пояса. А чаще всего, и туда и туда. Любовниц у меня было не счесть, и ту, которую не взял с боем, как бы хороша ни была, я мало ценил. Прежний её дон мне – за аперитив. Не веришь? Думаешь, я морщинистым сразу родился?
– Верю, Бжела. Ведь не случайно миротворцы осели тут. По-честному, с оборзевшими подселенцами вы бы и сами справились, но...
– ...легион с контрабанды ничего бы не поимел?.. – усмехнулся старик. – Не прими за сарказм. Вам хорожшо было и нам неплохо.
– Я перебил тебя.
– Нет, я сам перебился. Так вот, со временем я стал затухать. Огонь угас, дым растаял, в серждце осталось кострище, тихий жар. Не больше его размером, угли под золой. Серждцу вровень, оно не мешало мне жить. И вот тогда, Романо, когда тёплым во мне осталось только сердце, я осознал, что и не жил прежде. Жизни не чувствовал, ничего не понимал... Тогда, судьбе было угодно, я влюбился, Романо. Старым, почти стариком. Моё серждце больше не горело, не разрывалось, но это тепло затмило всё, что я познал в моложости. Когда видел её, я останавливался, и всё останавливалось. Серждце растекалось, как желток по глазунье. Мне ничего было не надо. Слушать, смотреть.
Романо качает чашку в руке, наблюдает чаинку в белом кружке дна. Необычный для жителя Аю монолог. Откровенный, личный. Как реагировать? Что надо сказать?
Старик понимает:
– Думаешь, Романо, что это Бжела разболтался? Нет, Романо, не просто так. Бжела приглашает тебя на прощание в покрытый сад.

Хорошо, что за спиной стенка, Романо с табуретки не упал.
Для донов Аю, «покрытый сад» – гарем, священное, чистое место. Не важно, живут в нём супруги или нет, или отродясь их не бывало. Чистое, не как алтарь, но, как внутренности, кишки. Те доны, которые не женятся, а лишь мальчиков покупают на базаре, водят их не дальше прихожей, а любимых – не дальше гостиной. В покрытом дворике живут исключительно супруги с хозяином. Как исключение – Матриа Донну принимают в покрытом саду, она куда угодно имеет право зайти.
Кашлянув, Романо кидает взгляд на полуприкрытые веки хозяина, насмешливо дрогнувшие в ответ...
– Не знаю, что и сказать...
– Ничего не говори. Пойдём. По пути я расскажу, кто она.
– И кто же, – прикладывая руку к груди, соревнуясь в любезности с хозяином перед узкой дверью, вежливо любопытствует Романо.
Путаные узкие коридоры.
– Контрабандистка. Вас перебрасывают на основную станцию не миротворствовать, да? Крушить Аид-шесть? Покончить с источником заразы?..
– Она с Аида-шесть?! Бжела... Ты знаешь, я не выдам, я тебя не подставлю. Но зачем...
– ...Романо, никак не затем, чтобы устраивать проверку на вжшивость старому другу при расставании... Нагнись, низкая арка... Проходи...
Легионер ныряет под убелённую вьюнком арку, склонившись в поясном поклоне, парадные латы скрипят, и он кажется себе гигантским стимпанк роботом.


Бжела не совсем точно выразился. Юное, подвластное угасанию, но не увяданию, существо было не контрабандисткой, а контрабандой...
Представившись на автомате, целуя холодное запястье, как принято здесь, Романо слушает грохот сердца. Контролирует лицо, пытается смотреть строго в глаза, сев на скамью, уперев руки в колени. Обменялись улыбками и парой фраз. Она быстро отлучилась куда-то. Какое счастье.
Романо готов поверить, что сердце старика может откликнуться теплом на подобное, но тогда Бжела не преувеличил, он преуменьшил. Это громадней лесного пожара.
Легионера непредвиденное знакомство ударило в сердце трёхгранным клинком, зазубренным по всем трём граням.
«Аид-шесть, поставщик ада во все концы вселенной. Наслаждением станет разбомбить его до космической пыли. Они не люди, не преступники, не мутанты, они те, кого не надо во вселенной. Целиком и полностью. Точка».


Чрезвычайно прост и доходен был бизнес Аида-шесть.
Неплодородных планет и станций полно в космосе, а вот существ, лишённых потребности в пище, что-то пока не обнаружено. Аид – крупная, чернозёмная планета, ощерившаяся базами киднепперов, киллеров, всякой мрази. Но помимо пушек на ней есть и собственное производство – инкубаторы, интернаты. Сеялки и саженцы. А курьеров нет... Курьеры и есть саженцы.
Такая система: плодовый скороспелый сорт продавать сразу в горшках с землёй.
Курьер прибывает, его кладут на землю, лопаткой, она прилагается, разбивают голову, дробят грудную клетку и присыпают тело тем, что имеется, хоть обрывками газет, хоть металлическими опилками. В тени либо на свету, в сырости или в сухости, инструкция прилагается – вуаля!.. Через пару дней – ростки, через неделю – съедобная зелень. Плодовое деревце придётся месяц ждать, но не больше, Аид-шесть – гарантирует!
Курьеров называли, кто «куры», кто «гурри» – гурии. В их теле заключён огромный запас питательных веществ, медленно расходуемый под ноль. Курьеры не сбегали, даже будучи осведомлены о своей судьбе. Они запрограммированы на распад, они обречены.
Маленький штришок от создателей. Помимо инструкции и лопатки, почему не добавить клиенту симпатичный бонус? Ведь гурий можно использовать не только в качестве удобрения. Генетической матрицей для гурри выбирались самые красивые девушки. Экстерьер делился по классам: три возраста, три цвета кожи...
«Полковник херов, бронзовый легионер, с повышением тебя, взяточник! Приятного трибунала».
Романо вообразить не мог, что весёлую речку лаве от контрабандных товаров питает и такой ручеёк, прямиком из Аида.


Сад восходил к холму ковром незабудок, но поднимался на него единственным, подобным кипарису, деревцем. Синяя туя. Родовое древо Матрии Донны имеют право сажать три главные линии её клана.
«Бжела – королевских кровей? Не знал...»
Благоухание можжевельника бросали порывы тёплого ветра то к дому, то дальше, к беседкам за холмом. Романо удивился, что с улочки не виден готический, тёмный до синевы шпиль кроны. Другой бы высадил тую у входа, напоказ. Бжела – в глубине покрытого сада.
«Подлинно королевских».
У подножия деревца гость и хозяин обошлись без лавочки. Сухая прогретая земля. Мох желтый, на камнях многоцветные лишайники.
Бжела, похлопывая по мху, признаёт отрешённо:
– Аю не очень плодородна, да...
Романо пропускает мимо ушей. Он уже пишет доклад на себя, к стенке встаёт и старается думать об этом, а не о глазах гурри. Спрятаться от глаз гурри...
«...виновен, цельсь, пли!»
Дышит, как будто не взошёл на холм, а бежал в гору. Кожаные латы скрипят, трещит шнуровка, отлетает крючок за крючком.
Опережая, старик спрашивает его:
– Сколько, думаешь, туе Матрии Донны лет, Романо? До прибытия миротворцев она посажена, до вас, успокойся.
– То есть, с тех пор посылок не было?
Бжела смеётся, выдавая хищный нрав:
– Отчего же? Были... Мы предъявили претензию на всхожесть... Так убедительно, что прилетел селекционер. Чудное дело? Прилетел как миленький. Вот с него-то удобрение никудышное получилось! Да и чего там, горстка золы, не про что говорить... С тех пор – не было.
– Как её зовут?
– Гури, так и зовут. Не мог звать иначе, когда я услыжшал с её губ это: «Гурри...»
– Она страдает? – Романо хлопает себя по лбу. – Прости!
– Нет. Но срок продлить невозможно. Законсервировать – да, но после пробужденья... Да не будем, зжачем тебе...
– ...надо, говори.
– Первые пятьдесят лет она бодрствовала час, полтора. В сутки. Последний год напротив. Гури – однолетник, и ноябрь заканчивается... Романо, синяя туя Матрии Донны высажена в день, когда я ждал посылку, по задумке должна бы стоять в цветнике... Я не знал, что и у кого заказываю.
– Бжела, а почему она такая? Как против ветра, по мелководью идёт?
– Как ты сказал? Ну, да. Не по воде, а сама вода и есть. Ей теперь нельзя стоять долго на одном месте, утопает. Лежать на земле нельзя. Одежду надевать. Едва согреется или наоборот, замёрзнет: облако вокруг, радуги, капли, дождь, вода... Её жизнь утекает в прямом смысле слова.
Гурри используются, как грунт и как полив, а в экстремальных обстоятельствах могут быть разделены на минеральные составляющие и питьевую воду.
– Мне пора.
– Боишься увидеть её ещё раз?
– Предпочёл бы сдохнуть. Если можно.
– Глупыжш... Извини, я по-стариковски. Любовь, как оказалось...
– ...я не любил, я только трахался. Знал, что правильно делаю!.. Но – спасибо за предупреждение.
– Я повожу тебя, Романо.


Они проходят через сад, дом, лабиринт коридоров, веранду, где к чайному запаху примешивается смолянистый, можжевеловый. Он следует за легионером и стариком по пыльным, высохшим после утреннего дождя проулкам...
На горизонте зелёное поле пересекает бетонная взлетно-посадочная полоса. Из пяти планет в облачный день ни одной не видно. С запада облака подкрашены аметистовым преломлением близкой Цереры-хот.
– Счастливо, Романо, удачного рейда. Желаю ненадолго зависнуть на базе, обустроиться в каком-то живом уголке. Любовь, как выяснилось, Романо... Чуть не забыл!
Бжела принимается хлопать себя, шарить в рукавах-карманах, бормоча:
– У неё поразительная интуиция, Романо... Когда я рассказал, что миротворцы уходят, Гури встревожилась и спросила, из северного ли сектора прилетели за вами корабли. Я не знал, мне как-то ни к чему... Взгляни, говорит, не в строну ли Аида-шесть они развёрнуты носами? Именно, в его сторону. Тогда она попросила тебе передать... Кому-нибудь из легиона... Вот!
Четырьмя углами в центр сложенное, запечатанное письмо.


Они обнимаются. Бжела хлопает Романо по плечам и, не оборачиваясь, шагает обратно через поле. Сухой, прямой. Ему есть, куда спешить.
Хруст ломкого, тонкого сургуча. Послание немногословно, вежливо и смертельно. Бисерный почерк.
Романо пробегает глазами две строки, складывает бумагу.
Ожидая посадку, он любуется аметистовыми северными облаками, розовеющими к зениту, где:
«Кто бы ты ни был, могущественный и справедливый легионер, выслушай меня.
Я знаю, куда и зачем ты направляешься, и я просто хочу сказать тебе, что мы, гурри – есть. Нас много, мы там живём».
–>

01. Сад хромого Авеля Али
29-Jul-20 00:55
Автор: agerise   Раздел: Проза
– Ноябрь...
Заиндевелые силуэты низкорослых плодовых деревьев, на одной руке их сочтёшь. Долгожители, подстать хозяину. То там, то здесь ещё трепыхается жёлтый лист в бахроме инея. Ни травы, ни цветника. Болтливый летом и зимой, ручей перебегает двор. Каменная кладка невысокой стеной, ворота отсутствуют, как таковые. К чему они, безлюдье.
Проём в стене притягивает взгляд, беспокоит надеждой. Подслеповат Авель Али, заслезились от света глаза, не различают там вдалеке засушливых, остывших просторов, лишь размытое пятно и мнящегося сгорбленного путника.
– Нынче свидимся, чую. Пора бы, давно уж...
Постояв на крыльце, Авель Али спускается в сад, ступая одной ногой твёрдо, другую подтягивает. Из-под стёганого халата лысый, крысиный хвост волочится следом по трём дощатым ступенькам: прыг-прыг-прыг... Холодный чистый воздух. Пьёшь, как живую воду, благословение.
За ночь плод граната треснул на ветке. Под косыми лучами зари, сквозь поволоку инея зёрна горят, как драгоценные камни. Забытые на блюде сливы, из белого сорта оттаивая каплями, возвращаются в фиолетовую спелость.
– Хоть бы сегодня пришёл! Последние ведь, сладкие. Сливы он любит, да и мягко ему, без зубов-то... Расстелю-ка я коврики заранее. А то, пока прихромаешь туда, пока обратно... Должен придти. Сегодня придёт точно.



Угасание земли, всей планеты, в смысле, было тихим, как последний день ноября. Между тем, прозрачный, тихий ноябрь длился нескончаемо, оглядывал степные просторы, ища и не находя, кому первый выпавший снег оставить прощальным даром. Если никто его не увидит, так не бывать и декабрю. Год уходил вместе с припозднившимися обитателями. Без суеты. Они не противились и не спешили, некуда торопиться.
С обитателями, но не людьми. Про них и речи нет, давно сожжённых яростными лучами фатального, затянувшегося на столетия, лета. Зато другим созданиям жара пришлась по душе... Терпимо... Неплохо!.. Кости прогревает насквозь. Поля заброшенные, колосья скороспелые, вкусно пахнущие жареным под сумасшедшим солнцем...
Они... Это так грубо звучит, но как иначе сказать? Они это – мутантные крысы. Люди – крысы.



Нехитрый сюжет: люди тестировали и синтезировали лекарства, выращивали запчасти для себя в телах лабораторных животных, параллельно уничтожая друг друга и среду обитания. Второе получалось гораздо успешней, многовековой навык! Природные экосистемы, заскрипев, покосились и рухнули. Человеческую цивилизацию рогатый кто-то, — не поручусь, что корова, — как языком слизал.
Мутантные крысы вышли из пыточных камер, вивариев, инкубаторов. Донорские, стерильные линии. Они не размножались, но жили стократно против людей. Агрессивность отсутствовала вчистую. Ростом с людей, прямоходящие, сообразительные, живучие на зависть тем, кому не суждено им позавидовать.
Треть из них ещё выглядела подобно гигантским крысам, остальные – совершенно как люди. Голый крысиный хвост имелся, олицетворение бесстыдства: мы не экспериментируем на людях, это животные, на них можно.



Сезоны сбились, оледенение подступало.
Год тянулся за пятьдесят, за сто лет... Сбились со счёта. Каждое новое обжигающее лето было короче, умеренней предыдущего, а зимы длинны и суровы.
Из растений с восторгом приняли изменения климата мутантные же сорта плодовых деревьев.
Руины городов заброшены, там дышать нечем и жрать нечего.
Очагами новой цивилизации стали крысиные деревни, с подземным сообщением, садами, огородами. Золотой век был не долог, но всё же он был.
Однолетние, огородные растения не выдержали ухудшение климата. Умножились плодовые сады, но и эти постепенно сходили на нет. Население естественным образом начало стареть и убывать. Деревни разбились на хутора. Хутора стали одинокими лачугами: жилище при садике.
Вымерла линия крысоголовых сапиенсов, о них горевали все. Добром вспоминали шустрых, ласковых собратьев, изобретательных. Умелое племя. В руины культуры, оставшиеся от людей, много хорошего было привнесено слабыми, ловкими лапками, не сжимавшимися в кулак. Острые коготки уверенно держали и гитару, и карандаш, и плотницкие инструменты.
Линия "великанов" своей смертью ушла в следующую зиму.
А человекообразные подзадержались. Разбрелись. Вокруг пустынное, степное, дважды руинированное пространство.



Когда вышли из инкубаторов, они были молоды, постепенно делались стары... Удивительно, да? Небывалый случай.
Горизонты пусты и чисты. От угрозы, от надежды. По низеньким до щиколотки, сухим колосьям ветер волны гонит. Метёлки пушистые, ость колючая, зерно мелкое и жёсткое, не питательное. Добывать его трудно.
В этом году случилась весна, когда огород Авель Али не попытался сажать. Ручей, из-под западной стены во двор забегая, через размытую кладку на восток уходя, лепетал бесполезно, для красоты и радости. Чтоб сильней журчал, разговаривал с ним, Авель Али подкопал и столкнул валун в русло. Вот и славно... Холодный-холодный ручей, подземные воды, он в июле был ледяным.
В июле, который, чудилось, вовеки не закончиться, но кончился и октябрь...
– Персики ещё в подполе, ящик до верху, выберу поспелей.... Спускаться-то тяжело. Зачем всё убрал? Дурень старый. Так и быть, спущусь.
Запасов дикого зерна Авель Али тоже не сделал, усмехался: не пригодится.
Интуицией зверя он предчувствовал: грядёт зима, которая не уступит власть, единожды заполучив её. Но кожей зверя, невидимыми вибриссами на круглом азиатском лице чуял иное: ноябрь этой зиме – старший, единокровный брат. Захочет, уступит власть, а не захочет, не отдаст вовеки.
Над степью и в сентябре, и в ноябре пребывало торжественное небо самой середины лета. На йоту не изменилось. Купы облаков яркие до рези... Лазурь вызывающе, бирюзово тепла... Летнее небо, необъятное, головокружительное, как верхний горный перевал, откуда оба склона, как на ладони. Налево склон рыжий от солнца, направо синий от теней, сгущающихся к горизонту, проколотому насквозь ранней звездой.



Авель Али пришёл сюда в долину через такие горные отроги и больше не путешествовал.
Самый счастливый день в жизни для него, робинзона по доброй воле, наступил, когда завидел путников хвостатых. Он не вернулся, значит, условия подходящие. Племя в обговоренный срок последовало за ним. Стосковаться успел за время одинокого перехода и несколько жалких месяцев ожидания. Какое прекрасное зрелище: сиротливая вереница собратьев в полях...
Его друг, Старый Али, уводя это племя в сторону Азии, предложил взять родовым местное имя. Потом, шутя, личные имена выдумывал, раздавал щедрой рукой, начитанный. Всякие разные имена: исторические, книжные, на удачу, по месту рождения... Кому позаковыристей? Налетай! Кому со смыслом? Сейчас обмозгуем... А себе имени не выдумал, на своём инкубаторе если и видел табличку, то промолчал, оставшись безымянным – Старым Али.
Весёлые они были, племя Али, любопытные. Вынюхивали, как тут люди жили до них. Чем дышали, какие песни пели, дрались за что? Старый Али научил соплеменников читать, а до того вслух им сказки читал, выдумывал небылицы, умный, хитрющий и лубочно простой.
Он же придумал, как траву мягчить солнцем и водой, вату делать, чтоб подбивать халаты. Толстые халаты защищали от лучей, злых во всякое время года и дня, на заре и в полдень. А голову ни платки, ни остроконечные, валяные шапки не защищали, головы облысели совсем...
Старый Али умел ориентироваться по картам и выбрал удачное направление миграции. Большая его заслуга. Когда усилились ветра, возникла идея поискать укрытия за горами. Туда на разведку идти Авель Али вызвался неожиданно для себя самого.
За горами открылась ещё более солнечная равнина, но тише, и много ручьёв.



Давние, давние воспоминания... Дома соседей уже опустели и обветшали, норы обвалились, сады плодоносили дичками и грустью.
На бывшей околице, в саду без ручья, с одним колодцем, его старый друг обхаживал пару кривых яблонек, грушу и жидкие кусты барбариса.
А у Авеля Али был гранат. Плодоносящий. Граната ради Старый Али навещал его, повыколупывать сладких зёрен. Правда, задумавшись, он разбирал не больше какой-то четвертинки. За беседой же в рот попадало и вовсе несколько штук...
Авель Али наполнял пиалы чаем, принесённым ещё с той стороны гор. По-стариковски тяжело они садились на коврики в тень южной стены, скрываясь летом от солнца, осенью от ветра. Садились близко, но не слишком, напротив, но вполоборота. После традиционного спора Авелю Али удавалось уступить гостю единственную, словно камень жёсткую подушку. Старый Али раскрывал принесённую книгу и начинал читать. Стихи. Переживший людей, местной земли колорит. Он читал, не глядя в разворот, мельком посматривая на друга, обычно – в прибывающее звёздами глубокое небо. С ходом времени ленточка закладки перемещалась по страницам всё медленней и, наконец, избрала один разворот, как племя Али – долину за горами для умиротворённого исхода.
Авель Али помнил эти четверостишия наизусть. Угадывал, на которой строке в этот раз затихнет голос. Бесшумно отбивал ритм стиха концом лысого хвоста. А вот у Старого Али хвоста не видали. Говорит, что ему отрезали сразу. Врёт, наверное, никогда и не было, стесняется, что совсем мутант.
Авель Али слушал и удивлялся, как раньше они могли яростно спорить над теми же книгами, над историей, политикой, надо всем людским, ушедшим в небытие: так оно было устроено ли эдак? Что люди творили, зачем? Какая разница.
Не угадывал он только день, когда Старый Али доберётся к нему. Сам не навещал, – смешно сказать! – от времени пустяшной ссоры. Первым извинился тот, кто был не виновен в размолвке и прав по существу! Обычное дело. Кто не счёл за труд придти. Затем так и повелось, что Старый Али бредёт через степь, Авель Али его ждёт и встречает. А теперь ноги болели, на околицу не дойти.
– Придёт... Чувствую, должен! Сегодня придёт...



Старый Али успел прежде заката.
Тащится сгорбленная фигурка, останавливается передохнуть. На полпути, не выпуская суковатой палки, распрямилась и помахала рукой.
В отсутствующих воротах старики приветствовали друг друга глубокими ироничными поклонами. Кратким взглядом приласкав лицо напротив, за отчерком новых морщин. Не последняя ли встреча? Так и днесь была последняя, и та, в тёплом августе. К чему загадывать.
Авель Али зажёг масло в плошке, хотя зелёное небо даёт свет почти до самой зари. Старый Али удовлетворённо кивнул, опустил взгляд в книгу и воспарил им к своей любимой нежно-голубой, подмигивающей звезде...
«Сейчас прозвучит эта строка...» – думает Авель Али.
– Посети меня в одиночестве моём, – читает Старый Али её самую.
«Вторая не начнётся...»
Верно... Лишь ручей бормочет.
Послезакатное сизое облако уводит Старого Али в дремоту.
- Первый лист упал... – шёпотом заканчивает Авель Али.
И думает: «А последние всё держатся...»



Один старик, поджав ноги, сидит. Азиатское круглое лицо склонено к мерцающему озерцу плошки. Спит, нет? Прищурился, улыбаясь. На отлёте в кончике гибкого хвоста стынет пиала с чаем.
«Хотел бы я, Старый Али, и дальше идти за тобой, как все мы сюда пришли... След в след. Потому что, Старый Али, я верю тебе. Но ещё больше согласен, готов первым идти. Уйти за снежные горы. Там тебя ждать готов. А ты не спеши. Сложи на зиму, что у тебя и что у меня скопилось. В подполе ящик с персиками. На северном крыльце сушёные сливы. Хватит до января. Эти январи стали, как клещи, трескаются стены, свистит в щелях пурга...»
Приобернувшись к нему, молчит другой старик под гранатовым деревом. На книжном развороте темнеют коричневые руки. Они посадили гранатовый саженец когда-то. Кожа сухая, старческая, когти сточенные от земледельческих работ. Совсем плоское, широконосое лицо. Брови остались черными, а ресницы, как сожгло, нет ресниц. Небу раскрытую книгу читает. Спит? Да наверняка. Улыбается.



Над степью молодой месяц, небывалой величины серп. Низко-низко полулежит, тонкий до осязаемый остроты. Просится в руку, заглядывается на сухие метёлки колосьев, но все сроки вышли.
Там в сумраке, где в одну сторону волнами причёсана степь, проходящий ноябрь встретился со своей не рождённой сестрой. Оба холодные, оба ветреные. Смотрят мимо, кто на луну, кто под ноги, тихо спорят о чём-то под шорох степной травы.
–>

В стороне наших привязанностей
28-Apr-20 01:12
Автор: Олег Гарандин   Раздел: Проза
1

Старомодная леность всё больше забирает шику и летит спящим в карете провизор младенческих сновидений, которому всегда хотелось наговорить много умного, а получалось что-нибудь из биологического анализа Сантаяны о превратностях детской восприимчивости. Леность, впрочем, метафорическая, и мгновенно исчезнет, как только прервётся пустыня антрактом и зрительские симпатии, наступая друг другу на ноги, отыщут буфет или тех суетливых продавцов всякой всячины, обольстительно вертящих ими повсюду. С белой соплёй на воротнике, не выпуская руки, тянущую за собой сзади в людскую гущу, можно ещё видеть мороженщика в запятнанном халате, как тот, засучив рукава и очень довольный чем-то, вываливает из утробы лотка ядовито дымящиеся ледяные глыбы. Тогда люди начинают вертеть головами, искать другой лоток, и когда достаётся последнее, покоробленное и изменившее форму, это успевание производит впечатление, если не судьбоносности, то довольно определенного чувства ладности с внешним миром. Его периодические измены здравому ходу вещей, и постоянная жажда выкинуть колено в самую неподходящую минуту здравия, как видно, не всегда соответствуют тому положению, когда трапеции качаются в вышине, а взгляд уже перестал находить на них сумасшедшего гимнаста; когда внутренность оркестровой галёрки не освещена и только блестит медной трубой, а в целых зарослях пюпитров стоит такой огромный и громкий барабан, каких верно нигде больше не бывает. Тогда, в предвкушении очередной травли, испуганные львы нервно снуют по клеткам и вместо бойкой и вкусной лани согласны на кашу и, можно предположить, что для них отвратительную. Ничего божественного и доброго, положим, здесь нет, – люди, устав от периодического блужданья, снова усядутся на свои места, тонкая резинка шара послушно возвратит его в ладонь, и таинственный фокусник, которым так рьяно пытались завлечь и который всю ночь мерещился в бликах окон, не вызовет особенного изумления, а попросту в чем-то красном, похожем на те же шторы, опустится из-под купола цирка, и все представление, в конечном счете, сведется к черному ящику и затянувшемуся в уме вопросу – вылезет из него хоть кто-нибудь. Впрочем, львы зрелищно раскрывали и облизывали пасти, перепрыгивали с тумбы на тумбу, ждали очередного кнута; испуганно-смелый дрессировщик то шел на них, то пятился, и после сложного трюка был, наконец, съеден, растворился в воздухе, отразился в ледяной косности ночи. Неожиданно растаяв, зима вновь разразилась кавалькадой встреч и витринные манекены, тупо уставившись на каждого проходившего, явили в глазах выражение жалости. Множество людских, кукольных, сказочно-балаганных представлений было в тот незабвенный год. Пустынные площади долго хранили потом отзвуки гармониста и песни здоровенных баб, а изумрудные стёкла, стёкла фиолетовые, белые, как кипень, стёкла, матовые, тающие при каждом открытии окна, бирюзовым отражаясь или тем сущим архаичным синим цветом в высоком всплеске гирляндных огней, снова набухали, лопались и рождались в черепичной скорлупе крыш. Следствием случайной оттепели, – такими были сосульки, – и изменив формы одним мановением взгляда, – такими были и мы когда-то, – внушали они своей изменчивой природой ещё одну причину глядеть под небеса. Ночь отразилась в этих стёклах, и шёл, наклоняясь на поворотах, трамвай, – день был, в общем, не безполезный, если рассудить и развенчать его на мельчайшие эпизоды, – едва ли тогда покажется, что там, на галёрке, по-прежнему стоит дирижер, весьма неосязаемый, и что хочет, то и играет.
Пролетающий в трамвайных окнах каждый такой пейзаж родом из другого мира, множественные преобразования идей, мыслей, лиц, а за ними переулков, улиц и зданий, выглядят теперь не менее изящно, настраивают на привычный лад, и желание вновь ощутить эту мнимость, давно уставшую от слишком пристального невнимания и откровенно позабывшую старые имена, уже не кажется таким трагичным, и знакомое чувство утраты, заходя за эйфорию его соприкасающихся с настоящей минутой откровений, как обращённое фасадом здание, является обыкновенным великолепием этой ретроспективы. Безпорядочное мелькание уводит взгляд в сторону, и за перелистыванием взятой в дорогу книги, остановит как-нибудь засмотреться на линию зданий, пролетающих единообразно, на суетное движенье улиц и темные провалы подворотен в них, и всё, что можно увидеть и чего не успела унять сонная череда застолблённых циферблатов, слагается и оценивается любя, и чего попытаться понять – не самая плохая идея. «Лучше бы взять налима», – послышалось и почему то запомнилось в очереди к мороженщику, а когда акробат сделал сальто под куполом, кто-то из сидящих сзади крикнул «блистательно» и грянули аплодисменты. Один человек в вязанном джемпере, сидящий во втором ряду и которому, по-видимому, не понравился возглас, обернулся за спину, но никого не увидел. А уже через час долго ждали, пока принесут пальто, елки у входа блестели особенно ярко, и развивался на ветру тряпичный клоун, в тех жалких обновах сказочного торжества над благоразумием роста и огромностью шаровар, приличных кошмару, а не детскому празднику. И ночной город проехали быстро, будто цирк находился в соседнем дворе, у Дома быта стояли кариатиды, с шапками набекрень, и пустые улицы, при большом освещении уличных окон, не казались странными. «Блистательно», – послышалось и потом из гостиной, и долго витало по квартире с нотой презрения в голосе, когда повесив рубашку на стул, уходил по коридору, помешивая чай.
Гулкое и широкое становится ближе в погонных пролётах городского транспорта, тоже торопливого и пустого, никогда не умеющего понять своего последнего вагона и нагоняющего сон до самой конечной станции на поэта – тонкого и злого на перекатах колёс, тщетного и обескровленного созвучиями, и уже невозможно понять, где начинается дар, а где выверенная годами привычка так изъясняться. Время начинает движиться иначе, чтобы можно было вменить ему условия и правила; череда лет, демонстративно равнодушных к значению дат, полных самой простой формальности насчитать своё, перестаёт быть долгим, – дорога пуста, и законченная линия набережной лаконична мостом и отрицает дальнейшую заботу о безконечности за ним могущих быть, но не случившихся впечатлений. Иначе ничего бы не значили осыпи большого формата домов, уснувших аллей, стариков-памятников; в отражённом их облике неосязаемой была бы самая их старость, по которой их узнают, или та детская жуть темноты подворотен с единственным фонарём вдали или тот согбенный летами быт в окошках первых этажей зданий, который до сих пор виден под мерное раскачивание абажура, будто кто по-прежнему ходит там, в сутолоке страшных кухонь и исполинских книжных шкапов, и откуда, точно со страниц постоянно подсовываемой книги, смотрят пусто и не всегда смотрят глазами те взгляды, меры и площади, заваленные, быть может, снегом, заставленные, быть может, мебелью, оставленные, быть может, не с тем, чтобы быть возвращению, а чтобы дать понять, что не время устаёт, а устают от времени. Но бывает ли такой состав, бывает ли такая субстанция, чтобы сделать пейзаж сносным, усилить его движение во времени, узнать это время и найти его отроческую глубину? Нужда в этом приходит слишком поздно, отчётлива в позднем ощущении безысходности настоящего, когда нечего о многом говорить, и когда великолепие очертаний в своих гармоничных отождествлениях с бездарными догмами и практическими соображениями, практически невозможно. Бывает. В тускло освещённых витринах с медленно падающим снежком, в глубине ночной залы, стоит роскошный диван, на котором по ночам сидят привидения. Просто время, определяемое отсутствием невероятных вещей, привыкло к своему состоянию здесь, и много потеряло в своем состоянии там, ставшем невероятным. Гремящий в портфеле пенал, пустые, в ожидании перемен, коридоры школы, и тот странный затхлый запах сырых яблок, бумажек и учительских духов, о которых помнят и в семьдесят лет, только умножают желание говорить об этом. Учительский взгляд , запрокинув голову, всё ещё ходит между рядами, и по-прежнему оставляет на спинке стула шаль; ряды домов и долгая шарада витрин, афиш и молчаливая освещённость ночного города, выглядят так же уютно, и, без сомнения, всё это выглядит именно так. Есть нечто неподвижное в чувствах, словах, мыслях, оставленное во времени и перевязанное чёрной лентой. Есть нечто незыблемое в страшных по ночам фресках и в заснеженном пьедестале с дымной на плече трубой. Долгая игра теней многое изменив в своих очертаниях обозначает оконечность каждого пути пустой скамейкой и пустой урной. Но есть другое постоянство, которое вмещая в себя и это, требует серьёзного отношения к другим морщинам на лбу, дабы дать сложной пластичности очертаний остановиться. Тогда старая, как старый патефон, мелодия, запорошенная метелью отроческих отречений от сонного, недюжинного воспоминания полноты и гармонии, громко звучит из подорожных окон, когда возвращение по узким петербургским переулкам в сопровождении гитары известного барда, ухлопывающего слова в три ноты («Да он пьян», – говаривала нянька, прислушиваясь), кажется возвращением в былую спёртость, в былую безпечность времени, условием которого всегда было – не быть слишком вдумчивым в подобные возвращения. Но это только на первый взгляд. Отец, послушно держа моток шерсти, нехотя соглашается, – действительность меньше всего сопротивляется, когда её сопровождает тишина, – дом опускается в невесомость от времени, в его лестную ностальгию, – нянька опять за вязанием, отец, с поездным билетом в кармане, остроумно и обстоятельно критикует материнский пасьянс, где выпала ему дорога, за окном шелестит снег, возвращая былому былую мягкость – и скрип кресел, и неубранные чашки на столе, и кошка на рояле, с которого десять лет убирали бюст Данте, почти фарфоровая кошка. Тогда на вопрос – стоит ли обхватывать мир, когда он пробу на прикосновения не принимает, не прочно соединив все другие соотношения, только расслышав иносказательное, и ещё сильно сомневается в них, – следует ответить утвердительно – стоит. В знакомом движении руки, набрасывающем на окна всю тяжесть штор, и в которых, за вечным снегом, виден одинокий трамвай, уходящий и изгаженный по бокам грязью, – и знамя на углу универмага, парчовое и тоже грязное, навевают серость и скуку, – это движение, в своей простоте отчаяния, уже само по себе являет нечто сакральное. Но, кое-кто, по-прежнему, чтобы войти в комнату, дергает ручку вниз, а надо бы вверх, и никак не даёт досмотреть интереснейшую картину, где в сложной мимике жестов больше понятен не смысл, а умноженные надвое руки. Когда это было? Полученный по существу неуд удлиняет дорогу и людская немощь людского взгляда за полчаса неуёмной ходьбы уже не вызывает отвращения, и больше занимает мысль – что скажет мама, когда увидит такое противоречие своим ожиданиям? Переживания скоро обмякнут и опустятся на дно страниц, не многим взволнованны будут, кажется, и эти, – человеку чужда летопись событий заурядных, не много скажут ему и даты или в той пелерине изменчивых форм за утренним перебором лекарственных склянок на прикроватном столике, явившейся к нему по утру гатчинский протоиерей, в таких же нечетких формах, но едва ли когда-нибудь можно было предположить, с каким перебоем сердца может вспомниться учительская бородавка с торчащим из нее волоском! В каком году? Знакомая интонация голоса выводит из класса, и только, но в безполезных, поначалу, воплях было своё понимание величины, – домашняя интонация истерзана молчаливыми противоречиями. Не похожее на монументальное чувство сквера, чувство перегиба моста, чувство не умеющее исчезать случайно, которого страстно любят в самом себе, само по себе редко влюблено в точно такое же чувство. Потому, няньку, открывающую двери мыча, нельзя было любить за её формы, – она достаточно допотопна, и не была знакома с портретистами. Но отсутствие важной иезуитской черты смешивать случайности со случайностями, хорошее знание изначальных значений слов, умело суживали разговор обеда, справедливо рассудив что «два» не «три», к разговору за ужином. И потому отец, перелистывая газету, ничего не говорил, а в окне, за редкой светопроводимостью одной и той же картины, бежала вверх полоска лунного света, до которой всегда хотелось прикоснуться рукой. И потому в каждом таком доме генерировались одни и те же цвета многими поколениями, при могущей быть скудости выбора, и самые вещи, купленные посторонним, попав в дом, могли видоизменяться.
Яркая сторона идей видна теперь в каждом отороченном занавеской закате, и скорость возвращения зависит теперь не от вещей, не любящих изменять своим местам, а от других превращений, – улиц в сугробы, старенькой цветочницы, с полными корзинами цветов, в мрачную элегию. Ещё живые мотивы сна вторят им, говорят им «да», и как бы ни было всё это похоже на правду, всё же хорошо, что не всегда расплываются они в своём безмерии, и не тяжелее, чем ранец на отлёте в руке, и не тяжелее, чем морок случайных встреч, к тридцати годам, как огромный шар, катящийся по улице. Желтая листва разлетается по аллеям, в обмороке снегопада пропадает Нева, проходит декабрь и уборочные машины, опустив щетки, упрямо расчищают дорогу. Ночные перегибы сна кажутся неправдоподобны потому, что у человека есть привычка просыпаться, и аспид в серую мглу – шпиль Адмиралтейства – отблёскивая льдом, теперь лишь аспид, а не шпиль. И эти же расстояния сна, ещё не совсем опомнившись от мягкой перины воображения, делают дорогу короче, как путь. Если кто-нибудь умел на ощупь попробовать утреннюю суть идомого страха, то есть великолепие городской зимней природы в её натуральном виде, то первопричиной его были разобранные внутренности витражей и заспанных силуэтов в них, когда магазины ещё не открылись. У человека просыпается аппетит гораздо позднее, чем просыпается он сам, сознание возвращается к нему медленно, каждое движение ещё слишком зыбко, чтобы можно было добиться нужного результата, и когда сквозь снежную мглу вдруг грянет собор, и эта нота прозвучит особенно тяжело и пронзительно, о том, какой он фантастически смутный, о том, какой он холодный и пустой, можно будет сказать многое.
Влиянию черных теней на каменных заборах подвержен каждый человек, никак не умеющий понять, что увеличиваясь вдвое, боли не чувствует. Так растут кости у ребенка, и он, жуя кашу, безсознательно чувствует этот хруст. Тогда все вещи покупаются на вырост, всё усложняется, и такая сложность на старости лет не редко заканчивается смешно, но напоминает о смерти, в детстве – оно проще, в отрочестве – по-разному. Скрип снега – и прочная, совершенная оправа каждого встречного возможно и мнима тогда, возможно и долга, как сто лет, но о величине такой длительности по-настоящему умалчивается и не говорится даже вполголоса Влияние этой минуты продлится если не вечность, то только потому, что метры начинают считать, и каждая минута превращена, таким образом, в плавное течение дат, в которых никогда ни плавности не было, при таких измерениях (потому, что человеческая мера это – пядь), ни ума уже очень долго. А поспешность детворы по такому ночному и, в сущности, страшному городу, сделанному на века, но начавшему ломаться сразу, выглядит так же невозможно и вызывает спросить, – хорошо ли он знает, кто куда идёт, у кого какие расстояния на будущий день, и нужно ли ехать ещё одну остановку, чтобы как-нибудь проехать первый урок, который так непонятен в детстве.

2

На малых расстояниях переходы из одного состояния в другое, учитывая заслугу времени и не обращая внимания на трансформацию этого времени в менее существенную форму бытия, в детском возрасте не столь обременительны и отзывчивы. И каждая ступенька, ещё плохо выметенная временем, от блаженного, иллюзорного трепета до мысов новеньких, не стоптанных и ещё красных ботинок – вот единственная, должно быть, потуга сознания, которая, чтобы застегнуть ремешок на пути к будущему, похожа на реверанс.
Час времени, и год, и век, узаконенные таинственностью чисел и запечатлённые ими в настольном календаре, до известной поры не имеют никакого смысла, не подразумевают под собой ничего серьёзно ценного, за исключением тех обязательств и проповедей, которые следует исполнять и, ещё не понимая некоторых лингвистических находок, слушать. Воображения не подразумевается вовсе и станет оно уместно только по прошествии многих лет, когда придётся дополнять медленно превращавшееся в бездарную догму окружение разными фееричными вольностями. Мир понемногу опустеет, и выравнивать время, начинавшее сбиваться на повышенной ноте дыхания, станет возможным только под аккомпанемент запахов и звуков, судорожно воскресших на переходе этого бытия в более ощутимую форму, – отразившего умопомрачительный свод неба, спугнувшего голубей с крыши соседнего дома, пролистнувшего страницу книги, оставленной на парковой скамейке, и так же подозрительно раскрывшего двери, подсовывая вдруг трамвай, с его вечным желанием отвезти куда-нибудь.
Остатки зимнего пейзажа растекаясь в сонных очертаниях побережья не обещают изменить интонацию наступающего дня. И та малая величина всегда только ожидаемых человеческих радостей полностью растратят себя в быстрый почерк, и будет оно слишком важно это ожидание, облизывая на ходу подолы фееричных платьев, распахивая на ходу клетчатую подкладку пальто, и с примитивным грохотом то открывая, то закрывая форточки. Наполнится ими понемногу и Сенная площадь, на которой так широко было шагать в утренние часы. Мир понемногу обрастет словесными парадоксами только к вечеру, когда обволакивая сомнительную реальность скорым приближением сна, вечные будни заберут в свой порочный круг каждую случайную привязанность. И еще не скоро за насущными делом, в виде оборванных и искалеченных судеб, уйдут от нас прочь и детская линия мостов над серебрящейся волной канала, и смеющиеся за окном листья в позднем своем ботаническом коллапсе, и старческая забывчивость, которая, зачастив по старому переулку, оставит на скамейке трещотку от велосипедного колеса. А дальше, за далью пока не случившихся расстояний, уже виден следующий поворот, тихая улочка, закончившись проливным дождём, оступится восвояси, и тогда уже, когда совсем некуда будет идти, на смену робкого и поначалу непривычного старческого изумления, послышится знакомый мотив пещер.
Остановись время как-нибудь на тысячелетие раньше, и с помощью тех же простых слов, не доросших до сонета, отрезви оно нерасторопного скептика быстротой идеи, всё устроилось бы как нельзя лучше, – глядишь, и проснулась бы в детской люльке новая Гиперборея, пестрая и сытая, и каждая мелочь, так надолго запропастившаяся в глубоких ящиках, выкатила бы из нее настоящую грусть сожалений. Ввиду наступившей оттепели начнут вспыхивать зонты не вовремя взятые с собой, и снимая варежку появится из под них рука, на ощупь пробуя воздух. Лестная для ног поспешность действий распространится не только в области эмоциональной стороны человеческого восприятия, где необязательно знать (а узнав, не обязательно помнить), «куда и зачем», но распространится повсеместно. Умывание, похожее на омовение, завтрак, не похожий на молебен. И сколько в детской утренней свежести бывает чувства гармонии с внешним миров, ровно столько усилий воображения понадобится городским оградам, чтобы по знакомым улочкам довести его до новых поворотов.
И подняв подбородок повыше, городские часы непременно найдут каждому взгляду область ещё более наивную, – высвечивая изумительным блеском лужи бульваров, перебирая ветками солнечный луч, освещая своим допотопным светом мрачный переулок, оглушая по утру весенним возгласом каждого встречного, что непременно загородит собой громады окон, в сорном своём безумии непривычных и от того плохо усваиваемых отражений, перевернет видимое вспять, а сторонняя свежесть Конюшенной, наперекор фантазии, возьмёт да и выкатит на проезжую часть гоголевский тарантас. И тогда, во всей этой какофонии звуков и безмерной суеты, разлетится вскачь самая возможность что-либо по-настоящему образумить, навязать летящему воображению свою волю, уйдёт в прошлое самая жажда каких бы то ни было раскаяний, за очевидной, в сущности, безвинностью бутафорских грёз, – и едва ли когда-нибудь аналитический ум почерпнёт что-либо ценного из области восприятий, проходя мимо.
Отбросив пинцетом плавники сомнамбулы, влияние оказываемое вчерашней убежденностью в правоте пророка таинств не выдавать, окажется не совсем разумным, чтобы возводить на этих основаниях здание. И какой бы безнадёжной ни была жажда отречения от всего, что свойственно человеку после десяти столетий тяжелого похмелья (в младенчестве ему можно только материнское молоко, независимо ни от каких причастий), трамвайные линии больше не провисают под тяжестью личных заслуг. И вот тогда, красивая девочка подошед к окну захохочет на него глядя, да так звонко, что слышно её «ой не могу» на улице. Хохочут жесты деревьев, трамвайные линии, ветер; в авоське несут молоко, сигналит клаксон, девочка покажет язык и отойдет от окна. Многое мог бы застать он врасплох из набивших оскомину ходячих истин и устоять на ногах, кабы не брал про запас фобии незыблемых истин как одно, не переводил сиё на латынь, затем снова пытался возвратить слова к первоначальному смыслу, чтобы получить другое. Всякая сколько-нибудь стоящая идея, претендующая на путёвку в жизнь, отправляя энтузиаста в мрачную сферу методологии, тем уязвима, что вынуждена исключить всё то, что противоречит её заповедям, И, наверное, отсюда, впоследствии, с тех самых минут, когда, улыбнувшись, улицы забывают свой страх и каждому неровному шагу отдают свою доверенность, само отречение от легких, призрачных, не устоявшихся форм (которых заменить не чем), и каким бы сомнением не сопровождалась тусклая поволока утр, каждое действие, возвращая всё на круги своя, преисполнено ожиданий других закономерностей, – как отголоски спелых чешуйчатых грёз в том, что на самом деле касается жестов, подразумевает оттепель, хохот, такой вот бант на спине. Никто не узнает этой протяженности во времени до мелочей, с присущим благоразумием. Никто на самом деле не придаст большого значения далеким датам, лирическим отступлениям. Затянутые льдом надписи на крепостных стенах сложат имена в известную связь, и совсем не заботясь о сохранности исторических памятников, превосходно станут гармонировать и с выступом крепостной стены, и с трёхсотлетней «древностью». «Зайдите в другое время, пожалуйста. Бога ради…» скажут они мимоходом. Надменный взгляд прикроет веки и отвернётся, а далекое время, будто вспомнив о чем-то своём, увлеченно заглянет в детскую комнату, и хорошо запомнит патетику сбитых сливок и материнского молчания во время оно.
У дорогих сердцу вещей век либо слишком долог либо слишком короток. Но те из них, которые не имеют таких особенностей, занимая отведенные им домашним уютом места, когда-нибудь освободятся из плена, и когда взгляд, привыкший вглядываться в огромные расстояния во времени, остановится на них, у каждого физиономиста должно возникнуть множество принципиальных вопросов касающихся образов представлений, и было бы не лишнее узнать, какие ощущения испытывают сами предметы, потерявшие свои особенности, и которые, не смотря на это, все-таки каждый день, в той исключительно молчаливой тревоге сомнений, преисполнены, должно быть, того огромного сокровенного желания заметить человеческой забывчивости весьма простую, детского соображения, мысль: чем больше человек занят устройством и глобализацией своих общих понятии, по мере забвения придаточных, тем сильнее в нём трагизм потери удовольствий, в принципе доступных.
Обязательность таких различий, благо не существуют, благо не срываются ещё в глубокую пропасть желание узнать, постичь, припрятать всё это до поры до времени, и спасительно далека мрачная настойчивость вечерних газет и та редкая минута, глупо похожая на вдохновение, когда через тридцать лет, в известный час, неизвестно по какому признаку выбранный докучливым соседом для своих визитов, войдёт он в комнату и скажет: « Э, батенька, да вы обалдели здесь за вашими книгами!» Дым из трубы на заснеженном побережье, обведет своим телом утреннюю серость очертаний, и уже будет виден сквозь провисшую снасть проводов этот легкий озноб, вдохновенное отрезвление тяжелого утреннего часа. Издалека донесётся звук заводского сигнала, заторопится, загудит ещё. По утрам рассудок не почувствует признаков дегенеративного сознания, и благополучно вместив в себя это утро, начнёт насвистывать при хорошем настроении, и не станет искать виновника свиста. До этого невообразимо далеко ещё, и нельзя дойти в том множестве неосторожных шагов между количеством луж и качеством отражений.
Праздничный день, такой душистый и звонкий, по заснеженным паркам и аллеям города, никогда не вбирающий в себя гомона и крика – снег заглушает и гомон, и крик, – никогда не кажущийся ни старым, ни новым, ни стилизованными, смешно зазывая на немножко похожий на человека в паранойе праздник, с бесконечными призраками опоссумов и арен, и не умеющих сказать вечное иначе, как только повышением на октаву голоса – снег заглушает и октаву, – или похожий на корабль, с обледенелыми мачтами, какой, верно, всё стоит там, на набережной, с таким же обледенелым на мостике капитаном, – в безконечно тающей перспективе улиц и проспектов, никогда не умевших завершить свою эпопею зданий и сквозняков как-нибудь без угроз,– потому, что одна коробка открывается выразительно легко, и хлопок хлопушки, и конфеты, и морс, и ещё неизвестно какая мистика услужливо грохочут по направлению к тому откровенному счастью, где обещать сомнительного возможно даже без лишних уточнений и вер, – и когда не бывает ничего прелестней приехавшего бородатого мужика в тёртой пижаме и такой же феи в странном сиреневом платье, когда по раскрытии другой коробки, взгляд их будет похож на взгляд курсистки на Софийский собор, – так вот этот праздничный день, в своем плащёвом звёздном эфире, не наступил ещё.
Он только близится, освещая снежные опахала деревьев и от малейшего дуновения ветерка, смахивает с них серебристую пыль. Всё густо, плотно, томительно. Крепкий воздух, когда вдыхаешь его глубоко, наполняет грудь безотчётным восторгом, и скрипнувшая не вовремя половица и грохот входной двери, такие густые и вольные, дополнят предновогоднюю гармонию очаровательным диссонансом. Время длится долго, проходит много мучительных дней, обескураживая страстную неделю суетными обещаниями сделать мелкопоместный быт более сговорчивым, и начинает с того панического бегства от тех утомительно скучных вечеров, когда вообще мало чего происходит. Люди меняют возраст, как звери меняют шкуру в такие дни, становятся невнимательны к настоящим требованиям рассудка, и мнительная, вздорная, дурная жажда неожиданных прикосновений, с массой анатомических отзывов о выросшем на дюйм ребенке, заканчиваются у них довольно просто, – калейдоскопом, легшим на цветную картинку книжки, еще одним крейсером «Аврора», который с удивлением обнаружит своего двойника на шкафу, и, уже раскрывшиеся в широкой улыбке, физиономия, потребует если не счастья, то хотя бы заслуженной благодарности.
Откровение же, когда не касаемо крови, не такая уж сложная вещь («спасибо большое», а на земле нет такой религии, где откровения не касаются крови), но заострённая на детском молчании мысль ищет выхода, и не найдя его, останавливается на тех самых примитивных замечаниях, после которых дарвинская теория эволюции оказывается единственно верной. В прихожей горы пальто, шапок; столп света, падающий из гостиной в коридор; шумно говорят, выходят из уборной, хлопая подтяжками; а классическая мозаика разных интересных и неинтересных штук, которые они принесли, уже начнут загромождать нужные для других целей пустоты дома, и очень скоро познакомятся с той отдаленной комнатой, где им придётся находить общий язык с вековым хламом и раритетом никому ненужных вещей, о происхождении которых, было много детских домыслов и шокирующих ответов, и сундучное наследие которых (платья, шпоры, табакерки), не умеют вынести самой сдержанной критики.
Тысяча девятьсот семидесятый год, с прекрасной луной, возвратившей ему немного смысла, а накануне курантов пятнадцатиминутную признательность за все изгнания и прочие пустяки, скользнёт скоро в вечность. Год досрочного ухода из младенчества прямо в будничную риторику слов и детства. Затем время станет инертным, и тогда за людьми в длинном пальто, медленно сужаться переулки и улицы, ширина и глубь, не могущие уже вместить прежнего распорядка дня. И как последний фотографический снимок, следующий за постоянством материнских глаз и заботы нянькиного фартука, самым возвышенным и волнующим эпизодом уходящего времени, остаётся та картина, когда кто-то принёс в дом настоящий, весь в снегу, цветок и поставил его в вазу на столе. Тени упали на скатерть, снег, осторожно подтаяв, оставил бриллиантовую каплю на лепестке, – и, забывая о своём вечном стоянии на краю бездны, плохо понимая жизнеустойчивость сего безнадежно скучного людского мира, всё же до сих пор есть простая и крепкая уверенность в том, что ещё не высохла.


1989



–>

Ветошь
23-Apr-20 03:41
Автор: agerise   Раздел: Проза
11. 00
Взрослые совсем не понимают ребёнка: что хочет, чего боится. Не представляют, кто ему друг, а кто враг. Почему, едва стемнело за окнами, лучшее место - на углу стола, возле лампы, но не в кругу света. Подходящие для вечеров игры - самые тихие, и разговаривать надо шёпотом, если не нельзя промолчать. Главное не уходить в свою спальню как можно дольше, под любым предлогом. А взрослые отправляют: иди, поздно уже, смотри какая темень. То-то и оно, что темень. Ничего не понимают и не интересно им.
Влада уже не ребёнок. Первый курс, жизнь в чужом городе. Общажная жизнь. Серая зима. За окном сумрак, в ноуте свет и пятьдесят открытых вкладок. Не до воспоминаний.
Соседки разъехались, она осталась. Подработка, то-сё. Влада одна в комнате и на этаже общежития, спасибо, не прогнали. Непривычно тихо, и шумно по-другому. Корпуса ремонтируют, окна меняют. Жуткие сквозняки гоняют запах краски, одуреешь. Что-то подобное уже было...
******* ******* *******
В детстве, ещё до школы Влада пару недель жила у бабки по отцу, в частном доме, с его сёстрами и полоумным братом. Тётки её любили и баловали. Не успела толком соскучится, как пришлось возвращаться домой, в почти отремонтированную квартиру. Шухер случился, и Владу мигом забрали. Она не помнила, какой именно шухер.
Помнила свой посвежевший дом, отдельную комнату, которой у неё раньше не было. Помнила все окна распахнутыми настежь, выветривали краску. Днём это радовало, в маленьком городке хорошо: за кустами выпивохи гогочут, на деревьях птички поют. Ближе к ночи Влада начинала напряжённо ждать. Когда же их закроют, когда, когда!.. До песка в глазах она наблюдала за окнами. Родителям хоть бы хны. Неужели они не понимают, не чувствуют? Наконец-то вопрос: "Ты не замёрзла?" Влада изо всех сил кивает головой, демонстративно поёживаясь, сама - как печка.
Тогда-то всё и случилось впервые… Беда, дичь какая-то непонятная, беспричинная, кажется.
******* ******* *******
Владе повезло. Крёстная Верочка что-то почувствовала, проснулась, забеспокоилась.
Тихий ночной плач.
После новоселья наотмечавшаяся Верочка осталась тут в гостях, на раскладушке, в кухне. Долго наощупь она пробиралась в темноте. Когда распахнула дверь, Влада уже не всхлипывала, а подвывала. Отец выхватил у крёстной из рук зашедшегося криком ребёнка.
Белая с красными губами Влада хрипела:
- Лааа…-адно!.. Лада! Лаа…-адно…
Слёзы высохли на горячих щеках.
- Что, Лада, что?! У тебя что-то болит? Что ты говоришь?!
Влада не помнила, кому она что говорила.
- Лаа!.. Ладаа!.. Лаадно!
Завернули в одеяло, унесли под свет, пытались напоить водой, потом водкой…
Ор прекратился, когда раскутали её всю. Влада уже выдохлась и была почти без сознания.
В тишине крёстная рассеянно спросила, комкая снятое одеяло:
- Что за старьё? Фу, как пылью воняет.
- Что?
- Откуда эта ветошь?
- Не знаю, - отмахнулась мать, - наверное, с деревни прихватили. У нас, вроде, такого не было.
Невзрачное серое одеялко исчезло, сон вернулся. К облегчению родителей истерики не имели продолжения. Чудесная детская врачиха сказала, ничего страшного. У малышей бывает такая реакция на перемены: дом стал как бы чужой, запахи незнакомые, клей, краска. Прошло и отлично.
Может быть и прошло, может быть…
******* ******* *******
С собой в общежитие Влада прихватила одну вещь, и это не плюшевый мишка, а старый механический будильник. Ни у кого такого нет. Да и зачем он в наше время? Соседки протестовали: тикает громко, спать мешает. А Владе нравилось. Теперь вот завела. Да, громко, как в детстве.
Влада слушала тик-так и вдруг поняла, отчего ей не по себе. Давно не оставалась одна. Весь ответ.
Ещё немного её выбила из колеи смерть. Новость о смерти.
Тётка из деревни звонила, упомянула, что похороны у них. Дидя умер. Так некстати, говорит, умер в дурке под новый год. Как будто можно умереть чин по чину, правильно. Впрочем, да.
Воспоминания легко тянут за собой последующие, но этот клубок не хотел разматываться. А когда начал, то спрыгнул под кровать, в пыль, в темноту, в руку тому, от кого спасает лишь подвёрнутое одеяло.
Прикрыв глаза, Влада пыталась вспомнить голос, имя. Хотя бы голос, или только имя, увидеть профиль слева от себя, как тогда - лицом к окну.
******* ******* *******
12. 00.
Отец младшего брата не любил, полоумного, ненавидел. А его самого за это мать с отцом простить не могли. Попрекали, что в детстве брата сильно бил, ещё и порезал однажды. По голове бил, тот дурачком и стал. А соседи про них злословили, мол, сами виноваты: зачем младшего на старшего оставляли, разве это дело?
Сёстрам позволяли дважды в год ненадолго забирать брата из психушки. Тем летом Влада гостила у них. Испугалась? Нет, Дидя мирный, чего бояться.
Дома про него не упоминали, Влада и не подозревала, что у неё есть дядя. Он донашивал за сёстрами линялые платья, как длинные рубахи навыпуск, голос имел высокий. Сначала Влада решила, что это ещё одна тётка, двоюродная, больная какая-то.
Дидя… Настоящее имя так и не всплыло в памяти. Какой он был?
Худой, позвоночник выступает, лопатки горбом. Смотрел всегда вниз, голова на шее болталась. Влада помнила бледный крутой лоб, жидкие волосы, широкие брови, белки глаз. Как сейчас видела на широкой ладони засахаренное райское яблочко. Дидя таскал в карманах слипшиеся карамельки без фантиков и прочее всякое. Делился неохотно, при том - постоянно.
******* ******* *******
Кроме любви к сладостям у Влады и Дидя было ещё кое-что общее: ненависть к тёмным окнам. Безмолвное взаимное понимание. Его страх неудивителен: при обострении всякий раз за окнами раздавался вой сирены. Заломленные руки, укол, санитары, тычки, оплеухи, голод, четыре стены.
Психушка… Жуткое место, казалось бы. Но Дидя однажды сказал про неё странное.
Был солнечный ветреный день. Облачка набегают-уплывают, солнце приходит-уходит… Обхватив себя и раскачиваясь в такт заоконному топинамбуру, Дидя бормотал:
- Всегда бы так… И хорошо… А нет, так и совсем не надо…
Он помрачнел и начал будто обеими руками захлопывать жёлтыми цветами светящееся лето.
- Не надо, закрою и всё, насовсем закрою и ладно тогда, и ладно.
Проходившая мимо сестра настороженно замерла в дверях. Увидев, что Диде не становится хуже, ушла. Влада осталась.
Громко тикали часы. О, лицо… Нет, всё равно не вспоминается, а могло бы. Потому что тогда Влада ясно видела его лицо со своей низкой табуреточки.
Дидя встал спиной к окну, руки в колени, наклонился и в такт секунд размеренным голосом проговорил такое:
- Без окон лучше? Да? Заглядывают, подойти заставляют, отвечать. А кто? Кто заставляет? Неизвестно. Мне объяснили: это зло, это нельзя. Я понял это в комнате без окон. Такая есть. Дааа... Есть, есть!.. В ней тихо, спокойно и всё понятно… Сама она в аду, там гады вокруг… - он показал на челюсть, на сгиб локтя, на голову и живот - злые гады! Гады!.. А в ней тихо, спокойно. Есть, пить, ничего не хочется, думать не о чем, спи. Потому что без окон. А если они кажутся, то не смотри. Нельзя смотреть, запрещено. Большой запрещает. Большой разозлится, - Дидя показал на запястья и вытянул руки вдоль тела, - как мёртвый будешь вот так лежать.
- Кто большой? - скороговоркой перебила Влада. - Почему запрещает?
Дидя рассердился:
- Нельзя же! Я не знаю, я не спрашиваю!.. А ты зачем спрашиваешь, у кого, скажи?.. Кто тебе, когда отвечал? Вот то-то! Не надо. А ну, как ответят оттуда, из-за окна. Что ты будешь делать, а? Нельзя! - он погрозил и успокоился, сменил гнев на особую милость. - Я заберу тебя.
Исподлобья Дидя глубоко заглянул в круглые детские глаза и утвердился в своём решении. Кивнул под ноги. Вздохнул, показал на локоть, на живот, обозначив удар под дых, потряс головой и закончил наставление:
- Пока молчишь, не тронут. Но трудно. Для этого главное: не смотри. Они видят, что ты не смотришь, и ни о чём не спросят. Иначе рано или поздно, ты ответишь… Ответишь, а это зло. Злу ты ответишь! - точно воспроизведя символ трёх обезьянок, Дидя прикрыл ей прохладной ладонью одно за другим: глаза, уши, рот. - Вот так, так хорошо… Вокруг мутно-мутно… Я и сам не хочу, ничего не хочу видеть. А большой что? Я и сам большой. Я тебя заберу скоро… скоро-скоро…
На этих слова Дидя заклинило. Владу позвали на огород, а он ещё долго ронял их себе под ноги.
Вечерами сёстры картёжничали с товарками. Малый и порченый ребёнок сидели рядом в уголке. В дальнем от окон углу. Влада рассматривала склонённый профиль Дидя, сжатые кисти рук… Тогда-то он и делился сахарным яблочком. Искоса глянет, вздохнёт, головой помотает и протягивает: на… Потому что понимал, а больше никто.
******* ******* *******
13. 00
У дурака был пунктик.
Он постоянно таскал с собой какой-то грязный кулёк, свёрнутый наподобие того, как пеленают младенцев, с локоть длиной, узкий. И как санитары не отняли? Странные дела. То ли он его прятал на время с дьявольской хитростью шизика, то ли всякий раз сворачивал заново. Ведь чего внутри может быть? Вряд ли хоть что. Но таскал маниакально. Перекладывал из руки в руку, прятал в одежде, заматывал тесней и даже будто укачивал, не у груди, а ниже. Вонища... Будто тухляк, гниющий кусок мяса.
Сёстрам удавалось иногда подкинуть Диде какую-нибудь чистую ветошь, платок, зажёванный козой, и сменить таким образом верхний слой этого смердящего нечто.
Если же кулёк пытались отнять, полусонный Дидя отскакивал назад, падал на пол закрывая его собой, начинал стонать и плакать:
- Нет, гады! Нельзя! Нельзя смотреть!
Он и сам в этот кулёк не заглядывал, похоже.
Тётки однажды попросили брата:
- Отними ты у него, замучил. Брось в печку наконец!
Дидя превратился в бешеного зверя.
Никому не позволял прикасаться. И только Влада стала исключением.
******* ******* *******
Собирались на озеро, кто бельё полоскать, кто пускать кораблики.
Влада у поленницы крутилась, выбирая такую щепку, чтобы на лодочку похоже. Дидя там же в одеялке стоял, кулёк сворачивал-разворачивал… Вдруг тихонько Владу манит и полу-развернув протягивает ей это, в тряпках.
Тётка локтем толкнула другую: глянь, что делается. Отец как из-под земли вырос! Обругал всех по матери, схватил Владу за руку и в дом. Ещё успел Дидю по мордам отхлестать, чем под руку попало. Сразу домой поехали. Видно, тогда отец одеялко и прихватил, а это было Дидя одеялко.
******* ******* *******
За что с ним так?..
Особых причуд полоумный не вытворял, мог помочь по хозяйству. Вот разве, руками ел.
Всё, что намеревался съесть, Дидя вначале долго мял, ощупывал, что горбушку хлеба, то и суп в тарелке. Вилок, ложек не признавал, хлеб ломал руками. Когда при нём резали буханку, Дидя начинал морщиться и стонать. Открытый ящик с ножами производил на него гипнотическое впечатление. Сестёр это пугало. Затем поняли, что Дидя не тянется к ножам, а сам их боится и успокоились. А как поняли-то? Давно, на крестинах Влады.
******* ******* *******
Праздничный обед. За столом хлеб режут, Дидя свой кулёк на коленях укачивает, не спуская с ножа глаз, ноет:
- Как горбушечку... Чик! Как горбушечку!.. А что я сделал? Только смотрел, смотрел и всё!
А потом к отцу подходит низко наклоняется к нему и шепчет в лицо тихо, без слёз:
- Ты отнял, и я отниму. У меня нет, и у тебя не будет...
Отец сплюнул и ощерился, привставая...
Тётки ему с двух сторон - хлоп руки на оба плеча:
- Сиди себе, Витька. Будет тебе, ну, чего ты?
-- Дурачок ведь и брат к тому же родной. Мордовать что ли его на праздник?
Дидя был слабый, немощный и смирный. Однако сразу, как Владу в город забрали, показал себя. Они с отцом подрались люто, в кровь, и отец сдал его в дурку навсегда.
******* ******* *******
Дидя хоть прежде сам по райцентру не перемещался, на этот раз бог весть как добрался, без пальто, без денег. Он стоял под балконом и бил, гремел сухой веткой по прутьям. Упрямо так, яростно.
Отец по лестнице слетел быстрей, чем выпрыгнул бы с этого балкона.
Трясёт за грудки, а Дидя лает, как собака отрывочно, истошно:
- Дай! Дай! Отдай мне! Верни!
- Пошёл вон, падаль, кастрат! Собака издохлая!
Мать выбежала, кричит:
- Вот за этим он пришёл! Отдай ему! - и швырнула скомканным одеялом в обоих.
Отец рассмеялся. Дидя попятился… Продышался и, нет что б уйти, бросился, как рогами, макушкой под дых. Вцепился в глотку и получил с ноги.
Санитары увезли обоих: одного покусанного, в крови, другого в три погибели, с одеялком прижатым к паху.
******* ******* *******
14. 00
Фонарь мешает, и вообще. Хуже всего ложиться спать одной: лицом к окну ярко, спиной невозможно.
Её парень приедет через два дня. Он на сборах. Влада и хочет, и не хочет его возвращения. Компанейский качок, слишком настойчивый, не ласковый. Предплечье толще её ноги, юмор такой же. Зато, как шкаф - полкомнаты, он заполняет собой половину её жизни, как раз ту, где всякие страхи.
Это такая глупая, несерьёзная фобия: боязнь лунатизма, которого в действительности нет.
Пятый этаж. Владе кажется, что она может выйти из окна. Днём это просто неприятная мысль, ночью - изматывающий кошмар. Оконный проём искажается, идёт волнами, заваливается и накрывает постель глухим пыльным одеялком. Бесконечное одеяло, мешок зашитый со всех сторон. Не выбраться. Каждая попытка, каждый рывок удваивает мучения, панику, тесноту.
******* ******* *******
Скоро Влада замечает, что не просто выпутывается из одеяла, а вырывается из чьих-то рук. Нет таких слов чтобы передать, насколько страшно это понимание, какая жуть - ощущать эти руки на себе. А если он победит - не сквозь одеяло? Сон выворачивается наизнанку, становится отчаянным кошмаром.
Влада хватается за складки, пытается найти и удержать края. Но где они? Где углы и стороны одеяла?
Тот, кто снаружи нашёл их. Он пробирается внутрь голой, холодной рукой. Шарит, сипит от напряжения… То дальше, то ближе, то прямо напротив лица выдохи, вздохи... Цепенея как рыба во льду, Влада слышит хриплые отдышливые понукания: н-ну, н-ну….
Ещё чуть-чуть и сердце вырвется наружу, рёбра его не удержат.
Заканчивался кошмар всегда падением. Её разворачивали и швыряли в бездну.
Бормотание за одеялом ускорялось. Нетерпеливый голос делался угрожающим. Влада чувствовала рывки, треск рвущейся ветоши, нутряной знобкий холод. Её мучитель, абсолютно незримый в темноте, стонал от гнева, разочарования… Он развернул пустоту. Влады нет. Её нет. Нагое падение в ужас.
Отдышка, сердцебиение, холодный пол и сиротливая тапочка под пяткой.
******* ******* *******
15. 00
Батареи шпарят, а из окон сифонит так, что на лестнице ветер свистит.
Влада устроила себе шатёр, накинув чей-то клёвый перуанский плед на высокую спинку кровати и спряталась в нём. Надышала, стало дремотно.
Экран смартфона мигает десятью процентами заряда. Розетка в дальнем углу комнаты. "Не, утром подзаряжу".
Свернувшись калачиком, Влада поплыла в сон. В привычный кошмар. На этот раз её, завёрнутую в одеялко, куда-то уносили. Сердце подпрыгнуло и перекувырнулось.
******* ******* *******
Шаги раскачивают дёрганным ритмом. Слышно, как открываются замки, как захлопываются двери. Нездоровое хриплое дыхание слышно.
Пришли? Держат на коленях? Незаметно сон окуклился в обычные рамки - в тесноту безнадёжной молчаливой борьбы.
Некто снаружи судорожно ищет вход. Шарит по всему телу, отклоняя руки, пробираясь вдоль - макушка, лицо, ямка между ключиц, грудь, руки, мешающие руки. Живот, холмик, мешающие руки, ложбинка между ног. Спина, плечи, лицо, щёки…
- Щёки… Щёлка... Где щёлка?.. - сопение уходит по плечам обратно вниз.
Больше всего Влада боится случайно схватить его за руку. Это, как откликнуться.
- Щас... Мы щас… - крутит, раскутывает, путается в спешке. То шепчет, то мычит. Беспокойно и требовательно, ужасно:
- Проверить… На месте ли?.. А то ведь!.. Ладно, ладно…
Влада цепляется, заворачивается, мучается от духоты и неестественной жажды. Слишком сильная жажда. Малодушное желание: если бы дал хоть один единственный раз глотнуть свежего воздуха, то пусть…
Побеждает.
******* ******* *******
Первым движением холодная рука накрывает лицо и долго, жадно трогает его, не отрываясь. Рука смотрит наощупь: нос, глазницы, уши, рот. Макушка, затылок. Гладит...
Влада отворачивается. Бесполезное движение. Пальцы хотят дальше: в губы, в рот, упираются, давят.
Сипящий шёпот напротив лица продыхивает сквозь одеялко:
- Ннну!.. Ннну... Ладно, ладно... Ну же... нну...
Влада сдаётся и берёт губами палец. Думает: "На этот раз я взгляну! Сейчас. Сейчас открою глаза! Раз, два… Три!"
Она резко просыпается от возбуждения и тошноты.
Плед скинут. В окне фонарь. Кислый, железный вкус на языке.
Ни рук, ни ног, ни холодного пола, словно там пропасть. Влада смотрит в пропасть.
******* ******* *******
Кто-то худой в жутком тряпье стоит напротив, упираясь затылком в потолок. Исподлобья оглядывает комнату.
Растягивая в стороны, он держит за верхние углы оконный проём, как одеялко запылённое фонарным светом. Хочет набросить, а там в проёме - следующее окно и такой же ловец, и ещё, и ещё. Последний из них, незримый, громко зовёт:
- Лада!.. Ну же!.. Ладно тебе… Ладно...
От ловца к ловцу, как полый железный мяч по бетонным ступенькам, голос летит по анфиладе: ладно-ладно? Ладно-ладно?.. Ладно?
- Лада… -- тихо зовёт ближний ловец.
Она вздрагивает, поднимает голову и на мгновение видит его лицо. Фонарь гаснет. Квадратный глухой сумрак, пошатываясь, начинает путь. Очертания предметов, дверь, пол и потолок, вся комната меркнет, даже сам воздух.
На обе ноги припадающий сумрак идёт, хватаясь углами за стены, отодвигая их за себя. Он подходит отовсюду вплотную, замахивается целиком собой, медлит… и без удара, беззвучно ложится, смыкаясь как рука на маленьком яблоке.
–>

Просто Шурик
15-Apr-19 20:01
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Мы все погибнем! Что делать? Что делать? – Канузис нервно ходил взад-вперёд, то и дело косясь на стоящих кругом злобных охранников.
– Прекратите паниковать! – рявкнул на него Левинзол, – может мы ещё что-то придумаем.
– Что тут можно придумать? Ничего мы не придумаем, они нас просто убьют! Как Мозиса. Его же убили! Вы же слышали, что сказал полковник, если мы ничего не придумаем, нас всех убьют!
– Надежда ещё есть – задумчиво произнёс Клаус – давайте ещё раз пройдём всё сначала. Выход должен быть.
– Давайте – невесело отозвался Левинзол – Мы должны в течение суток найти способ уничтожить низшую цивилизацию, чтобы заселить её планету и спасти наш мир. Вопрос, как это сделать.
– Погодите, товарищ Левинзол, мы точно знаем, что это единственная подходящая планета? – спросил Клаус
– Точно – уверенно сказал Левинзол. – Из сотен проверенных нами планет хорошо подходит для заселения только одна. Это третья планета системы Фикус. Мы провели довольно тщательную разведку и собрали о ней информацию. Эта планета значительно больше нашей. Её ресурсы для нас практически не ограничены. Это неисчерпаемые запасы воды, хорошо развитая растительность и множество теплокровных. Вот только эта цивилизация... Мы не знаем, что с ней делать. Она не потерпит нас на своей планете.
– Мы все умрём! – снова заныл Канузис.
– Давайте ещё раз переберём все возможности – предложил Клаус – для спасения нашей цивилизации нам годятся любые методы вплоть до уничтожения туземцев.
– Физическое уничтожение невозможно – начал рассуждать Левинзол, – так как в отличие от нас это цивилизация техногенная, обладающая техническими средствами защиты.
– Что значит, техногенная? – спросил Канузис.
– Это значит, что они развивают не самих себя, а внешние средства. Они называют их инструментами и машинами.
– Разве это возможно?
– Возможно, но сейчас не об этом. Физиологическое уничтожение тоже невозможно, так как в связи с их огромными размерами, а они примерно в 600 раз больше нас, нам не хватит ресурсов, чтобы их отравить, а создать вирус мы не можем так как не имеем образцов их организма.
– Вот видите, мы ничего не можем сделать! Лучше не мучиться и сразу умереть! – Канузис сел и обхватил голову верхними руками.
– Ментальное воздействие тоже не поможет, так как нашему внушению поддаются только полпроцента туземцев – продолжал Левинзол.
– Да. Похоже, это тупик – вздохнул Клаус – Придётся прибегнуть к последнему варианту – разбудить Маркуса. Если уж он ничего не придумает, то нам крышка.
Маркус сидел неподвижно в медитации, закрыв глаза.
– Товарищ Маркус, проснитесь – Клаус потряс его за плечо.
– Что такое? Кто посмел? – Маркус открыл глаза.
– Товарищ Маркус, извините, это я, Клаус. У нас экстренная ситуация, нам очень нужна Ваша помощь. Речь идёт о спасении нашей цивилизации.
– Цивилизации? А в чём дело?
– Левинзол, введите его в курс дела.
Левинзол приблизил своё лицо к лицу Маркуса и несколько секунд стоял не шевелясь.
– Понял – отозвался Маркус – да, это задачка! Получается, что они больше и сильнее нас, и мы против них бессильны.
– Они просто нас раздавят, это ужасно! – подтвердил Канузис.
– Значит, единственный выход – использовать их силу.
– Как использовать? Они же не внушаемые! – Канузис воздел руки к небу.
– Информационная война! Наверное, это единственная возможность – задумчиво ответил Маркус – мы используем несколько внушаемых аборигенов, чтобы внедрить в сознание всех остальных разрушительные идеи. В результате они уничтожат сами себя.
Все с надеждой смотрели на Маркуса. С минуту он сидел молча.
– Надо подорвать их нравственность – продолжил Маркус. – Постепенно, ненавязчиво, начиная с малого, мы внедрим в их разум идеи ненависти, вражды, подменим понятия добра и зла. Их цивилизация рухнет сама. Первым делом надо внедриться в религию. У них есть религия?
– Да, у них несколько конфессий – с готовностью ответил Канузис.
– Каждую надо подорвать изнутри. Говорите, техногенная цивилизация… Значит у них должна быть развита торговля… Пусть священники начнут зарабатывать деньги, пусть начнут продавать табак, алкоголь и наркотики.
– Но как мы им внушим эти идеи? – спросил Левинзол.
– У них же есть средства информации? Вот, через них. Ладно. Детали додумайте сами – Маркус закрыл глаза.
– У них есть! – обрадовался Канузис – у них даже есть совершенно доступная информационная сеть – называется интернет. Мы спасены! Мы спасены! Хозяин будет доволен и выпустит нас из этой пещеры! У них даже есть легко доступный информационный ресурс, который пользуется огромной популярностью и редактировать который могут все желающие. Самое главное, что он определяет мнение большинства жителей планеты.
– Но это же просто находка для нас – воодушевился Клаус – а что это за ресурс?
– Он называется Википедия.
*
В нарядных пластиковых штанах и сталтопере с гироподносом в вытянутых руках, широко улыбаясь, громко напевая туш и стараясь поменьше припадать на больную правую ногу в комнату мамы вошёл Шурик.
– А у нас сегодня праздник! Тра-а та-та-та-а та-та-та-та-та-та!
За ним тоже улыбаясь и поддерживая его за талию, чтобы ненароком не упал без костылей, следовала Валюшка. Мама лежала как всегда на шевелясь с неподвижным лицом, и только внимательный сын мог увидеть радость в её глазах.
– Я получил зарплату! – торжественно провозгласил Шурик – и по этому поводу – деликатес – клубника со сливками. Со взбитыми. Валюшка взбивала. Это вам не манная каша на воде.
Он не знал, а точнее не помнил, как доктор говорил, что после второго инсульта мама скорее всего не чувствует вкуса, что она способна чисто рефлекторно поглощать только мягкую и жидкую пищу. Но для мамы важен был не вкус, а та радость, с которой сын пришёл к ней сегодня.
Шурик подвесил поднос над тумбочкой, приподнял верхнюю часть кровати, подперев её деревянной подпоркой, и перевел маму в полусидячее положение.
– Здорово это ты придумал – заметила Валюшка, указывая на кровать – удобно.
– Принцип раскладушки – дневной режим – а теперь кушаем сливки. А ну-ка, попробуем…
Нелепо вытянув больную ногу, Шурик подсел к маме и начал её кормить. Валюшка села рядом.
– Это всё Вовка – начал Шурик традиционный отчёт маме – это он мне работу нашёл. Ну, я тебе рассказывал. Сижу теперь в кресле и диктую правки. Слава Богу микрик не продал. Теперь он нас кормит. Ну, пока ещё не очень разбираюсь, что там к чему, пока делаю то, что Вовка мне скажет, но постепенно разберусь. Правила уже все выучил этой Википедии. Скоро смогу работать самостоятельно.
– Слушай, – вмешалась Валюшка – а разве Википедия платит за работу? Я слышала, что там все работают добровольно и бесплатно.
– Все – да. А я – нет. Это всё Вовка. Спасибо ему. Оказывается, есть люди, которые заинтересованы в том, чтобы в Википедии размещалась правильная информация. Вот они и платят работникам. Это ведь большая работа. А работа должна оплачиваться.
– Так может быть они продвигают свои интересы?
– Ну почему свои? Мы следим за соблюдением правил, чтобы источники информации были достоверными. Понимаешь, так много любителей, которые публикуют то, что им нравится, а это не всегда правильно. Вот мы их и отслеживаем и поправляем.
– Это тебе Вовка так сказал?
– Ну, конечно, он же мой инструктор. Он мне там даже учётную запись предоставил с наработками, так что я там уже авторитет.
– Ты у нас талантливый – Валюшка погладила Шурика по голове.
– И ещё новость для мамы – Шурик загадочно улыбнулся и покосился на Валюшку – поскольку Валюшка втрескалась в меня по уши…
– Это кто втрескался? – возмутилась Валюшка.
– Вот видишь, что делается, значит, правда.
– Ах, ты негодяй! – она начала шлёпать Шурика ладошкой по плечам и по голове.
– И теперь, как честный человек, – продолжал Шурик, уворачиваясь от шутливых шлепков, – я должен на ней жениться. Раньше-то я всё отказывался, ну, какой из меня муж, уже 32 года, а семью содержать не могу. Нога не функционирует, на работу инвалида никто не берёт. А теперь – дело другое. Теперь у меня зарплата и неплохая. Теперь я и цветы могу купить, и в кафе… Ну, в кафе пока не могу, но и тут есть прогресс. Валюшка мне показала китайскую гимнастику, она ею уже три года занимается, с 28-го, и вроде моя нога стала получше. А знаешь, что в этой гимнастике самое главное? Думаешь хитрые упражнения? Нет! Самое главное быть добрым и честным! Представляешь? Здоровье улучшается от доброты! Если так дальше пойдёт, на свадьбе буду плясать мой любимый чарльстон!
Мамины глаза улыбались. Что может быть лучше, когда жизнь у единственного сына налаживается! А Шурик был несказанно доволен, что смог доставить маме радость. А для чего ещё жить, если не для этого?
*
– Ну вот, расхвастался маме, что нога проходит, вот теперь давай, отрабатывай – шутливо отчитывала Шурика Валюшка, когда они ушли в его комнату – в лотос до сих пор сесть не можешь.
– Но она действительно стала лучше…
Шурик сел на диван, скрестил ноги.
– Слушай, но это же больно! Я не могу!
– Надо терпеть. Ты уже много тренировался, сегодня надо сесть в полный лотос.
– А это так уж необходимо?
– Ну если ты не хочешь быть здоровым для себя, то подумай о маме, подумай обо мне. Вспомни, что главное не упражнения, главное – думать о других, и тогда всё получится. Сделай это для мамы. Представляешь, как она будет счастлива, когда увидит, твою здоровую ногу. Потерпи для неё.
– Ну, если для неё… – Шурик вздохнул и кряхтя превозмогая боль затянул правую ногу поверх левой.
– Молодец! – похвалила его Валюшка – вот видишь, главное быть добрым.
– Ух ты – выдохнул Шурик – вроде получилось, только больно. А что значит быть добрым? Что надо делать?
– Ничего особенного делать не надо. Всё то же самое, что и раньше. Но меняется изначальная точка: для чего ты это делаешь, точнее для кого. Если раньше ты делал всё в основном для себя, то теперь ты делаешь для других: для мамы, для меня, для похожего на улице, для всех людей. Понимаешь, другая отправная точка.
Шурик резко хлопнул себя по шее, посмотрел на руку. Она была красной.
– Нельзя шевелиться во время упражнения! – шикнула на него Валюшка.
– Это же клоп…
– Странно. Откуда здесь клоп? Надо купить дихлофоса…
*
Шурик открыл дверь в нелепом мамином фартуке. Валюшка вошла и невольно улыбнулась, глядя на него, но улыбка тут же сползла с её лица. Шурик был мрачен.
– Привет – растерянно произнесла Валюшка – а я тебе сосисок купила, твоих любимых…
– Ключ возьми, открывай тут тебе – буркнул Шурик и поплёлся на кухню. Валюшка сняла пальто, пошла за ним. Шурик стоял у раковины и остервенело чистил картошку. Валюшка развернула на столе пакет с сосисками. Шурик молчал.
– Что случилось? – участливо спросила Валюшка.
– Случилось? – раздражённо переспросил Шурик, бросив картофелину в кастрюлю и подняв фонтан брызг, – ничего не случилось, просто всё рухнуло.
Валюшка мягко приобняла его за плечо, но Шурик резко дёрнулся.
– Нет у меня больше работы! И денег нет! И жениться я не могу! – он взял новую картошку и молча начал её кромсать.
Валюшка тоже молчала.
– Сволочи они все! – взорвался Шурик.
– Кто?
– Вовка и вся его команда. Представляешь, у них там целая банда в Википедии! И все друг друга покрывают! – Шурик метнул картошку в кастрюлю – И платят им за то, что они протаскивают свою информацию. Твою гимнастику назвали сектой! И я же должен это публиковать! После того как сам получил от неё пользу. Ну и не предатель я после этого? Нет, я в такой банде работать не могу!
– Ну и правильно – поддержала его Валюшка.
– Да? – уже спокойнее переспросил Шурик.
– Конечно, не работай. Википедия же работает для людей, а они должны знать правду. А я всё равно буду с тобой.
Шурик опять нахмурился, бросил нож в раковину и резко сел на табуретку. С его мокрых рук на пол капала вода.
– Буду с тобой… – повторил он – а жить на что будем? Опять возвращаться к манной каше на воде? Опять копейки считать? А мама? Она так радовалась…
– Главное – мы вместе – мягко сказала Валюшка и подала ему полотенце – как-нибудь проживём.
Шурик обречённо вытер руки и охая поковылял в свою комнату. Валюшка промыла картошку водой и поставила на плиту.
*
Покормив маму мягким картофельным пюре и сидя подле неё с грязной тарелкой Шурик вспомнил про работу. Как ей сказать? Или совсем не говорить? Она будто услышала его сомнения, слегка повернула голову.
– Мам, мне, наверное, придётся отказаться от этой работы. Я думаю, она не честная.
Он опустил голову ей на колени и вдруг почувствовал на себе её руку. Она смогла поднять руку!
Когда-то в детстве, когда родители его ругали за какую-то шалость, он бывало прибегал к бабушке, зная, что она его простит и пожалеет, и утыкался лицом в её колени, а она клала руку на его голову, гладила и проговаривала: «Ничего, ничего, ты хороший». И сейчас его старенькая мама как будто повторила этот жест, только не смогла погладить. Слёзы выступили у него на глазах.
*
– Внимание всего персонала! Срочная передислокация. Всем срочно связаться с руководителями своих групп для получения подробных инструкций. Срочная передислокация базы.
– Что случилось? – взволнованно спросил Канузис, догоняя быстро идущего Клауса.
– Мы переносим базу – не оборачиваясь сухо ответил Клаус.
– Почему переносим? Это же задержка всей работы! Чем здесь плохо?
– Здесь не плохо, но нам надо быть там. Один из аборигенов, которого завербовал наш местный оператор, вышел из-под контроля. Он может разрушить всю созданную нами сеть участников Википедии. Под угрозой весь наш проект. Мы должны сконцентрировать усилия всех работников, чтобы оказать на него массированное ментальное воздействие. А для этого нам надо быть как можно ближе к нему. Поэтому мы переносим всю базу. Должны участвовать все. Это вопрос жизни и смерти.
*
Музыка кончилась. Любимый в молодости тяжёлый рок. Шурик специально включил микрик погромче, чтобы забыть хоть на полчаса о проблемах, расслабиться, вспомнить беззаботную юность. Шурик снял микрик. Внезапно нахлынувшая тишина его придавила. Казалось, что в мире ничего не происходит. Шурик даже выглянул в окно. На улице не было никакого движения: ни пешеходов, ни машин.
– Жуть какая-то! Уж не война ли началась? – мелькнула невероятная мысль.
Шурик проковылял на кухню, включил радио, выкрутил громкость на всю катушку. Тишина! Просто мистика! Ни одного звука вокруг, ни одного движения. Шурик пошёл было к маме, но в коридоре вдруг заметил, что нет Валюшкиного пальто, которое всегда висело на вешалке.
– Погода тёплая, зачем она надела пальто? – подумал Шурик.
Он поискал взглядом другие её вещи и ни одной не нашёл.
– Что за ерунда? Неужели она ушла совсем? Неужели обиделась из-за того, что я так неуважительно высказался о её короткой стрижке? Ушла…
Шурик машинально попятился от вешалки и спиной открыл мамину дверь, оглянулся на маму и обомлел. Мама лежала неподвижно, неестественно запрокинув голову и открыв рот. Шурик остолбенел. К горлу подкатил ком. Отвернув голову, не в силах выносить этой маски смерти, через комнату мамы он прошёл на балкон.
– Всё! Ничего у меня нет! И никого! Ни работы, ни Валюшки, ни мамы… Никому я не нужен! – колотились в голове мысли – главное теперь… не попасть на газон, а на асфальт, чтобы сразу... Пятый этаж конечно не очень, но если оттолкнуться и на асфальт…
Превозмогая усилившуюся боль в ноге, Шурик с трудом взгромоздился на фанерный ящик для овощей и глянул вниз.
– Для чего жить? Для кого? Кому нужна моя жизнь? Никому! Ни маме, ни Валюшке…
Неожиданно заоравшее после глухой тишины радио заставило его сильно вздрогнуть. Больная нога провалилась в ящик, вызвав резкую боль. Шурик закачался над бездной, теряя равновесие.
Вдруг чья-то рука схватила его и рванула назад. Это была Валюшка. Шурик свалился прямо на неё.
– Ты что, с ума сошёл? – прокричала Валюшка ему в лицо.
Шурик, ничего не понимая, выпучив глаза, с трудом поднялся и опираясь на Валюшку сильно хромая украдкой бросил взгляд на маму. Мама смотрела на него широко открытыми глазами.
*
Напившись чаю и обретя чувство реальности, Шурик грустно сидел на кухне напротив Валюшки.
– Что с тобой? – мягко спросила Валюшка.
– Сам не знаю… А может быть работа и есть работа, делай, что говорят? Может не моё это дело? В конце концов, я маленький человек.
– Ты меряешь не той меркой. Не бывает маленьких или больших. Бывают честные и нечестные, добрые и недобрые. А выбираешь ты сам. Как скажешь, так и будет.
– Уж больно дорого обходится...
– Конечно, дорого, ты же приобретаешь драгоценность. Именно она помогла тебе против болезни! Ты проявил честность и не стал участвовать в обмане, но этого мало.
– Мало? Для чего?
– Чтобы твоя болезнь ушла и никогда к тебе не возвращалась, надо преодолеть эгоизм, надо думать о других. Вот ты ушёл с работы, а люди всё равно не узнают правды. Твой Вовка всё равно будет обманывать людей.
– Думаешь тогда нога пройдёт?
– Не только нога. Ты станешь другим человеком, изменится твоя судьба, потому что вселенная построена на доброте, это закон природы.
– Что-то не верится…
– А ты попробуй! Чего тебе терять? Принеси людям пользу бескорыстно, безвозмездно, совсем не думая о себе и может быть ты спасёшь мир.
*
Шурик долго молчал, то опуская голову, то поглядывая на Валюшку, потом повесил на ухо микрик и начал в него что-то бурчать, иногда поднимая голову вверх в задумчивости. Валюшка ему не мешала, ждала. Наконец, он откинулся на спинку стула.
– Всё, написал. С новой учетной записи. И про Вовку, и про лоббирование, и про нарушение правил, и про их группировку, что они поддерживают друг друга. Ну вот, теперь я всё потеряю?
– Нет. То, что твоё, ты не потеряешь. Ты научился думать о других людях. Это самое ценное приобретение. Тебе надо просто потерпеть.
*
На третий день терпение кончилось. Шурик то и дело спрашивал Вики, нет ли ответа на его послание. Ответа не было. Выходит, всё напрасно. Правда никому не нужна.
На четвёртый день он услышал один ответ: «Я Вас поддерживаю».
– Спасибо – грустно вздохнул Шурик – теперь нас двое. А что там про лобби?
– 58 сообщений за последний час – бодро ответила Вики.
Шурик открыл рот.
*
– Валюшка, представляешь, оказывается они там новую тему открыли! – прокричал Шурик, вбегая на кухню – Вся Википедия жужжит! Проверяли мои сведения! Все восстают против лоббирования. Это победа! Теперь люди узнают правду! Это замечательно!
Он обнял невесту, приподнял её и стал кружить по кухне.
– Пойдём, скажем маме!
Шурик буквально влетел в мамину комнату.
– Мам, ты представляешь, вся Википедия поднялась! Теперь люди узнают правду!
Шурик обнял маму, а потом резко встал и начал танцевать чарльстон, намурлыкивая мотив.
– Шурик, смотри… – Валюшка указывала на маму.
Мама приподняла руку и показывала на Шурика. Шурик танцевал.
– Она хочет сказать, что твоя нога…
– Да! Она больше не болит! Мама, ты смогла протянуть руку!
Шурик наклонился, обнял и поцеловал маму, а потом Валюшку. А потом они обнялись все вместе.
*
– Валюшка, ты не чувствуешь? – спросил Шурик, вернувшись с невестой в свою комнату – Вроде какой-то запах появился.
– Я тоже чувствую. Слушай, уж не завелись ли тут клопы? Помнишь, ты раздавил одного. Я даже дихлофос купила. Давай их потравим.
– Давай.
Шурик приподнял диван и поставил его набок так, что всё дно было теперь видно.
– Ух ты! Смотри сколько их тут собралось. Давай-ка баллончик.
*
Внимание всего персонала! Ментальное сообщение! Срочная эвакуация! Угроза химического заражения! Проект полностью закрыт! Всем срочно отбыть на свою планету! Внимание всего персонала! Срочная эвакуация!
*
– Напомню тем, кто подключился к нашей конференции, что участник под ником Кируш фактически спас нашу русскую Википедию от раковой опухоли, выявил группировку участников, лоббирующую определённые интересы. В результате мы ещё глубже поняли предназначение Википедии. Это не просто библиотека информации. Википедия должна вести человечество к высокой нравственности, и сама быть таковой. Она безвозмездно служит людям. Это первый шаг к новой модели организации общества. Бескорыстное служение на основе Истины и Доброты.
Участник Кируш проявил стойкую гражданскую позицию, продемонстрировал высокую квалификацию, поэтому я предлагаю ему возглавить группу по отслеживанию лоббистов. Кируш, если Вы не возражаете, мне хотелось бы узнать Ваше настоящее имя и Ваши научные регалии, я полагаю, что таковые имеются.
– Да какие регалии? – засмущался Шурик – Нету у меня никаких регалий, а зовут меня просто Шурик.

–>

Шахтёр
05-Feb-19 23:58
Автор: Геннадий black   Раздел: Проза
- Ну, и холодрыга! - проговорил Денис дрожащим голосом. По телу бежали мурашки, а стучащие зубы судорожно отбивали чечётку.
Он встал, обхватил плечи руками и начал испуганно оглядываться по сторонам.
- Темно, словно у негра в заднице. Мать твою, а куда делась моя одежда? Что я здесь делаю голышом? Если попал в ад, то почему нет горящих котлов и чертей? Где я? Ау…у люди!
Но, гнетущая тишина вокруг отвечала полным молчанием и, лишь остроконечный рожок молодой луны поприветствовал его своим зловещим блеском.

1
Олю Денис влюбился с девятого класса, как только её перевели в их школу. Многие одноклассники сразу невзлюбили девочку. Ребята подшучивали и прикалывались над ней. Красивая, спокойная тихоня росла без отца. Отец погиб в автокатастрофе, когда девочке едва исполнилось девять лет. Её мама одна после смерти мужа воспитывала дочь. Оля после трагедии замкнулась в себе, ни с кем не общалась и не дружила. Денис старался не давать одноклассницу в обиду и везде заступался за неё. Он попросил классного руководителя посадить их за одну парту, но девочка, всё также, не обращала на него внимания. Одноклассницы строили Денису глазки и флиртовали, но сердце парня занимала только Оля. Они с ней жили на одной улице. После занятий он на расстоянии каждый день сначала провожал её, а потом сам шёл домой. Забегал на полчаса, чтобы поесть и переодеться, а после отправлялся на тренировку по боксу в местный дворец спорта. Частые соревнования отвлекали от глупых поступков, закаляли душу и тело. Но, главным вдохновителем в этом был отец, который учил сына, что мужик должен уметь постоять за себя и своих близких.
Отец, кадровый военный дослужился до майора. Во время выполнения интернационального долга в республике Афганистан Василия Ильича без артиллерийской подготовки и поддержки с воздуха с батальоном молодых, ещё зелёных солдат кинули на штурм крупного горного кишлака. Кишлак они взяли, но какой ценой? В живых остался только его отец и кучка израненных бойцов. Остальные превратились в пушечное мясо. Крики и душераздирающие вопли раненых навсегда остались в памяти офицера. Поздравлять и награждать героев приехало начальство из Москвы. Во время торжественных мероприятий Василий подошёл к командующему и прямо перед строем кинул свой орден Боевого Красного Знамени генералу в лицо.
- Крысы вы, канцелярские! - гневно закричал он. - По штабам сидите, брюхо наедаете, а солдаты для вас мусор! Сколько пацанов положили зря! Как мне теперь, смотреть их матерям в глаза? Как жить дальше с таким тяжким грузом в душе? Если родина не ценит своих детей, то грош ей цена. Я не буду больше служить в вашей армии!
Он сорвал со своих плеч погоны, вытащил из кобуры пистолет и хотел выстрелить себе в голову. Но, стоявшие рядом офицеры вырвали оружие и повалили его на землю. Начальство, чтобы не раздувать скандал списало всё на пресловутый афганский синдром и тихо уволило майора в запас. На гражданке морально сломленный отец начал сильно пить. Содержала семью мать Дениса - Варвара Петровна. Она терпела постоянные загулы мужа, разрывалась на двух работах и из последних сил пыталась сохранить семью. Времени на воспитание сына у неё не оставалось. Мальчика воспитывала улица, а, иногда отец, в те редкие дни, когда не было денег на спиртное. Однажды, в один из таких дней Денис уговорил отца свозить его на каток. Северский Донец - река небольшая, поэтому зимой замерзала полностью и служила жителям города, как площадка для игры в хоккей и любителей покататься на коньках. Денис быстро одел коньки и молнией помчался на другой берег. Василий Ильич, находящийся в стадии похмелья, трясущимися руками пытался зашнуровать ботинки, но, вдруг, со стороны реки раздался душераздирающий детский крик. Он оглянулся, но Дениса нигде не было.
- Сынок, ты где! - рявкнул Василий во всю свою лужёную глотку.
- Помогите!
От дурного предчувствия сдавило грудь. Он попытался встать, но ноги подкосились и перестали слушаться. Василий упал лицом в снег и пополз к реке. К нему подбежали двое незнакомых мужчин. Они подняли его и посадили на лавочку.
- Что с вами? Вам плохо?
- Мне,… мне нормально. Сына моего спасите! Он там..., там и показал дрожащей рукой в сторону другого берега.
Потом, словно во сне, Василий видел, как эти мужики из-подо льда вытащили синего, не подающего признаков жизни Дениса. Машина скорой помощи, а потом, кажущееся вечностью ожидание в приёмном отделении городской больницы.
- Эх, сынок, сынок! Это я виноват, алкаш несчастный! Не уберёг тебя, мою кровиночку! Боже, спаси моего сына! Обещаю, сразу брошу пить! - взмолился обезумевший от горя отец.
Медленно открылась дверь реанимации. Оттуда вышел худощавый, высокий шатен в белом халате и, поправляя очки, деловито сообщил:
- Ваш мальчик жив! У меня за двадцатилетнюю практику это первый случай, когда после столь длительного периода нахождения в состоянии клинической смерти реанимировали пациента. Просто чудо какое-то, иначе не назовёшь. С медицинской точки зрения сие невозможно, но факт налицо. У вашего сына, видимо, очень крепкий организм и сильный ангел-хранитель, других объяснений я не нахожу. Подобные случаи еще мало изучены наукой. Не волнуйтесь, самое страшное уже позади. Сейчас состояние ребёнка стабилизировалось.Через три дня переведём его в общую палату, а через недельку поедет домой.
Врач шмыгнул носом и на ухо прошептал отцу: - Сбегай за пузырём! Выпьем за здоровье твоего сына.
Тот вздрогнул, тяжело вздохнул и сказал: - Щас, принесу! Но, только вам. Я не буду. Обещал!
- Кому? - поинтересовался доктор.
- Ему, – мужчина пальцем показал вверх, - его обманывать нельзя, а то, в следующий раз не поверит.
- Дело твоё, а я выпью. Не верю я ни в бога и ни в чёрта.
Он купил хороший армянский коньяк, отдал доктору, а выпивать после этого случая бросил навсегда и, вскоре, устроился на работу. Денис выздоровел и по совету отца начал заниматься боксом. А Ольга в выпускном классе наконец-то ответила ему взаимностью. Он спас её от трёх отморозков, наркоманов и сердце девушки дрогнуло. На выпускном балу они, никого не замечая, протанцевали вместе всю ночь. После успешного окончания школы оба поступили в юридический институт. В конце третьего курса молодые люди расписались и сыграли свадьбу. Чтобы содержать молодую семью Денис взял академический отпуск и пошёл работать на горно-обогатительный комбинат шахтёром. Через полгода молодой семье дали однокомнатную квартиру. Шумно и весело отметили новоселье. Утром с больной головой Денис вышел на смену. В бытовке его встретил бригадир.
- Волков, с сегодняшнего дня едешь в командировку, - сказал он.
- Куда? – удивленно спросил парень.
- В Якутию на алмазные рудники. Как раз, себе на мебель денег подзаработаешь, а сейчас бегом домой собираться. Сбор у входа в здание железнодорожного вокзала в двенадцать часов дня и, учти, это не обсуждается. Квартиру тебе дали? Дали. Так что, отрабатывай.
- Мне даже подумать нельзя?
- Да, нельзя. Тебя уже внесли в список командированных. В случае отказа -
увольнение и придется освободить новое жильё.
- Я один еду?
- Нет. Вас таких страдальцев восемь человек. Не ссы, пацан, три месяца быстро пролетят.

2
Ольга помогла собрать вещи, а потом упала на кровать и заплакала.
- Сон видела, плохой сон, - сказала она сквозь слёзы. - Я никому его не рассказывала. Не вернёшься ты!
- Типун тебе на язык! - крикнул Денис. - Сны у неё какие-то! Ты взрослый человек. На дворе девяностый год двадцатого века, а веришь во всякую чушь.
- Не едь! Откажись! - настаивала девушка. - Чёрт с ней, с работой этой и не нужна мне квартира, лишь бы ты живой был. Чует моё сердце недоброе. Не пущу!
Ольга встала с красными от слёз глазами и крепко обняла мужа. Плечи её истерично задергались. Денис попытался вырваться из крепких объятий жены, но она вцепилась в него железной хваткой и не отпускала.
- Родненький мой! Не оставляй меня! Я уже неделю хочу тебе сказать что-то очень важное... У нас будет ребёнок.
Парень опешил, всплеснул руками и нежно поцеловал жену. Радость и счастье переполняли его душу.
- Почему молчала?
- Боялась.
- Чего ты боялась?
- Не знала, как отреагируешь. Вдруг разлюбишь и бросишь меня.
- Дурёха! Я же люблю тебя! И сына нашего буду любить не меньше. Он ведь, моя кровь и плод нашей любви.
- Почему сына, а вдруг родится дочь?
- Сына хочу! Делаю заказ. Родишь обязательно сына!
Денис взял на руки жену и начал танцевать.
- Не волнуйся, милая, - прошептал он. - Я же не на год уезжаю, а всего лишь на три месяца. Слушай меня внимательно: тяжёлого не таскать, не волноваться и побольше положительных эмоций. Договорились?
- Слушаюсь, товарищ начальник! - съязвила девушка и кивнула головой. Но слёзы из её глаз опять потекли ручьём.
- Ну, хватит! Я жив, здоров и ничего со мной не случится. Тем более, сейчас, когда мы ждём сына. Вернусь, тебе стыдно будет, что раньше времени меня хоронила.
Денис вытащил пачку денег и кинул на кровать.
- Нам командировочные выдали. Купи всё, что нужно малому, и старайся себе ни в чём не отказывать. Кушайбольше фруктов, там много витаминов. В твоём положении это сейчас необходимо.
Их разговор прервал продолжительный звонок в дверь.
- Я открою, - предложила Ольга.
Денис жестом руки остановил жену.
- Сиди, я сам, - сказал он и широко распахнул дверь.
Громкий, как иерихонская труба голос Валеры, его двоюродного брата сразу поднял настроение. Душа любой компании, балагур, пьяница, забияка и философ, стоял на пороге их квартиры.
- Привет, братан! - крикнул Валера, выставив, словно лопату, свою огромную ладонь и крепко сжал руку Дениса.
- Полегче, медведь, пальцы сломаешь, - сказал, сморщившись от боли Денис. - Ну и хватка!
- Чо, слабо, салага! Не дрейфь, солдат ребёнка не обидит!
- Привет, сестрёнка!
Валера хотел обнять Ольгу, но Денис схватил его сзади за плечи и притянул к себе.
- Осторожно!
-Ты что, ревнуешь? Я же, по-свойски, так сказать, по-родственному.
Он нахмурил брови, надул губы и, молча, пошёл к выходу. К краткой характеристике, данной ранее, можно ещё добавить вспыльчивость его брата. Как спичка, говорят о таких людях.
- Стой, дебил! - прокричал Денис, - Мы ждём ребёнка!
Валера резко остановился и медленно повернул голову.
- Отцом крёстным пойдёшь?
- Конечно, пойду.
- Только, чур, не напиваться.
- Ребята! Поздравляю вас от всей души!
Он опять выставил вперёд свои лопаты и, как куклу поднял Дениса до потолка. Рост 192 см и косая сажень в плечах позволяли этому здоровяку таскать тяжести и покрупнее. Ольга, словно фурия, кинулась на помощь мужу и кулачком несколько раз ударила в спину родственника. Но тот, даже ничего не почувствовал.
- Хватит, слоняка! Ты же его задушишь.
Валера отпустил брата и переключил своё внимание на Ольгу.
- Как там мой племяш?
- И ты туда же, - ответила девушка. - Ещё ничего неизвестно. Я, вообще-то, дочку хочу.
- Не..е, нам с братухой мужик нужен.
- Вот сами и рожайте себе мужика. А дочка всегда ближе к матери. Ты не вовремя пришёл. Денис сейчас уезжает.
- Я в курсе. Мы с ним вместе едем осваивать сибирские просторы нашей необъятной родины. Возьмусь я там, братишка, за твоё воспитание. Не бойся, сеструха, я лично прослежу, чтобы он до баб не бегал.
- Да, тебя, дегенерата, самого еще учить и учить нужно, - ответил Денис на словесный понос Валеры. - Дубины такой нет, чтобы тебя воспитать и дурь твою выбить.
- Так, мальчики, хватит ссориться, - прервала их Ольга. - Время поджимает. Пора на вокзал ехать, а то опоздаете. А, ты, - она пальцем пригрозила Валере, - в дороге и на работе мужа моего, чтобы не поил.
- Я бы рад выпить, сестрёнка, да, не за что покупать. Обнищал я. - Он сделал жалостливую мину и вывернул карманы.
- Ты, из меня идиотку-то не делай и рожи не корчи. Ты, как тот поросёнок, грязь всегда найдёшь и бабник редкий. Смотри мне, узнаю…и, по-родственному, яйца тебе оторву.
- За что? Лучше убей меня, но мужское достоинство не трогай. Оно мне ещё пригодится.
- Если мужа моего по телкам водить вздумаешь, тогда лучше не возвращайся.
- Горячая ты девушка, Оля. Вижу, что любишь Дениса. Меня даже зависть берёт.
Валера схватил сумку и, обернувшись, крикнул: - Повезло тебе, братан, с женой! Мне бы,такую! Но, видимо, моя жена ещё не родилась. Я терпеливый, на кого попало размениваться не хочу и свою, единственную обязательно дождусь. Главное, чтобы пока я ждал, нормальные бабы не вымерли, как динозавры
Ольга сунула в руку мужа десятикопеечную монету.
- Любимый! В народе существует поверье давать уезжающему в дальнюю дорогу близкому человеку мелкую монету со словами: « - Когда вернёшься – отдашь!» Чтобы ничего страшного и опасного с ним не случилось. Можешь в это не верить и считать меня глупой, но, ты, возьми на всякий случай. А, после командировки, ты мне её отдашь, и мы вместе посмеёмся над моим чудачеством.
- Действительно, ты у меня глупая, но я тебя люблю со всеми недостатками и мистическими закидонами.
Он улыбнулся и положил монетку в карман. На вокзал Денис жену не пустил. На пороге их маленького семейного гнёздышка они обнялись и попрощались.

3
На вокзале братья встретились с остальными земляками. Они, за компанию, выпили и простились с родным городом. В дороге выяснилось, что каждый взял с собой изрядный запас спиртного. Пили, не просыхая, почти до Якутска. За неделю пути Валера три раза устраивал пьяный дебош, о чем свидетельствовали синяки под его глазами, разбитые губы, опухший нос и порванная в клочья одежда. В Якутске представитель администрации работодателя, встречающий их, отвернулся в сторону. У него с губ сорвалось только одно слово: - Махновцы! - Он долго рассматривал своих новых работяг, после чего начал матюгаться. Его эмоции перевела секретарша: - Посмотрите на себя! Вы же, больше похожи на банду анархистов, чем на советских шахтёров. Сейчас вас отвезут в общежитие. Вы приведёте себя в порядок и помоетесь, а то, от вашего вида и запаха шарахаются даже местные якуты.
- Девушка, а вы с нами поедете? - поинтересовался Валера. - Может, спинку потрёте?
- А с вами, молодой человек, - ответила она. - Будет отдельный разговор.
- Я согласен! Только скажите, когда и где произойдёт наша, так сказать, приватная беседа?
- Примерно через час в приёмной директора.
- Я почти влюбился в вас, а вы сразу растоптали мои чувства. У вас нет сердца!
- Мерзавец! - заорал представитель. - Да, он издевается над нами! Вы, бегом в автобус!
Он показал на работяг.
- А ты, острослов, садишься в мою машину.
- С комфортом поеду! Какие замечательные и гостеприимные здесь люди!
Секретарша улыбалась, чего нельзя было сказать о её шефе. Она даже прикрыла уши, чтобы не слышать того обилия и многообразия матов, на которые богат наш великий русский язык. В общаге Денис занял две койки, поел, принял душ и завалился спать. Его разбудил крик и громкое рычание брата.
- Мудаки, педрилы, навуходоносоры, - орал он.
- Что случилось? – зевая, спросил Денис.
- На меня телега пришла из милиции.
- Братан, слава летит впереди тебя.
- Директор сначала сказал, что такие работники ему не нужны. Хотел назад отправить, но я его уговорил.
Валера с деловой миной, продолжил: - Вобщем, убедил я директора в том, что являюсь незаменимым работником и, благодаря мне, теперь намного вырастет производительность.
- Ну, и балабол же, ты!
- Не веришь? А, зря! Директор даже налил мне коньячка, и мы с ним выпили на брудершафт. Потом, ввиду моей геройской личности, назначил меня вашим бригадиром. Какой замечательный мужик!
- Прекращай заливать! Повидал я немало брехунов, но ты король среди них.
- Эх, братуха! Фома, ты, неверующий!
Он из-за пазухи вытащил начатую бутылку армянского коньяка с надписью на этикетке, Денис прочитал: «Моему земляку Валере на память». Дальше шли дата и подпись.
- Ты, купил этот пузырь в магазине и сам написал.
- Ладно, а что, ты, на это скажешь?
Он сунул под нос Денису напечатанный лист бумаги с какими-то печатями и подписями.
- На, читай!
- Приказ, - прочитал парень.
Чем дальше он вникал в прочитанное, тем больше чесал затылок и впадал в ступор. Подписи директора, его зама и председателя профкома не оставляли сомнения в подлинности документа. Денис сравнил подписи на бутылке и в приказе. Они были идентичные.
- Ты, брат, ещё раз себе репу почеши. Теперь, я твой непосредственный начальник. Мылом затаривайтесь! Затрещат теперь ваши косточки, землячки.
Работа, сон, работа… Так пролетел месяц. Самое поразительное то, что их бригада по итогам месяца перевыполнила план на 20%. Мужики вкалывали по двенадцать часов в сутки. Валера пахал, как конь и другим спуску не давал. На планёрке директор пожал руки передовикам, а потом толкнул речь.
- Молодцы! Вы, отлично трудились на благо нашей социалистической родины! Я горжусь вами, товарищи! Желаю вам дальнейших успехов в вашем нелёгком и почетном труде! За высокие показатели и победу в соцсоревновании, поздравляю ваш коллектив от лица руководства, парткома и профкома предприятия! Каждому члену вашей бригады будет выплачена денежная премия в размере 300 рублей. Он еще раз подошел к Валере, обнял его и сказал:- Я в тебе не ошибся, земляк! Это вашей бригаде лично от меня небольшой презент,- и поставил на стол два больших пакета. Он приставил указательный палец к губам и добавил:
- Но, не во вред здоровью и не во время работы.
- Шеф, мы завязали, - сморщившись и тяжело вздохнув, сообщил Валера. - Спасибо, конечно, но ваш подарок пусть до дембеля полежит.
- Какой ещё дембель?
- Когда командировка закончится, тогда и отметим.
- Ты, парень, меня уже дважды удивил. Может, останешься здесь? У тебя огромный потенциал и я обещаю большие перспективы.
- Шеф, не торопите события и не гоните лошадей, поживём, увидим.
- Ты подумай хорошенько над моим предложением. Мне такие ребята во, как нужны, позарез! - И рубанул ладонью по горлу.
Последнюю или вчерашнюю смену Денис запомнил навсегда. Они с Валерой переоделись и получили инструктаж по технике безопасности. Потом всей бригадой опустились на заданную глубину в шахту. Выработка породы находилась на глубине полутора километров. В течение нескольких часов работа кипела в обычном штатном режиме. Вдруг, отказал один и, почти сразу, второй насосы. Вода начала заполнять коридоры шахты. Мастер смены приказал всем бригадам эвакуироваться на поверхность. Оглушительно зазвенела сигнализация (тревога). Горняки из близлежащих выработок быстро заполнили лифт (клеть). Братья подбежали к заполненной кабине.
- Ещё один человек! - скомандовал мастер.
- Иди ты! - толкнул Дениса в спину Валера.
- Нет, брат, я следующим рейсом поеду!
Он резко развернулся и изо всех силобеими руками втолкнул Валеру в клеть. Дверь закрылась, и лифт начал подниматься вверх. Уровень воды начал катастрофически быстро подниматься. Стало холодно и тяжело дышать. Денис с кучкой оставшихся шахтёров одели кислородные маски. Ему сдавило грудь, потемнело в глазах и, вдруг, яркий, зелёный свет ослепил теряющего сознание парня.

4
Шёл наугад. Чтобы согреться, иногда пытался бежать, но натыкался на мелкие камешки и выл от боли.
- Да, без обуви не разгуляешься, мать твою, - ругался Денис.
Подпрыгивая на одной ноге, он пытался растирать подошву другой, чтобы унять боль. Впереди что-то свистнуло и, неожиданно, сбоку мелькнула тень.
- Кто здесь? - заорал парень.
Он споткнулся и упал в какую-то яму. На него навалилось что- то тяжёлое, воняющее чесноком и перегаром. Денис вывернулся и ногами оттолкнул нападавшего. Неизвестный согнулся, схватившись за живот, и тихо заскулил. Словно из-под земли появились несколько человек и сразу накинулись на парня. Занятия боксом не пропали даром. Он махал кулаками, словно мельница, в разные стороны. Его удары иногда попадали в пустоту, но чаще во что-то мягкое и тёплое. Незнакомцы пыхтели, лязгали злобно зубами и вновь, остервенело, набрасывались на парня.
- Мужики, вы кто? Что вам от меня нужно?
Очередной удар чем - то тяжёлым взбесил его.
- Ну, суки, держитесь!
Он сосредоточился, упёрся спиной в твёрдое основание и стал в боксёрскую стойку. Глаза начали привыкать к темноте. Денис огляделся и сообразил, что находится в широкой траншее. Его окружали семеро незнакомых людей в серых маскировочных халатах.
- Так вот, почему вас так плохо видно!
Раздался негромкий хлопок, как будто вылетела пробка из-под шампанского. У него больно загорелось в груди и перед глазами запрыгали зайчики. Он упал, но из последних сил упёрся руками в землю и попытался встать.
- Живучий,гад! - закричали сверху.
Потом, что-то тяжёлое ударило его в затылок, голова и тело стали неимоверно тяжёлыми и он потерял сознание.
Денис мычал, сопел и мотал головой, когда его били ладонями по щекам.
- Милок, ты живой? – спросил противный гнусавый голос.
- Плесни на него, Никодим, холоднячку, отрезви хлопца! – посоветовал другой, более приятный баритон и засмеялся.
От вылитой на голову ледяной воды к парню снова вернулась сила и ясность ума. Он открыл глаза и тупо уставился на окружающих его двоих незнакомцев. Денис находился в небольшой комнате с железной массивной дверью, закопчённым потолком и зарешеченным окном. Посредине стоял стол и две железные табуретки, привинченные к бетонному полу, а на третьей сидел он голый, в наручниках и со связанными ногами.
- Ну что, москаль, очухался? – спросил гнусавый.
Высокий, но очень худой он сильно сутулился, напоминая вопросительный знак. Его налысо побритая маленькая голова блестела даже на фоне тусклых лампочек, освещавших помещение. Звериный оскал и сбившиеся в кучку карие глаза сверлили насквозь.
- Твоя фамилия, имя, отчество?
- Волков Денис Васильевич.
- Молодчина! Замечательно!
Гнусавый довольно потёр руки.
- Будешь честно отвечать, получишь снисхождение. Тогда мы, может, тебя не расстреляем.
- Расстреляете? – заорал парень. - За что? Это какой-тобеспредел! Кто вы такие? Куда я попал?
- Молчать! Здесь вопросы задавать буду я. Ты, паскуда кремлёвская, целку из себя не строй, а отвечай чётко и быстро на поставленные вопросы. Я спрашиваю - ты отвечаешь, иначе будет больно. Твоё воинское звание?
- Никакое…
- Что…о…о?
- Перед армией я в институт поступил с военной кафедрой. После его окончания мне должны были присвоить звание лейтенанта запаса и направить на два месяца на военные сборы. Но, институт я бросил по семейным обстоятельствам, в связи с женитьбой и пошёл работать в шахту.
- Какая шахта? Ты, гнида, с какой целью к нам шёл?
- К кому?
- Терпение моё, тварина, проверяешь?
-Вы о чём? Я в Якутии алмазы добываю. Нас вчера затопило.
Гнусавый сморщился и резко ударил Дениса кулаком в челюсть.
- Отвечай, проститутка сепаратистская!
Он размахнулся, пытаясь ударить снова, но его руку перехватил второй участник допроса.
- Никодим! - крикнул он. - Хватит, ему и так досталось от наших при задержании.
- Ну, ну! Это, смотря кому досталось! Он так хлопцев отмутузил, что места живого на них нет. Его, бугая, еле взяли. Нечего с ним мудиться. По законам военного времени поставить к стенке и баста.
- Тебе дай волю, ты бы, всех пострелял без суда и следствия. Ты, коллега, рамсы немного попутал и забыл, что сейчас не сорок первый год и мы не НКВД. Отдохни и охолонь. Я сам с ним побеседую.
Гнусавый от злости сжал губы, заиграл желваками, махнул рукой и, тяжело дыша, сел напротив
- Ты, хлопчик, на него не обижайся, он контуженный у нас. Ещё, к тому же, мстит за брата. Ваши его брата под Горловкой убили и после этого у Никодима крыша поехала. Незнакомец отошёл от света, и Денис рассмотрел мужчину среднего роста, блондина с маленькими, зелёными, змеиными глазами, около сорока лет, одетого в белую рубашку и серый костюм. Он подошёл ближе, расстегнул наручники и налил в алюминиевую кружку воды из стоявшего рядом эмалированного ведра.
- Попей, легче станет!
Денис схватил кружку, жадно выпил её содержимое и попросил ещё.
- Ты где живёшь? – спросил блондин, пропустив мимо ушей его просьбу.
- В Белгороде.
- Скажи, мил человек, а почему ты голый? Может у вас, кацапов, такая сейчас новая тактика?
- Не знаю. Это какой-то дурной сон. Я хочу проснуться, но у меня не получается.
- С какой целью, ты, гражданин России, приехал к нам на Украину в зону АТО? Что, решил подзаработать на нашей кровушке?
- Какой ещё АТО? Какой России? Я живу в Советском Союзе!
- Все мы дети Советского Союза и счастливо когда-то в нём жили, но, только, где он теперь. Пшик и нет его. Ты, хлопчик, дурака из себя не строй, а прямо отвечай на поставленные вопросы.
- Послушайте! - истерично закричал Денис, схватившись за голову. Я ничего не понимаю! Вы спрашиваете о непонятных мне вещах. Я никогда в жизни не слышал ни окаком АТО. Я - шахтёр, простойработяга. Вчера в шахте произошла авария, её затопило. Всех эвакуировали наверх, а мне не хватило места в подъёмнике, и я потерял сознание. Очнулся здесь без одежды и с голой жопой!
- Ваша шахта находится в Донбассе?
- Нет! В Якутии! Что вы меня путаете! Я же не идиот и, как любой советский человек учил в школе географию. Между Донбассом и Якутией расстояние в несколько тысяч километров.
- И, ты, утверждаешь, что за ночь из Сибири голышом прибежал сюда? Я не спорю, на самолёте долететь, конечно, можно. Так как, ты,всё- таки, здесь оказался?
- Я..., не помню.
Денис начал руками усиленно тереть виски.
- Тогда, послушай мою версию, касатик. Тебя, ублюдка, с кучей таких же отморозков накачали наркотой, посадили в самолёт и на парашютах сбросили к нам в тыл. Где основная группа? Какие задачи перед вами поставлены? Сколько вас человек?
Денис слушал вопросы и молча смотрел на блондина. В детстве он читал много сказок, особенно любил приключения Незнайки. Так вот, сейчас он почувствовал себя в его роли.
- Господин полковник, с ним надо жёстче, - вмешался в допрос Никодим.
- Молчать! - заорал блондин.
Он подбежал к гнусавому и приставил увесистый кулак к его губам.
Никодим рукой отодвинул кулак полковника в сторону и продолжил
- Почему вы затыкаете мне рот? Я - ветеран АТО и патриот своей страны! Я не могу смотреть как вы люлёшкаетесь с нашим врагом. Он - явно подготовленный диверсант. Целое отделение разведки раскидал, словно щенков. Если бы не транквилизатор с лошадиной дозой снотворного, ещё неизвестно, чтобы он мог натворить у нас в тылу.
- Не мешай мне работать, ветеран недорезанный! – перебил пламенную речь гнусавого полковник. - Мне насрать на твой патриотизм! Кто, ты такой? Ты - никто! Ты, почему лезешь поперёд батьки в пекло? Пошёл вон отсюда! Проветришься, перебесишься, а через пол часика вернёшься.
- Я никуда не пойду.
- Что…о…о!Ты, наверное забыл, хрен морковкин, с кем разговариваешь? Я не люблю повторять дважды. Бегом марш!
Синий от злости Никодим пулей вылетел из камеры, громко хлопнув дверью.

5
- Пойми, хлопец, я тебе не враг, - продолжил допрос полковник, тяжело дыша. Ты, мне сейчас рассказываешь сказки, а я внимательно их слушаю. У меня терпение железное, по сравнению с моим коллегой, но оно тоже может кончиться. В России бытует мнение, что мы здесь все поголовно звери. Мол, пытаем и мучаем похлеще фашистов. Враньё! Здесь тоже есть нормальные и адекватные люди. А психопатов полно везде и у вас,и у нас.
После последнего предложения он обернулся и посмотрел на дверь.
- Я, правда, ничего не знаю и не понимаю, - сказал Денис. - Такое предчувствие, что за одну ночь мир вокруг меня перевернулся или я схожу с ума. По-вашему выходит, что Россия воюет с Украиной? Но, как они могут воевать? Ведь они обе входят в Советский Союз.
- Видимо, сильно тебя по голове ударили. Союз уже давно распался. Тю, тю. А война эта, необъявленная.
- Но, вчера ещё не было никакой войны! Откуда она взялась?
Денис от отчаяния развёл руками и откинул голову назад. Возникла небольшая пауза. Полковник закурил и продолжил допрос.
- Ты, хлопец, либо сильно обдолбался, либо пудришь мне мозги. А, может, ты с Луны свалился? Война уже третий год идёт. О ней весь мир знает.
Полковник задумчиво прошёлся по комнате и вышел. Но, вскоре, он вернулся и спросил:
- Ты родом из Белгорода?
- Да, - ответил Денис.
- Когда родился?
- Двадцать пятого января 1970 года.
Блондин достал блокнот и что-то в нём написал, потом вытащил из кармана маленькую чёрную коробочку и направил на Дениса. Мелькнула фотовспышка. Парень вздрогнул и удивлённо спросил:
- Это что, фотоаппарат? А почему такой маленький?
- Да, фотоаппарат и ещё он также телефон.
- С телефона разве можно фоткать? У вас, наверное, какая-то секретная шпионская штучка.
- Такая секретная штучка сейчас есть даже у маленьких детей.
- Шутите?
- Нет, не шучу, - сказал озадаченнополковник и снова покинул камеру. Вошёл гнусавый и, уже не задавая никаких вопросов, уселся на своё прежнее место. Денису показалось, что тишина длилась целую вечность. Но, примерно через час появился полковник с жёлтой папкой, открыл её и что- то показал Никодиму. Тот молча читал, иногда отводя глаза в сторону парня. Он прочитал и присвистнул, а потом вслух произнёс: - Чушь какая-то! Это точно?
Блондин деловито кивнул.
- Может, перепутали что - то?
- У нас в СБУ точные сведения и ещё америкосы маленько помогли. Они, кстати, скоро за ним приедут. Слишком сильно их его дело заинтересовало. Так что, Никодим, теперь он не наша проблема,
Они оба вытаращились на Дениса, как на музейный экспонат.
- Я, конечно, слышал о подобных явлениях, но сам с этим сталкиваюсь впервые. Нас просили больше не задавать тебе никаких вопросов. Но, меня разбирает любопытство. Скажи-ка, мил человек, а какой сейчас год?
- 1990- й!
- Сколько тебе лет?
- Двадцать.
Никодим и полковник переглянулись.
- Ты, наверное, в холодильнике жил? – спросил гнусавый.
- Почему в холодильнике?
- Сохранился хорошо.
- Мужики, мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?
- Объяснят! Там, тебе всё объяснят! Если начнёшь им помогать и будешь посговорчивей, то они даже тебя наградят. Медалью ебукентия сутулого, с закруткой на всю спину.
- Никодим! - заорал полковник. - Прекращай свои дурные шуточки! Отведи хлопца в наш душ помыться и дай ему что-нибудь одеться, а то, стыдно перед союзниками. Ни один волос не должен упасть с его головы. Испортишь товарный вид, пеняй на себя. И ещё, покормить его не забудь. Гнусавый взял штык-нож и разрезал верёвку на ногах Дениса.
- Встать! - скомандовал он. - Руки за спину и на выход.
Они шли по длинному коридору, повернули налево и остановились перед массивной железной дверью с табличкой «Cанобработка» Никодим взял шланг, открыл вентиль и стал поливать из него Дениса. Парень закричал и отбежал к двери.
- Ты, что, сдурел! Холодно же!
- Терпи, казак, атаманом станешь! Холодная вода полезна для здоровья.
Моржевание длилось пять минут, после чего гнусавый пересадил его на железную лавку и пристегнул к ней наручниками.
- Сидеть! - опять скомандовал Никодим и кинул ему охапку одежды.
- Одевайся!
- Неудобно же, одной рукой. Освободите меня от наручников, я никуда не сбегу. Обещаю!
- Не положено!
Одежду выдали на пару размеров больше. Брюки он кое-как, одной рукой натянул, но с рубашкой не получалось. Гнусавый молча наблюдал за действиями парня и ухмылялся.
- Чего ржёшь! Лучше помоги! Я же не Гудини.
- Какой ещё Гудини?
- Тот, который бы снял за секунду наручники и начистил твою самодовольную рожу.
- Ты, москаль, не дерзи! А то, я за себя не ручаюсь и могу очень разозлиться. Плюну на приказ полкана и отделаю тебя так, что мама родная не узнает.
- Герой! Ты можешь бить только слабых и связанных. А слабо разобраться по-честному, один на один или у вас, господин надзиратель, кишка тонка.
Никодим хлёстко ударил парня в челюсть.
- Падла кацапская! Ты вздумал, мне угрожать! Забыл, где находишься? Здесь я твой царь и бог! Шлёпну сейчас тебя или забью до смерти, а руководству скажу, что ты оказал сопротивление и пытался бежать.
- Освободи! - закричал Денис.
От обиды и бессилия его сначала охватила дрожь, а потом по телу пошло приятное тепло. Он словно кусок бумаги разорвал наручники и, сжав кулаки, пошёл на обидчика. Гнусавый вытаращил на него глаза и перекрестился.
- Мать твою, как ты это сделал?
- Щас, покажу и подробно расскажу!
Никодим с перекошенной от испуга физиономией выбежал, захлопнув за собой дверь. Денис оделся и хотел выйти, но дверь оказалась запертой снаружи.
- Ну, суки! - Опять разозлился он.
- Надоела мне ваша тюрьма!
Он ногой ударил в створ двери. Она с грохотом вылетела с петель под стук обвалившейся со стен штукатурки, поднимая слой пыли. Раздался свист и противное жужжание. В шею неожиданно что-то укусило.
- Пчёлы что ли кусают, но откуда они здесь? - удивился парень.
Он схватился за место укуса и нащупал мелкую металлическую иглу. Сзади раздался посторонний шум и Денис обернулся. В пяти метрах от него стоял полковник и целился из пистолета. Парень вытащил иглу, метнул ею в противника и закричал:
-Почему вы без суда и следствия держите меня в тюрьме? Я не совершал ничего криминального! Я - простой советский шахтёр!
Грудь опять дважды обожгло и сразу потемнело в глазах. Денис встряхнул плечами, помотал головой и мысленно себе приказал: - Не вырубаться! Не спать! - А…А…А! - зарычал он, как дикий зверь, и кинулся на полковника.
Удар кулаком в лоб отбросил того на несколько метров. Впереди появился Никодим. Он лязгнул затвором автомата, поднял дуло вверх и выстрелил. С потолка посыпалась штукатурка.
- Ты, паря, не шути! - крикнул гнусавый. - Может, ты и силён, как слон, но от пули не уйдёшь. На колени! - И нацелил ствол в грудь Дениса.
- Что я вам плохого сделал? Отпустите меня домой! Я домой хочу! – взмолился парень и, опустившись на колени, заплакал, упёршись головой в пол.
- Резко же, у тебя настроение меняется. Куда домой? Тебя там никто не ждёт. Ты для них уже давно умер.
- Когда умер? Почему умер? - недоумевал парень, смотря заплаканными глазами на собеседника. Я же вот, живой! Ты врёшь! Мои родители, жена и друзья меня ждут. У меня скоро будет ребёнок.
- Ты, наверное, до сих пор не врубился. После той аварии в шахте прошло четверть века. Где ты столько времени пропадал и почему совсем не состарился?
- Не знаю, но я ведь, ещё вчера, находился в шахте.
- А как ты вышел из неё, помнишь?
- Не помню… Но, если я умер, то почему нахожусь здесь, а не в Якутии? Кто меня сюда перевёз? Да, и на покойника я совсем не смахиваю. Я дышу и чувствую, а значит, живой.
- Хлопец, сейчас 2016 год. В СБУ пробили твои данные по нашей оперативной базе. По официальным документам ты погиб в 1990 году. Вас восьмерых затопило в шахте. Ваши трупы достать было невозможно. Государственная комиссия признала, что проводить спасательную операцию уже бессмысленно из-за большого риска для жизни спасателей. Эта шахта стала для вас братской могилой. Её сразу закрыли. Шансов выжить не было ни у кого. А то, что ты жив и находишься здесь, не поддаётся никакому научному и логическому объяснению. Подобные загадочные случаи выживания в безвыходных ситуациях, скачков во времени и переноса на огромные расстояния кое - где в мире происходили. Но те, выжившие люди, либо потом сходили с ума, либо вскоре умирали, либо снова исчезали. Вот такая невесёлая статистика… Ты хотел услышать правду, так получай, но не уверен, что она тебя обрадует, старичок. Денису Волкову сейчас 46 лет и столько же его сверстникам. В твоё отсутствие обстановка в мире кардинально поменялась. СССР развалился на отдельные государства. Россия сейчас ведёт необъявленную войну с Украиной в Донбассе. Русские забрали у нас Крым. Успокойся и попытайся, хоть что-то вспомнить. Не беги! Некуда бежать! Твои родители, возможно, уже умерли или дряхлые старики, смирившиеся давно с потерей сына. Даже, если ты к ним вернёшься, то представляешь, какой стресс они испытают. Нужно подумать и всё взвесить прежде, чем лететь домой, сломя голову и вытаращив глаза.
Денис жадно слушал и не верил своим ушам.
- Ё… моё! В голове не укладывалось. Союза нет! 2016 год! Война на Украине!
- Господи, почему я здесь? Почему не умер там, вместе с ребятами? Почему, Ты, спас меня? Кому я теперь нужен?
- Не гневи бога, пацан! - с укором сказал Никодим. - Он тебя спас, а, ты, неблагодарный, ещё и возмущаешься. Ты, благодарить его должен до конца жизни. А сейчас, прекращай истерику, ноги в руки и вперёд, а то, скоро мой начальник очухается и поднимет тревогу. Крепко ты, его приложил. Бьёшь, как кувалдой! Занимался, наверное, чем-то?
- Да боксом, ещё в школе.
- Тогда понятно. Ведь навыки не забудешь и не пропьёшь.
- А наручники как порвал? Специальная тренировка?
- Сам не знаю. Оно, как - то, само собой получилось от злости..
- Не человек, а сплошная загадка. Нравишься ты мне, хлопец. Не зря в народе говорят, что от любви до ненависти один шаг и наоборот. Брата ты моего младшего покойного мне напоминаешь и по жёсткой, небритой щеке Никодима потекла слеза. Помогу я тебе домой вернуться! Не достанешься ты американцам. В рот им, буржуям, ноги грязные. Ненавижу их сытые и самодовольные рожи. Мы братья христиане должны друг другу помогать.
- Зачем я им нужен? - вставая, спросил Денис.
- Запрут в какую-нибудь лабораторию и будут всякие эксперименты на тебе проводить. Они любят изучать всё эдакое загадочное и таинственное.
- Я же, человек, а не крыса и не собачка, чтобы меня изучать.
- Им насрать, кто ты. Для них главное - выгода и интересы страны.
- Моё согласие, как я понимаю, им не нужно.
- Правильно понимаешь. А, сейчас, ты должен молчать и делать то, что я скажу. Пора нам когти рвать отсюда.
Никодим схватил Дениса за локоть и подвёл к бронированной двери с цифровым замком.
- Это что калькулятор? – спросил парень.
- Нет, твоя свобода, дремучий человек! - ответил Никодим и нажал несколько кнопок. Дверь со скрежетом открылась. В проёме стояли двое вооружённых людей в чёрной форме.
- Задержанный со мной, - сообщил он охране и подтолкнул в спину опешившего Дениса. Они прошли по длинному коридору, миновали ещё несколько постов охраны и вышли во двор. На стоянке стояло несколько припаркованных машин. Никодим для прикола махнул рукой, а сам незаметно нажал на кнопку пульта. Чёрный внедорожник поприветствовал их миганием фар. Денис вздрогнул, но уже без лишних вопросов уселся на пассажирское сиденье.
6

-Ты ездил когда-нибудь в Харьков? – спросил Никодим.
- Мы, белгородцы, постоянно там пасёмся. Мотаемся туда на электричке, в основном, за колбасой. У нас часто перебои с продуктами и очереди страшные, а в Харькове всего навалом и свободно.
- За колбасой? - повторил Никодим и от души засмеялся, схватившись за живот.
- Что смешного? - надул губы Денис. - Ты в Белгороде не жил в девяностом. Всё по талонам и карточкам.
- Не обижайся, хлопец, я, до сих пор, никак не привыкну к тому, что ты неандерталец из прошлого века.
- А, ты, не смейся, не обзывайся, а объясни лучше нормально и растолкуй по-человечески.
- Ладно, ладно, договорились. Мы сейчас заедем в одно спокойное место, а потом в Харьков к моему знакомому.
- Зачем куда-то ехать? Мне, вообще-то, если ты не забыл, в Белгород нужно.
- И как , ты, собираешься туда добираться?
- Ну как, как… Выедем на трассу, а дальше, по указателям в сторону Москвы.
- Там в данный момент находится государственная граница, и стоят пограничники. А, ты, соколик, без документов. Возьмут они тебя, под белы рученьки и опять отправят в СБУ, к полковнику Калиниченко.
- Кто такой Кали….?
- Фамилия такая у нашего общего знакомого. Только теперь ему будут помогать ребята из ЦРУ. Ты даже не представляешь, что они вытворяют в своих спецлабораториях. У них большинство подопытных людей очень быстро превращаются в овощи. Оттуда только две дороги. Одна на кладбище, а другая в дурку. Третьего, не дано. Если ты к ним попадёшь, то твоей участи не позавидует никто.
- Перспективку ты мне обрисовал охеренную.
- Для того чтобы этого не произошло, нам надо залечь на дно и должным образом подготовиться. В первую очередь, для успешного перехода границы и спокойной жизни, нужны паспорта. Я их закажу сделать одному моему знакомому из Харькова, но придётся подождать.
- А вдруг, твой знакомый откажется?
- Не откажется. У него передо мной должок имеется.
- Какой?
- Я ему, однажды, жизнь спас. Так что, не бзди, он нам обязательно поможет.
Через четыре часа бешеной езды Никодим свернул в лесной массив.
- Здесь мы отсидимся и тачку сменим, – пояснил он. - Калиниченко теперь на ноги поднял все силовые структуры. Дороги, аэропорты, граница работают в усиленном режиме и перекрыты. Наши фотки, наверное, уже на всех столбах расклеили и раздали каждому постовому полицейскому.
- Что сейчас милиции на Украине нет?
- Уже давно переименовали и здесь, и в России. Хотя разницы никакой. Хрен не слаще редьки. Власти под запад косят, перенимают их ценный опыт. А свою культуру в задницу засунули. Продали всё, что только можно и сами продались за их доллары и еврики. Люди бегут в Россию и Польшу на заработки. Свои заводы и фабрики развалили, разворовали и позакрывали. Нерентабельно, говорят. А ехать пахать и вкалывать к чёрту на кулички за три копейки рентабельно. Эх, парень, ты теперь в другой стране! В стране третьего мира. В стране рабов, господ и неразвитого капитализма. Ты сразу не поймёшь. Я постараюсь тебе объяснить, кто такой Ельцин и какое счастливое времечко ты пропустил.
- А Горбачёв жив?
- Ещё как жив и даже не кашляет. Живёт в Германии на президентскую пенсию и на гонорар со своих книг. Америкосы постоянно ему выплачивают иудины доллары за развал СССР. В общем, он до конца жизни будет жить в шоколаде.
- Вот, козёл! Так красиво говорил и лапшу людям на уши вешал, а, запахло жареным, смылся за границу. Мне теперь от новой информации главное с ума не сойти.
Закончился лес. Впереди на опушке показался двухэтажный домик. Никодим достал из кармана пульт, нажал кнопку, и ворота медленно поползли вверх. Через гараж они попали в просторный холл с шикарной и красивой мебелью. Посредине стоял большой бильярдный стол.
- Кучеряво живёшь! - сказал, присвистнув Денис.
Никодим довольно хмыкнул и завалился в большое мягкое кресло.
- Фу..у..у, устал, как собака. Напрасно завидуешь, эта хата не моя. Моя бывшая подруга вышла замуж за еврея и уехала на пмж в Штаты. Она оставила мне ключ и я, в её отсутствие, присматриваю за домом. Возвращаться домой она не собирается в ближайшем будущем, так что, нас здесь никто не потревожит. Я распоряжусь, чтобы тебя покормили и показали твою комнату. Помойся хорошо и переоденься, а то выглядишь, как немец под Сталинградом. Отдохнём, пока всё устаканится, а потом двинем к границе.
- Долго мы отдыхать будем?
- Столько, сколько нужно. Неделю, две, месяц, а может, и больше. Я сам решу. Не психуй и не торопись. Ты здесь время проведёшь с пользой. В доме есть огромная библиотека, спутниковое телевидение и интернет. Учись! Изучай обстановку в мире. Читай и смотри познавательные каналы. Так, ты поймёшь, что изменилось в твоё отсутствие. Если возникнут какие-нибудь вопросы, то не стесняйся, спрашивай. Примерно за месяц, ты должен превратиться в полноценного, цивилизованного человека. Если не успеешь чему-то научиться, то со временем, тебя научит жизнь. Мне по делам иногда придётся отлучаться, но ты один не останешься. Никодим сунул руку под журнальный столик, и в комнату сразу вошла молодая брюнетка не старше двадцати лет, азиатской внешности. Она, молча, стала перед ними, скрестив на груди руки и, слегка, махнула головой.
- Знакомься! Девушку зовут Яна!
Денис хотел поздороваться и вытянул руку, но она никак не отреагировала, лишь развернулась в его сторону.
- Она немая, - пояснил Никодим. Я её от наших солдат под Луганском отбил. Они избили Яну до полусмерти и изнасиловали. Я отвез девушку в больницу, заплатил хорошо врачам и взял под свою опеку. Она еле выжила и долго лечилась. Потом выяснилось, что Яна сирота, а от стресса потеряла голос. При обстреле мина попала в её дом. Родители, старший брат и две младшие сестры погибли сразу, а Яну спасло то, что она пошла в погреб за огурцами. После выписки из больницы я забрал девушку к себе, ведь ей больше некуда идти. Она мне теперь, как сестра. Не вздумай к ней приставать, а то быстро получишь по зубам. Яна только с виду девчонка слабая, но, если что, может за себя постоять. Здесь есть спортзал, она обучит тебя айкидо. Ты бывший спортсмен и вот, как раз, восстановишь форму.

7

Так незаметно пролетели полтора месяца. Денис много узнал о современном мире. Он терпеливо и усердно освоил компьютер и перелопатил большую часть библиотеки. У него сердце разрывалось, когда читал о том, как разваливали Советский Союз, как жил народ все эти годы и во что сейчас превратилась родная великая страна.
- Суки, продажные твари, дуроломы! - кричал парень в бешенстве и, до крови в пальцах, избивал боксёрскую грушу.
Свободное время оставалось только на сон. В последнее время ему каждую ночь снился один и тот же сон. Красивая, высокая девушка с длинными белыми волосами обнимала его и звала куда-то. После таких снов Денис чувствовал себя разбитым и слабым. С утра по три, четыре часа в день длились тренировки с Яной. Они подружились и научились жестами понимать друг друга. Девушка расцвела и стала чаще улыбаться. Но, вот настал тот день, когда Никодим объявил:
-Пора!
Яна обняла Дениса и показала жестом, что приготовила ему прощальный подарок. Она вытащила из кармана резиновую черепашку и протянула её парню.
- Очаровал ты её, хлопец, – сказал Никодим. - Давненько я не видел мою сестру такой счастливой.
Денис взял подарок и обнял девушку. То, что случилось дальше, растрогало и поразило парня до глубины души. Яна прислонилась к его уху и прошептала:
- Береги себя и никому не доверяй, особенно новым друзьям. Эта игрушка принадлежала моей младшей сестрёнке. Пусть теперь она будет твоим талисманом и напоминает иногда обо мне. Я люблю тебя!
Денис вздрогнул, будто его разбудили после длительной спячки, и, закрыв глаза, нежно в губы поцеловал девушку. Яна заплакала, резко отвернулась и убежала в дом.
За два часа они доехали до Харькова. Никодим всю дорогу что-то говорил, но Денис его не слушал. Он, молча, на своей волне, обдумывал слова девушки. На окраине города Никодим остановился перед бревенчатым срубом с надписью «Сауна» и посигналил. К ним подошёл мужчина низкого роста с длинной, почти до пояса, седой бородой.
- Дед Мороз, - охарактеризовал его Денис и стал дальше разглядывать незнакомца. Они отошли с Никодимом в сторону и стали о чём-то спорить, иногда оглядываясь на него. Седобородый пожал его другу руку и скрылся в здании сауны. Никодим нервно закурил, подошёл к машине и прокомментировал:
-Нужно подождать! Щас, ксивы вынесет. Гнида старая! Я столько добра ему сделал, а он хотел на мне навариться. Вот гандон! Чем лучше узнаю людей, тем больше мне нравятся животные.
Через несколько минут незнакомец вынес свёрток и передал его Никодиму.
- Не обращайся больше ко мне, - проговорил он, - это в последний раз. Я свой долг отдал тебе сполна.
Никодим развернул пакет и достал два паспорта красного цвета. Он открыл один из них и передал Денису.
- Поздравляю, ты теперь гражданин России!
- Волков Денис Васильевич, 1995 года рождения, – прочитал парень. - Уже с фото? Откуда? Я же ещё нигде не фотографировался.
- Не задавай лишних вопросов. Это секрет фирмы.
- А зачем второй паспорт?
- Как зачем? Мне, конечно. Я совершил должностное преступление. Если останусь, то всю жизнь буду в бегах и на нелегальном положении. Я для своей страны теперь предатель и мы вместе поедем в Россию. Начну жизнь с чистого листа и тебе там, если что, помогу. Только, пообещай выполнить одну мою просьбу.
Никодим пристально посмотрел на Дениса. Парень выдержал его взгляд, и глаз не отвёл.
- Обещаю! - выпалил он. – Ты, вытащил меня из дерьма и пожертвовал всем, теперь я - твой должник.
- В России действуют суровые законы для тех, кто участвовал в боевых действиях на стороне украинских националистов. Если они узнают о моих геройствах на Донбассе, то сразу посадят на длительный срок. Поэтому, лучше будет, если ты забудешь эту часть моей биографии.
- Гражданин! Я вас впервые вижу! Вы кто?
Они переглянулись и одновременно засмеялись. Никодим достал тугую пачку российских пятитысячных банкнот и помахал ею перед носом друга.
- Деньги на первое время у нас есть. К родным ты сразу не пойдёшь. Сначала понаблюдаем за ними со стороны и наведём справки, а потом решим, что делать дальше.
- Как, не пойдём? - спросил расстроенный Денис. – Раскомандовался здесь!
- Успокойся! Ты же, не глупый парень. Представь себе в уме картинку. Встречаешься ты, молодой мачо, и твоя состарившаяся жена. Она тебя давно похоронила, поэтому примет за приведение и испугается. Ты не сможешь ей ничего объяснить. Да она даже слушать тебя не будет. Потом тобой заинтересуются мальчики из ФСБ. У всех спецслужб мира очень похожие методы работы и попадёшь ты из огня да в полымя.
- Что же делать?
- Сначала взять себя в руки и слушаться во всём меня. Как я скажу, так и сделаешь. Договорились?
- Так точно, начальник!
- Молодец! Теперь, грудь вперёд и на мины! Давай порвём всех наших врагов.
Никодим снял с машины украинские номера и поменял их на российские. Через час друзья подъехали к границе и стали в очередь.
«Гоптiвка», - прочитал Денис.

8

Денис впервые в жизни увидел границу и украинских пограничников. Прошёл час, пока подошла их очередь. Перед шлагбаумом Никодим остановился. Они вышли из машины и отдали паспорта на проверку. Рыжий детина тщательно проверил салон авто, а потом попросил Дениса открыть крышку капота.
- С какой целью посещали Украину? - спросил он у парня, заглядывая в багажник.
- В гости ездили к другу.
- Куда?
- В Харьков.
- А, поконкретнее?
Денис замялся и тупо посмотрел на рыжего.
- На Салтовку! - подсказал Никодим.
- Я не вас спрашиваю!
- Не злись, командир. Какая разница, кто ответил. Мы же вместе. Мой друг немного тугодум, - и повертел пальцем у виска.
- Понятно…
Рыжий вытаращился на Никодима и вновь спросил:
- Мне ваше лицо кого-то напоминает. Мы не встречались раньше?
- Может быть. Я часто мотаюсь в Харьков.
-Тогда, вы знаете наши тарифы.
Он сделал характерный жест и потёр указательным большой палец несколько раз. Никодим незаметно вытащил 500 рублей и сунул в карман пограничника. Рыжий детина довольно хмыкнул, отдал ему паспорта и пожелал им счастливого пути. Через пятьдесят метров уже российские пограничники потребовали на проверку документы и осмотрели машину. Денег здесь не клянчили и вопросов лишних не задавали. Дениса от волнения, когда они въехали на территорию родной области, начало тихонько трясти. Через несколько километров парень попросил друга остановиться. Он приоткрыл дверцу и с аппетитом, глубоко вдохнул воздух.
- Что с тобой? - спросил Никодим.
- Ты чувствуешь, что здесь даже пахнет по-другому?
- Также пахнет, как и раньше.
Никодим выставил нос из форточки, три раза глубоко вдохнул и потом недоумённо посмотрел на Дениса.
- Нет, пахнет по-другому! - повторил парень. - Пахнет домом! Родиной! Сердце, брат, обливается кровью и выскакивает из груди! Деревья и трава кажутся такими родными.
Он бегом пересёк лесопосадку и, упав на траву, начал кувыркаться.
- Ребёнок! Взрослый ребёнок! - отреагировал на действия друга Никодим.
У Дениса неожиданно потемнело в глазах, сдавило грудь и шею. Он судорожно дёрнулся и затих. Никодим испуганно пощупал ему пульс, расстегнул рубашку и начал кулаками бить по грудной клетке. Десять минут усиленного массажа сердца и искусственного дыхания ни к чему не привели. Пот заливал глаза. Приложив ухо к груди парня, он обречённо сплюнул и взмахнул от бессилия руками.
- Мать твою, мне ещё трупа не хватало!
Никодим вернулся к машине, поднял заднее сиденье и вытащил из тайника спутниковый телефон. Он нажал несколько кнопок, но вдруг впереди, взвизгнув колёсами, резко остановился чёрный мерседес. Из него выбежали двое высоких мужчин в красных одинаковых спортивных костюмах с гербом СССР и, прямо на обочине расстегнув ширинки, начали писать. Никодим спрятал телефон и подошёл к незнакомцам.
- Мужики! Помогите, пожалуйста! У меня друг умирает!
- Почему скорую не вызываете? - спросили они, в один голос.
- Отсюда до города тридцать километров. Пока она приедет, мой друг умрёт.
- Я, вообще-то врач! – заявил, один из мужчин.
Он вытащил из багажника машины жёлтый кейс с красным крестом и компания трусцой двинулась к умирающему. Врач сначала пощупал на шее пульс, потом приоткрыл веки и, покачав головой, сделал вывод:
- Ваш друг мёртв.
- Сделайте же, хоть что-нибудь! - закричал Никодим. - У вас же целый чемодан медикаментов!
Врач положил руку на плечо Никодима и сказал:
- Я не бог! Мёртвых не умею воскрешать! Ему уже никто в мире не поможет. Примите мои соболезнования. Сколько времени прошло после приступа?
- Примерно, полчаса.
- Человеческий мозг после остановки сердца погибает через пять минут. А, через тридцать минут, в организме начинаются необратимые процессы и реанимацию делать бесполезно. Ему теперь не врач, а священник нужен.
- Царство ему небесное! - сказал второй незнакомец и перекрестился.
Никодим достал пятитысячную купюру и протянул доктору.
- Спасибо вам! Возьмите, пожалуйста, за хлопоты!
- Уберите деньги! - сказал врач. - Я давал клятву Гиппократа и привык помогать людям бесплатно. Тем более, я ничем не смог помочь этому бедному мальчику.
Пока они спорили, поднялся Денис, его глаза горели, синим огнём.
- Лаура! - закричал он.
Зелёная трава и деревья на добрую сотню метров впереди вспыхнули, как порох. Никодим, с испугу, выронил деньги, схватил в охапку незнакомцев и они галопом побежали к дороге. Огонь начал быстро распространяться.
- Страсти господни! - крикнул, задыхаясь, врач.
- Что это было? - спросил его товарищ.
- Валим отсюда быстрее!
Незнакомцы за доли секунды нырнули в машину и скрылись из виду. Никодим переехал на другую сторону дороги и остановился. От увиденного необъяснимого явления у него разболелась голова. Будучи человеком, который привык всему давать рациональное объяснение, он в данный момент оказался в тупике.
- Хлопец-то, как я и думал, необычный! - размышлял Никодим. - Нельзя его здесь оставлять. Пойти, что ли туда и попробовать забрать. Нет уж, я не самоубийца.
Его размышления прервал вышедший из посадки Денис в обгорелой рубашке и дымящихся штанах. Никодим схватил огнетушитель, перебежал дорогу и направил струю пены на парня.
- Поехали быстрее! - скомандовал он. - А то, сейчас сюда прилетит куча полиции и МЧС.
На первой заправке Денис переоделся, отмыл руки и лицо от сажи. Никодим из тайника под сиденьем достал новый регистрационный номер и заменил.
- Свидетели могли запомнить, - объяснил он. - После пожара, возможно, начнётся следствие. Будут искать виновных, а мы их запутаем. У меня куча липовых корочек и номеров. Я хорошо подготовился к различным вариантам событий. Кто ещё, кроме меня, прикроет твою задницу. Объясни мне, дружище, как ты это сделал?
- Что сделал?
- Превратился в огнедышащего дракона!
- Ты, о чём?
- У тебя глаза огнём горели, и всё поле полыхало, как в преисподней. Армейский огнемёт меньше урона наносит, чем ты.
- Я, вообще, ничего не помню. Вырубился, а когда очухался, то увидел, что вокруг всё горит.
- На тебе одежда обгорела, а на теле ни царапины. Я бы от ожогов уже крякнул. Ты точно из железа сделан.
- Я обычный человек!
- Если ты обычный, то тогда моя бабка космонавт. Люди не умеют воскресать. И кто такая Лаура?
- Не знаю.
- После того, как ты сорок минут был покойником, это первое, что ты сказал. А когда ты встал, то начался кромешный ад.
- В таком состоянии я не могу себя контролировать. У меня в мозгах, когда отключаюсь, словно шторка какая-то закрывается. Я, правда, ничего не помню и не понимаю, почему со мной такое происходит.
-Ты опасен для окружающих! Мне, за нахождение рядом с тобой, нужно молоко за вредность давать.
- Никодим,помоги! Я боюсь, что оказавшись опять в подобном состоянии, могу навредить людям.
- Чем же я тебе помогу? Ты, должен сам научиться решать свои проблемы. Я не смогу быть постоянно рядом. Да, и помощи, если это повториться, от меня, как от козла молока. Но, в одном я уверен точно, что не брошу тебя в трудную минуту, а с остальными проблемами мы со временем разберёмся.

9

При въезде в город они затормозили у газетного киоска.
- Мать, скажи, пожалуйста, а в какой местной газете объявления о сдаче квартир? – спросил Никодим.
Продавщица, предпенсионного возраста, вытащила из стопки газету и, молча, протянула ему.
- Спасибо, красавица!
Он сунул ей сотенную бумажку. Женщина показательно поправила причёску и мелочью отсчитала сдачу.
- Не надо! Оставь себе на новую причёску.
Продавщица что-то прокричала вслед, но он, не слушая, запрыгнул на водительское сиденье, достал сотовый телефон и принялся звонить по объявлениям. С пятой попытки, ему улыбнулась удача. Мягкий женский голос рассказал об условиях аренды, цене вопроса и адрес. Он включил навигатор, который точно привёл их к дому.
- Жалко, что у меня раньше такой техники не было, – сказал Денис.
- Прогресс, не стоит на месте. Скоро люди станут не нужны. За них любую работу будут выполнять роботы. Это ты, где-то замороженный просидел, и отстал от жизни, а цивилизация двигается вперёд с огромной скоростью.
- Никодим, я часто задаю себе вопрос, как мне удалось выжить, почему именно я? Но, не нахожу ответа.
- Вопросы у него. У меня их не меньше. Не забивай дурными мыслями голову и радуйся прелестям жизни. Главное живой, хотя со странностями и немного особенный?
- Ещё скажи, что я из другого теста сделан.
- Может, ты инопланетянин!
Денис резко повернулся, посмотрел на него и приложил ладонь ко лбу друга.
- Ты, случайно, не заболел?
- Отвернись! - испуганно пролепетал Никодим. - А то, ещё, не дай бог, шашлыком меня сделаешь. Боюсь, что у тебя опять из глаз огонь полетит. Такое с тобой, ты сам уже заметил, происходит, когда волнуешься и нервничаешь.
- Не полетит, откуда ему взяться! Я спокоен, как удав.
- Бережёного - Бог бережёт. Щас, с жильём определимся, а потом займёмся поиском твоих родственников. Ты дома посидишь, а я в разведку схожу. У меня большой опыт в таких делах. Я в наружке семь лет отработал. Нас ещё топтунами называют.
Стук в окно прервал их разговор.
- Меня зовут Людмила Леонидовна, - представилась блондинка средних лет.
Жёлтое, опухшее лицо, мешки под глазами и выпирающий живот, говорили о её нездоровом образе жизни и вредных привычках. Стандартная двухкомнатная квартира в панельном доме находилась на самом верхнем, девятом этаже. Никодим внимательно осмотрел жильё и довольный увиденным присел на диван.
- Квартира меня устраивает, – сказал он. - Теперь, уважаемая, покажите нам свидетельство о собственности и начнём оформлять договор аренды.
- Какое свидетельство? Какой, к чертям собачьим, договор? Умник нашёлся! А ну-ка, валите отсюда! У меня таких, как вы куча народа на улице в очередь выстроилась.
Женщина приоткрыла входную дверь, выставила вперёд живот и скомандовала:
- Пошли вон отсюда!
Никодим встал и сунул ей под нос красную корочку.
- Не надо хамить, гражданочка! Мы из налоговой инспекции! Он вытащил из кармана телефон и включил записанный разговор между ними.
- А вот, и доказательства! Обманываете государство, налоги не платите. Будем принимать меры!
У хозяйки перехватило дыхание, покрылся испариной лоб, и порозовело лицо.
- Сдать квартиру попросили мои дальние родственники. Они уехали на родину предков в Израиль. Я первый раз. Простите меня!
Она села и начала, громко всхлипывая, выдавливать из себя слезу.
- Пожалейте, пожалуйста, слабую больную женщину!
- Болезнь твою я вижу. Хронический алкоголизм. А на жалость мою, ты, не дави. Будешь отвечать по всей строгости российских законов!
Никодим подмигнул другу, сел рядом с женщиной и деловито сказал:
- Даю тебе последний шанс! Вызывай на дом нотариуса, чтобы он при свидетелях, составил договор аренды на один год и сделай ксерокопию свидетельства о собственности.
- Я понятно объяснил?
- Да, да. Я мигом.
Она, словно ошпаренная кипятком, выскочила из квартиры. Денис, молча, слушал их разговор и старался делать серьёзную мину. Он из последних сил держался, чтобы не засмеяться, а когда друзья остались наедине, схватился за живот.
- Ну, ты, артист! - сказал он сквозь смех. - А зачем такие формальности?
- Это не формальности, а обычная предосторожность. Меня в Киеве пять лет назад обули по полной программе, как лоха последнего. Снял хату, заплатил за год вперёд, а через два дня, звонит в дверь бородатый дедулька. Я ему открываю, а он выпучил на меня удивлённые глаза и спрашивает:
- Что вы, молодой человек, делаете в моей квартире?
Я начал объяснять, что мол, снял на годик. Дедок меня выслушал, вызвал полицию и представил нужные документы. С меня взяли показания и объяснили, что я стал жертвой мошенников. Только, они не на того напали. Я снял новое жильё рядом с той квартирой и попросил киевских коллег о помощи. Мы установили круглосуточное наблюдение. Почти сразу, буквально на другой день, выяснилось, что хозяин квартиры, состоит в сговоре со своей племянницей и её мужем. Они уже не в первый раз кидают иногородних. А крышует их, местный участковый, которому с каждого обманутого клиента капают проценты. Здесь я сразу увидел ту же схему.
- Вдруг, ты ошибаешься? – возразил Денис. - Она на мошенницу не тянет, а больше смахивает на спившуюся хапугу. А в той сфере работают умные и коварные люди.
- Лучше перебздеть, друг мой, чем не добздеть. Зато, будет гарантия от всевозможных сюрпризов. Они нам сейчас ни к чему, у нас других дел полно.
Через час приехал нотариус, составил договор и заверил его. Никодим расплатился с ним и хозяйкой квартиры, а потом друзья завалились спать.

10

Опять снились кошмары и девушка со светлыми волосами. Денис проснулся от яркого солнечного света, лениво потянулся и посмотрел на часы.
- Ёханый бабай! - в истерике, закричал он, выпрыгивая из кровати. - Никодим, вставай, уже полдень! Мы проспали шестнадцать часов!
Но, на его вопли никто не отреагировал. Денис заглянул в комнату друга, но увидел, лишь смятую постель. На кухонном столе лежала стопка денег и листок бумаги, исписанный размашистым, корявым почерком.
- Сходи в магазин, купи продуктов и приготовь что-нибудь пожрать. Никуда больше не суйся. Я скоро вернусь.
Через два квартала Денис обнаружил гипермаркет. От обилия всевозможных товаров у парня закружилась голова. Полтора месяца назад советские магазины поражали своей убогостью и скудностью ассортимента. Но, сейчас, он словно в сказку попал. Озираясь по сторонам, как дикарь, почти два часа, блудил по отделам и разглядывал витрины. Накупив два больших пакета жрачки, Денис вернулся домой и начал готовить ужин. Вечером появился Никодим и, молча, набросился на его стряпню. Парень нервно смотрел на хороший аппетит друга и с нетерпением ждал новостей. Насытившись, Никодим пересел в кресло и начал рассказ.
- Родители твои до сих пор здравствуют и проживают по старому адресу.
Денис тяжело вздохнул и от радости обнял друга.
- Слава богу! Я очень боялся, что не застану их в живых. Обрадовал ты меня, дружище.
Но, Никодим, не обращая внимания на положительные эмоции друга, хмуро продолжил свой рассказ:
-Жена твоя… бывшая, сейчас прокурор области. Её муж крупный бизнесмен. У них двое детей. Старший сын работает опером в городском УВД, а младшая дочка учится в университете на медицинском факультете.
- Сколько лет её сыну?
- Ему сейчас двадцать пять лет.
- Когда я уезжал, Ольга была беременная и, тогда, по срокам получается, что он мой сын.
- Судя по фото, я такой вероятности не исключаю.
- Какое фото? Откуда?
- Из паспортного стола.
- Покажи!
Денис подбежал к Никодиму и выхватил фото из его рук.
- Так, это же, я! Ты ничего не перепутал?
- Обижаешь! Я профи! Ошибка исключена. Его зовут Олег.
Парень от переполняющего его душу счастья начал танцевать лезгинку.
- У меня есть сын! - кричал он. - Сын! Я так ждал сына!
От резкой боли в затылке он опустился на колени. Никодим схватил друга за плечи, поднял и аккуратно уложил на кровать.
- Что, опять плохо?
- Не волнуйся, сейчас пройдёт. От счастья не умирают.
- Тебе лечиться надо!
Денис попытался встать, но ужасная боль пронзила всё тело.
- Ох, как больно! - прошептал он и потерял сознание.
Никодим хотел пощупать пульс, но резко убрал руку. Едва не получив ожог, он бросился на кухню, набрал в ведро холодной воды и принялся обливать друга.
- Лаура! Я вернусь! Береги Тея! Я должен спасти сына! Извинись за меня перед Стражем! – кричал в бреду Денис.
Никодим бросил ведро и схватился за телефон, но парень вдруг громко захрипел и открыл глаза.
- Как ты себя чувствуешь?
- Великолепно! Как после бани. Мокрый и уставший.
- Заставил же ты меня поволноваться! Перепугался я не на шутку, хотел уже скорую вызывать. Хорошо, что в этот раз без пожара обошлось.
- Не дрейфь, я в норме.
- Давай покажем тебя хорошему доктору. Сейчас много частных клиник. Полежишь и обследуешься с ног до головы
–>   Отзывы (2)

Дантес
14-Sep-18 00:06
Автор: asmolov   Раздел: Проза
Воскресное интервью для ожидаемой публикации в нашем журнале шеф всегда оставлял для меня, мотивируя свободой одинокой женщины в семейные дни. Он не уставал намекать на то, что все могло бы измениться, пересмотри я свои взгляды, однако наш молчаливый разговор на эту тему всегда оканчивался моей язвительной улыбкой, обозначающей любимую фразу. Не дождетесь.
Охотный ряд, где жила Александра Сергеевна, о стихах которой и должна была состояться моя статья, сегодня более всего походил на массовку какого–то исторического фильма о революционном прошлом столицы, а не на чистенькую улочку сонным воскресным утром. Крепкие молодые мужчины в темном камуфляже и поблескивающих на солнце касках теснили толпу подростков, иногда вырывая из нее какого-нибудь наглеца. Пятнадцатилетний юнец что–то выкрикивал о своей пенсии, а стайка фотографов, выглядывая из–за широких плеч в униформе с грозными надписями, стрекотала дорогими камерами, ловя душещипательные кадры.
Мне подумалось, что место выбрано не случайно. Нынешнее девятое сентября и девятое января 1905 года чем-то перекликаются. Несмотря на все революционные и социальные вихри, проносившиеся целый век над Охотным рядом, улица не изменила своего названия. Угадывалась чья–то сильная воля, отстаивавшая ее предназначение. Когда-то охотники несли сюда на продажу тушки мелкой дичи из Подмосковных лесов, а нынче очередной «поп Гапон» гонит под резиновые дубинки ОМОНа подмосковных малолеток, мечтающих «заработать» на новый гаджет. Они не учили историю в школе, а история ничему не научила взрослых…

Александра Сергеевна приветливо встретила меня в прихожей квартиры на втором этаже красивого дома, немало повидавшего на своем веку. Она явно готовилась к нашей встрече, но ожидаемой брошки на тщательно отутюженном платье я не заметила. Зато появившийся вальяжный кот тут же привлек внимание. Ухоженный, упитанный, пушистый – он всем своим видом призывал восхищаться и произносить комплементы.
– Дантес, – ласково и без особой надежды на исполнение произнесла хозяйка, – не приставай к даме.
Сделав круг почета и обнюхав меня, кот гордо удалился, задрав хвост трубой и не оглядываясь.
– Что там на улице твориться? – скользнул по мне встревоженный взгляд.
– За неимением пролетариата, выгнали на улицу молодняк, – попыталась отшутиться я.
– Они что, революцию затевают?
– Не думаю. Побузят и разойдутся.
– Вы уверены?
– Для подростков это компьютерная игра с бонусом, а «поп Гапон» впереди с хоругвями не шел. Где-то прятался. Очевидно, прочитал, что убийство Георгия Аполлоновича Гапона в марте 1906 года так и не было раскрыто. А вот репортажи с места событий разлетятся по сети, как горячие пирожки.
Хозяйка деликатно промолчала и пригласила в комнату. Окна с пластиковыми стеклопакетами пока защищали уют квартиры на втором этаже, где время замерло много лет назад, и никто не решается его потревожить. Разве, что настольная лампа с зеленым абажуром у клавиатуры перед монитором походила на часового подле чужака, вторгшегося из другого мира. Я невольно улыбнулась, словно встретила старого знакомого.
– Компьютер, – пояснила хозяйка, – единственное, что я позволила себе в доме бабушки.
– Нет… – растерялась я. – Просто такие настольные лампы были у нас в библиотеке, когда я училась на Журфаке МГУ… Очень приятные и неожиданные воспоминания… Теперь таких не встретить. Ваше рабочее место?
– Да. Окно в мир.
Я невольно перевела взгляд на одиноко стоящий в углу телевизор «Панасоник» с огромным кинескопом, которому было десятка три лет.
– Мой Дантес не любит шумный политес, – неожиданно прокомментировала Александра Сергеевна. – Мы его давно не включаем. Только книги…
Их было много. Шкафы, полки и стеллажи тускло отсвечивали одинаковыми корешками подписных изданий с золотым тиснением. Захотелось прикоснуться к ним и вдохнуть едва уловимый запах далекого прошлого. Хозяйка заметила это.
– Я вышла за Колю в пятьдесят седьмом. Тридцать лет по гарнизонам. Он пограничник, а я учитель русского языка и литературы в школе. К библиотеке бабушки прибавили кое-что своё. Мы с мужем больше ничего не нажили.
Она печально вздохнула, погрузившись в воспоминания.
– Мама была против моего выбора, а бабушка поддержала. В нашем роду почти все мужчины были военными, а женщины – боевыми подругами. Зато читали все.
Она неожиданно озорно улыбнулась, сверкнув глазами.
– Правда, теперь я в роли бойца невидимого фронта, а Даник - адъютантом.
Она кивнула на расшитую подушечку подле монитора, которая, очевидно, была рабочим местом соратника хозяйки.
– Пойдемте пить чай, и я отвечу на ваши вопросы.
Кухня была просторной, с добротной мебелью под стать резным комодам и шкафам в комнате. Из бытовой техники только старенькая микроволновка сиротливо стояла в уголке у окна. Похоже, не прижилась. Зато роскошные чашки из тонкого, просвечивающего на свет фарфора и расписная сахарница были из этого мира.
У меня мелькнула мысль, что негоже было приходить в гости с пустыми руками, но хозяйка выручила меня:
– У меня чай на травах, рекомендую без сахара. Мы с Коленькой привыкли на Дальнем Востоке к такому чаю, я с тех пор другой и не пью. Попробуйте.
– Да… Знатный чай, и ароматный какой…
– Друзья остались на Сахалине. Коли уж семь лет нет, а все присылают, а я им только книжки свои…
Она молча посмотрела в окно.
– Я небогатый человек. Квартира эта мне от бабушки досталась. У нас в семье принято ее внукам передавать... Когда Коленька в отставку подал… В девяностые. Мама попросила вернуться. Плоха совсем была… Вот с тех пор я, как королева тут, а то все по гарнизонам…
– Простите, Александра Сергеевна, а детки ваши как же?
– Дочь с мужем и дочкой во Владивостоке. У них там какой-то бизнес с китайцами. Ну, а я тут за управдома. Вернее, стрелок-радист.
Хозяйка грустно улыбнулась.
– Как-то у нас семейный совет состоялся по поводу этой квартиры… Неймется некоторым ее продать. Ко мне раз в неделю «благодетель» какой-нибудь звонит, а то и наведывается, чтобы помочь обменять ее «на выходных условиях».
Она положила свою сухонькую ладошку на другую ладонь, остановив взгляд на тонком обручальном кольце.
– Уж не помню, когда последнюю цепочку в ломбард отнесла, вот только колечко, что с Коленькой на свадьбе обменялись, и осталось…
Ее взгляд остановился где-то далеко в прошлом, и она тихо проговорила.
– Заключили договор с дочерью. Я внучке отписала эту квартиру, а дочь оплачивает ее. Моей пенсии не хватило бы и на кухню.
Морщинки тоскливо пробежали от уголков глаз и пропали.
– Ну, ничего. По крайней мере умру тут спокойно… Простите, я о своем… Болит душа. Вот потому и пишу. Поговорить-то не с кем.
– Я читала ваши стихи, Александра Сергеевна. Они замечательные. Хочу написать о вас. Теперь такие все реже встречаются.
– И Дантес меня тоже хвалит, – рассмеялась она, всплеснув руками. – Не всегда… Он мой первый слушатель. Если заурчит, когда я читаю что-нибудь новенькое, то оставляю. Если ухом не поведет, в топку.
Мне подумалось, как этой женщине удается сохранять такую самоиронию. Светлая душа у нее. Все пересилит, перетерпит и себя в строгости держит. До сих пор стихи добра полны, хотя живет не сладко.
– Давно пишете? – попыталась я изменить тональность разговора.
– С детства… – прыснула она, сдерживая смех и прикрыв ладонью рот. – Извините…
– Потому и такое имя дали?
– Это моя бабушка, Елизавета Алексеевна.
– Как бабушка Лермонтова?
– Она самая… – улыбнулась хозяйка. – Всем рассказывала, что специально за Сергея вышла замуж. Мальчика хотела, да тут я подвернулась. Так и окрестили.
Она искренне улыбалась, и подслеповатые глаза ее светились радостью. Я невольно рассмеялась в ответ. Чувствовалось, что в этом доме всегда обитало добро. Даже сейчас, несмотря ни на что.
– А ваши девочки тоже пишут? – поинтересовалась я, надеясь услышать какое-нибудь интересное продолжение.
– Нет, – ее взгляд потух. – Не сложилось как-то… Они больше по торговой части.
Мы помолчали.
Почувствовав настроение хозяйки, к ней на колени запрыгнул кот и заурчал, стал тереться головой о ее безвольно лежащие руки.
– И ты, кошачий друг «сердешный» за «Вискас» все готов простить… – с грустью произнесла хозяйка, почесывая своего любимчика на ушком.
– Александра Сергеевна, – я опять решилась «перевести стрелки» разговора, – это верно, что вас номинировали на премию «Наследие» по итогам этого года?
Ее глаза опять вспыхнули неподдельной детской радостью.
– Летом я написала сказку в стихах. Онегинской строфой… Даник мурлыкал.
– Уже опубликовали?
– Сделала сборник из четырех сказок в стихах и попробовала зарегистрировать на него авторское право…
– Да, я слышала, что у нас с этим беда. И не только в литературе… Ваши книги тоже… Хм. Продают без вашего ведома?
– Немало таких сайтов, где публикуют мои тексты по какому-то договору с кем-то.
Она отрешенно махнула рукой.
– Оформить авторские права на детский сборник стоит половину моей пенсии… А участие в конкурсе на премию, о которой вы спрашивали, стоит по две тысячи за стишок на страничке… Все норовят заглянуть в мой кошелек.
– Понимаю вас. Россия перестала быть страной социальной справедливости. Все регулирует рынок.
Мы помолчали.
– Но… – вдруг вспомнила я, – вручение премии «Наследие» приурочено к визиту в Москву Великой Княгини Марии Владимировны. Может быть, она выступит спонсором… Ну, хотя бы пенсионеров…
– Это раньше в России были Морозовы, Третьяковы и Рябушинские, теперь это не модно.
Дантес свернулся клубком на коленках хозяйки от повеявшего холода в ее словах.
– Я пишу не для денег или медальки, – ее глаза вновь вспыхнули. – И писать буду, даже если компьютер сломается. Гудит, паразит, все сильнее. Вроде меня, но еще не рассыпался.
Я улыбнулась, глядя на этого несгибаемого стрелка-радиста, и в душе моей всколыхнулась какая-то удивительная сила. Не знаю, с нами Бог или нет, но мы все преодолеем. Ведь мы – русские люди, и у нас есть наш Русский Мир!

Прощаясь с Александрой Сергеевной, я прижала к себе ее щуплое тельце и расцеловала в обе щеки, пообещав писать до конца дней своих, а вокруг нас, словно ученый кот из пушкинской сказки, важно кружил адъютант хозяйки, которого она назвала Дантес.
–>

До свиданья, мама!
21-Apr-18 06:59
Автор: Ольга Дальняя   Раздел: Проза
Пятилетняя Катя проснулась ночью оттого, что её били. Удары сыпались на голову, плечи, спину... В первые секунды она не могла понять, сон это или явь. А окончательно проснувшись, обнаружила себя в руках всклокоченной матери, тычущей в лицо дочери кофточку, в которой та ходила последнюю неделю. Выволакивая девочку из кроватки и гневно сверкая чёрными глазами, с криком «Почему грязная?!» - мать продолжала её бить.
В соседней комнате заворочалась и захныкала маленькая сестрёнка; мать бросила старшую и кинулась туда.

Это был не первый случай, когда Кате доставалось от матери, но ночью такое случилось впервые. Мать постоянно находилась «на взводе», на многие детские вопросы или просьбы отвечала криком или ударами. Дочь её боялась; детскому сознанию мать казалась злобным чёрным чудовищем, в лапах которого она находилась. Чудовище было готово в любой момент разозлиться, и требовалось вести себя осторожно. Но полностью стать незаметной не получалось, и побои сыпались то и дело.

Катин отец жил далеко, на Севере, где даже летом люди ходили в плащах и куртках. Это место называлось «тундра». Отец там работал в шахте начальником, и время от времени Катя с мамой ездили к нему. Поезд «Москва-Воркута» успел стать привычным, одни и те же станции за окнами казались родными и знакомыми.

А в Воркуте их ждал папа, большой, ростом куда-то под потолок, с громким голосом и настоящий силач: он подхватывал дочку и поднимал так легко, что захватывало дух. От папы чуть пахло одеколоном, его шершавая щека слегка кололась, но всё равно сидеть у него на руках было очень приятно.

И вообще у отца в Заполярье было интересно. Как-то раз он повёл дочку в ресторан, Катя сидела за столом с белой накрахмаленной скатертью на уровне её глаз, болтала ногами, не достававшими до пола, ела что-то вкусное и разговаривала с папой почти как большая. Другой раз осталась с ним дома, мама зачем-то уехала в больницу. Отец варил дочке манную кашу и наливал её в стакан. Та заглядывала внутрь, смотрела на редкие крупинки, которые плавали в нагретом молоке, и удивлённо думала: «А папа кашу варить не умеет!» И старательно выпивала всё.

Но через несколько дней мать вернулась с крохотной сестрёнкой на руках. Леночка часто плакала, и её всё время пеленали. Мама стала ещё сердитее, с криком запрещала старшей дочке подходить к малышке и даже смотреть на неё. Иногда днём мать лежала на кровати, уткнувшись в стену, и при любой попытке Кати подойти или что-то спросить, молча и не глядя наотмашь била дочь, куда придётся. Поэтому та старалась сидеть тихо и подолгу рассматривала ледяные узоры, намерзавшие на окне. Полупрозрачные узоры красиво искрились на солнце и сопротивлялись попытке отколупнуть их ногтем от стекла. Правда, делать это Кате запрещалось: «Разобьёшь окно!» Но порой палец сам тянулся тихонько потрогать холодные кружева.

Вечером дома появлялся папа, гремел ведром в кладовке с углём и топил на кухне печку, из которой на железный лист, прибитый к полу, изредка падали угольки. Никого не удивляла печь в квартире пятиэтажного дома и дымовые трубы, лесом торчащие на крыше. Печи топились во всех квартирах; это же Север, тут холодно – так и должно быть.

Вьюги в Воркуте действительно бывали злые, порою окна полностью занавешивала воющая круговерть. А в редкие солнечные дни с третьего этажа открывалась пустая белая равнина; взгляд лишь изредка цеплялся за торчащие пучками невысокие прутья.

Но вдалеке, у горизонта, горели отражённым солнцем блестящие металлические стены широкого здания. Катю мучило любопытство, что это за светящийся дом, и она всерьёз подумывала потеплее завязаться на прогулке шарфом, взять санки и отправиться пешком через белую равнину, чтобы рассмотреть всё. Горизонт казался близким; свою идею Катя ни с кем не обсуждала– всё равно запретят! - но какое-то смутное сомнение всё же удержало её от этого похода. Возле дома тоже было неплохо: снег хрустел под ногами, по нему легко скользили санки, а в выходные её на санках катал папа, укутав шерстяным одеялом.

Жаль, что родители часто ссорились. Папа кричал, что устаёт на работе, а через несколько дней начинал приходить домой пьяным и с грохотом валиться на пол в прихожей, опрокидывая вешалку со всеми пальто. Вскоре мама хватала дочек и опять уезжала в Москву.

К папе ездили ещё не раз, и Катя знала, что по-другому нельзя, иначе «из Москвы выпишут». Но о чём речь - не понимала. Так говорили взрослые, и её родной дом разделился на два города.

* * *
Случалось, девочку отвозили к бабушке Рае в Луганск. Вот это ей по-настоящему нравилось. Там никто не кричал и не бил, приходила добрая няня, маленькая старушка Михайловна, пекла Кате оладушки с мёдом, водила её в парк собирать шишки и позволяла танцевать под игру уличного оркестра - в сторонке, чтобы не мешать музыкантам. А когда со своей врачебной работы приходила невысокая бабушка в очках, у неё в сумке часто оказывалась длинная сахарная конфета – по её словам, это передавал заяц. Хотелось познакомиться с зайцем, но он всё время бегал по делам. Ладно… главное, рядом находилась бабушка, с которой было хорошо. Когда она входила домой, для малышки всё вокруг словно освещалось солнцем.

А летом мама ездила с детьми к прабабушке, в тихий городок у моря, и там отводила Катю к светловолосой тёте, папиной сестре. В тётином дворе пахло цветами, бегала весёлая стайка детей и шелестело листьями большое абрикосовое дерево с привязанными качелями; с него были видны соседские крыши и дворы. Тётя Света работала в детском саду, пела забавные песенки и шила Кате платьица – точные копии её собственных. И они ходили вдвоём на море в одинаковых нарядах, вызывая улыбки у прохожих.

Одно лишь омрачало радость: мама всегда приходила за дочерью. Поначалу та пряталась под кровать и умоляла тётю сделать вид, что её нет, что куда-то ушла; просила не отдавать её и разрешить остаться здесь. Тётка, недоумевая, просьбами и уговорами извлекала племянницу из-под кровати, объясняла, что так нельзя, - и мама её уводила. Позже Катя перестала просить; поняла, что бесполезно.

Подросла сестрёнка, ей исполнилось два года, и при очередном визите в Воркуту Катю уже отправляли на улицу с ней. Леночка походила на забавный шарик, укутанный в сто одёжек, перевязанный шарфом и еле стоящий на маленьких валенках. Как-то знакомая собака с любопытством подошла к детям. Понюхала, вильнула хвостом – и «шарик» не удержался на ножках, покатился с испуганным плачем. Сама встать малышка не могла, Кате тоже не хватало силёнок - тянула, тянула… так и катала по снегу, пока двум ревущим малявкам не помог прохожий.

После этого случая мама уже выгуливала обеих. Катерине внушали, что она теперь старшая, большая и умная. Правда, быть умной у пятилетней не очень получалось. Как-то мать сходила с дочками в магазин за подсолнечным маслом, вернулась к дому и отправила умную-старшую отнести домой стеклянную бутылку в «авоське». Та радостно побежала вверх по ступенькам – и на полдороге споткнулась. И когда отец распахнул дверь, его взору предстала вымокшая в масле дочь, держащая авоську с осколками и деловито сообщающая:
- Папа, я упала!
Потом родители ругали друг друга над головой дочери, а та стояла внизу в лужице масла - с шубки капало, - и думала, что мама опять побьёт…

* * *
И после возвращения в Москву побои тоже продолжались. Мать била её за всё подряд – как «старшую». Порой говорила и младшей: «Стукни Катьку!» И та, тараща глупенькие глазки, неумело хлопала сестру ручонкой.
Однажды Катерину переклинило. Она вырвалась из недобрых рук матери, заперлась в ванной и оттуда сквозь слёзы прокричала: «Дерьмо!» - не умея иначе высказать, что это неправильно, мама так поступать не должна!
Мать с каким-то рычанием приказывала ей открыть дверь, и в конце концов, плача от ужаса, девчонка отодвинула шпингалет…

Через какое-то время Катя почувствовала, что уже не может выдерживать крики, побои, многочасовые запреты ходить в туалет, постоянный страх… И на прогулках стала высматривать среди прохожих женщин с лицом подобрее. К таким подходила и, набравшись духу, произносила: «Мама меня всё время бьёт…» - не зная, не умея выразить по-другому. Женщины испуганно шарахались и строго отвечали: «Деточка, маму надо слушаться!» После нескольких попыток Катя обращаться к прохожим перестала, поняла, что бесполезно.

Затем появилась и третья сестрёнка. Имя для неё мама взяла из какого-то фильма – Анастасия. К папе ездить перестали, но он ещё присылал деньги. А денег маме постоянно не хватало, она оставляла младших под присмотром умной и старшей, и бегала по московским комиссионкам, пытаясь быстро продать что-то из вещей. Не хватало на еду, дети сутками сидели голодными. Катя всё равно выходила во двор, забегала к подружкам, вызывая поиграть… и как-то раз, пока подружку одевали, увидела на полке в прихожей вскрытую пачку печенья. Ей так хотелось есть!.. Она смотрела на печенье и боролась с желанием попросить… но стыд удерживал. Мама подружки и не заметила голодный взгляд ребёнка: в сытой Москве подобное трудно было вообразить. Так Катя и побежала играть дальше в салочки на пустой желудок.

Изредка внучек навещал дед, мамин папа, который жил в другом районе отдельно от всех, со своей новой женой, и изобретал что-то для самолётов. Катя бросалась к нему с радостным криком: «Дедушка Паша!» Каждый раз он приносил внучкам одинаковый подарок: большую яркую банку сока манго. Её открывание превратилось в настоящий ритуал. Дед вскоре уходил… но вкус мангового сока Катя запомнила на всю жизнь.

Получив от папы деньги, мама накупала сразу всего и много, и напихивала дочек едой через «не могу», насильно, словно пытаясь компенсировать предыдущие дни. У старшей доходило до рвоты, за которой следовали побои.

Как-то осенью приехал отец, что-то долго обсуждал с мамой, затем взял дочь с собой на Красную площадь. Небо хмурилось, но Катя шагала по мокрой брусчатке и сияла: они гуляли вдвоём с папой! Так их и запечатлел уличный фотограф: высокого, солидно одетого мужчину и улыбчивую светленькую девчушку в чуть маловатом пальто и с прилипшими к галошам жёлтыми листьями. Затем папа купил Кате большую красивую коробку с пеналом, линейками и тетрадями – «Подарок первокласснику». Написал на ней печатными буквами: «Любимой доченьке от папы». И уехал.

Больше Катя никогда его не видела. Много позже она узнала, что на следующее лето отец утонул в холодной реке Воркуте.

* * *
Мама стала учить её читать. Способ обучения напоминал дрессировку, только без кусочков сахара: надо было по букварю повторять за матерью буквы и называть их самой. За каждую ошибку следовал удар по голове. Через несколько дней такой учёбы девочка стала прятать букварь под ковёр... Но при поисках, пугаясь ещё большего гнева матери, доставала книгу.

Как ни странно, читать Катя научилась. В доме имелись книги – немного детских, немного взрослых. Детские вскоре закончились, и девочка взялась разбирать страницы толстых взрослых книг. Там попадалось множество новых, непонятных слов, приходилось по тексту догадываться об их смысле. И догадаться чаще удавалось, Катин словарный запас заметно возрос, только вот непонятно было, как правильно ставить ударения: во взрослых книгах это не обозначалось. Так и запомнила многие слова «с иностранным акцентом». Но читать это не мешало.

Чуть позже семилетние ровесницы пошли в школу. Они важничали в своих белых передничках и бантах, гордились новыми портфелями и выглядели такими красивыми… Катя в первый класс не пошла, а почему - сама не знала. Заглядывала к ним какая-то тётя с бумагами, но мать заявила, что дочка в школу не пойдёт, и закрыла дверь.

Примерно тогда же мама научила её молитве «Отче наш», заставила вытвердить наизусть, и порой требовала произносить её вслух и креститься. В эти дни побоев не было. Но такие дни бывали нечасто.

Жестокое обращение матери с дочкой заметили и родственники, иногда появлявшиеся у них. Качали головами, укоризненно восклицали: «Что же ты делаешь? Так нельзя!»
И уезжали. Катя снова оставалась одна. Но у неё уже были книги, с которыми она забивалась в угол и, сидя на полу, уходила в другой мир, где жизнь оказывалась совсем иной.

* * *
В один прекрасный день деньги у мамы закончились совсем: не осталось даже на метро. Она одела дочек, взяла на руки Настю, завернутую в одеяло, и холодным ноябрьским днём повела детей пешком через пол-Москвы, к деду.
Через пару часов, когда дети уже устали, им встретилось огромное здание – центральный корпус МГУ, как осознала Катя много позже. Мать завела девочек в необъятный холл с мраморными колоннами, полный людей. И попыталась в уголке перепеленать младшую.

Тут же подошли подтянутые мужчины строгого вида. Мама ругалась и кричала, что раньше училась здесь на подготовительных курсах и ей надо перепеленать ребёнка. Но их всех куда-то повели.

Потом Катя долго сидела в кабинете, а в соседней комнате мама разговаривала с кем-то. Затем к Кате наклонился мужчина с умным лицом… она уже привыкла, что в отсутствие мамы обращались к ней, к старшей.
- Как тебя зовут? – мягко спросил он.
- Катя… - девочка смотрела в пол.
- Скажи, Катя… - и тут она почувствовала, что ему очень неудобно задавать этот вопрос. – Твоя мама - она… - взрослый запнулся, - она всегда такая?
В мыслях вспыхнуло: «Вот! Вот оно! Меня спрашивают, меня готовы услышать!» И тут же: «Если скажу, что всё время бьёт – опять выругают …»
И семилетка подняла наивные, распахнутые глаза на задавшего вопрос мужчину и выдохнула: «Да-а…» Она смотрела на него с доверием, с отчаянной надеждой, как на старшего, сильного, почти как на Бога…

Собеседника даже слегка отбросило от неё, он отвернулся. При ней стали звонить по телефону… вскоре пришли врачи, затем из соседнего кабинета вывели маму. Два огромных дядьки в белых халатах и шапочках держали её под руки, мама не хотела идти. Катя молча смотрела на это… сознание записывало события. Увидев дочь, женщина закричала: «Катя, расскажи бабушке, что со мной сделали!» И её увели.

Потом Катю везли в милицейской машине… она оказалась в большом детском саду, где находилось много детей и несколько усталых, строгих воспитательниц. Где сёстры, она не знала. Ей зачем-то отрезали косичку, обрили наголо и переодели в длинное не по размеру платье в мелкую сине-серую клеточку. Наверное, так было надо…

И она стала жить в детском саду, который назывался «детский приёмник». Несмотря на строгость воспитателей и колючее платье, Катя чувствовала, что с её плеч свалилась громадная неясная тяжесть. Надо было слушаться чужих и занятых взрослых, но девочку никто не бил, и её, наконец, начали регулярно кормить. Она стала как все дети.

* * *
Однажды на прогулке Катя заметила в младшей группе сестру Лену. В тот же день она стала ходить по коридору, заглядывать во все двери и за одной из них увидела кучу малышей и сестрёнку. Обрадовалась и подбежала к ней. Четырёхлетняя Леночка прижалась к старшей и тихо пожаловалась: «Мне укол в руку сделали, болит сильно…» Катя нагнулась, посмотрела на красную, распухшую ручонку: большой отёк блестел натянувшейся кожей. Автоматически сработало: «Я же старшая… помочь, защитить… или рассказать взрослым.» И она подвела малышку к воспитательнице:
- Ей укол сделали, у неё рука болит!
В ответ неожиданно обрушился крик:
- Ты чего сюда ходишь?! У тебя какая группа, старшая? вот и иди туда к себе! Иди!!
Девочка растерянно выбежала. Она ведь поступала, как учили, почему кричат?

Несколько дней сестрёнку не было видно, затем Лена снова появилась в своей группе, с забинтованной рукой. Но старшая теперь боялась к ней подойти и только смотрела издали. Куда подевалась маленькая Настя, было вообще непонятно, но у кого спросить, Катя не знала.

Ещё через несколько дней воспитательница позвала её:
- Катя, сейчас пойдём в кабинет, там расскажешь, как зовут тебя, сестёр, фамилию, про родственников… Сможешь?
- Да…
Воспитательница наклонилась, внимательно посмотрела и переспросила:
- Сможешь?..
«Она думает, что я глупая?» Катя твёрдо глянула взрослой женщине в глаза:
- Да.

В кабинете сидел широкоплечий мужчина c привычно жёстким лицом. Педагог ещё раз испытующе взглянула и ушла к остальным детям. Сидящий за столом оказался спокойным, не ругался. Велел сесть. Катя влезла на стул – ноги не доставали до пола, - и завязался осторожный разговор.
- Тебя как зовут?
- Катя...
- А фамилия?
- Фёдорова.
- А отчество?
- А?.. – затруднилась опрашиваемая.
- Ну... как папу твоего зовут?
- Толя...
(записал всё).
- То есть получается, ты - Фёдорова Екатерина Анатольевна?
Катя удивилась про себя: «Ого, как звучит…»
- Даа...
- А твои сёстры?..
- Лена и Настя.
«Чего он всё время пишет?»
- Лена - это младшая?
«Глупости какие-то говорит…»
- Нет, Настя младшая, а Лена - средняя...
Мужчина записал, повторив: «Елена. В Доме Малютки - Анастасия»
«…Почему он их так называет?»
- А где твой папа?
- В Воркуте...
- А бабушка есть?
- Да, бабушка Рая, в Луганске...
- Хм… Ну, а в Москве у тебя какие-то родственники есть?
- Да, дедушка Паша...
- А как его фамилия?
Катя запнулась, начала соображать. Ей до этого никто не объяснял, что у деда другая фамилия. Но, раз никто ничего не говорил…
- Фёдоров!
Так и записал, на том и закончили.

* * *
Через сколько-то недель… или месяцев? – главная воспитательница, одетая, как обычно, в серый костюм и очки, позвала девочку от игрушек:
- Катя Фёдорова, ты знаешь, кто это?
Рядом с ней стоял рослый Катин дед с привычно зачёсанной шевелюрой и растерянно искал взглядом среди детей. Внучка бросилась к нему:
- Дедушка!
Тот недоуменно глянул на обстриженную головёнку с коротким «ёжиком» волос. Сбоку прозвучал настороженный голос:
- Это твой дедушка?..
«Она ж его не знает» - мелькнуло у Кати. Она повернулась, словно отгораживая деда спиной, и убедительно, радостно сообщила:
- Да, это дедушка Паша!!
«Он хороший!» - прозвенело в её голосе.

Начальница ушла, а дед сидел с внучкой в коридоре и долго молча смотрел на неё, Кате даже стало неуютно. Затем проговорил:
- Что ж ты фамилию неправильно сказала? Я Золотов, а ты: «Фё-ёдоров, Фё-ёдоров…»
И видно было, что он представляет себе перепуганную плачущую девчонку, кричащую глупости.

Дедушка навещал её несколько раз, приносил шоколадки… а потом приехала бабушка Рая. И от неё уже Катя не отходила ни на шаг. Сразу же передала то, что велела мама… но бабушка как-то странно махнула рукой и отвернулась. Помолчав, тихо произнесла:
- Мама болеет, она пока будет в больнице.

Дальше взрослые о чём-то долго разговаривали, Катя не всё понимала, лишь улавливала обрывки:
- Бу-бу-бу… сироты… бу-бу… документы, опекунство… Бу-бу-бу… Дом Малютки… предупредили: забирайте скорее, младенцы у нас так мрут! Бу-бу-бу… оформить… - и так далее. Девочка во всё это не вникала: бабушка здесь, значит, всё будет хорошо.

И бабушка действительно перед уходом сказала:
- Катя, скоро я приду и заберу тебя.
И Катя ждала.

* * *
А потом однажды ей приказали одеться для прогулки и вывели во двор. Другая воспитательница привела закутанную Леночку. А во дворе… там стояла бабушка Рая с коляской! «Настя нашлась!» - поняла Катя.

Бабушка сказала:
- Катя, ты уже большая, начнёшь ходить в школу… бабушке надо будет помогать.
Вручила ей ручку коляски - в одеяле действительно сонно сопела Настя. Сама взяла за руку среднюю Леночку, и они все вместе пошли на улицу, к станции метро, где сквозь бледные сумерки светилась красная буква «М». Катя толкала коляску по утоптанному снегу и думала: «Бабушка будет жить с нами».
Начиналась другая и, наверное, хорошая жизнь…
–>

Ирония судьбы
01-Jan-18 03:16
Автор: Ольга Дальняя   Раздел: Проза
Гулкий топот в подъезде перешёл в стук и буханье в дверь.
- Маам! Мама!
Татьяна встревожилась, быстро открыла – на пороге стоял запыхавшийся Ленька. В меру взъерошенный, в меру перепачканный, как и положено шестилетнему после добросовестной прогулки. Быстро просканировала взглядом сверху донизу: руки-ноги целы, повреждений не видно, но явно что-то случилось.
- Мам, с неба петарда упала!! – внёсся в прихожую сын.
- Петарда? В смысле, горящая?
- Да, она летела и горела!
- Взорвалась?! Никого не поранила?
- Нет, она в палисадник упала!
- А почему с неба? Наверное, кто-то с балкона кинул?..
- Нет! С неба!
- Да откуда ты взял, что с неба, объясни!

Татьяна присела на табурет. Лёнька жадно выпил протянутый стакан сока и принялся объяснять:
- Мы сидели на бревне и разговаривали. А Оксанка – ну, знаешь, которой четыре года, – вдруг закричала и показала вверх. И мы обернулись и видели, петарда летела прямо с неба! И ещё с такими волосами…
- Что?.. С какими волосами? - мать вообще перестала что-либо понимать.
Мальчуган, не находя слов, беззвучно открывал рот, затем схватил себя за вихры и задрал их двумя пучками вверх, изобразив нечто вроде инопланетянина с антеннами.
- Вот с такими! Длинными! И они тоже горели!

Татьяна подскочила:
- Подожди-подожди… С неба летела и горела петарда, а за ней тянулись два светящихся хвоста? Вот таких? – и она очертила в воздухе расходящийся угол.
- Ну да! И ещё немножко свистела, пока летела. А мы кричали: «Петарда, петарда!»
- Лёнька! Так это же не петарда! Это метеорит был!

Сын уставился на неё. Она заговорила, пытаясь помочь себе жестами:
- Ну, помнишь, мы ночью смотрели на падающие звёзды? Я ещё рассказывала про маленькие камушки, которые прилетают из космоса, от большой скорости раскаляются в воздухе и сгорают, не долетев до земли. А сегодня один долетел, видимо… говоришь, он в палисадник приземлился?..
- Да! В кусты, где сирень! Лежал на земле и светился! – Лёнька от возбуждения приплясывал на месте.
- И что дальше?
- Ребята все смотрели и боялись. А я полез посмотреть.

Татьяна взялась рукой за лоб:
- Ну да, конечно, кто ж ещё полез бы… в твоём духе. Горюшко моё, сколько можно соваться во всё подряд! Что там было?
- Петарда… то есть камушек выбил такую круглую ямку. Лежал в середине и светился. Я его поднял…
- Что?! – перебила мать. – Как поднял?! Он же раскалённый, если светился! Ты обжёгся?..
- Нет, я на него плюнул! Чтобы он остыл. Я подождал, когда потухнет, а затем взял осторожно...
Вот тут уже слушательницу разобрал смех.
- Ну да, конечно, что же ещё делать с метеоритом… Нужно на него плюнуть, - женщина мелко смеялась, не в силах удержаться. Мальчишка недоуменно таращил глаза.
- Ну да, я его взял. И вылез ребятам показать…
- Он большой? Где он?
- Я его бросил.
- Как бросил?! Зачем? Куда?
- А там тётя с коляской гуляла. И, когда я вылез, крикнула: «Брось, а то взорвётся!» Я и бросил…

Татьяна обессилено облокотилась о стену.
- Ну да, это ж она с лучшими намерениями… Интересно, тётя в школе училась? Про метеориты никогда не слышала?.. Куда ты его кинул?
- Туда, в кусты. Где сирень…

Мать вскочила и забегала по кухне:
- Лёнька, это ж редкий случай! Метеорит упал из космоса, и прямо во двор! О таком в газетах пишут! Тебе неслыханно повезло, а ты выбросил! Ну да, тётя сказала… Спасибо тёте! – одной рукой выключила плиту под булькающей кастрюлей, другой сорвала с себя фартук.
- Ты помнишь, куда его швырнул? Он какой величины?
- Ну такой примерно… - Лёня показал пальцами сантиметра два. – С одной стороны круглый, с другой – кривой…
Парень даже слегка испугался вспыхнувшего энтузиазма матери. Та спешно доставала с полки кладовой мощный дорожный фонарь мужа.
- Побежали, Лёнька! Нужно его обязательно найти! Выкинул, надо же… Ну, тётя, молодец! Малограмотная…

Они бегом скатились по лестнице, мальчик еле успевал за матерью и не очень понимал, в чём дело. Снаружи почти стемнело, во дворе стояла тишина, иногда прерываемая первыми неуверенными трелями сверчков. Дети разбежались по домам, мамочки с коляской тоже не было видно.
- Где он упал, Лёня?
- Здесь! – мальчуган, заползший под куст сирени, тыкал пальцем в небольшую, с тарелку, аккуратную круглую ямку с возвышением посередине, выбитую в сухой почве.
- И правда, кратер… свежий… Именно тут камень лежал и светился?
- Да, красным светом! И я на него плюнул, чтобы не обжечься…
- Понятно-понятно, плюнул, - Татьяну опять разобрал смех. – Куда ж ты его кинул?
Сын показал чуть дальше:
- Вон туда, в кусты!
Они полезли вглубь палисадника. Дело очень осложнялось тем, что недавно поперёк палисадника прокладывали очередную трубу, рыли канаву, и затем, забросав землёй, присыпали её мелким щебнем. Вокруг валялось столько осколков примерно того самого размера, что хватило бы на целый метеорный рой – и среди них требовалось отыскать только один.
Семейство долго ползало по палисаднику, подсвечивая себе фонарём, поднимая и отбрасывая кусочки щебня. Вечерняя темнота тихо переходила в ночную. Изредка к ним бесшумно приближались мерцающие глаза бездомных котов, пытавшихся понять, что люди делают и нет ли тут чего-нибудь съедобного. Слегка побродив вокруг, коты озадаченно удалялись.
Чуть позже из-за угла появилась объёмная фигура Васильевны – известной скандалистки и сплетницы почтенного возраста. Увидев соседей, лазающих на четвереньках в кустах, и мечущийся луч фонаря, она поджала губы и, ничего не сказав, протопала к двери подъезда. Самозваные исследователи даже не обратили на неё внимания, сосредоточившись на поиске космического гостя.
Но через некоторое время окончательно устал Лёнька. Вначале, наблюдая за осмотром очередного объекта, он просто тянул:
- Маам, пошли домой… -
- Это не он, Лёня?
- Нее… ну пошли домой…
Потом, поняв, что мать увлеклась и её так просто не оторвать, поднял каменный осколок и сунул ей в руки:
- Вот, нашёл! Ну пойдём домой…
Та с сомнением осмотрела находку.
- Лёнь, метеориты обычно тёмные, железо и никель… Этот формой похож на то, что ты рассказывал, но он же белесый, большее похож на известняк. Ты уверен, что это он?
- Даа, он! Ну идём домой…
Мать посмотрела на утомившегося мальчишку. Было ясно, что он больше не хочет продолжать поиски, и настаивать без толку. И без него, очевидца, искать тоже было бесполезно. Она вздохнула, поднялась с земли:
- Ладно, пойдём домой, ужинать пора.
Сомнительный осколок она забрала с собой и позже положила в спичечный коробок, наклеив сверху бумажку с надписью: «Метеорит? Падение в Одессе … июня тысяча девятьсот девяносто... года, около девятнадцати часов».
- Будем смотреть в газетах, Лёня. Может, сообщат, что наблюдали болид, и мы тогда обратимся и покажем, спросим, метеорит или нет.
И засунула коробок в ящик серванта со всякой мелочью.
Несколько дней она просматривала городские газеты в поисках хоть какого-нибудь упоминания о происшествии, но страницы газет полнились местными политическими интригами, статьями о проблемах в экономике и криминальными происшествиями. Сюрприз из космоса никого не заинтересовал, либо на него просто не обратили внимания. Некоторое время спустя она перестала фильтровать местную прессу, а потом и совсем забыла о происшествии, закрутившись в вихре нестабильных девяностых.

* * *
Прошли годы; накатило третье тысячелетие и помчалось по рельсам дальше, отщёлкивая стыки лет. Однажды высокий юноша вывернул ящик серванта в поисках запасных ключей и, издав удивлённый возглас, вынул из кучки предметов спичечный коробок с наклеенной потёртой бумажкой. Открыл:
- Мам, это что… тот самый камень?
Посолидневшая Татьяна оторвалась от шитья.
- Да, помнишь - петарда с неба, – она улыбнулась.
Леонид сосредоточенно вертел находку, рассматривая со всех сторон.
- Интересно, это действительно метеорит? Они ж сейчас ещё и денег стоят…
- Честно говоря, сомневаюсь. Ты тогда не очень понимал, почему я кинулась его искать, устал… и, по-моему, сунул маме первый попавшийся камушек, чтобы успокоилась и отцепилась от тебя. – Она тихо засмеялась. – Я рассматривала, всё-таки цвет не тот, больше на известняк похож. Но кратер я сама видела! Записала и сохранила данные, на всякий случай.
Юноша на минуту замолчал, вспоминая.
- Мам, а таки да, я тогда действительно видел метеорит! Он летел, рассекал воздух, за ним светящийся след… и этот звук! Только не понял тогда, и женщина сказала – «Брось!»
- Да может, она само падение не видела, только ваши крики слышала? А если петарда, то всё правильно – не дай бог, у мальчишки взорвётся, можно без руки остаться. Она чужого пацана оберегала, даже обижаться не за что.
- Ёлки-палки, ну надо же… Как бы узнать, метеорит это или нет?
Лёня подошёл к окну, внимательно изучая осколок.
- А знаешь что, мам? Нужно в обсерваторию сходить! Они скажут.
Татьяна выпрямилась:
- Точно, в обсерваторию! И как же я не подумала?! Сходи, конечно, выясни! А вдруг…



* * *
В местной обсерватории, находящейся в старинном городском парке, Леонид добился толку не сразу: ему упорно пытались продать билет на лекцию об истории звёздного неба, с осмотром Луны через телескоп. Наконец, когда он в десятый раз спросил, с кем можно поговорить об упавшем метеорите, его провели в неприметную дверь и усадили у стола худощавой женщины, занятой бумагами.
Леонид представился и постарался максимально сжато и точно изложить всю историю. По мере его рассказа, усталые глаза слушательницы за толстыми стёклами очков становились всё шире. И, когда он положил на стол коробок, закончив словами:
- Я был тогда ребёнком и не понял, что случилось, выбросил камень. Потом мы с матерью старались найти его, но не уверены, что определили правильно. Вы можете… могли бы сказать, метеорит это или нет? –
женщина подхватилась и исчезла с коробком, попросив подождать.
Вернулась минут через пятнадцать. Энтузиазм в лице погас, она отдала коробок со словами:
- Нет, не метеорит…
И снова оживилась:
- А, может, мы организуем поисковую экспедицию в ваш палисадник? По вашему описанию, вы действительно видели и подобрали метеорит! И в наших записях даже не упомянуто, что в этот день на город что-то падало!
Леонид немного подумал и махнул рукой:
- Вы его уже не найдёте. Там насыпали столько гравия… и ведь целых десять лет прошло! Столько раз всё перекопали… Нет, это без толку.

На улице парень повертел в пальцах коробку с ярлычком… пожав плечами, ловко метнул её в ближайшую урну и размашистой походкой направился вдоль аллеи.


* * *
Прошло ещё немало лет. Космического гостя больше никто не искал, и записей о нём так нигде и не появилось.
И по сей день в ничем не примечательном одесском дворике, в почве среди корней разросшейся сирени, затерянная между земными собратьями, дремлет упавшая звезда, по дороге к нам преодолевшая миллионы километров в пустоте.
И всё для того, чтобы дети на неё просто плюнули.
Ирония судьбы…
–>   Отзывы (3)

Буяша
09-Jun-17 22:17
Автор: Вик Стрелец   Раздел: Проза
Ипподром гудел от всяких эмоций, вызванных вчерашним забегом. В том забеге некий странный Буян, совершенно возмутительный уже только видом своим, пришел первым, обойдя соперников на целых три корпуса. Поэтому разумно было бы предположить, что сегодня все поставят именно на Буяна. Однако стереотипы действуют на человека гораздо сильнее, нежели отдельные неординарные события.
–>  Полный текст (12336 зн.)   Отзывы (1)

Казачка Любка
03-Jun-17 07:20
Автор: Вик Стрелец   Раздел: Проза
...«Вот хтой-то с горочки спустился», – пели станичники, и разливалась по стаканам пряная хмельная сливянка. Любка искоса поглядывала на Ивана, но этот взгляд всякий раз перехватывал угрюмый ревнивый Серега. Тогда лицо у Любки становилось смешливым и беззаботным, и тянула песню она особенно старательно: «Наверно, милый мой идет...».
– Ты вот что, друг, – предупредил среди веселья Серега. – Ты с Любкой того, не балуй...
– Почему – балуй? – спросил захмелевший Иван, в те поры еще не очень владевший тонкостями русского языка, потому что лишь полгода назад эмигрировал в Россию. – Что такое?
– Так ты ж у нее остановился. Верно говорю? Ну так я тебя и предупреждаю. Оно моё, понял?
– Кто такой – оно?
– Оно! Всё это, – Серега обвел рукой дом с садом. – А если чего у тебя с ней уже было – сразу говори! Убью! Из ружья убью! Как сказал, так и сделаю! Вообще-то мне не жалко, пользовайся пока, – вдруг подобрел Серега. – Только скажи, али было чего?
– Было, – признался Иван. – Немножко спал уже на кухна…
– Убью! Точно убью, – сказал Серега. – Ночью убью. Из ружья. Вот схожу домой за ружьем, а потом и убью.
– … а Люба спал в квартира.
– Как это? – не поверил Серега. – Ты спал на кухне? А она в доме? Заливаешь! Или дурак. Кто ж это спит,, когда баба – кровь с молоком – в доме ворочается? Ну дура-а-ак! А я говорю, пользовайся пока что...
– Ты сказал – будешь убивать, а теперь – пользовай. Совсем не знаю что делать: пользовать или…
– Так это я потом убью. Ты не жди, потому – убью все равно. Если спать не будешь – тоже убью. Иначе нельзя – обида, соображаешь, малый? Такая девка, а он спать с ей не хочет! Оскорбление, брат! Так что убью, деваться некуда. Потому как моя Любка самая ладная и справная в станице.
– Совсем не понимаю: спать или не спать?
– Ты меня не путай. Спать, а то – оскорбление.
– А если я не хочет?
– Заладил тоже: хочет, не хочет. Ты глянь на девку-то, разве такие еще бывают? Вот что, друг, ты тут как хошь разбирайся, а я пошел за ружьем...
Серега ушел, натыкаясь на все углы, а Иван стал ломать голову над сложной логической задачей. С одной стороны, он вообще-то, не помышлял пока ни о чем таком. Только два дня прошло с тех пор, как он появился в Золотовке. А с другой – не зря ведь Любка бросала на него косящие, привораживающие взгляды среди хмельной казачьей сутолоки. Во всяком случае, он решил не торопить события и улегся спать в выделенной ему летней кухоньке.
Заглянула Любка. На лице ее блуждала загадка. Она присела за столиком близ Ивана и сказала, едва улыбнувшись с эдаким будто невинным прищуром:
– Уже и прибраться успела… Ты-то как? Охмелел, что ль, что спать так сразу и завалился? Может, Сереги испужался? Так он все одно теперь всю ночь вокруг дома будет кружить с ружьем. Он как выпьет, так цельную ночь с ружьем обнимается да спать мешает… Не хочешь ли чарку? А то ведь налью.
– Нет, я не хочешь, – сказал Иван. – Нет, я не пугался. И не завалился. Но твой мужчин очень интересна человек.
– Да уж. Как репей… Надоел до смерти… Ну ладно, чего ж, спи. Пойду, видно, и я – время позднее.
Иван удивился своей неожиданной и напрасной выдержке; Любка и в самом деле была кровь с молоком. Ладная, статная, веселая. Отчего же он повернулся на другой бок? Однако уже повернулся, и сон стал наваливаться… Где-то взлаял пес, отгоняя собачьих призраков, и тихо стало. И побежали радужные расплывчатые кольца подсознания, выбирающегося на свободу из тайной алхимии ...
– Эй! Друг! Ты что же это? Спишь, никак?
Иван вскинулся ото сна и сел на своей лежанке. Окно кухни было распахнуто, и прямо на него было наставлено тульское одноствольное ружье, над которым торчало всклокоченное чумное лицо Сереги.
– Не уважаешь, значит. А я ж сказал: застрелю. Вот щас хлебну малость – и застрелю. Может, тоже выпьешь, перед тем как помирать, а?
– Иди спать, Сирога! Ночь, а ты здес поиграть хочет. Иди спать, дорогой.
– Как это – спать? Не, я как сказал, так и будет, потому – оскорбление. Любка тебе что – не человек? Всё, братан, пришел твой последний час… Жаль мне тебя. Только что жил человек, а щас помре, – всхлипнул Серега и взвел курок.
Но плечи у него затряслись от рыданий, ружье заходило ходуном.
– Милай! – громко рыдал и сморкался Серега. – Беднай мой, прости ты меня, окаянного. Но сам посуди, это ж моя баба, а ты не оценил, такую девку не оценил, все равно что в душу плюнул, пойми… И прости...
Бабахнул выстрел, пуля улетела куда-то в потолок. Иван вскочил, как кипятком ошпаренный, бросился вон из кухоньки мимо заряжающего ружье Сереги, и влетел в комнату. А Серега кричал ему вслед:
– Ты не шибко беги, у меня ишо пуля есть, она догонит, а как же! Не могу я допустить такого надругательства...
Любка насмешливо смотрела из-под своих одеял.
– Ну иди, гостюшка, да побыстрее же. Неровен час – застрелит...
Она отвернула одеяло, Иван только на секунду обомлел от вида сумасшедшей Любкиной наготы и, более не раздумывая, нырнул под зыбкую, но такую заманчивую защиту. Уж если помирать, решил, так хоть не зря.
– Здесь не достанет, – успокоила Любка. – В меня стрелять не будет, потому – влюбленный, как кот в марте. Ну иди же, иди, ласковый ты мой, обними-ка меня...
Любка слегка ворочалась, нежась. Иван, ополоумев от всей этой чудной ночи да от Любкиных диких, охмуряющих чар, окунулся в пучину любви и поплыл, поплыл, как плывет выбивающийся из сил человек к берегу – в восторге и ужасе и едва ли не в предсмертной непроглядной агонии.
Окно распахнулось, и всунулся в его проем Серега с выставленным ружьем.
– А-а, – зарычал он, – ты так, значицца?! Гад ползучий! Его приютили, как человека, а он сразу в постелю к моей бабе! Ах, сволочь! Любка! – орал Серега, – а ну выпихни его с кровати! Я щас стрелять буду! Ну! Кому сказал! Стерьва ты непроходимая! Убью-у, насмерть убью!
Бабахнул второй выстрел, в верхнем углу комнаты полетела штукатурка...
– Ты погоди малость, – прошептала Любка. – Погоди чуток, я щас угомоню...
Она столкнула Иван на сторону, выпрыгнула из кровати и полезла прямо в окно на Серегу, отняла у него одностволку и зашвырнула ее в кусты.
– Стерьва! – сипел, рыдая взахлеб, Серега. – Стерьва! Я ж любил тебя, подлую, а ты! Всю душу ты мне порвала, Любка...
– Ну идем, Серенький, не упрямься. Идем, я спатки тебя устрою на кухоньке. Идем, горе ты мое ситцевое, я те чарку налью сладкую...
Они скрылись в глубине двора – голая Любка, уверенно шлепающая по теплой земле босиком, да плетущий за ней вензеля непослушными ногами, всхлипывающий Серега...
Долго ворочался в кровати осиротевший Иван. И час прошел уж. И нервы отзвякивать стали секунды второго часа. Загрустил он совсем, стал вскакивать, в окно выглядывать: темно там было, только в глубине двора, в кухоньке, слышны были приглушенные голоса и подозрительные, по разумению Ивана, шепоты и стоны. Отгоняя смутные, обидные мысли, вновь заползал он под одеяло, пахнущее Любкой...
– Ну вот и я, милый. Не спишь ли, ласковый ты мой?
Любка сполоснула в тазике аккуратные свои ножки, забралась в постель и обвила Ивана полными гладкими руками. Теперь пахло от нее и свежим запахом сливянки, и еще каким-то духом, от которого Иван весь подобрался.
– Ты, Любка, была тепер из этой Сирогой. Как это можно, Любка?
Он отстранился и засопел.
– Ты, Иван, глупенький. Он мой жених, как же я откажу ему? Не кручинься ты, а пойми. Я когда вижу мужика в слезах, не могу с собой совладать, не могу, хоть режь меня. Ну далась я ему, всего и делов-то! Что ты, Иванушка, что ты, вот к тебе вернулась теперь… Что ж, разве лучше было б, коли он стрельнул бы? Я ж заради тебя… Он спит уже, совсем успокоенный, вся ночь теперь наша, Иванушка, – говорила простодушная Любка. – А хочешь, милый, я совсем прогоню его? Однако жаль ведь мужика-то. Я перед мужиком слабая делаюсь, баба ведь, куда ни кинь… Только он опять за ружье хвататься станет. Пусть уж спит, а, Иванушка?
– Пусть спит, – великодушно согласился Иван. – Только я тоже гордая… Как могу я теперь любовь играть из тебя? Сама ты видишь… Видишь? – не могу, – говорил он обескуражено.
– Только-то? – зашептала, завозилась Любка. – Это от куражу вашего мужицкого слабина. Да ты не печалься, рази ж мы с этим не справимся? Ах ты мой гордый да обиженный...
Куда там было Ивановой мутной гордыне до Любкиного полыхающего зова, до зеленого огня ее ласковых распутных глаз… И плыла над станицей тихая звездная ночь, и шелестели в ночи шорохи и вздохи Любкиной щедрой казачьей любви...

...Иван очнулся от воспоминаний и взглянул на завихряющуюся вдали, накапливающуюся волну. Она вырастала прямо на глазах, поднималась на дыбы, как дикая белогривая лошадь, и вот обрушилась на скалы, раздробилась на тысячи игривых жеребят, взбрыкивающих и, как мать, белопенных...
И подумал Иван, что, быть может, не так уж неправа была та русская женщина, которая заявила когда-то на весь мир, что на ее земле вообще нет секса. Это было давно, тогда Иван еще не родился, но это выдающееся заявление стало смешной притчей о России. И мир еще долго смеялся.
Просто нынешнему миру не понять, подумал Иван,
что на многострадальной этой земле есть нечто более могущественное. Менее уловимое, но потрясающее. Не обозначенное столь сухо и резко, но несущее в себе пленительное очарование тайны. И сказки. И мечты. И надежды. Нечто, в чем желающий мог бы увидеть неуловимые, меняющиеся черты счастья – счастья на ночь, на неделю, на всю жизнь. Нечто, чему имя совсем иное, истинное, древнее и вечное – Любовь.

С хазарином Бен Курберды я познакомился в летающей тарелке после съезда бомжей. Про бомжей будет отдельный рассказ, дайте срок… Они, хазары, не совсем ведь исчезли в древности. Взял их к себе в снабженцы-посыльные сам Всевышний. Бен Курберды и устроил мне приглашение от Их Всевышества. Он же и доставил меня в Занебесье. О самой первой моей встрече со Старичком (так я назвал про себя Всевышнего) я расскажу как-нибудь в другой раз, удивительная была встреча. А теперь…

– Лошадь не дам! – категорически заявил Их Всевышество. – Ежели желаешь по Занебесью погулять, так и быть, бери мою карасиновую тележку, што Мурсидесью кличут. Мне ее намедни Курберды с Германии пригнамши. Ды гляди, не заблудися. Ежели чиво – свистни, вызволим, не боись. И што ето тебя в пустынь мою потянуло? Совсем не антиресно. Иное дело на Земле, там же происходить жизня, там же любов происходить, дивы дивныя по Земле шествують, глазишшами блямкають, ножками тудой-сюдой суетять.
– Ну, все-таки Занебесье я давно мечтаю посмотреть, отец.
– Пхы! Што ж там, окромя? Одна пустынь. Ну, ды ладно, воля твоя. Може чиво и стренешь. Возьми вона карту, штоб сподручней, тута все обозначено где-чиво...
Я повернул ключ зажигания и, вероятно, слишком резко нажал на педаль акселератора – мерседес взревел, в порошок стер звезды под колесами, пронзил все пространства и влетел в Исподнюю; это я выяснил, сверившись с картой.
Исподняя была похожа на свет в конце туннеля – круглая, сияющая, беззвучная. Ворвавшись в нее, я нажал на тормоз. Мерседес крутнулся, как на льду, чихнул, выплюнул последний клуб дыма и остановился.
– Эй! – крикнула на меня скелетина, выглянувшая из-за вполне земного деревенского домика. – Не ко мне ли приехал, казак?
Это и в самом деле была чистая, сверкающая костями скелетина. Я стал приглядываться к строению тазовых костей, почему-то вдруг очень важно стало определить пол. Кости таза показались узкими и я удовлетворенно подумал: «Нет сомнений! Тут, в сочленении таких костей, конечно был когда-то этот самый «жезел любви», как поэтически выражается Старичок». Ну, насчет жезла – тоже в другой раз…
– Невежа! – строго проскрипел скелет, будто подслушал мои мысли, – не был, а бывал! Ну, совсем охренели – бабу от мужика отличить не могут!
Скелетина игриво шевельнула костью бедра и вдруг уставилась на меня пустыми глазницами.
– Ой! Ну, ты чё, гостюшка, на самом деле? Неужто я так изменилась, что и не признаешь?
Я вздрогнул и попятился; теперь голос показался мне знакомым. И мурашки побежали по хребту. Какие-то извивы голоса, исходящего от скелета, породили вдруг жуткую далекую догадку, и догадка вползла в мою голову, как луч света от далекой звезды: то были мощи Любки из Золотовки.
– Любка… – прошептал я.
– То-то, Иванушка! Признал, все-таки.
«Господи! – тихонько присвистнул я. – Почему же скелет? Чем же она, Любка-то, провинилась?»
А скелет Любки, двигаясь довольно пластично и, я бы даже сказал, женственно, приблизился ко мне и возложил фаланги пальцев мне на плечи.
– Что ж ты уехал тогда, Иван, не сказамшись? А я уж думала, станем жить мы с тобой, а чего не жить – дом, двор да и мы с тобой...
Я смотрел в пустые глазницы и пытался восстановить облик моей стародавней хозяйки, донской казачки Любки. И владела мной полная растерянность и оторопь.
– Переменился ты, Иван, ой как переменился, и сединой волосы побило...
– Любка, – невнятно промямлил я. – Как же это?..
– А чего, Иванушка, – журчал между тем Любкин остов, оглаживая полированными костяшками мои волосы и понуждая и меня к ответным движениям. – Ты вот скажи, так ли я хороша, как прежде? Неужто не глянусь теперь?
Сомневаясь и испытывая крайнюю напряженность, я все-таки положил руки на то место, где была когда-то Любкина талия… Она, талия, была и сейчас, в этот самый момент. Ощущение теплой девичьей плоти было абсолютно реальным, только руки мои будто зависли над скелетными соединениями. Но, видимо, то была попросту милость вездесущего Cтаричка. Милость для меня, так мне показалось. Или, наоборот, искус, напоминание...
– А-а-а! – раздался вдруг возглас. – Только я отвернулся, а он опять к моей бабе пристает! Любка, стерьва ты непроходимая, а ну, отодвинься, я щас стрелять буду.
Второй скелет с ружьем наперевес приближался к нам от калитки.
– Ну, чё ты, Серенький? Все стрелять да стрелять. Это ж Иван, али не помнишь? Гость ведь...
– Я щас дам – гость! – щелкал челюстями скелет. – Али я не говорил тебе, гость, што оно мое, все это?
– Говорил, Серега, я ведь помню.
– А ежели помнишь, зачем Любку мою обымаешь?
– Да просто поздоровались...
– Я щас поздороваюсь, – стучал костью о ружье Серегин скелет. – А ну, Любка, отыдь в сторону! Отлынь, я сказал.
Видно, их всевышество слыхал, как я присвистнул и, хоть с опозданием, а объявился.
– Эх, ты! Эх ты! Куды тебя занесло! Нельзя сюды, Иван! Ни в коем разе… А я ш на моем Буяне пока ишо тольки домчался скрозь трафик, дак глянь – Буяша-то весь взопрел с устатку.
Острые плечи лошади торчали над шеей, с боков хлопьями падала пена.
– Лепо ли, Иван, по Исподней шастать ды страсти всякия глядеть? Што ж тут, окромя шкилетов! Ды ведь и Воландим не велел...
Тут я смекнул, что Воландимом Старичок Черного Рыцаря Воланда называет.
– Это, отец, Любка, моя старая знакомая. Когда-то я...
– Ой, ды знаю! Што ж ето ты господу, мне, тоись, рассказуешь? Знаю я, как ты сбежал из той станицы. Полакомилси и сбежал, а? – всадник погрозил мне полусогнутым старческим пальчиком.
Тут их всевышество протянул этот самый пальчик к мощам Сергея.
– А ты, убивец, погодь стрелять, ишшо настреляиси.
– А чего он Любку мою лапает? Я такой обиды стерпеть не могу. Любка, она ж моя баба, вся, как есть, моя. Воландим сказывал – на веки вечные моя.
– Твоя, твоя. Однако, если господь, я, тоись, говорю «погодь», стало – погодь!.. Ишь ты! Как за шкилетину воюет! – пробормотал он, и в голос: – Што, не надоела ишшо?
Недоумение излилось из пустых Серегиных глазниц.
– Любка-то? Как же это Любка – и надоела? Не могет Любка надоесть, потому как баба справная. Да такой бабы, как моя Любка...
– Ну, завелся… Я ж тольки спросил.
– А чего это я надоела? – обиделась Любкина скелетина, грациозно шевельнув бедренной костью. – Ты, ваше всевышество, говори да не заговаривайся. Рази ж про женщину можно такое?
– Ну, ладно, ну прости ты меня, – приложил к груди руку Старичок. – Я ж тольки так, для антиресу, штоб попытать, а крепка ли евонная любов. А то все талдычуть – любов, любов. А куды не глянешь – по-разному выходить.
– Идем, Серенький, я те кисельку с господних бережков налью, я ж с того киселя уже и браги наквасила...
И тут я увидел, как, уводя Серегины мощи, Любкин скелет стал делать мне тайные знаки, и знаки эти, при дефиците видимых средств, были довольно выразительны. Во всяком случае я понял, что она намерена уложить Серегину арматуру спать, напоив хмельным киселем, а затем – я вся, мол, в твоем распоряжении...
– Женшына, ить она женшына и есть, даром што шкилетина. – покачал головой Старичок. – Однем лукавством душа ейная полнится. То не есть добже! – вдруг заключил их всевышество на польский манер.
– А что это, отец, вы вдруг по-польски заговорили? – удивился я.
– Ну, почему по-польски, – сказал их всевышество. – Ды я ж, Иван, тольки што з самой Варшавы, пся крев ее в канделябер! Я ж там с моим Буяшей учайствовал в конном забеге на етим… на ипподроме. И што ба ты думал? Я, Иван, одержамши победу славную, великую. Глянь-кося сюды, здеся медаля чемпиёнская, мне выдаденая. Глянь… Взавтре ишшо на длинный забег пушшуся, матка-бозка, тудыть ее в тутайлизайтор… Антиресно-о, сказать не можно.
– На Буяне? – опять подивился я. – Вот на этом самом?
– А как же! Я ж сказывал – конь-огонь! И в яблуках, Иван, тольки Буяша, а те все не антиресные, серыя ды черныя, как Мои сапоги. Окромя, дык там же ишшо, на трыбунах, там же ети… бардзо пенкни паненки глазишшами так и блямкають, так и блямкають, пшепрашам. Рази ж можно не победить? Аникак! Вот тольки боляшшых за меня нету, все крыком крычать: Вихо-о-орь, Черная Мо-о-олния или, скажем, Жалезное Копы-ы-ыто, а штоб господа своя, меня, тоись, поуважать ды крыкнуть: «Буяша!», нет ни единага. А ишшо трындять: веруем, господи! Игде она, вашая вера?.. Вот я и просить хочу, Иван, штоб ты был на тем забегу моим болельшыком. А?
– О, я с превеликим удовольствием, отец.
– Ну, то добже! – потер ручки их всевышество и вдруг лукаво прищурился и со значением сказал: – А щас, Иван, ежели желаешь, могу поведать тебе тайну страшную, подслушал я ее надысь, когда Воландим суд чинил над твоею Любкою ды над женихом ейным Серегою. Тебе ж антиресно, я ить виждю.
Ну дык, слухай! Опосля, как ты был сбежамши из Золотовки, объявился в станице художник с гривою буйною в виде хвоста конскага, с гривою паче, нежели у маво Буяши ажно на плечи спадаюшшу. Што он там мазал-мулювал, сказать не можно, бо на холстах евонных один тольки етот… ну, яко ноне глаголют, потёк сознания. Штоб тебе понять – ежели мою карасиновую тележку, мою Мурсидесь на части разобрать ды все ето в кучу свалить, ды ишшо пакостию какой, навроде грязи болотной, обляпать, а поверх кучи око крывое, весьма мерзостнае прыстроить – оно и выйдет. «Любов донской казачки» та картина называлася. Намедни, ишшо тольки в станицу стопы своя навостряючи, сей муляр товарышам сказывал, што, дескать, простой народ всенепременно ево пойметь, простой народ чуйства глыбокия чуйствуить, душою чистою воспрымаить.
Стояли казаки вкруг того шидевра и сумлевалися… И только Любка, более на муляра, нежели на шедевру ету взиравшая, объявила...
...– Желаю! – сказала Любка. – Желаю этую Любовь в доме моем иметь.
Художник, поощрительно улыбнулся.
– А знаете ли вы, девушка, какова цена этой картины?
– Про цену, мил человек, договоримся, – отвечала Любка, томно всем телом потянувшись. – Только ведь надо и место выбрать на стенке. Мы тут, хотя и деревенские, а понимаем: свет, он же правильный должен падать. Так что, товарищ художник, видно придется вам самолично и место определить и картину у меня на стене пристроить.
И пошла Любка, нисколько не сомневаясь, прочь.
Вокруг станичники цокали языками, глаза вылупливая на невиданную живопись, и солидно качали головами: «Дак тут железа на цельный трактор, поди… А може ишо и на прицеп...»
Обмотав картину рядниной, художник поспешил следом за Любкой.
Серега, сумрачно все это со стороны наблюдавший, вытянул из кармана флягу, отхлебнул из нее добрый глоток, догнал живописца и зашагал рядом.
– Никак глянулась девка? – спросил он, усмехаясь недобро.
– Девушка? – повернулся к нему художник. – Верно, девушка симпатичная… Но понимаешь, друг, мне только место для картины выбрать...
– Ну, место – это ты выберешь… – Серега вновь приложился к фляжке. – Однако запомни, оно мое, понял?
– Понима-а-аю, – многозначительно протянул художник. – Но ты не волнуйся, такого интереса у меня нет. Вот повешу картину...
– Как это – нет интересу? К Любке-то? Ну, ты не прав, мужик! Ты чё, не разглядел, што ль? Али обидеть решил?
– Слушай, приятель, у меня совсем другие здесь интересы. Чего ты завелся? Да не интересует меня твоя Любка.
– Ах, ты так?! Ты чё, заезжий, в душу решил плюнуть? Как это: Любка и не интересует?
– А так! Другие у меня интересы.
– Ну, это ты потом… насчет интересу, ежели сразу не разглядел. Только я ждать не буду. Я, паря, щас за ружьем схожу, чтоб чего такого не вышло. Ежели что – застрелю, так и знай. Вот щас только схожу, а ты тута пока сам разбирайся со своим интересом.
Любка уверенно вышагивала впереди, ни разу не оглянулась.
Серега быстро, но неверно перебирая ногами, свернул к своему дому. Там он снял со стены новое, двуствольное, ружье, сунул в карманы несколько патронов и пустился в обратный путь.
«Отчего же такое выходит? – путано размышлял он. – Уже и свадьба назначена, а Любка… Што я, Любку не знаю!.. Сколько уже их перебывало-то? Никола с Кривого Рога… Петька с Ростова, Тарас с Вёшек, Валентин с Питера… И этот... Иван… Теперь ишо и художник, тоже с Ростова… Интересу у него, вишь ты, не имеется. До Любки! Хм! Да только за это удавить гада… Ну все! Кончилося моё терпение! Сегодня!!! А то ж потеряю я Любку… А я ж так ее люблю. И она, стерьва, говорит – любит. А то бы давно уже прибил… Ну, все! Сегодня, если што – прибью! Сегодня! Или не видать мне Любки…».
Приняв такое окончательное решение, Серега вытянул из кармана флягу...
Стемнело. В окошках Любкиного дома вспыхнул, а вскоре и погас свет. Там злобно взирал со стены мерзкий глаз, пристроенный на груде металлолома. На столе неприбранные стояли стаканы с остатками вина и закуски всякие...
На широкой Любкиной постели, то тут, то там вспыхивали во тьме и тут же гасли смурные Любкины глаза, куда более привлекательные, нежели это пакостное око на стене. «Любовь донской казачки». Да-а. Любовь донской казачки наличествовала во всей своей разрушительной красе, только бурый холст на стене был к тому не причастен.
Причастен был Серега. Его взлохмаченное заплаканное лицо явилось в распахнутых створках окна, и серая сталь ружья мрачно блеснула в луче косого лунного света.
– Ну, прощай, Любка! Прощай, стерьва! Прощай, моя любимая, моя единственная...
Грохнул выстрел, и сразу – второй… И теперь уже никто не шевелился в простынях на кровати. Серега обстоятельно перезарядил ружье, тщательно прицелился в холст – на месте нехорошего глаза образовалась черная дырка.
Слезы высохли на лице Сереги, глаза засветились тоской и победой. Он приставил ствол к виску и… канул в небытие...

...– Здравствуй, Серенький, – услышал он печальный Любкин голос, похожий на эхо, на отзвук далеких бархатных и неистовых громов любви, разносящихся в вечности. – Здравствуй, милый...
– Любка...
– Вот мы и вместе, Серенький. Эх, ты! Добился ты своего. Теперь вижу: видно, только тебя любить и стоило… А теперь, уж, верно, навсегда.
Они обнялись и стояли, рыдая от горя и, быть может, от счастья и заглядывали друг другу в глаза, ища ответов на новые, неясные вопросы...
– Навсегда! – прогремел над ними голос Воландима. – Ты, казачка Любка, плоть свою, свою дикую чарующую плоть навсегда утратила. И гостей больше не будет. А ты, Серега, в своей глупой, но такой великой любви – тоже бесплотен будь. На то это место и зовется Исподней. Пребывать вам отныне здесь. Она твоя навеки, казак!
– Моя-а-а! – судорожно выдохнул Серега, который только эти последние слова и услышал, страстно на Любку взглядывая. – Ничего более этого не желаю… Моя навеки...
– Кто ты? – спросила Любка, стрельнув лукавым глазом. — Кто ты таков, казак?
– Я? – усмехнулся черный князь, – да просто – Воландим.
– А не заглянешь ли, Воландимушка, к нам на огонек. Иной раз...
Бесстыжая Любка, даже обнимая Серегу, шевельнула игриво бедром. Или тем местом, где минуту назад было потрясающее ее бедро.
– Любовь, – неопределенно пробормотал Воландим. – И это тоже любовь...
В доме кровать была устлана белоснежными сверкающими простынями, и не было ни малейших следов художника, не было на стене и простреленного холста.
А снаружи, у открытых створок окна жадно обнимал свою Любку Серега. Но, если следовать фактам, то были обнимающиеся скелеты.
Воландим поднес к губам мундштук саксофона – понеслась, сотрясая Поднебесье, странная, чарующая и, одновременно невыносимо тревожная песнь, поселяющая в сердцах и любовь, и сопутствующее ей тайное сомнение...

… А в отдаленном уголке Занебесья, на карте обозначенном «Тау-Аванг», совершенно потерянный художник из Ростова-на-Дону, тщетно отбивался от приставаний некого неимоверного существа, состоящего из ржавых железок, каких-то стержней, шестеренок, обляпанных грязью. Вверху этого существа сиял призывно кривой единственный глаз. Существо неуклюже хватало живописца за разные подвернувшиеся места, издавая при этом нежные стоны, весьма похожие на Любкины. Эти стоны художник еще помнил. И, вероятно, будет помнить всегда. А потом и возненавидит.
Если существу удавалось ухватить ростовчанина, тот вопил благим матом, но существо ничуть этим фактом озабочено не было, оно себе размеренно и механистически стенало и стенало, одаривая художника неистовой «Любовью донской казачки» ...
Здесь не слышна была песнь Воландима.
Которая еще долго звучала в моей голове и тогда, когда я, то ли после сна, то ли отвлекшись от грез, наваждений или фантасмагорий снова оказался в мире вещей обыденных и более или менее привычных. Но было это уже после удивительных скачек, на которых, по просьбе старичка, я побывал в качестве зрителя и болельщика, и букмекера. И свидетеля неслыханного триумфа их всевышества.


(Рассказ о неслыханном триумфе Старичка следует)
–>   Отзывы (5)

Севостьяновская буря
20-May-17 03:15
Автор: Александра Треффер   Раздел: Проза
Мистика.

В дверь большого дома, стоящего в центре странно безлюдного села Севостьяново, опасливо поглядывая на небо, покрытое набухшими влагой тучами, отчаянно колотил хорошо одетый мужчина лет тридцати пяти.
– Да что же вы, черти, – задыхаясь, бормотал он, – все там повымерли что ли?
И кулак его снова обрушивался на неподатливые доски.
Заскрипела калитка, и раздался дребезжащий женский голос:
– Ты кто, сынок? Что здесь забыл?
Вздрогнув, человек резко повернулся и увидел невысокую старушку, одетую по моде тридцатых годов двадцатого столетия. Она вопросительно смотрела на неизвестного, перебирая пальцами кисточку опоясывающего бёдра шнура. В маленькой женщине не было ничего угрожающего, и мужчина перевёл дух.
– Здравствуйте, – приветствовал он её, – я заблудился. Час кружил по посёлку, а выбраться не смог. Вот, хотел дорогу спросить.
– Беда, – покачала головой пожилая дама, – невовремя тебя сюда занесло.
Она показала на небо.
– Грядёт буря. Пока она не минует, покинуть село не сможет никто. На обочине твоя машина?
– Моя, – подтвердил незнакомец.
И, нахмурившись, спросил:
– Что тут творится, что за мистика такая?
– Долго объяснять. Как тебя звать, сынок?
– Я Владимир Мохов, можно Володя.
– Вот что, Володя….
Подойдя, женщина взяла того за руку.
– … дом этот большой, людей в нём много, тьма его не обойдёт. Конечно, тебя никто не выгонит, но прятаться в нём не стоит. Идём со мной. Я живу одна, и ко мне, Бог даст, никто не заглянет.
– Вы о чём? – недоумевающе вопросил Владимир.
– Всё после….
И старуха увлекла заинтригованного собеседника за собой. Перейдя дорогу, она толкнула дверь осевшего, запущенного домика и остановилась, пропуская мужчину вперёд. Шагнув за порог, тот осмотрелся.
Взгляду его предстала обычная деревенская кухонька, пропитанная запахом прелости и плесени; все старые деревянные строения пахнут именно так. Но кроме тяжёлого влажного духа, в воздухе витал яркий цветочный аромат, и, очутившись в комнате, Владимир ахнул: повсюду в горшках, небольших ведёрках и даже кастрюлях цвели розовые кусты.
– Какое чудо! – восхитился он. – Когда-то я тоже пытался выращивать эту красоту, но растения почему-то не прижились…. Эй, что вы делаете?!
Этот возглас вырвался у Мохова, когда женщина взяла большую доску, намереваясь заколотить вход.
– Так надо, – сказала она резко.
И более мягким тоном добавила:
– Давай-ка выпьем чая. Я закончу здесь, а ты поставь самовар, он в углу….
– Нет уж, – возразил Владимир, – лучше я тут.
Пока он вгонял гвозди в дерево, прибивая его накрест и поперёк, в комнате весело звякали чашки.
– Как мне вас называть? – присоединившись к хозяйке, поинтересовался мужчина.
– Нинель Фёдоровной, – отозвалась та, намазывая повидлом ломоть хлеба.
– Так что здесь происходит, Нинель Фёдоровна? – повторил вопрос собеседник, принимая кружку с чаем.
– Севостьяновская буря, – загадочно ответила старушка.
– Мне это ни о чём не говорит, – покачал головой Владимир.
– Ладно….
Женщина помолчала, прихлёбывая кипяток.
– Когда я поселилась в Севостьяново, – начала она, – а случилось это лет сорок назад, у меня была семья: муж и трое детей….
– Была?
– Да. Младший сын уехал в город после того, как погибла его сестра. Остальные пропали раньше.
– Как, пропали? – удивился Мохов.
– В буквальном смысле. Наше село, как объяснил однажды специалист, стоит на разломе. И здесь исчезают люди.
– Господи!
Руки мужчины затряслись, и горячий чай выплеснулся ему на колени. Взвыв, Владимир вскочил и забегал по помещению.
– Но зачем вы баррикадируете входы? – остановившись и кивнув на закрытое ставнями окно, спросил он.
– Ты дослушай, – недовольно сказала женщина. – Видел тучи?
Мохов кивнул.
– Так вот, сынок, раз в три-четыре года они затягивают небо, и начинается кошмар. Пока за стенами гудит буря, по посёлку бродят силы зла. Они охотно навещают дома, где живут большие, зажиточные семьи, и люди стараются загородить любую щель, через которую их могут увидеть. А благоухание роз заглушает запах человеческой плоти.
– И что собой представляет это зло? – поинтересовался гость, уже не сомневающийся, что слушает страшную сказку.
– Выжившие не знают, а мёртвые рассказать не могут. По каким приметам оно выбирает жертвы, неизвестно, но перед тем как исчезнуть, те страшно кричат и отбиваются от пустоты.
Посмотрев на улыбающегося мужчину, Нинель Фёдоровна попеняла:
– Не веришь? Зря. Возможно, то, что я говорю, и походит на бред сумасшедшего, но я своими глазами видела, как мои Петя и Олег, промучившись несколько минут, растворились в воздухе. А через несколько лет это повторилось….
– Знаете что, – несколько раздражённо прервал её Владимир, – спасибо вам за чай и за интересную беседу, но мне пора. Дождь в машине не страшен, а дорогу я как-нибудь отыщу.
– Дверь заколочена.
– Ничего, выберусь через окно.
И направился к нему.
– Нет!
Крик женщины напугал Мохова, и он обернулся. Старуха смотрела вслед безумным взглядом, не пытаясь, однако, подняться с места.
– Володя, – лихорадочно быстро заговорила она, – не надо. Я не хочу, чтобы твоя смерть осталась на моей совести. Прошу, пережди бурю здесь. В моём доме, возможно, и не безопасно, но снаружи ты будешь, как на ладони. Тебя ждут боль и ужас, а меня….
Она сглотнула.
– А меня – очередное потрясение.
Владимир закипел.
– Послушайте, но это же смешно… – начал он.
И замолчал, услышав, как по стеклу замолотили струи дождя, и оно зазвенело от порывов шквалистого ветра.
– Н-да, – пробормотал мужчина, – от такой грозы, действительно, лучше прятаться под крышей.
Он сел.
– У вас хороший язык, – сказал он. – «Тебя ждут боль и ужас, а меня очередное потрясение», – звучит вполне литературно.
Нинель Фёдоровна не улыбнулась.
– Я учительница, – сказала она. – Была. Преподавала в местной школе русский язык.
– Тогда понятно.
Они помолчали.
– Вот вы – интеллигентный человек, – начал Мохов, – а верите в дурацкие страшилки. В ваших устах эта история звучала так убедительно, что я немного испугался. Но ведь это чушь.
Женщина обречённо покачала головой.
– Думай, что хочешь, но, прошу, не покидай дом, пока буря не утихнет. Если не ради себя, то хотя бы ради моего спокойствия.
– А она, похоже, кончается, – поднимаясь и шагая к окну, сказал мужчина.
Владимир приник глазом к дырочке от сучка. И не сразу осознал, что его зрачок находится на одной линии с другим: огромным, иссиня чёрным с красноватым отливом, покоящемся на жёлтого цвета радужке.
Отшатнувшись, Мохов не устоял на ногах и упал.
– Что… что это? – прошептал он.
– А что ты видел? – напряжённым тоном поинтересовалась Нинель Фёдоровна.
– Глаз. Там глаз… – ошеломлённо пробормотал гость и вскрикнул, когда зазвенело выбитое стекло, и ставни завибрировали от сильных ударов снаружи.
– Автомобиль, – пробормотала старуха, – надо было его отогнать. Они догадались….
– О чём? – в страхе вопросил мужчина.
– Что в доме кто-то есть.
– Ну, и что же нам делать? – внезапно потеряв голос, прошептал Владимир.
– Ничего, – не интонируя, отозвалась собеседница, – это конец.
Вновь раздался грохот, один из ставней влетел в комнату, и, снеся покалеченную раму, внутрь вползло нечто, настолько ужасное, что человек онемел. Внешне бесстрастно старуха наблюдала за молчаливой борьбой жертвы с видным только ей порождением ада, как вдруг… дождь прекратился, ветер стих, и в комнату проникли горячие лучи солнца. Тот, о чьей душе беззвучно молилась хозяйка, рухнул на пол, а женщина кинулась к нему, повторяя:
– Не успели, не успели….
И заплакала, разглядев багровый росчерк когтей на предплечье гостя и густую проседь в тёмных волосах.

Вечерело. Стоя у калитки, хозяйка злосчастного жилища смотрела, как Владимир неверными шагами идёт к машине, как садится за руль, и губы её шептали:
– Видно, мальчик угоден Богу, иначе он бы его не спас.
Хлопнула дверца, и Нинель Фёдоровна вздрогнула, увидев, что Мохов возвращается.
– Собирайтесь, – негромко сказал тот. – Достойный человек не должен жить в этом проклятом месте. Если вас не увёз отсюда сын, то это сделаю я.
Не поверив собственным ушам, старая женщина с минуту постояла, осмысливая услышанное, и со всех ног кинулась к дому.
–>   Отзывы (3)

Среда.
03-Apr-17 20:24
Автор: Чёрный Куб   Раздел: Проза
Я долго пробирался сквозь подсолнуховый лес. Твари злобно зыркали исподлобья, бодались иссохшими головами, цеплялись за ноги, скрипя «чужой, чужой». С курса я сбился два дня назад, когда пропил компас, обменял его на полулитровую пластиковую бутылку воды у безногого человеческого обрубка, торчавшего из норы, в глубине которой был родник. Вода закончилась.

Земля колебалась. Местами валялись черепа и кости заблудших людей и других животных. Счастливые двуглавые перепёлки маленькими группами сновали среди стеблей. Чирикая, вспархивали пугливые стайки воробышков. Ползли змеи. Кишел мир насекомых.

Солнце скрылось за тучей, сверкнула молния, прогремел гром, передо мной открылась поляна, в центре которой росла старая конопляная ель. От веса дум голова её склонилась до самой земли, выгнув тело в дугу. Погладил ель по спине, заметил, что испачкал ладонь смолой.

Начался дождь. Я присел под дерево.
Наступила ночь. Напился, наполнил бутылку и промок. Лёг под дерево и стал лепить из еловой смолы модель идеального общества на базе вечного двигателя. В результате у меня вылепилась человеческая фигурка, держащая в руках мяч. Я посадил футболиста рядом с собой, посмотрел на небо и задумался.

Небо очистилось, луна размазала по миру свой вязкий мягкий свет, доверчиво перемигивались звёзды.
Мне захотелось сказать кому-нибудь умное слово с приставкой мета-, но вспомнить его не удалось, а говорить было некому. Хотя, почему некому, - с надеждой взглянул на футболиста, но тот уже сбежал. Тогда я встал и пошёл дальше.

Шёл всю ночь и весь день до следующей ночи.

Издалека послышался неясный звук, он приближался. Подсолнухи забеспокоились, зашелестели-захрустели. Они дрожали, извивались, скручивались, это была паника, истерика. Дул ветер, падали звёзды. Я стал смотреть и слушать мир вокруг.
Нечто большое ехало по лесу, громыхая светящимся облаком пыли. Комбайн, понял я. Вскоре можно было видеть, как скрежещущая чёрная машина сноровисто режет тела визжащих подсолнухов пополам и деловито пожирает.

Комбайн остановился и заглушил двигатель. Из кабины выпрыгнула маленькая девочка в красивой серой робе с буквами «Т-Руданал». Ты кто, – спросила меня девочка. Я рассказал, как ехал по трассе, остановился по нужде, вышел на обочину и заблудился, что зовут меня Егорка и что дома меня ждут вот такая же маленькая девочка, её старший брат, и их мама.

– Евдокия, – представилась девочка и крепко пожала мне руку, – шахтёр из Сибири. Руду добывала, тоска под землёй, ни солнца, ни птиц, ни цветов. Только шахтёры и крысы. Решила я однажды копать не туда, где руда, а туда, куда душа зовёт, и докопалась до сюда. Тоже по лесу блуждала долго, пока комбайн не угнала. Теперь на юг еду. К морю.

– Не жалко тебе подсолнухов, Евдокия?
– Жалко, но комбайн не едет, если не ест. А когда не ест, то теряет смысл существования, чахнет и умирает. Видишь, наш комбайн, – она указала мне на борт, где было клеймо «Т-Руданал», – из нашей руды сделан. Я добывала руду, чтобы из неё сделали инструмент для добычи руды и комбайн. Мне надо ехать, могу подвезти, я на юг еду, к морю.
– А что ты будешь делать на море?
– Буду писать натюрморты.
– Пейзажи?
– Нет, натюрморты.
– И всё?
– А разве этого мало? Вот ты, чем занимаешься?
– Я делаю подшипники на заводе «Т-Руданал».
– Какие подшипники, для чего?
– Не знаю, разные подшипники, большие и маленькие.
– Ты даже не знаешь, для чего ты их делаешь.

Я задумался. Шахтёр добывает руду, из которой делают инструмент для шахтёра, комбайн и подшипники. Водитель управляет комбайном, своевременно выводит его на пастбище, ухаживает за ним. Я делаю подшипники для, например, комбайна. За это нам платят деньги. На эти деньги мы покупаем себе еду и продолжаем делать инструмент, подшипники и комбайн. Подумал, и сказал вслух: Как же достала вся эта ерунда.
Девчонка расхохоталась. Я сказал, – Поехали. И мы поехали.

В кабине кассетный магнитофон жевал Цоя. Мы проезжали под двумя трубами большого диаметра. Они тянулись над лесом неизвестно откуда и куда.
– Ты знаешь, что это за трубы? – спросила Евдокия.
– Нет, – ответил я.
– Они идут от электростанции, которая находится далеко на Урале. По этим трубам транспортируется зола, оставшаяся от сжигания каменного угля в котлах электростанции.
– Куда транспортируется?
– На зольник. Берётся территория, где живут ненужные люди, и обносится дамбой. Потом эта котловина заполняется золой. Потом на золе вырастает лес. Таким образом восполняются лесные и почвенные ресурсы, а электростанция освещает и обогревает жизнь нужных людей. Тех, которые добывают уголь для электростанции, или которые делают подшипники для, например, комбайна.

Я вспомнил, что телевизионные передачи про ненужных людей никогда не имеют продолжения. Покажут городок, в котором закрылась шахта, и услуги людей стали не нужны. Людей ненужных покажут, детишек их, холод и голод. А потом всё, больше этот городок не показывают. Труба дело, не иначе.

– Откуда ты всё это знаешь?
– Я так вижу, – ответила девочка, – и видеть этого больше не хочу. Поэтому еду на юг, к морю. Буду писать натюрморты. Это будут красивые картины. Там будет закат на море и скалы. На этом фоне – дощатый стол с живыми цветами и мёртвой рыбой. Рядом со столом – мольберт с картиной, на которой изображены закат на море и скалы, на фоне которых стоит стол с цветами и рыбой. А рядом со столом и мольбертом – зеркало, в котором отражаются закат, стол, мольберт, и маленькая девочка в стороне…

– А в руках у девочки большой подшипник, – сказал я, – и цветы на столе – подсолнухи.
Евдокия резко остановила комбайн.
– Выходи, – спокойно сказала она, – вон трассу видно, дойдёшь. Катись вместе со своим мячом, Егорка, делай подшипники.
– Мне детей кормить надо, семью обеспечивать, – сказал я, стоя на земле.
– Всё верно, и позаботься об их правильном образовании, чтобы не руду добывали, и не комбайн пасли, а занимались подсчётами поставок инструмента в шахту, или изобретали новую модель подшипника, или планировали затопление очередного города ненужных людей.

Она уехала.

Я двинулся в направлении звуков трассы и вскоре вышел из леса прямо к своей машине. Сел за руль, завёл, закурил, тронулся. Я ехал в город, домой. Подвывал левый ступичный подшипник. Над горизонтом всплыла привычная заставка: Спонсор восхода Солнца – Концерн Т-Руданал.
–>

чмо
31-May-16 20:50
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
-Этат с Пытэра? - указал на меня сержант-дагестанец.
-Он.
-Э, наряд! Идём!
-Куда? - пошел я за ними, чувствуя нарастающий страх.

Даги привели меня в душевую. Лысый, шрамы на голове, застегнул на двери шпингалет.

На полу валялась куча нижнего мужского белья. Внезапно я с ужасом понял: сейчас меня неизбежно изнасилуют. Изнасилуют, как бы я не сражался, не кричал и не плакал (сопротивление их только возбуждает).
Зачем-то включили горячую воду. Поднялся пар, гул монотонный.

Кудрявый даг-сержант шагнул ко мне до неприличия близко. Дохнуло перегаром:
-Вы, Пытэрские, все - чмыры! Ы, Дышара, сдэ-э-элаешь! Ыли тыбе пыздэц...
-Гымзад! - подошел лысый. - Зачэм ты с ным гаварыш?
Его шрамы порозовели от бешенства.
-На-а!! - ударил он меня в глаз. И все, как по команде, налетели толпой и начали бить.

Воду пустили, чтобы заглушить мои: - ЗА ЧТО? ЗА ЧТО?

Я закрывался руками от ударов, от боли. Просто не верилось в просходящее; меня в жизни никогда не били, а тут ударяют - со всех мочей, с ненавистью, с остервенением, не разбирая в какое место, бьют меня - уже лежащего на полу - ногами.

Остановились перевести дух - устали. Стало душно от пара. Что-то корчилось на полу: « за что-о-о?»

Лысый снял сапоги, распеленал портянки. Мохнатые лапы глянули ровно остриженными, смуглыми ногтями.
Он взял портянки и - потные, вонючие - швырнул мне в лицо:

– Стирай!





Я - чмо...

Новость разлеталась быстро. В казарме 200 человек, и уже все знают.

Я выхожу из клетки-оружейки, в руках АК-47, иду по бесконечно длинному коридору. Справа и слева выстроены в ряд табуретки; за каждой - солдат, рота чистит оружие. Прохожу, а сослуживцы, один за другим, откладывают разобранные автоматы, искривляются в улыбочке, провожают меня общим взглядом: "Чмо-о-о-о..."

Они так похожи , у всех одна и та же реакция и взгляд; одинакавые солдаты сливаются у меня в глазах в многоголовую сороконожку. В чудовище по имени "4 рота". Головы переглядываются, перешептываются: "зачморился!.. зачморился!.. зачморился!.."
Калашник тяжелеет в руках, хочется грянуть очередью по физиономиям.

Сажусь на последнюю табуретку. Сидящих рядом отбрасывает какой-то невидимой силой:
-Фууу! Чмара!


Я- чмо... Сначала я мимикрировало с чудовищем. Мы паслись единным стадом, бритые наголо новобранцы, смиренно-одинаковые, как тибетские монахи.

Мимикрировало - не помогло. Прошел месяц после учебки и меня за шкирку выволкли из стада... Я часто задумывалось: почему деды выбрали именно меня? Не схватили другого, такого же духа? Лучше бы взяли тысячу, миллион таких, как я; закалечили бы, забили всех насмерть, но только б не меня! не меня!

Жертва была назначена. Надо мной исполнили сакральный ритуал, социально-магическое действо и я превратилось в насекомое. Случилось именно превращение. Это, как у Кафки, я обнаружило, что превратилось в какое-то насекомое.
Я даже само к себе начало испытывать отваращение: маленькое противненькое среди людей-великанов.

Почти до самого дембеля я занималось самой помойной работой. Ежедневно меня били все: и деды и мой собственный призыв и духи (срок службы на чмо не распространяется). Я же не ощущало ни гнева, ни страха, никаких сильных чувств; я жило и двигалось в какой-то сомнабулии, как зомби.
А 15-того апреля, в солнечное весенее утро.... меня вдруг досрочно демобелизовали. И чары заклятия рассеялись.




Боевой листок войсковой части № 3757.


Неделю назад в нашу вторую роту прибыло пополнение. Сколько новых забот легло на плечи наших офицеров.
В обучении молодых важную роль играет и старший призыв. Годовики всегда рады дать совет призывникам, поддержать их в трудной минуту.
Новички должны гордиться своей воинской частью. Наша часть № 3757 - одна из лучших в округе по организации досуга и быта военнослужащих, по спорт.показателям и строевой подготовке. Нам созданы все условия для достойной службы, для выполнения нашего почетного долга - защитника Отечества!





-Хочешь приколоться? Мы покажем тебе животное!

Андрей ожидал увидеть собаку - у дверей столовой храпела овчарка, разжиревшая на отходах. Но повара показали ему совсем другое животное. По кличке Чумаход.

В поношенном камуфляже, с передником из целлофана, Чумаход ползал под столами и мыл тряпкой пол, - основная его работа в армии.

- Т-сс!-с-c-съебались!

Наряд моментально исчез.
Подкрались со спины. Чумаход, ничего не заметив, сидел и выгребал ногтями объедки из трещины в полу. И тут над ним возник повар с арийским лицом. Рядом возникли: его земляк Колян, Мухаммедов -"страшный сержант", дембель с фиксой в зубах и Андрей - худой, с глазами.

Чумаход с тревогой поднял глаза на подошедших. Судя по форме - люди серьезные, занимают высокое положение. Кирзачи смяты в гармошку. Кожаные ремни так расслабленны, что висят на яйцах. Воротник распахивает яркая белизна - подшива в девять слоев. У Коляна на груди серебриться значок "Дежурный по столовой" - символ власти.

- Зём, я вот думаю, - Ариец повернулся к Коляну, - продув макарон или сушка крокодилов?
- Не! Орбит, нежность вкуса!

И ариец приказал Чумаходу «пожевать Орбиту», да-да, именно вот эту половую тряпку.

Бывшая кальсона, черная от грязи, капала помоями, пахла.

- Смотри, Чумаходик, сколько здесь вкусненького налипло. Хы-ы, ням-ням!
- Давай, действуй! Приятного аппетиту!

Чумаход взял тряпку, хотел выжать в ведро, но на крик: «Жуй, сказал!!» - схватил в зубы мокрую, грязную.

Мыло пенились изо рта, песчинки скрипели на зубах, хлорка щипала язык, ноздри, глаза, а Чумаход без особого отвращения чавкал. Повара, видимо, не раз уже заставляли его выделывать этот номер. Он жевал тряпку, а лица вокруг морщились, будто чувствуя вкус - кисло-горько-солёно-сладкий.

- Эй, ты, хватит! – не выдержал Андрей. – Выплюнь её!
- Чо ты его жалеешь? Он же чмо!– Колян удивился, переглянулся с арийцем, тот тоже стоял в удивлении.
- Приколов не понимает.
Повара разозлились на Андрея, но вся злость хлынула мимо - на Чумахода.
- Э, хули ты не жуешь? Забил на меня, сука? Я тебе сказал: "Жуй Орбит"? Сказал?
- Но-о-о он же говорит: не надо. - Чумаход моляще посмотрел на Андрея.
- Да оставьте вы его, пацаны.
- Ага, ты его щас расслабишь, он работать будет медленно, ни хера не торопиться. А мне дрочить его опять? К скорости приучивать? Это же тормоз! Чумаход! Жуй!!

И тут на лице Чумахода как будто появились глаза, проблеск слезинок. Это не от хлорки, в нем ещё оставалось что-то человеческое...

-Ты чо, бля, в уши долбишься?! Коль, Коль, прикинь, забил на меня!
- Ну, держися, чухан! Достану я тебя сегодня в роте! Заебу!!
Ариец вскинул кулак: - Жуй !!!!
Увидев это мальчишеский кулачок Чумаход вздрогнул, словно бы на него направили пистолет...

- Чо, как корова, жуешь! Быстрей!


В казармах его били за то, что он "не летает, как пуля, "не шуршит, как жук". Били чуть ли не каждую ночь.
Находилось много желающих подзапрячь Чумахода: "Кровать убери!","Си-га-ре-ту!" , " Прихожу в толчок и вижу тама отражение своих яиц!".
Часто обращались по вопросам обмундирования. Он не успевал стирать, гладить, зашивать. Вот и били.

Скоро Чумаход научился работать со скоростью. Казалось, парень стал везде успевать, обслуживал по десять человек в сутки. Подшивы стирал и портянки, драил бляхи, сапоги, а сам ходил вечно грязный, небритый. Даже при такой работоспособности ему и минуты не оставалось на себя.

Через три месяца Чумаход захромал (били по ногам, чтобы синяки не торчали). Ступни распухли, не лезли в голенища; пальцы гнили заживо, даже ногти почернели и выпали. Эти ноги спасли его. И пришел ему дембель досрочно - по медицинскому билету.


Построив роту по форме № 4, комбат осматривал внешний вид рядового состава. Среди наглаженной, чисто постиранной шеренги - безобразие! - мятый воротник без подшивы. Но что уж совсем возмутительно: выше выпячивал подбородок с щетинками!

Комбат, используя силу крика, приказал "подбородку" немедленно выйти из строя. Чумаход проковылял два шага вперед.
Комбат заулыбался:
-Симулянтишь мне, хромоножка?! В санчасть захотел - поваляться?! Вместо строевой!.. А ну-ко сымай кирзачи!

Исказив от боли лицо, тяжким усилием Чумаход стянул левый сапог...
Правый...

Ноги, от синяков раздутые, гниюще-синие, как у утопленника.

Комбат в ужасе посмотрел на солдат, застывших строем по стойке "смирно".

Человеческая стена стояла в молчании....
–>   Отзывы (3)

Вовка
09-Mar-16 22:22
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Знакомство
Тихо ходики стучат, у дверей танцует эхо – двадцать девять дней назад я решил сюда приехать. Месяц враз пошёл на убыль – двадцать семь, и шесть, и пять – коль играют в сердце трубы, отчего не помечтать.
Когда в городе серо от облак, а на душе тягота из мелких ссор или неудач, то я вспоминаю старый бабулин красный кирпичный под шифером, с наличниками глазастый дом, у которого есть два детёныша от большой берёзы под окном. Теперь они уже выросли, распушились, невестясь серёжками, и наверное, в зальной комнате не так светло, как раньше – когда дед пускал по стенам солнечного зайца, зеркальную улыбку, а я так истово ловил его детскими трепетными горстями, словно и впрямь на обед у нас нет ничего более, и упустив этого махонького зайчонку, мы всей семьёй останемся голодными.
Вспоминаю дырявый сортир, в котором приятно пахло застарелым дерьмом. Оно было ароматно, как и все запахи детства, когда в ещё новеньком народившемся тельце нету ни расстройства желудка, ни заворота кишок. И милая бабушка совсем не брюзгливая надоеда – я даже потрепал жёлтую выцвелую фотографию, надеясь, что оттуда вывалится кусочек той шалопутной жизни – а вывалился огрызок травы, да печатка фотографа.
Я постоянно мечтаю вернуться в свой дом, сотворить его заново прежним из антикварного мусора, кой, мне кажется, с тех самых времён ещё хранится в подполье – краски, цемент, древесина – ведь в нём давно уже никто не живёт, а если б и жили, то я всем сердцем чувствую, что они не поймут внутренней красоты этого существа – для них он всего лишь пристанище, тёпленький кров.
Хорошо проживать на маленьком островке в неширокой речной пойме. И чтобы река протекала сквозь нешумный посёлок, который только в большие дни праздников гулял до утра да полыхал фейерверками, а средь будней тихо и спокойно работал, учился. Можно б было построить узкий деревянный мосток, там, где десять шагов до берега, и ходить в гости к людям, коровам, и за продуктами до центрального магазина. Пока дойдёшь, по дороге встретятся едва знакомые люди, которые каждое утро стоят у калитки или сидят на скамейках, со всеми здороваясь – как живёте-можете? – и вызнавая свежие новости за то времечко, что не виделись – где были? много ли узнали?
Мне нравится губернская неспешность старинных русских городков, коим может быть и маленько лет – но у домов, хаток и изб такие резные морщинистые ставни-веки, что кажется, они как гоголевский Вий очень многое на своём веку повидали, и на всякий любопытный вопрос у калиток могут такоооое порассказать, что округлившиеся глаза потом три ночи не закроются – от страха и смеха, от любви и вожделения, от ярости.

Я вернулся сюда, бросив всё как грошовый медяк.
Вот он – его превеликое степенство – маленький русский городок. Начнём хоть с вокзала, где липы высадили зелёную арку от перрона до билетной кассы. Пахнет мёдами, пчёлом и немного подвыпившим пасечником, который перепутал буквы в словах.
Колодец. Колодезь. Это не кран с водопроводной водой, что хлоркой отбита – тут целая система пресноводных рек, совмещённых с глубинными озёрами земли через ведро, собачью цепь и деревянный ворот. Выпьешь студёно взахлёб – аж зубы заходятся в смехе да плаче. И дальние пассажиры, снова из долгих лет на родную землю сходя, рыдают и улыбаются.
В полверсте отсюда высится зерновой элеватор. Если он среди ночи, да ещё при ужасной грозе, на стремени молний – то кажется обителью демонов; но днём под палящим белым солнцем он заморенно спит, ожидая страду и жёлтый поток урожая. А пока в тишине да спокое на кучах гнилого зерна, греют брюшка свои, греют пуза серо-зелёные ящерки, тихонько переговариваясь:- ты спишь?- нет, дремлюууу.
В пыли у дороги купаются воробьи. Раньше все улицы и улочки были грунтовые, даже песочные – но теперь кругом положили асфальт. Оно и правильно – грязи меньше; а только воздуха запах уже чуть изменился – к аромату скошенной травы и грозовому озону дождя прибавился стойкий чадух гудрона, которому ещё года два висеть над землёй, пока весь к небу не выветрится. И вот воробьи, те что раньше кубырялись в дорожной колее, брызгая друг на дружку пылью да песком, теперь бесятся на обочине у водопроводной колонки, ныряя то в грязь, то под струйку воды.
У кладбища тишина – кладбищенская. Тут даже если колонна самосвалов мимо проедет, то внутри за оградою мёртвый покой – и кажется, что ангелы с демонами чёрно-белыми крыльями отмахивают все бренные звуки, пропуская только музыку скрипок и виолончели. В центре погоста, под сенью берёз, маленькая старушка ткёт длинную серую холстину на тоненькой прялке, для всех, кого знает – кто жив, и ещё не родился.
А вон показался белёный двухэтажный особняк, длинноватый – которых таких не особенно много в посёлке, и все они заняты для общественных нужд. В этом размещалось культпросветучилище – культурка, короче – и из маленьких окошек второго этажа, с ажурных балкончиков, постоянно звенели детские голоса под гармошку или рояль – весёлые, когда песенка была в радость, и не очень, если хотелось не петь, а футбол погонять. Девичий хор тогда вступал в музыкальную перепалку с мальчишеским, потому что девчата всегда ответственнее пацанов, и сострадательнее к своему взрослому дирижёру.
Первый этаж видно занимали молодые художники. На его подоконниках грудились, уже не вмещаясь, талантливые творения из пластилина и глины, акварельные полотна, разноцветные вышиванки – и каждому ребёнку хотелось, чтобы именно его поделка сияла на самом видном месте.
За этим особняком – мне ещё не видать, но я помню – стоял большой старинный кирпичный дом. Может, и не был он великим строением древности, но что до революции в нём проживало семейство богатых купцов, о том все соседи болтали. Опирался домяра на куриные яйца – так называется цементная кладка, когда в готовый раствор добавляют корзину яиц, и обязательно с жёлтым, а не бледным желтком, как сейчас, когда не поймёшь то ли куры неслись, то ли немощи в пёрьях.
Рядом с ним возносился сарай: худощав, узкоплеч, но на две головы выше дома – потому что в нём до самого верха устроены были насесты для птиц, и наверно, средь них были дикие, которым под крышным коньком хозяин тот бывший выбил окошко для взлёта. А внизу, на полу земляном, и доныне, наверно, накиданы горки помёта, тоже старинного – и если бы антиквары не сильно привередничали, а собирали всё добро с тех далёких времён, то и птичье дерьмо можно было бы сдать в магазин за хорошие деньги.
Чем берут за душу старые зодчие постройки? тем, что кажется, сейчас вот выйдет из кованых ворот бородатый мужик с большим кулём на плече, и крикнет глухим натруженным басом:- Чего стоишь как пень? Запрягай!
Я отставлю в сторону к висячему сальному фонарю свою пижонскую золочёную трость и толстый портфель с документами, а сам, засучив манжеты накрахмаленной рубашки, стану под ражую лошадь натягивать усохший хомут, заводить удила и прочую упряжь. Маленький сын купца, почти совсем шкет, будет у моих ног крутиться, пища:- не так, дяденька! да не так!- и голосок его звонкий понесётся вдоль полуденной зевающей улицы к сморкающим в два пальца торговым рядам. И оттуда вернётся ко мне дроблёным ярмарочным переплясом-пересмехом, словно спелые семечки сыплются с поседевшего подсолнуха:- станови, выгружай, заноси!..
А вот и дюжий грузчик по торговой площади вертится – рыжий, высокий, худой, но не в меру что жилистый – который и бычка на себе унесёт, если хозяева за услугу без жады накормят.
Неужель это Вовка?! Вот так встреча! тот самый...

Я помню Вовку с похорон своего деда. А раньше я о нём и не знал как о человеке: просто бабуля частенько повторяла – вова, володька – и мне он представлялся воробушком, который везде здесь летает, и кормится то в нашем дворе, то в соседских. Но не бесплатно – потому что он и сам затак брать не хотел – а обязательно чем-то поможет по мере сил своих волшебно-блаженных. Бабуля всегда говорила, что мощен тот Вовка как бык.
Был он на пять лет старше меня – вернее на пяток, потому как тут точно не скажешь; у них ведь, боголюбеньких, свои категории возраста, разума и любви. Но уже был взрослый парень по виду, и на похороны его пригласили за несуна. У гроба я его первый раз и увидел.
Что рассказывать? меня поразила его мирозданческая улыбка – как будто это он построил весь белый свет, и теперь радуется как в нём живут люди, даже не зная, кто стоит рядом с ними. А вот я догадался; и понял, что теперь, когда ушёл дед, только рыжий лопоухий Вовка защитит бабулю да нас, и всё прочее человечество. Ведь главная сила в доброте, а из его глаз она истекала таким сиятельным морем, что казалось, до самого днища проржавеют все атомные бомбы Земли...

Он или нет? В моей памяти давно всё смешалось, и события недельной прошлости я путаю с голожопым детством. Я уже не разбираю где сны, где явь – и мечты с грёзами самому себе, да и знакомым людям уже, предъявляю как сущую действительность. Моя жизнь проходит в воображаемом мире параллельностей, причуд и волшебства – но не знаю, к хорошему ль это.
Он. Уж больно похож на того, кто стоял будто солнце среди пасмурных лиц у дедовского гроба. Хотя эти блаженные, юродивые, бестолмашные, все одинаковы, словно с первой древней языческой летописи их рожают девки-потомки единой дурной бабы – не той, что ева, а ещё дурее. Уши слоновьи, глаза лупаты, и веснушки как из мультфильма – всё один к одному. Вот только возраст...
Не он. Тому уже должно быть лет сорок, в соплях да морщинах, и ноги не гнутся; а этот как живчик по площади носится, заглядывая светлым лучиком в равнодушные или злые глаза, и только всегда добрые к дурачкам старухи иногда гладят его по рыжим кудрям, суя дешёвый леденец иль завалявшийся пряник.
Я неуверенно окликнул его:- Вовка!..- с очень маленьким восклицательным знаком, размером чуть больше точки.
Он, почти уже проскочив мимо в очередной своей затее, тут же обернулся ко мне, и сказал – привет! – ещё даже не узнавая. Да он и не собирался меня узнавать, а просто был рад, видимо, любому вниманью к себе, скромной особе.
Я уже понял что обознался, вернее сказать – запамятился; но объяснять все эти мозговые мудрости блаженному человечку было глупо. Поэтому мне пришлось обрадоваться этому старому новому знакомству, чтобы не выглядеть дураком на глазах у прохожих; и я панибратски похлопал так называемого Вовку по кургузым плечам в мелкоразмерном пиджачишке. Хотелось поскорее уйти; но глаза и рот как нарочно имитировали радость, бросая улыбки, да тёплые слова.
- Привет! Давно не виделись! Как живёшь?
- Холосо.- Вовка лучезарно улыбался в ответ, не имея при себе ничего другого. Беседу поддержать он не мог по своей малоразвитости. Но что говорить про него, если многие умные люди теряются в разговоре друг с другом, не храня, не бережа, а только лишь подражая личным отношениям. Я и сам всегда убегаю от сторонних людей.
Вот и сейчас я, сказав пару слов, уже стал закругляться:- Ну, ты молодец – живой, здоровый. Хочется с тобой обо всём поговорить, да времени мало. Извини, Вовочка, нужно спешить.
В глазах его было море недоумения, которое он не смог бы выразить словами. Как же так случилось – думал он – кто ты? откуда? зачем в моей судьбе появился и куда опять убегаешь? - Наверное, тыщу людей он вот так потерял и нашёл в своей жизни, за одну лишь минуту разжизневшись с ними.
А я шёл дальше по улице, почти забыв эту минутную встречу. Разве мало людей сам я встречал-провожал, даже кого называя товарищем, другом, любимой – кто жив, кто-то помер уже, а которых я лично убил мстивой памятью сердца.
Со скамеек любопытно улыбались старушки, но мне было стыдно здороваться с ними. Если молча, то они меня через минутку забудут, слегка пошептавшись; а стоит им слово сказать, даже – здрасьте, тогда уж начнутся гадания и доверительные намёки – меня сразу же обвенчают с языка на язык, а потом разведут, посадив мне на шею кучу детишек впридачу. Неее; лучше я мимо пройду.
Из палисадников, прямо из зарослей цветов, сонно глазели кошки. Говорят, что они спят по двадцать часов в сутки, нагуливая энергию, и наверное, именно поэтому у них зверская реакция и скорость. Только что сидела-дремала в цветах, но услышав лёгкий мышиный шорох возле сарая, уже стремглав понеслась туда, задрав хвост как пистолетное дуло.
А по песочницам во дворах сидят маленькие детишки – измазанные, но довольные. Эти едва новорожденные ещё любопытнее древних старушек. Те, обсматривая да обговаривая со всех сторон всякого любого прохожего, будто прощаются с каждым, понимая, что как в последний раз, может быть, уже не увидятся; и потому никогда не здороваются первыми, чтобы не привыкать, не навязываться лишнему человеку. А малыши каждого проходящего мимо уже считают своим, наверное, особым божевильным чутьём сознавая, что им долго ещё придётся жить рядом, быть вместе – и поэтому очень легко знакомятся, здласьте-здласьте.
Две красивых берёзы всё так же стояли под моими окнами – несрубленные, необиженные. И петли на воротцах по-старому скрипнули, всегда словно жалуясь на ревматизм в приболевших костях. Чужая рыжая кошка, испугавшись меня, шмыгнула на невысокую крышу обветшалого погреба, а оттуда через забор, и к соседям. Удивительно: через столько лет ключ к замку подошёл – да так мягко, будто я каждый день им пользовался. В коридоре по-прежнему стойкий запах луковой шелухи висел словно тончайшая марлевая тюль; но к нему уже примешивался лёгкий ароматец деревянной опрелости, как будто дом мой на левую сторону – там, где сердце – был чуточку парализован от одиночества, а теперь уже с моим приездом явно пойдёт на поправку.
Кухня; и печка, много лет назад прожевавшая все дрова – даже золы в ней почти не осталось, так что ей, бедненькой, и чихнуть было нечем. На столе глубокая миска с маааленьким кусочком хлеба и большой горсткой мышиного помёта. Хлебушек точно остался от бабушки, а помёт, наверное, от меня крохотного. В ящичке стола среди всячины до сих пор лежала дедова медаль за победу над японцами.
И вот я вхожу в светлую залу, с таким же восторгом, что и девицы с кавалерами на редких губернаторских балах. Их радовала возможность вырваться из удушливой серости грязных да нищих владетельных деревенек в сияющий блеск и ошеломительную крутизну больших городов; а я счастлив вернуться из душевного захолустья суматошных мегаполисов в тёплый и ясный свет пусть чужих, но доверительных глаз.

Утром, получив от солнца большую порцию чудесного настроения, я решил поделиться им с сельским народом, и здоровался со всеми подряд, даже с рычащими псами, которые, конечно же, приняли меня за чужого. Я, словно извиняясь, нарошно проходил поблизости от вчерашних старушек – чтобы они со всех сторон обглядели меня, обглодали все мои косточки, и оставили своё мнение как разрешительную печать на моём вкусном мясе. Кое-с-кем из этих стареньких девчат я всласть поболтал: расказав о своей работе да жизни, и выспросив о поселковых порядках. Оказывается, всё у них хорошо – торговля, начальство, милиция, мужики с бабами – ну и ладненько.
Спокойно иду из магазина с покупками, думая о прекрасном будущем; вдруг слева налетает на меня рыжий шквал огня, неминуемый пожар; хватает меня за руки и плечи, за сумки – ох, сгорю! – но он сам быстро тухнет, оставляя в горячем от пыла воздухе только широкую белозубую улыбку да лопоухие уши:- Пливет!
Вовка. Вчерашний мой блаженный человечек. Он цветёт как майская роза, да и мне не жаль подарить от себя душевной хорошести для такого юродивого – тем более, что ему от меня ничего особенного не надо, хоть ли денег в долг или тяжёлой услуги.
- Здравствуй, Вовочка. Здравствуй, родной.- Вроде бы обыкновенные слова для тех, кто их тысячу раз повторяет, даже при виде ненавистного лица – словечки затрапезные, и при встречах до оскомины банальные, а Вовка их принимает до себя совершенно искренне, чуть ли не прижимая к сердцу – и мне становится даже неловко пред его добродушным восторгом своим сиюминутным лицемерием.
Нет, я рад ему – но протянутую ладонь жму немного брезгливо, не зная, где она побывала, и давно ли мылась вообще.
- Ты как здесь оказался?- Я иду дальше, и он за мной увязался. Как коровий хвостик, а лучше сказать бездомный щенок. Хотя приют у него есть: мне старушки показали, что вооон там, за караулом берёз и тополей, возвышается над посёлком их трёхэтажная дурка. И слава богу, порадовались довольные бабульки, что Вовка не одинок – их там более полусотни. Всякие есть: тихие и домовитые, шалые и азартные. Этот рыжий конопатый совершенно безобиден: и я шагаю рядом с ним, как уверенный в себе отец взрослого сына. Мне даже нравится быть наставником такого великовозрастного оболтуса, за которым уже не нужно сюсюкально ухаживать, хотя душа его по недоразумению, и к вящей моей радости, детская. Я люблю познавать мир – а с детьми это делать проще всего.
Он так и не ответил на мой вопрос, чего-то думая о себе. А мы уже пришли к моему дому.
Я вошёл в воротца, и полуобернулся к нему, ещё не захлопывая. Он остался на улице. И вот же наитие в моём сердце: я сразу понял, вдруг представил так яво, что он уже тысячу раз вот так же оставался за воротами, самую малость – десять мелких шагов – не доходя до чужих сердец. И я почему-то не захотел, чтобы и моё было среди них.
- Заходи, Вовочка.
Он медленно шёл в мою сторону, и счастливясь, и вроде боясь, что я пошутил. А когда переступил за воротца, то вздохнул, словно мальчишка в магазине игрушек. У него сразу прорезался любознательный голос.
- Ты здесь зывёс? Это твой литьсный дом? Какой он класивый!
Я думаю, что в его восторгах в тот момент было больше признательности за мою доброту, чем восхищения красотой моего дома. Уверен, что ему всегда хотелось увидеть – как же там всё устроено? за палисадниками и высокими заборами чужих дворов. Как я услышал от старушек, Вовку многие из хозяев звали поработать на огородах, разбитых на лугу возле речки – но мало кто из них приглашал потом к себе в гости.
- Это слива, это яблоко, это глуса,- стал он перечислять мне садовые деревья, как школьник на природовешке.- А калтоску ты тозэ сазаес?
- Вова, они уже давно сами растут. А я ведь только вчера приехал.
- Если будес сазать, я тебе помогу,- сказал он голосом мудрого взрослого, который по самое темечко наполнен трудным житейским опытом.- Я всем узэ помогаю.
- Тогда заходи в дом.
И вот он взошёл на крыльцо: на деревянных ногах, словно буратино на поле чудес. Ноздри его раздулись – он вдыхал запах жилого дома; глаза округлились – он желал всё лично увидеть; уши ещё больше оттопырились – как у кошки на мышиный писк; и даже ручонки задёргались – ему всё хотелось потрогать.
А когда Вовка узрел мой серебристый музыкальный центр на этажерке, то вдруг застыл столбиком возле него – и ни с места. Так смотрят талантливые пианисты на древние рояли великих композиторов.
- Что ты, Вова?- спрашиваю я, нарошно грякая чашками-блюдцами, чтобы отвлечь его вкусным столом и сдобным запахом кекса с печеньем.
- Это мафон?- И глаза его уже сверкают завистливым огнём. Так глядит абориген со своей мелкой пироги на гостевую стометровую яхту несметного богатея.
- Что? какой ещё мафон?
- Ну, мафон! Тот, сто музыку клутит!- Он полуобернулся ко мне; левое око осталось смотреть на этажерку, а правое упёрлось в мой непонятливый лоб. И руки словно бы завертели пластинку.
- Аааа, магнитофон! Ну да,- и я включил ему сладкие цветочные вальсы Чайковского. Как раз под чаёк.
Мы прихлёбывали из горячих чашек, заедая сдобными булками, и под тихие симфонии Вовочка рассказывал мне о музыке. Передать полностью наш разговор я не могу, потому что уж больно образна его речь. А в общих словах, оказывается, Вовка очень любит красивые эстрадные песни и разные медленные сюиты, ноктюрны, сонаты, неважно каких композиторов – лишь бы за сердце хватало.
Тут мы с ним схожи. Правда, я больше люблю народную музыку – может быть, потому, что живу в городе; а ему, наверное, сельский гармошечный фольклор изрядно поднадоел, и теперь Вовка тяготеет к городскому.
Он выпытал у меня подробности моей жизни; и я не стал от него скрываться, зная, что от мелкой памяти да большого слабоумия он никому меня не предаст. Ведь все лёгкие эпизодики его животного существования – как у собачки или у растения – я услышал только потому, что был к нему внимателен. А другой человек, пожесточе меня, даже слушать такого не станет, сразу с дороги прогнав.

Кто ты
Он уже вторую неделю ходит ко мне. Не каждый день, конечно, а лишь когда отпускают санитары на прогулку. У него с этим больших проблем нет: Вовка безобиден, безопасен, и мне кажется, что бесхарактерен. Его оптимизм, по-моему, не от общения с людьми – потому что нам, людям, очень трудно сохранить друг с другом постоянно ровные отношения – а просто от радости миру и солнцу. Как в той песне про солнечный круг да небо вокруг - как будто на свете не осталось больше жестокого оружия, безумных войн, голода; и этот мальчишка сидит и счастливо рисует – правда, не на песке, а у меня за столом.
Я в детстве часто боялся, когда видел вдруг подобных дурачков, что мне придётся с кем-нибудь из них сидеть за одной партой, а тем более жить вместе в квартире. Как за ними ухаживать, если попросят?
И с Вовкой первые парочку дней я тревожился – не придётся ли подтирать ему задницу. Ладно бы, ещё в самом деле пацан, а то ведь взрослый мужик – мне тогда уже легче будет выгнать его из дома, чем так напрягаться. Но всё оказалось проще: он хоть и стыдливо, но попросился в туалет, а потом я сказал ему вымыть руки. Безропотно, как приёмный щенок под хозяйским душем, он держал ладони под струйкой воды из рукомойника, вверх-вниз теребя пимпочку – сам же в это время поглядывал на тесто, которое я готовил для оладьев.
Он действительно мне интересен, а иначе я б не принял его второй раз. Я по нутру своему одиночка, и мне нравятся такие же люди как сам. Володька ни капельки не надоедлив: я всего лишь включаю ему тихую музыку, и он может часами под неё рисовать одно-единственное зелёное солнце, исправляя и дополняя, или лепить свой трёхэтажный пластилиновый дом с настежь распахнутыми окошками.
- Володя, а почему солнце зелёное?
- Мне нлавится этот тсвет.
Ему нравятся все яркие цвета. И если бы не эта казённая серая обмундировка – штаны, пиджачок да ботинки – если бы у него были лишние денежки на приодеться – а лишних нет, он копит на музыку – то Вовка стал бы заметнее всех на улице, с высоты, с колокольни. К его рыжему чубу здорово подойдёт оранжевая рубашка с белыми брюками; ну а на ноги, конечно, не эти тяжёлые бахилы, которыми запросто покалечить можно – а лёгкие сандалии, желательно на липучках, чтоб ему проще расстёгивать.
Я секретно улыбаюсь самому себе в зеркало, потому что у меня уже начинает зарождаться мысль о подарках.
- Когда у тебя день рождения?
- Не знаю, мне не говолили.
Ах! как я люблю их делать. Особенно нежданно-негаданно, когда и близко нет никаких праздников. К дню рождения или новому году человеку любимому да близкому подарит каждый – и всё это ожидаемо, муторно, скушно. Какие-то цветастые пакеты из магазина, коробочки с бантиками и букет в целлофане. Сё не любовь, и не дружба – а только лишь внешняя мишура отношений. По настоящему счастлив лишь тот, кому все подарки, и поцелуи с объятиями, вручаются не по картонному календарю, а по наитию блаженного сердца, внутри которого плещется не прохладная кровь, но амброзия райских услад.
- Скажи, Вовка, а ты этот костюм первый раз примерял в магазине, или вам одежду сразу домой привозят?
- Нет. Да. Я слазу дома оделся. Мне наса воспитательниса помогла.
Зато получать подарки я терпеть не могу. Потому что если дарят откровенную дешёвку, чтобы отделаться, то выходит, что человек не дорожит отношениями со мной, гребуя прибавить деньжат. И внезапно раскрывается всей некрасивой душой, как будто у него пузо было на молнии, и она случайно, постыдно распахнулась. А с другой стороны, ещё стыже принимать дорогие вещи: потому что так невыносимо щедры бывают только бедные люди – и вдруг они купили мне это из самых последних крох своего бюджета. Но у них ведь малые дети, старенькие родители – эх! ну зачем вы, ребята,..

Вовка, я думаю, любит подарки, потому что он любопытен как маленький пацан. Я писал вчера статью для журнала – задумчив, суров и молчащ – так он полчаса тихонько сидел возле меня, провожая взглядом, наверное, каждую букву, и представляя, что же за ней следует, такой мелкой, в нашей огромной жизни. Потом, когда я уже набросал на бумагу свои основные тезы, и свободно отвлёкся от мозгового напряга, он посмотрел мне в глаза, как будто неграмотный крестьянин в широко открытый рот революционного Ленина:
- Это буквы? из сколы?
- Да, Вовочка.- Я вздохнул счастливо, утомлённо, и забросил руки за голову, открыв его взору чахотошную грудную клетку диванного горластого вождя. Мало кто ещё глядел на меня так восхищённо. Если только бабы во время любовной неги; но вслух я этого не сказал, а вместо стал его поучать:- Понимаешь, Вовка, грамота обязательно нужна взрослым людям. Вот ты немножко инопланетянин – словно с луны – и поэтому не учишься в земной школе. А ведь она даёт нам такие знания, которые мы никогда не распознаем наяву.- Я встал с дивана и прошёлся босыми ногами по полу.- Между прочим, этот пол на самом деле немножечко круглый, и доски на нём чуточку согнутые – специально для того, чтобы им удобней ложиться на нашу планету, которая тоже шарообразная.- Жалко, что у меня нет глобуса, а то бы я показал на нём.- К тому же, земля наша вертится, Вовка, и мы вертимся вместе с ней. А если ей скорости прибавить, то у нас голова закружится, и мы с тобой свалимся в мировой космос!
Он смотрел на меня восторженными глазами первоклашки, для которого первый учитель становится навсегда великим фокусником. На лбу его, казалось, было написано огненно: - как хорошо, что я с тобой познакомился!
- Если земля клуглая как сал, то потсему я с неё не скатываюсь?
Всё-таки сомнения в нём ещё оставались, и он по-детски ожидал насмешливого подвоха от высшего образования над своей неграмотностью. Так дурачок иногда, бывает, смешит всех до колик – а потом вдруг зло обижается, понимая, что уже давно хохочут не над его весёлыми ужимками, но над ним самим, дурачком.
- Потому что мы прицеплены к ней незаметными крепкими нитками. Ты вот собак в конуре видел?
- В конуле не видел.- Он пожал плечьми, вспоминая.- Они на улитсэ бегают.
- Всё равно: побегают как уличные шавки, а потом возвращаются в свой двор, к своей миске, и снова становятся порядочными хозяйскими собаками. Потому что их тянет к себе родина.- Огого, аксиому вывел; я чуть над собой не засмеялся.- Так и мы сердцем привязаны к матушке-земле, и теперь никуда уже не скатимся.
Вовка вздохнул мечтательно; в глазах его плескануло солёным – то ли жирной селёдкой, а может скудной слезой:- А ты моле знаес? Оно плавда больсое?
- Мооооооре ... - Я протянул его как мог далеко, да всё равно не достал до края.- Оно огромадное, Вовка. Чистое, словно наша речка, только без берегов.- Мне надо было объяснить ему примерно, чтобы он понял.- Вот представь: ты нырнул и вынырнул – а вдруг вокруг ни травы-деревьев, ни бережка. Одна лишь вода – и пусто. Страшно?
- Стласно. А как зэ я выйду домой?
- А никак, Вовочка – если только спасут. Некоторые так и остаются в море навсегда: живут там, детишек рожают – их теперь называют атлантами.
Дитё; истинное дитё. Что ему ни грузи в голову, а он всё как губка впитывает верующе. Будь в нём таком разум, он бы с добром стал великим святым, а со злом отъявленным палачом.


Вовка удивительно добр ко всему живущему на свете – без корысти, не ждя в ответ равноценной отдачи, от природы ль, от бога. На днях я занялся своим огородом. Посадить в этот год ничего уже не успел – а так, перекапываю затверделую землю под будущий урожай. И Вовочка мне помогает: он же бычок силы немереной. Всё, что ему нужно – двухлитровая крынка кислушки и сдобная булка с изюмом, побольше – этой заправки ему хватает на целый день работы. Он будто трактор: заливаешь ему полубак и паши хоть до вечера. Но уж когда солнце садится, то обязательно, хозяин, стол накрой от щедрот, да без жадобы. Вовка очень не любит, если хозяева не едят рядом с ним то же самое, а в рот ему заглядывают, словно считая проглоченные куски – тогда он смущается, почти не ест, а отщипывает по крохам, и другой раз в сей дом не придёт. Причём, когда его спрашивают – почему, за что ты на них – он, не умея притворяться и лгать, так честно и отвечает:- Потому сто они меня задные.
Вовка очень интересно строит слова в своих предложениях: и всегда так складно выходит, что некоторые в посёлке даже переняли его инопланетную привычку фантазировать буквы и фразы – только нарошно редко у кого получается, этим жить надо.
- О чём задумался, Вовка?
- Они похозы на нас как две пакли.
- Кто?
- Мулавьи.
Они устроили колонию прямо посреди огорода. В зарослях диких кустов поначалу незаметно было, а сейчас гляжу – огромная высокая куча пречёрной земли торчит как траурный тюрбан заживо погребённого янычара. Или может быть это та самая говорящая голова сказочного богатыря, которая – направо пойдёшь, и налево, но коня всё равно потеряешь.
- Вот это да! Что будем делать, Вова?
Мне лишняя забота, а ему развлечение. Он насажал насекомых в ладонь, и качает их вверх-вниз, словно на карусели.- Убивать их нельзя, потому сто зывые.
Будь я один, то обязательно б разорил муравейник, под предлогом, что они мне мешают. Но ведь и я им мешаю своими огурцами да помидорами; к тому же их там целый семейный мильён против меня одного, неженатого; и они давно здесь живут, а я только приехал на днях. Стало перед Вовкой мне стыдно: выходит, что чем разумнее человек, тем он жесточе и эгоист. Фу, какое позорище.
Я крепко забил по углам этой кучки деревянные колышки в землю, и пошёл копать дальше, попросив Вовку обратать весь муравейник мягкой проволокой.- Вовочка, справишься?
- Сплавлюсь, блатуска.
Не знаю, кто его научил называться братушкой – наверное, поддатые мужики в какой-нибудь кафетерной забегаловке, где вовку подкармливала добрая буфетчица – не помню точно тот день, когда он меня так назвал – быть может, он и до этого говорил своего блатуску, а я просто не разобрал его сипилявенький голосок – но мне очень понравилось это моё вместо имени, и только от Вовки, потому что ото всех других подобное обращение неприятно, вроде снисходительного потрёпывания за плечо. А у него получается истинно дружески, без фамильярности.
То ли на Вовку, на меня ли, а может оглядывая огород в поисках подходящей поклёвки, на тонкой сливовой ветке кособочится воробей, раскачиваясь в разные стороны словно канатоходец. Но скорее всего, ему интересна бурая тушка улитки, которая растянулась в ползке на узкой садовой тропинке. Она неспешно двигает вперёд упитанное тельце, подслеповато оглядывая и ещё для верности щупая рожками ближние кустики. К ней, шестилапо переваливаясь как боцман на берегу, подходит чёрный жук – скарабейный навозник.
Улитка почувствовала его тяжёлые шаги – для неё земля затряслась, словно железный мост под колонной гружёных самосвалов – но спрятаться было некуда, и она выставила перед собой трясущиеся от страха рожки. Жук, похожий на шофёра в промасленном хитиновом комбинезоне, обошёл её всю кругом, будто проверяя, не спустили ль колёса, и удивлённо спросил:
- а где же твой дом?- но в вопросе его так ненавязчиво слышится: - где ты гуляла всю ночь? – что улитка позеленела от глубокого стыдного срама. Она прячет глаза, и не дышит почти; да только чуткий нюхач скарабей, натаскавший свой нос под навозом, с первого вдоха всё понимает:- Ты, конечно, пила виноградное зелье. И наверно, якшалась с противными гусеницами. Какое большое горе для твоих престарелых родителей!
- чтоб их ёжик без ножек сожрал!..- Молодая слизнячка не выдержала жучиной насмешки и выплеснула всю накопленную желчь прямо на дорогу. В ней плавали останки безудержной ночки.- Все улитки как люди: женятся, деток заводят – а мне из дому выйти нельзя. Постоянно таскаю с собой этот горб, даже к другу на танцы...-
Вот так, наблюдая за птицами, насекомыми и животными, я копался в земле уже целый час. Не сказать, чтобы я не замечал Вовкиной проволочной бахромы вокруг муравейника – он укатал его сверху донизу всей алюминиевой бухтой, которую получил от меня – но так было интересно и чуточку смешно смотреть издалека на его высунутый от усердия кончик языка, и чем всё закончится.
Он первый подошёл ко мне:- У меня не хватило пловолоки.
Я оглянулся на муравейник, взглянул на запачканного трудягу помощника, и рассмеялся:- Володя, солнце моё чумазое! Да ведь ты совсем скрыл от муравьёв белый свет. Они же ничего там не видят – одну темноту. Как они будут без солнышка кушать, учиться, работать? Надо обратно их распелёнывать.
- Я не знааал,- вздохнул он, раскатав губы как нашкодивший мальчишка.
Мы освободили муравьёв; набросали подальше от них срубленный на огороде валежник; и вот сидим возле заполыхавшего костра, потягивая молоко из большого кувшина и заедая его сладкой булкой.
Люблю смотреть на огонь. Ночью он интереснее, он похож на яркое окно во мрачном лесу, которое гостеприимно манит, и слащит отдохнуть после недельных скитаний без крова, без пищи. Но и днём хорошо: потому что огонь это самая чувственная стихия из всех природных – вода холодна, равнодушна, и ей всегда указуемо место – лужа, котлован, русло; ветер бесшабашен, и с ним нельзя подружиться даже на короткое время – он вечный бродяга, сбежавший предатель. А объятья огня горячи да щедры – он согреет, приготовит поесть, и за свою доброту требует всего лишь, чтобы приглядывали за ним бережно, не позволяя шкодить.
- Хорошо тебе здесь, Вовочка?
- Отсень холосо.- И я вижу, как его довольное лицо от улыбки расплывается в булочное тесто, сплошь конопатое от веснушек изюма.

Злата лыбка
- Пливетик, блатуска!- И солнечная улыбка засияла для меня, распахнулись обьятия, словно детская карусель после месячного простоя. Он меня только ждал.- Ты опять к нам плисол?
- Здорово, Вовка.- Вокруг незнакомые люди, то ли заняты, то ль смотрят на нас – и я застыдился, протянул лишь ладонь для пожатия, но будь мы одни, то может, и кинулся ему бы на шею. Он мой лучший дружок, я к нему только шёл.
Смотрю на добрую лопоухость, на ржаные веснушки, и чувствую, что сердце моё уже вспахано-заборонено, густой сдобреный чернозём на целую ладонь покрывает его вкусными ломтями, пора засевать.- Ты скучал без меня?
- А как зэ!- Он так искренне радуется знакомым, да и незнаемым людям, что у него в момент встречи всё на восклицательных знаках – разговоры, походка и жесты. Вот и сейчас он пританцовывает под какую-то тихую музычку, которая звучит в его душе безо всяких диезов-бемолей, даже, наверно, без нот – а всё же там скрипка, рояль и валторна.

Мы с Вовкой с удочками шли к речке. Он как повис собой на моём плече, так и не отпускал его, то ли боясь отстать-потеряться, а может, оберегая дружка. Меня его ласка немного стесняла: не все ведь прохожие знают инопланетные обычаи, и могут придумать о нас невесть что. Тем более, он хоть спокойный парнишка, но по случайному психу становится сильным как бык – и слава богу, что мне не доводилось быть его матадором. Тут совсем не страх: а тяжёлая болезнь разочарования в добрейшем человеке – у меня бы сразу подскочила температура да насморк, а вернее всего, что отнялись ноги – ни к кому не сходить – и руки – никого не обнять. Он конечно же прав, что таким внеземельным, и может быть, буйным родился, он должен был жить – но опустошённость от Вовкиного предательства, если б оно случилось у меня на глазах, всё равно бы проникла в сердце моё, а заполнить его другим Вовкой я уже не смогу. Этот всех лучше.
Вот он к речке бежит. Бежи-ииии-ит! Раскинув руки свои в надувшейся рубашонке, как четыре спаренных крыла старинного аэроплана. И два колеса его в ботинках на резиновой подмётке шустро перебирают собой по зелёному лугу, так что кажется, самолётик хочет всюду успеть – особенно вон за тем поднебесным серебряным лайнером. На последних десяти шагах перед речкой аэроплан юрко вильнул между жующих ленивых бескрылых коров – что взять с них? телятина – и красиво воспарил над водой, пузырясь тканевой обвивкой матерчатого хвоста и лонжеронов. Ветер сначала издалека подивился – откуда герой? – а потом стал кружить возле него, заползая в рукава да штанины, под трусы и под майку. Аэропланчик-человечек как дитя хохотал от щекотки, двухэтажным крестом ускользая от ветра, и его переливистый смех вместе с парашютами солнечных зайцев мягко опускался на кроны деревьев, в сплетенье густющих ветвей – но не гас там как темь, а опускаясь на землю, ещё долго разносился по гнёздам да норам, по боязливым сердцам.
Потом вдруг из небесной сини аэроплан прыгнул в воду, словно падучая звезда под желание дня, будто шальная пуля душу развёрстав – и загребая в свои широкие карманы рыбёшек, раков да мелкую дичь на осоке, вынырнул с водорослями на носу.
- Вовка, ты?!- я сделал умопомрачительный вид, что низвержен во прах; и растерян.
- Я! блатуска!!- Он просто был счастлив моим удивлением, но особенно прелестным хихиканьем трёх милых девчат на лугу, уже стоявших раздето, словно белые домашние гусочки.- Девсёнки, сигайте ко мне!- повёл он к ним своим покрасневшим от загара утиным носом; но подружки лишь слегка потрогали лапками прохладную водичку и отошли попастись на зелёной травке.
Я словно вернулся в беззаботное детство. Рядом со мной опять русоголовый школьный дружочек: он бултыхливо ныряет с головой, но так чтобы над водой торчал поплавок голой задницы, а гогочущие пацанята на берегу стараются крепко залепить в гузно грязью.
- Иди ко мне! Сигай, блатуска!- Вовка ещё ни разу не назвал мя по имени, потому что имён да званий для него нет: только бабуска, дедуска, тётя и дядя. Да теперь вот и брат-братушка, которых он услыхал в рыночной забегаловке. Хотя я поначалу ему и представился, с поклоном да реверансом, как приехавший золочёный конкистадор лупатому ошеломлённому аборигену – но его головка не в силах упомнить каждого прибывшего иноземца, мы для него на одно лицо. И я ничуть не обольщаюсь, что именно я ему теперь нужен – он примет в своё сердце любое добро, а зло буйно отторгнет.

Вовка всех людей – местных и чужих – считает своими дружками. Для него нет препятствий в знакомстве, как бывает между мозговитыми людьми – наоборот, оказывается именно мозги и разум мешают нам, людям, стать ближе друг к другу. Потому что мы сразу же начинаем оценивать, подходит ли этот, или другой человек, нам по своему классовому, матерьяльному или умственному уровню – а если он кажется низким недалёким неровней, то наш прагматичный разум сразу же его от своего тела отсекает, не давая сердцу и душе шепнуть себе какую-нибудь добрую подсказку. Например, что это просто хороший человек, и было бы радостью заиметь с ним личные благородные отношения – ведь таких в жизни уже может не встретиться, хоть даже среди золотой элиты.
Недавно Вовка пристраивался к одной весёлой компании на этом же пляже. Вернее сказать, он незаметно подлаживался – но незаметно только для него самого, а остальным – и компании, и прочим созерцающим – такое внимание казалось навязчивым. Компашке очень не хотелось приглашать Вовку к скатёрному столу, потому что ещё неизвестно как он себя поведёт, слабоумный дурачок. Может быть, сразу слюней напустит: а там, у накрытья, пласты дорогой буженины, красная прекрасная сёмга, и прочая дороговизна во главе с коньяком. В общем, дамочка из компании хитро угостила Вовочку толстым бутербродом с тонкой прослойкой сыра да колбасы, попросив бултыхаться для неё на лягушачьем мелководье – и пока он барахтался там, смеясь да радуя женскому в своей мальчишеской жизни, они быстренько кушали.
И так вот бывает...

- Ну почему ты одежду не скинул, балбеска?
Я стою перед ним с расплёснутыми руками-крылами, словно маменька-квочка, нарочито сердит: а в душе моей нарождается жёлто-сиреневая благость дня, в котором сиюминутная солнечная мечта уже скоро сменится предступающей вечерней фантазией, но внутри меня будут играть те же самые инструменты музык и вторить им такие ж приятные оперные голоса.
Отчего это? Вот он стоит предо мной – дурачок – недоумок – блаженный – но кажется, будто я мудрому пророку в очи смотрю, и не будет мне полной радости наглядеться во всю мою жизнь – потому что лишь бы он рядом был, и каждый мне день чудо новое в себе принесёт.
- Аааа, ладно! станы и лубаска высохнут быстло.
Он как маленький кутёнок сбросил наземь липкую одежду будто намокшую шкуру, неуклюжими лапами неудобно тяня тесную рубашонку за ушами; а скинув вослед и сандалии – хлоп-хлоп в разные стороны – побежал к молодёжкам знакомиться. Те, увидев его загребущие руки, в три голоса взвизгнули – и завертелась по лугу кутерьма, в жёлтозелёном облаке которой крякали, мычали да блеяли неизвестно кто и непонятно откуда. Я остался один здесь, а они все сменились в параллельный увлекательный мир, чтобы вволю наигравшись, вернуться обратно.
Вовка прилёг рядом со мной – словно калач возле самовара; умаялся, поостыл, загорает. И мечтательно краник открыл:- А знаес, где я зыл ланьсэ?
Я приподнялся на локте: думаю - сейчас он покажет мне дом свой, слева от речки. Но он рукой в небеса – мах – ладонью от слепоты прикрываясь:- Вон тама, на солныске. А потом я до вас спустился. Стобы ладости больсэ.
- Кто тебе рассказал об этом?- ах, что за премудрый старик его этой чудесной судьбе надоумил! сам на тот свет в доброте уходя.
- Наса воспитательнитса говолила. И поэтому от солныска лызый я.
Как много в Вовкиной речи похожести на каждое малопонятное слово: рыжий – лысый – лыжный. И когда он так разговаривает, то я занимательно фантазирую про одного рыжего, который снёс лысое яйцо, катаясь на лыжах по лесу.

Вдоволь накупавшись и позагорав, мы сели в тихом укромном месте подальше от прочих рыбаков. И хоть клёва тут, по обыкновению, не ожидалось, но зато к нам не подойдёт какой-нибудь дурачок, и не скажет на Вовку – о, привет, дурачок! – А Вовочка станет от радости прыгать вокруг, только за то что его заметили, да поручкались с ним. И я мог бы наговорить больших гадостей тому мелкому рыбачку-человечку, заступаясь своего блаженного дружка, или даже подрался.
Да ну их – надоели нам все непонятливые. Вон Вовка бегает просто за бабочками, и мне на душе хорошо да спокойно.
- Вовочка! Ты ловить рыбу будешь?
Подбежал как пузырь: радужного цвета и ветром надутый.- Буду, конесно! А как?
- Как-как, покакаешь дома.- Я нарошно грубоват с ним сейчас, чтобы он не отвлекался; в нём ведь словно в ребёнке упрятано сто интересных игр, и каждая из них сей момент желает прорваться наружу – с одной я управлюсь, а все вместе мне не осилить. Так пусть сидят рядом.
Я наживил червяков на две наши удочки; лупатый молодой Вовка-птенец с разинутым клювом внимательно смотрел, будто намеряясь склевать. Он заходил то справа-слева, то со спины – вроде бы изучая мой рыбацкий опыт – а потом быстро взял червяка из банки, поднёс ко рту, и я едва успел выбить поживу из его шаловливых рук.
А если б это был скорпион? или пчела.
- Володь, нельзя его есть. Он только для рыб.
- А я понюхаю и полозу. Селвяк землёй пахнет.
- Интересно, а чем пахнешь ты?
Он тут же задумался, скорчив интересную рожицу мудрого учёного, который попал в затруднение на неожиданном парадоксе.- Не знаю тотьсно. Бабуска говолит, сто молоком.
Какая бабушка – неизвестно: их может быть целых сто штук, потому что имена наши человечьи он всегда забывает. И если нужно точно выведать у Вовки подробности какого-либо случая, то приходится долго наводить его на приметы, особенности говорка, и кто где живёт.
А ещё словечки – тотьсно, конесно, и тсесное слово – он любит употреблять для представительности своей полудетской персоны во взрослых компаниях, особенно, если его сразу хорошо принимают и жмут крепко руку.

Но я отвлёкся – а тут опа! попался – на крючке сидел неплохой окунёк размером с ладошку и удивлённо хлопал зелёными веками. С коряг на него лупато глазели злорадствующие лягушки, переквакиваясь-пересмехиваясь между собой.
У Вовочки затряслись руки:- Вот это лыба!- и он подставил под малыша огромный щучиный садок, боясь либо, что тот порвёт своим весом тонкую леску.
- Мы поймали, да?!- На меня смотрели круглые радостные глаза львёнка, которому только что большая черепаха спела песню. Не хотелось их огорчать, а пришлось:- Это я поймал, Вовочка. Твоя лыбка ещё не клевала.
Ух, как ему восхотелось самому потащить за жабры свою первую добычу!
Он затих возле удочки; и такого терпения я у него никогда не замечал. Ведь трудно инопланетянину следить за одним неподвижным красным поплавком, когда вокруг разноцветная бурлящая земная жизнь. Наверное, он представил себя исследователем подводной Атлантиды – хоть мелкой, речной, но до ужаса интересной.
Вовка и сам мне похож на атланта. Вот сидит он рядом со мной, и с бережка как будто бы в воду хвостом своим плещет. Сдавленый нос, широкий раздвинутый рот в улыбке кита - расплескал все моря, океаны – а на дне желудка ещё остались непереваренные крохи больших глубоководных барракуд.
Ах, зачем я показал ему эту рыбалку? он теперь не уйдёт отсюда, за первой махонькой рыбкой ждя вторую побольше, следом третью ещё покрупнее, а уж десятая у него должна быть размером с акулу.
- Вовочка, есть хочешь?- не пора ль нам домой.
- Нене! Я есё полыбатсю.- Этот мелкоразвитый недотёпа сразу догадывается обо всех моих хитростях. Конечно, если бы я строил вокруг него сердечные крепости тюрем да казематов, и опутывал колючей проволокой козней да интриг, то он бы из них по век жизни не выбрался. Но я играю с ним, будто с маленьким дитём, а ребятишки очень тонко вокруг себя чувствуют примитивную размазню взрослых: - сьешь кашку, доченька – а ты мне купишь шоколадку? – и добрая матушка тут же оказывается в западне своих ласковых уговоров.

Вовка уже полчаса сидит неподвижно, вперившись в поплавок своим взглядом и кончиком высунутого языка. Он мне напоминает вожделённого Робинзона, перед которым только что мелькнул на горизонте еле видимый парус – и вот он жестоко, с мукой для верящего сердца выжидает, в какую же сторону плывёт этот корабль, зная, что до него никогда не докричаться. Те рыбы, которые сейчас плавают вокруг толстого крючка – вернее, вокруг его жертвенного червяка – и есть Вовкины мистические голландцы, кои летуче подымаются со дна морского, ужасая, но и завораживая мощью своей преисподней химеры.
Ведь он, наверное, сам ни разу не ловил рыбку – не вытягивал из воды серебристые паруса-плавники, млея от её пучеглазого неподвижного взора, от жадной шарнирной пасти, в коей молчаливо сокрыты все тайны речного колодника. Мужики, может, для смеха и давали Вовке подержаться за удилище – сзади за рюмкой водки потешаясь над незадачливым дурачком, у которого и вещей-то своих личных никогда не было. А Вовке, я уверен, тоже хочется удочку с рыбой, дом, жену да ребятишек: в сладкой зависти глядя на всех, жить как все.
Я уже совершенно не замечаю в нём дурости, а только мне пока непонятное мирское блаженство. Он иногда ещё пускает мне слюни как маленький ребёнок, частенько забывает почистить зубы, если в его инопланетном дому не напомнят об этом, и после уборной не всегда моет руки. Но в нас, взрослых да умных людях – как мы считаем себя и друг друга – нет и сотой доли, нет хромого калеки-процентика от того Вовкиного счастья и наслаждения, которыми он осязает окружающий мир, белый свет и вселенную. Он в своём поплавке видит больше, чем я повидал за всю жизнь. Я слепец – и мне плохо от этого. А ведь есть ещё люди много слепче меня.
- Вовка, а ты долго можешь ждать свою рыбку?
Он перевёл на меня свой восторженный взгляд:- Всё влемя, пока меня воспитательнитса не забелёт.
- Тащи её!!!
От моего радостного крика он резко дёрнул удилище, только не вверх, а наискось прямо в мой раззявленный рот; и хоть такая ловля была не по правилам, но на крючке его золотилась рыбка – может даже та самая, что исполняет желанья.
Я осторожненько снял её, обнял ладонями, и сразу же передал хозяину, Вовке. Пусть лучше он попользуется – так будет честнее. Ведь у меня уже всё есть, из того что можно купить. А ему ещё многое нужно.
Вовка принял золотую рыбку в свои дрожащие руки; поднёс её к самому рту; и глядя в голубенькое небо, стал загадывать трепетные потаённые желания. Я слышал только его лёгкий цыплячий шепоток, быстро сносимый в камыши дуновеем: - позалуста... позалуста... позалуста...

Велосипед
Велосипед – всего два колеса, а радости от него, как будто их целых десять, и скорость очень похожа на автомобильную. Потому что на руле нет спидометра, но зато за ушами свистит обиженный ветер, который гонится сзади и всё никак не может обдать, треснуть по спине холодной ладонью – чур, не я!
У меня в детстве был велик. Взрослый; до коего я не доставал ни пятками, ни макушкой, и приходилось подлаживаться к педалям, чтобы крутить их не отбивая себе нежную детскую мотню об железную рамку. Я устраивал его возле ближайшего пня, что был прежде толстой берёзой у калитки; сам взлезал на тот пень, словно статуя пионерского октябрёнка; и тогда уже, становясь выше и сильнее, опрастывал свою костлявую попу на подушку-седушку. И то, что кости жались, кылялись, и всё никак не могли умоститься – мне уже было совершенно неважно, когда я крылатый нёсся по улице, зная, что через десять минут буду у речки, потом сорвусь к лесу, к соседней деревне – ну прямо в небеса.
На переднем колесе моего старенького велика была камерная шишка, похожая на вздувшийся во лбу болезненный синяк – и от этого сам велосипед мне казался нездоровым, где-то покалеченным в схватке с дорогой. Ему бы надо было поменять покрышку, но в нашем поселковом магазине такие дорого стоили, а просить у взрослых ради своего удовольствия я постеснялся – зная уже тогда, как тяжело весят эти лёгкие бумажные денежки.

Интересно, понимает ли Вовка в деньгах? Считать он их, конечно же, не умеет – тут ему приходится доверять благородству продавцов, которые никогда не обманут – не должны обмануть такого блаженца. Но вот цену каждому своему долгожданному грошику он уже сложил в ручьях пота да в нарывах мозолей.
На днях он прибежал ко мне засалютованный, словно в пяти шагах от него всю ночь гроздьями разлетались фейерверки.- Ты знаес, сто я себе купил в магазине?!- Мне уже не надо слов, Вовка: я отраженье покупки вижу на твоих блестящих голубых зрачках, потому что ты эту радость носишь, волочишь, таскаешь с собой со вчерашнего вечера, и даже веки смежиться не могут из боязни заснуть и профукать бесценный подарок.
- Неужели тот самый мафон?
- Да!!!- Он обнял меня, а показалось что Землю, которая дала ему жизнь, а главное уши, чтобы чувствовать музыку. Вовка безмолвным детским наитием переживает за своих музыкальных героев, не в силах объяснить, откуда он взял их, как притопали они в его рыжую вихрастую голову – чем, если ног у них нет, а одна только выдумка тела.
И вот теперь Вовка всё же купил себе свою великую мечту, белый проигрыватель с грампластинками, давно чахнувший в пыльной витрине музыкального магазина. Залежалое старьё, как говорил бывший неумёха и непродавала директор, держа радиолу для пущей рекламы. А Вовка откладывал на неё по копеечке, по рублику – им ведь на летающей тарелке не платят никаких пенсий, потому что они жируют от пуза на полном обеспечении. Ещё лет десять назад инопланетяне от голода кушали всё подряд – бумагу, песок, штукатурку – но сейчас с пропитанием стало получше, и поварам даже удаётся себе подворовывать. А Вовке украсть было негде, и он на свою музыку долго зарабатывал на чужих подворьях.

Он катится рядом со мной к железнодорожному мосту чрез речку. Мы с ним похожи на двух клоунов в цирке – Пата и Паташона, рыжего весёлого клоуна и его мудрого серьёзного напарника. Вовкины длинные ноги почти что волочатся на приземлённом дорожном велосипеде; он взял его у себя на летающей тарелке, и эти велики, видно, покупались для пущей безопасности – чтобы никто, а особенно инопланетные девчата, не расквасил себе нос под высоким седлом. Моё колесо в полтора раза больше, и я даже не напрягаюсь обогнать – в то время как Вовка истово крутит педали, словно Донкихот, оседлавший ветряную мельничку. Я посматриваю на него сверху с лёгкой насмешкой, и моё спокойное Санчепанчевское сердце подсказывает мне, что скоро привал и бутербродный обед. Прямо возле железной дороги и речки, где зелёной тенью проносятся скоростные поезда над голубой бездной. Конечно, не такие уж они и скорые, да и бездна наша сравнительно мелководна; но вот лет через двести, когда над землёй раскинутся воздушные магистрали, а русла заполнятся новой водой из подземных источников, то настанет благословенное время любви и радости к природе и к людям.
Я Вовке всё так и рассказал о далёком, но близком будущем. А он мне ответил как сварливая старушка на лавочке: - дозыть бы... – и недоверчиво пожевал кислыми губами, словно в рот ему с компотом попало несезонное яблочко, горьковатый дичок.
- Ты что, Вовка, сомневаешься в науке и технике?
Он заметно смутился моей нарочитой обидкой, хотя в ней не было и капли сердечного тумана, а мне просто хотелось его поддразнить.- Я зэ их потсти не знаю. Нам дома нельзя долго смотлеть телевизол. Только мультики и пло бозэньку.
- Это правильно, Вовка. Телевизор сейчас много дури показывает. Всякая кровь, поножовщина, драки.- Мне почему-то захотелось рассказать ему страшные ужасы, может быть оттого, что сегодняшний день страшно ужасно солнечный и тёплый, рождающий химеры назло своей радости. В такие дни интересно представлять явый апокалипсис мира – взрывы, землетрясения, цунами – насмешливо себе сознавая, что под божьей милосердной дланью ничего со мной не случится.
- Я один лаз видел длаку. С кловью.
Вовка передёрнулся от воспоминанья; и я впервые узрел, как зазмеились его плотоядные губы, прежде расквашенные будто у телёнка под коровью сиську.- Два дядьки подлались в кафэске. Плотивно было смотлеть.
- Нечего тебе делать в этой пьяной забегаловке. Если захочешь подкормиться, то приходи ко мне.
- А я у них нитсего не плосу. У меня денезки есть, стоб покусать.
Вот это да, твою мать. Я про себя ругнулся на себя за себя. Почему это я с нормальными людьми всегда выбираю слова, беспокоясь за их обиду – а Вовку просто походя оскорбил, считая блаженного глупеньким человеком без чести, без гордости. А он вон какой – недоступный.
Не напирая бычком, но юля как уж, я увёл разговор в другую сторону, прекрасную.- Старушки знакомые говорят, что ты им хорошо помогаешь. Хвалят тебя.
- А как зэ!- Он расцвёл как мальчишка, которого при родителях расхвалили благодарные соседи – и такой, и сякой, и прямо самый лучший сын на белом свете.- Я им всегда оголоды сазаю, и длова лублю, и есё по хозяйству.
Мы уже подъехали к мосту; спешились. На серозелёной речушной глади было пустынно: в камышах по-партизански затаились носатые деревянные и курносые резиновые рыбачьи лодки. На укрытом от чужих глаз кругленьком пляжике одиноко возлежали три городских дачника, наверное, незнакомых друг другу. Каждый из них накрыл рядом с собой лёгонькую скатёрку; и судя по этикеткам, там пенилось пиво, а по фруктово-овощным цветам – яблоки с грушами, да огурцы с помидорами.
- Ну всё, Вовочка. Теперь размуздываемся, и аппетитно садимся кушать.
Вовка всё ещё стесняется есть да пить, во всяком случае, в моём присутствии. Не то чтобы я для него остаюсь чужим – а наоборот, мне кажется; он уже считает меня близким товарищем, доверяется в своих душевных радостях и тревожках – поэтому с его стороны друзья должны одинаково вкладываться в дружбу, хоть и едой. Объяснить он всё это мне не может – и по стыду, и по недомыслию – но чувствует это в себе, я уверен, именно так. Поэтому когда мы садимся к столу, я сам ему полно наваливаю в его личную тарелку – и пусть только попробует всё не съесть.
Вот и сейчас он поначалу легонько, как бабочка, отщипнул то от сыра, то от колбасы; но раскушав съестное, голод – не Вовка – уже всерьёз набросился на обеденные припасы; и челюсти голода, а не Вовкины, задвигались на своих костлявых маховиках вровень с моими.
- Вкусно жевать на природе, под небом. Совсем не то, чтобы дома под лампочкой.
Не все мои слова из набитого рта можно было разобрать, но он понял меня с полнамёка.
- Даааа. Вкусно зэвать на плилоде под лампотськой.
И мы вместе с ним засмеялись, а солнце и ветер понесли наш золотистый смех над камышами да лодками, над рыбаками и дачниками, подняли к кучерявым облачкам и быстро расплескали над посёлком грибным дождиком, тоже из наших припасов. Под которым так приятно мечтать.

Я думаю, что каждый хочет вернуться в детство – хоть на день. И тот, кто несчастлив в нынешнем времени – мечтая о покое, когда его, малыша, не мучили никакие сиюминутные заботы, тревожные, даже трагичные, а все глупенькие капризы природы разгоняла как тучи ладонями богиня - смешливая бабушка - и в капельках воды из огородного шланга ослепительная сияла радуга. И кто счастлив, любим да удачлив сейчас, кому ныне живётся в нежащей роскоши личного и творческого уюта – тоже хочет оказаться на крутом бережку деревенской реки в компании загорелых мальчишек, которые уже через час после знакомства становятся лучшими друзьями, и учат рыбачить, сигать в воду с деревца, хвататься без страха за панцирь игольчатых раков.
И считать облака.
- Вовка, погляди. В центре неба. Облако, похожее на собаку, дворовую лохматую, из которой шапки шьют. А над ней и сама та шапка, треух, видишь?
- Дада. Визу!- И он вознёсся к небесам.
- Вон ещё здоровый крейсер, или торпедный, плоский такой. И от него разбегается, расплывается мелочь в разные стороны. Видишь?
- Да, да, визу,- но по его неуверенности я понял, что врёт вруша, не видит, только поддакивает, чтоб мне не обидно.
- А вон глянь, маленький поросёнок, почему-то с длинным носом. Наверное, незаконнорождённый. И за ним ползёт ящерица огромная, целый варан называется. Видишь.
- дааа.- Ну, тут уже полная брехня. Он заметно расстроился, оттого что так слеп, что не видит, вот и тянет протяжно.
Тогда я подхожу к оранжевой бабочке, беру за крыло, сажаю Вовке на нос, и она улетать не хочет. Он хохочет от радости, а она полусонная зевает – чего, мол, пристал. И на моих пальцах остались её радужные отпечатки со всех цветов, на которых она побывала за свой рабочий день. Но может быть, она не работает? не окучивает пыльцу, а только лишь лакомится нектаром природы. Вот лентяйка.
Пыльца такая лёгкая, что сдувается моим тёплым дыханием. Отовсюду, где бабочка порхала, на её липких крыльях остались живописные рисунки от художников – многоликой розы, яркого пиона, и солнечной ромашки. И если ей захочется обрести новый мазок на себе, то она опять же отправится в путь – облетит десять вёрст деревенских полей, отпечатает красивые оттенки на своих промокашках, что называются крыльями – и из простенькой капустницы станет великим адмиралом, а может и маршалом. Ведь у бабочек имя зависит всего лишь от цвета, от мазка и мольберта – её главный художник природа.
И от этой природы что-то в моей душе изменяется. Капитально. И в лучшую сторону. Потому что мне сейчас не нужно привлекать мир своей заманчивой персоной – он сам ко мне в сердце теснится. Как к солнечному свету от надоевших дождливых туч да мрачных фиолетовых холодов.
Я чую, что сердечно становлюсь другим, крупным, вселенским. Ещё не дошёл до вершины человеческой мудрости, но уже путь мой необратим, потому как назад я и сам не пойду, и товарищи мне не дадут.
А их у меня с каждым днём появляется множе. Может быть, оттого что светла моя улыбка душа – но не скрытной белозубой надменностью, облечённой роскошью богатства да удачей в делах, и не скрипящей крепкозубой сварливостью, боящейся сглаза отпетых завистников – а мир мой во всякий вновь приходящий день удивляет великими чудесами и безмерной красою восхищает меня, да теперь уж и тех, кто со мною пленяется рядом.

Штаны
Я завидую Володьке немного. Он ведь может творить на земле всё, что захочет. Закричать от радости на весь белый свет – пожалуйста – и никто его за это не пристыдит, потому что считают его дурачком. А вот я зовусь умником, но не имею права на глазах у людей сотворить что-нибудь похожее на глупость. Хотя нет: право-то я имею, и желание даже есть – но меня сдерживает опаска прославиться дураком на устах у людей. Ведь даже понимая, какой я умный, какое крупное у меня образование, они всё равно будут считать меня придурковатым, и побаиваться, ожидая с моей стороны новых подвохов. Я, скорее всего, со временем потеряю привычных товарищей – потому что кто же из нормальных захочет общаться с дебилом – и моей верной общностью станут бомжи, дурачки и пропойцы, которые принимают всяких людей, как те есть.
Вовка согласно своим божевильным рефлексам – которые заработаны им не среди людей, а идут от неба – очень слабо подчиняется человеческим условностям, разным там этикам да моралям. Основные догмы приличия он понимает – правда, не знаю откуда – всегда здоровается с людьми, даже с утроенной радостью, по нужде ходит только в уборную, или уж, в крайнем случае, под ближайшие кустики. А что особенно в нём интересно – он очень стыдлив, и не любит навязываться всем без различия людям, и тонко, тоненько чувствует это в себе. Ну вот как это возможно, если он дурачок?
Здесь точно какая-то ошибка. Не может он жить одними рефлексами, если я – вполне нормальный, как все люди думают – чувствую то же самое, что и Вовка, сердцем да душой. Будь он в клетке подопытной крысой, и за каждый промах его бы долбили электроразрядом – тогда б я поверил в животность Володьки. Но он каждую минутку смотрит на жёлтое солнце, на синее небо, крутя головой по облакам, словно кто ему шепчет оттуда.
Его блаженность во многих случаях сама собой оборачивается порядошностью. Прямо чудеса: как будто выскобленная шкура горного барана, набитая шерстью да опилками, вдруг вскочила с ногами на стол и трубно заблеяла.
Только у Володьки голос потоньше. Мы с ним на днях ходили на рынок: скупиться продуктами, и ещё я хотел ему справить недорогие брючата – лёгкие, парусиновые. Ну все, конечно, как вовку увидели, так желают добра и всяческих благ. Поцелуи одиноких старушек, которым он помогал, мужские объятия крепкие, как обычно за дружбу – мне тоже от сей любви перепало.
Остановились мы возле цветастой торговки, что промышляет костюмами, юбками, нижним бельём. А она как раз сарафан на дородную бабу примерила. И хвалит-бахвалит его, будто лучше на рынке не сыщешь – словно весь он из золочёной парчи, а она продаёт как в убыток, за гроши.
Сарафан-то, может, хороший: только сидит он на этом теле не королевским платьем, а так, словно бы зрелую Екатерину Великую обрядили в мелкое платьишко её худосочной фрейлины – вот сейчас на глазах и треснет. И торговка сё видит: но большего размера у неё нет, не скупилась – а заработать ай хочется, и поэтому она на голубом глазу – почти искренне, значит – мастерски расхваливает свой маломерный товар.
- Мужики, подтвердите!- обратилась она к нам с Володькой.- Как красива стала женщина в этом радужном сарафане! Ну, прямо солнце сама!
А мне уже стыдно. Думаю – уйдём без штанов. Ведь сказать женщине, что она толста для обновки – так точно обидится, проклянёт даже, они ведь за каждый грамм трусятся. А промолчать подло: в нём же ни сесть-ни лечь, а только стоять как статуя.
И тут поперёд выступил Вовка:
- Да оно зэ вам маленькое. В нём вся зопа видна.
Так мог сказать только ребёнок в поре своего наива. А прозвучавшее из уст молодого мужика сразу сотрясло хохотом всех рядом стоящих. Даже соседние торговки, что сначала молчали, вроде как опекая и помогая собратке продаться, стали особенно громко смеяться. Она, видно, им досадила своей большой прибылью – вот они и вымещали этим смехом неглубоко упрятанную денежную зависть.
- Идите отсюда, дураки слепые!- грубо и возмущённо закричала на нас хозяйка лотка.- Не верьте ему, женщина, он же блаженный!- И опять к нам:- Пошли вон от прилавка!
Так она вертела туда-сюда головой, призывая в свидетели своей чести, но никто её уже не слушал. Все, хохоча, обсуждали Володькину почти детскую хохму.
А мы уходим... уходим тихонько. Чтобы она сгоряча не запульнула нам в спину чем-нибудь тяжёлым, похожим на багрово-фиолетовый синюшный синяк. Я даже голову пригнул, а Володьке хоть бы хны:- Потсему она ласселдилась на нас?
- Потому что ты сказал слово жопа, а это почти матюк, и женщины не любят, когда так говорят.
- Аааа... я зэ не знал.
Удивительно: вот о многом, чего другие не знают, он догадывается детским наитием – а человеческую корысть он не может понять. Или всё-таки притворяется, чтобы спроса было поменьше.
А парусиновые брюки мы купили. У одной небогатой старушки, которая подторговывала всякой всячиной на самом краю базарчика. Носки, трусы и стельки для ботинок лежали у неё на самодельном лоточке, сбитом из раскладного столика – валенки, галоши и резиновые сапоги стояли шеренгой у ножек. Бабулька никому не навязывалась, молчала, но так смотрела на всех, как будто хотела одеть да обуть каждого проходящего.
- Бабуля, сколько стоят вот эти белые штаны?
Она вроде бы сразу и не поверила моему вопросу; навер
–>   Отзывы (2)

Пыль
24-Sep-15 22:22
Автор: Чёрный Куб   Раздел: Проза


Всегда. Не знаю значения этого слова, это какое-то неразумное слово – всегда.

О чём.

В том городе часто тряслась земля. Тряслись стены дома, пол, гремело и звенело всё, что могло греметь и звенеть. Никто не кричал, не спешил выбраться на улицу. Просто говорили – опять взрывают.

Пацан любил наблюдать за муравьями. Это были хорошие чёрные муравьи. Жили они под землёй. Просто дырочка, отверстие в твёрдой корке серого пыльного грунта, вокруг неё бегали муравьи. Пацан мог часами сидеть и наблюдать за ними, изменять палочкой их маршруты, тормозить их движение плевком, делиться чем-нибудь съедобным. Что было там, за входом в муравейник, неведомый мир.

Вокруг шли люди. Это был проход между двух пятиэтажек, посреди которого сидел пацан в белой кепочке и наблюдал за муравьями. Иногда кто-нибудь из людей останавливался и заговаривал с ним, а он охотно отвечал на вопросы.

Иногда внезапно начинал дуть ветер, усиливаясь с каждой секундой. Надо было быстро добежать до подъезда и суметь открыть дверь, суметь, потому что ветер был сильным и мешал этому. Подняться на четвёртый этаж, войти в квартиру. И смотреть в окно, как ветер гонит тучи песка, рвёт деревья, как прохожие спешат добраться до своих убежищ. И слушать, как цокают песчинки по стеклам окон.

В деревне у бабушки муравьи были совсем другие, мелкие красные. Те, чёрные, кусали просто, щипали и всё. А эти кусали жгуче, и вид у них был какой-то нехороший, недобрый. И жили они в разных непонятных местах, например, под вросшими в землю красными кирпичами, ограждавшими клумбы в палисаднике. Пацан решил, что красные муравьи враги чёрных.

В лесу жили другие муравьи. Жилища их были серьёзными строениями, пирамидами. В одних жили большие чёрные, в других большие чёрно-красные. И те, и другие были явно солдатами. Брошенная на муравейник лягушка не успевала упрыгать, она замирала, подёргиваясь, валилась, вытягивалась, облепленная муравьями.

Со стороны пацана это не было убийством лягушки, ведь он накормил ею муравьёв. Так, однажды, бездумно убив камнем птицу, он очень пожалел о содеянном. Но сразу принял верное решение, сбегал домой, принёс кошку и показал ей мёртвого воробья. Это уже не о муравьях. О чём.

Всегда – это с момента первой памяти и до сейчас.

Сегодня иду двором двухэтажки, а там пацан с палкой в руках, важный такой. Спрашивает – Ты кто. Я иду, говорю – Человек. Он – Какой человек. Я иду, говорю – Взрослый.

+++

Весело было. Весело было внутри, весело было вокруг. В восемнадцать лет мне было очень весело.

Регионом управляли бандиты, весело выкосившие топорами других бандитов. Бандиты управляли городом, заводами, торговлей и вообще всем. Остальные люди это знали, это было нормой.

Я устроился работать на завод электриком, что было для меня, не имеющего профессии, очень хорошо. Зарплату тогда ещё не отменили, жил я по-прежнему в студенческой общаге.

Рабочий коллектив делился на три категории – алкаши, травокуры и трезвенники. Количество алкашей и травокуров было приблизительно равным, к тому же некоторые, включая меня, свободно принадлежали к обеим этим социальным группам. Трезвенник был один.

Строения из бетона и ржавчины, трубы, дым, огонь, грохот. Скрап под ногами, свинцовый воздух в лёгких.

Людей давило пачками металла, убивало током. Люди падали с высот, попадали на путях под составы, разрывались в клочья различными механизмами. Люди теряли здоровье, части тела, жизнь. Люди бухали.

Когда и наш комбинат перестал платить зарплату, люди озверели. Город и так дышал злобой и ненавистью, сам по себе такой, а тут вообще с ума сошёл. За предложение оплатить проезд кондукторов выбрасывали на остановках. Улицы были заполнены группками грабителей, действовавших в меру своей отмороженности. В привокзальных ларьках продавались колёса. Бабки на базарчиках торговали цыганской ханкой.

Потом бандитов арестовали. Но на улицах ничего не изменилось.

Власть поменялась и у нас в заводоуправлении. Новые хозяева захватили здание с помощью вертолёта и людей в чёрном. Но денег нам платить не начали.

В городе была поймана семья людоедов - мать, дочь и сын. Несколько лет они ели детей.

Местная газета с удовольствием рассказывала о деяниях бандитов. Как будто раньше этого никто не знал. С ещё большим удовольствием газета рассказывала о способах ловли маленьких и не очень девочек, приготовления из них различных блюд и поедания их.



Мне было восемнадцать лет. Я не думал о неправильном устройстве мира. Я принимал этот мир как должное, без внутреннего несогласия.

Мне было хорошо и весело.

+++

Вова любил апельсины. Он жрал их за рулём, очищая зубами и выплёвывая кожуру и зёрнышки на пол, сок тёк по морде и рукам, Вова любил апельсины. Вова вообще опрятностью не блистал, он был свином, часто и в поступках. А тогда тем более, год плотного употребления героина ускорил процесс деградации. Порода людей такая – всеядные кайфоманы. И я был таким.

Началось всё, наверное, давно, и через годы, убеждённый травокур, убеждённый отрицатель для себя внутривенной наркомании, я встретил Саню.

Саня ехал домой, из большого города в глухомань, по срочному вызову старшего брата, прознавшего о саниной наркозависимости. Санина семья дружила с вовиной, поэтому Саня остановился у Вовы. Он вынул из кармана бутылёк из-под витаминов Ревит, почти полный героина, и сказал, что никуда не поедет, пока не кончится порошок, и мы должны ему помочь в уничтожении зелья. Потому что ехать с этим домой он не может, это самоубийство. Ну и чего не нюхнуть, это же не уколоться. Продукт был качественным, Плейстейшен не выключался вообще, мы помогали товарищу.

В течение следующих лет Саня ещё не раз присаживался на иглу, брат сдавал его в клиники, откуда тот дважды сбегал (они там сумасшедшие, говорит, зарядку заставляли делать, обливаться холодной водой и песни петь). Потом ему сделали операцию, просверлили коловоротом череп в двух точках надо лбом, что-то там исправили, сказали мол ни тянуть к наркотикам, ни, в случае употребления, переть – не будет. После процедуры Саня проснулся, позвонил барыге, получил через форточку передачу, укололся. Обманули, говорит, прёт как и пёрло.

Саня уехал, а опыт остался.

Так я и жил, частенько пихая в нос порошок разного качества и разных оттенков. Пока не подумал, а почему бы не уколоться. Подумал – сделал. Вмазался, сверху курнул, и стоял лунной ночью перед лежащей на земле трубой метрового диаметра, задумчиво говоря в неё – Уууу-Уууу, и слушая ответные вибрации космоса.

+++

Дистанции стадии степени…
Извините, вы не подскажете?
Что, опять потерялся?
Ну да, заблудился.
Нет, ты не заблудился, ты именно потерялся. Теряешься, находишься, опять теряешься. Да потому что и не находишься. И не найдёшься. Так ты потеряйся совсем уже. Навсегда. А чё мозги-то ебать себе и людям. Давай, чего ты.

Индикатор слова реакция.
Изменения состояний обмен клеток на кубики
Грибные дожди кислотные испарения времени
Растворение радужной оболочки
Цветочки.

+++

Вот ситуация, тебе нельзя жрать апельсины. Нельзя вообще, ни одного. Потому что когда-то раньше ты так жрал апельсины, ты обжирался ими, тебе было от них плохо, было очень плохо, но ты всё равно жрал апельсины, жрал и жрал, жрал апельсины. Это ужасно, быть зависимым от апельсинов.

Поэтому от тебя ушла жена, сбежала в другой город на другом краю страны, забрав маленькую дочь. Ты жрал апельсины ещё несколько дней, потом сел в кресло перед выключенным телевизором и завыл. Тебе никогда раньше не было так плохо. Твой мир перевернулся, мозг сломался, душа, душа. Что душа. Душа. Ладно.

Твои мысли и чувства метались, ты не знал, просто не знал, что делать дальше, что делать в следующую секунду, сожрать пару апельсинов – но ты уже убедился что это не лечит, бежать догонять семью – но куда, куда, тупо ехать в другой регион и там сдохнуть в поисках её, сдохнуть от апельсинов, так можно и здесь сдохнуть от апельсинов. Точно. Так и надо сделать, подумал ты, это всё решит. Ты взял столько апельсинов, чтобы, сожрав их все, сдохнуть наверняка. И сожрал.

Но почему-то не сдох. Тебя подвёл твой собственный организм, он переварил все эти апельсины, и, очнувшись, ты. Тебе было очень плохо, просто пиздец как плохо. Когда ты смог встать на ноги, вжав голову в плечи, потому что любое движение отдавалось в ней взрывом боли, ты отправился в магазин, скрюченным абсурдным существом, которое чуть приоткрывало глаза, ровно настолько чтобы не потерять тело в окружающем пространстве, взял в магазине литр водки, вернулся и стал пить её, жадно, большими глотками, веря, что она поможет. Она помогла, скоро ты уснул.

Ты бухал две недели, блевал, дристал, бухал и бухал, выходя только до магазина и обратно, стараясь делать это по ночам, никому не открывая дверь, бухал, смотрел на Их фотографии плакал и бухал, раз за разом перематывал видеокассету фильма РеквиемПоМечте и бухал, долго, пока организм не отказался пить дальше.

Потом было страшно. Было очень и очень страшно, страшно долго, страх хотел сожрать тебя, чтобы ты стал его рабом, но ты выдержал.

Потом ты вышел на улицу, к людям. Стал работать, разговаривать с людьми, отвечать на вопросы, люди ведь любят задавать вопросы другим людям, зная, что тем плохо и почему плохо. Стал не отвечать на вопросы. Устал, от людей, от себя, стал бухать, опять заперся дома и бухал, пока опять не стало страшно.

Пистолет был однозарядный, переделка слесаря-недоучки. Ты встал с кровати, с когда-то вашей кровати, взял пистолет, подошёл к зеркалу, приставил пистолет под подбородок, глядя в зеркало примерился, куда направлен выстрел, и выстрелил. Ты выстрелил, а пистолет щёлкнул и не выстрелил. Ты пошёл, сел в кресло, и долго сидел, недвижно, не моргая.

Потом ты вышел на улицу и пошёл к людям за помощью. Люди помогли тебе, вскоре ты находился в избушке в глубине зимнего леса, и ближайшая деляна была километрах в двадцати-двадцати двух. У тебя было ружьё, табак, литр спирта и другие продукты. В лесу было хорошо, там не было людей. Спирт ты почти не пил, тебе было хорошо и без спирта.

Но однажды ночью тебе опять стало страшно, не из-за спирта, просто вдруг тебе стало страшно ночью. Ты начал разговаривать с этим страхом, слыша его многоголосье, начал делить голоса на сущности, но потом понял, что не надо их делить, иначе заблудишься в них, потеряешься и станешь одним из них, этот страх и эти сущности есть ты, всё это в тебе и из тебя, ты сам поселил в себе это когда-то, пожирая апельсины и запивая водкой. Осознав, стал бороться, и победил.

И в лесу стало совсем хорошо. Ты перестал следить за временем, оно было тебе не нужно, ты сам был своим временем.

Потом люди забрали тебя из леса. Они дали тебе работу, ты работал, работал, тебе было хорошо и светло, ты был силён.

Потом тебе стало не хватать денег. Казалось бы, обычное дело, но ты ведь помнил, что раньше, когда-то, денег было больше. Ты молчал и работал, работал, но мысль материальна, и вот.

И вот ситуация, тебе, которому нельзя жрать апельсины, нельзя вообще, ни одного, потому что ты помнишь, чувствуешь, как это было, тебе предлагают поехать далеко, в тёплые края, где повсюду апельсиновые плантации, и привезти оттуда много апельсинов. Ты знаешь, что ты ответил этому человеку, человеку, которому верил и доверял во всём.

+++

Сказала мать бывает всё сынок
Быть может ты устанешь от дорог

Я ей ответил не волнуйся мам
Твой сын как прежде тот же наркоман.

Последние две строки заменялись на мычание, многократное повторение куплета, тупая абстинентная мантра. Что я здесь делаю. Работаю, да. И схожу с ума, или уже сошёл.

Командировка, быстрый и качественный электромонтаж строящегося здания аэропорта. Поэтому я здесь, мы трое отправлены первыми, позже прибудут остальные. Что ж мне так повезло зло, нарваться и нарвать, две посевные грядки мака, вдвоём мы ели его две недели, потом мыли всё что можно было смыть, потом откуда ни возьмись три грамма пороха низкого качества, съели за три дня, больше найти не удалось, перебои с поставками, и на следующий день я оказался здесь. Я, младший товарищ Юра и старший товарищ Дима. Не бухал семь месяцев, а тут организм ослаблен, мозг работает в дурном режиме, контроля нет никакого, ну вот, начал с баночки пива и до отключения, на следующее утро продолжил, на следующее утро продолжил, на следующее утро продолжил.

На следующее утро был вынужден признать, что дальше будет хуже. Поэтому в сараеподобном магазине купил не алкоголь, а питьевой йогурт, кефир, минералку, банку печени трески, бананы, бульонные кубики и ещё всякую дрянь, которую пожелал купить воспалённый разум. Мой воспалённый разум. Возвращаясь через пустырь на объект, выпил йогурт, после чего пал на землю и долго жестоко блевал никотином, мычал и плакал. Встал, вытер слёзы и сопли, отнёс пакет на стройку, и пошёл.

Я знал, что в этом населённом пункте у меня есть знакомые, нужно было их найти. Искал, нашёл. Добрые отзывчивые люди, я растёкся по креслу блаженно вмазанный и снабжённый готовым зельем ещё на раз. Жизнь продолжалась.

Начал добросовестно трудиться, до позднего вечера, бессонная ночь, уколотый день в труде, бессонная ночь, визит к отзывчивым людям, уколотый день в труде, бессонная ночь. И вот, я работаю и схожу с ума, или уже сошёл. Слух обострился до невероятности, открылось чтение мыслей и понимание нерусских языков, речью которых был наполнен эфир стройки. С верхнего этажа слышно обсуждение того, как достала моя мантра, что я мол явно наркоман, под окнами начальство объекта обсуждает проблему наркомании мол проклятые нарки лазают по огородам и наверняка здесь на стройке есть наркоманы предположительно из молодёжи значит тот тот и возможно тот, в перечне я, да вторит голос этот точно нарк у него глаза бешенные, в коридоре какое-то интернациональное сборище обсуждает проблему спида и наркомании, так же слышны голоса, говорящие какой я негодяй и подлец его товарищи работают а он бухал неделю да ещё и наркоман походу, голос накладывается на голос, образуя хор настроенный против меня.

Я присел и закрыл уши ладонями, часть голосов пропала, но осталось очень много, сделал вывод что голоса суть мой бред, посталконаркопсихоз, и надо его стойко переносить, продолжил работать, но они мне мешали, они сбивали меня с мысли, наводили на меня панику что это не пройдёт, это навсегда, мне было трудно.

Я вышел в коридор, в холле сидела толпа строителей, они курили и беседовали, почему моё появление вызвало паузу, почему они прячут глаза. И меня понесло. Я говорил громко и убедительно, все были виноваты, нефиг тут сидеть и базарить, я всё слышал, вот ты сказал это, а ты это, понесло. Закончил речь, плюнул на пол и пошёл работать. Прибежал Юра, что мол случилось, объяснил ему своё видение ситуации, читая в глазах сомнение.

Визит к отзывчивым людям, бессонная ночь, уколотое утро, приезд шефа, работа. И тут меня начало подрывать вообще серьёзно. Неуёмное желание выключить голоса молотком, передвигаясь по стройке, ждал неверного взгляда, неосторожного слова. Поделился мыслями с Юрой. Он посоветовал пойти и лечь спать, шефу мол объясним, лёг, но спать не смог.

Встал, пошёл в магазин, купил бутылку водки, выпил граммов двести, голоса немного успокоились, продолжил работать. Подошёл шеф, алкаш со стажем в завязке несколько лет. Чё, говорит, белка пришла. Типа того, говорю, рвёт меня напрочь, добром не кончится. Езжай завтра домой, отойдёшь, позвонишь Володе, в городе поработаешь, говорит. Хорошо, говорю, извини, Саныч, виноват перед тобой. Да ладно, говорит, забудь.

Ранняя ракета несла моё тело домой, домой скорее домой.

+++

Там живёт эхо. Эхо разных голосов из разных точек времени жизни. Голоса движутся, отражаются от стен ёмкости, сталкиваются, меняют направления и скорость, рисуя нелепые узоры.

Тили-бом загорелся кошкин дом.

В синем небе плавают чёрные кошки. Люди кричат им — кис-кис — пытаясь заманить в Кошкин Дом и сжечь там, но они хитры и зловещи. Плывут и улыбаются, нагло и презрительно, и мяукают так отвратительно, что весь мир, и даже полярники Арктики и Антарктики, пьёт водку, жрёт колёса, вдыхает порошки и дымы, измождённый неумолкающим ни днём, ни ночью мяуканьем. И только я один спокоен, лежу на плоской солнечной крыше, закинув ногу на ногу, подложив руки под голову, смотрю в синее небо с чёрными пятнами кошек и, улыбаясь, наслаждаюсь днём солнечным кошачьим пением, довольный, потому что все они, эти самые кошки — мои.

На, держи, добьёте. Монгол из раскрытого окна первого этажа протянул мне недокуренную папиросу. Потом мы зачерпнули литр браги из фляги в кладовке у Димоновских предков. И вот я сижу на краю крыши недостроенной девятки на краю города, свесив вниз ноги, смотрю в степь, в небо, вниз, в пространство, и тонко ощущаю грань между жизнью и смертью своего организма, вместе с тем зная, что я — безсмертен. Потому что ветер несёт мне в лицо запах пыльно-зелёной степи, потому что саманные хибары внизу скоро разрушат зодчие, потому что я слышу это мерное Вечное Бом, Бом, частью которого являюсь. И кажется так просто оторваться от края крыши, чтобы за один миг прожить сотню жизней и не умереть. Но нет, нельзя. Потому что

Я полез. Это говорю я. Мне нужно залезть на трубу котельной и куском сварочного электрода выцарапать там на вершине себя, рядом с теми, кто сделал это раньше. Так надо.

Гвозди нужны? Два солдата с неожиданным вопросом. Чё, говорю, сынки, Родину продаёте? Гвозди купил, гвозди нужны.

А что если. А не, не надо.

Где-где в Караганде. Ну это вы сами знаете.

Ну кто бы мог подумать?! Все могли подумать. Так почему же никто не подумал?! Какие хy*вые люди.

А как здорово было в детстве орать с балкона четвёртого этажа. Просто орать звуки Миру. Сейчас же, идя по улице, не то что орать, говорить не хочется. Так, чтобы из тебя в мир людей вообще информации не поступало. Кроме той, что они уже знают или читают по тебе.

А эхо. Ну живёт, да. И голоса, движутся. Можно только их и слушать, не отвлекаясь. Эфир.

Киянкой в лобешник закатать. Устойчивое словосочетание учителя труда. Жестяные спичечные коробки. Монетки, раскатанные под составами на железной дороге. Монетку можно выхватывать во время движения поезда. Так надо.

Ну рассказывай. Утром пошёл в школу, потом ничего не помню, очнулся здесь, в больнице. А вот твой друг говорит, что. Ничего не знаю, ничего не помню, у меня болит голова. Прикольной дрянью болезнь Паркинсона лечат. Или не лечат, а наоборот. Если не один, то главное не вестись на чужой глюк, не верить, не участвовать. И уж тем более не становиться его частью. Или вовсе порождением чужого глюка. А вот что этот мир, как не коллективный глюк его обитателей.

Алё-алё, пойдём на рынок китайцев бить. Это не китайцы, это вьетнамцы.

Журнал на немецком языке. Надо выбрать статью и перевести. Пьеса Арбузова на немецком, и сразу следом оригинал на русском. Переписал русский текст своими словами и пошёл отвечать. Эта старая жаба опешила от такой тупой наглости. Обучение окончено. Встречай, завод.

Ты зачем Петруху покалечил? Не помню. Наверное, он был неправ. Менты выяснят, кто там прав. Ты иди в дурку проверься, а то у тебя походу вот отсюда часть мозга вытекла. Серьёзно, без обид, давно сказать хотели.

Капуста, Капуста! Орёт санитар, развалившись на диване в коридоре отделения. Двухметровый деградант Капуста. Танцуй, Капуста. Эх, яблочко. Капуста танцует и поёт за сигарету. Нарки лечатся по направлению от военкомата, санитары проносят им ханку. Я приношу психам чай и курево. У Курского вокзала стою я молодой, поёт Капуста. Я — здоров. Это просто остаточные явления. Извини, Петруха.

Нет, гул холодильника это не Бом Бом Вечности. А героиновый кумар или алкогольная абстиненция это не очищение, нет. С самого рождения только и делаешь, что очищаешься.

Ты сейчас слышишь звуки мира людей? Это всё вибрации грязи. А Мир — чист и прекрасен.

Братан, налей ведро соляры.

Спасибо.

+++

Люди спали, люди пытались увидеть новые сны. Пространство содрогалось от топота небесных коней. Вибрации времени незаметны, потому что привычны. Люди измеряли время часами, но время никогда не было часами. Люди измеряли часами свои жизни. В такой-то час ты живёшь там и так. Как ты живёшь — хорошо или плохо? Люди измеряли свои жизни словами, измеряли словами себя, стараясь соответствовать. Ты соответствуешь?

Был зимний солнечный день. Я выключил телефон, взял пса и пошёл в лес. Мы шли, и нам было хорошо. Мы вышли на след снегохода и шли по нему. Через некоторое время я вспомнил, что не закрыл форточку на кухне. Это меня обеспокоило, но я утешил себя словами и прикинул приблизительный маршрут, достаточный по расстояниям для прогулки.

Расстояния. Тик-так скрипело большое дерево. Сквозь деревья двигалось солнце. В вымерзшей малой речке спали в анабиозе души мальков. Неслышно высоко летел самолёт, оставляя за собой прямые линии лыжни. Мы шли и нам было хорошо. Неслышно высоко ветер плавно сносил самолётную лыжню, заметал её края небом.

Мы вышли к обрыву. Внизу справа был лес, за ним большая река, туда уходило солнце. Внизу прямо был карьер. Люди забирали из земли плитняк для строительных нужд, взамен щедро возвращая строительный мусор и другие отходы жизнедеятельности. Снег скрывал нутро карьера, но я знал, что вон там лежит смятый кузов бывшего автомобиля, и там то же, и вообще знал что в карьере много человеческого мусора.

За карьером было небольшое замёрзшее болото, за ним лес, а за лесом город. Я смотрел на город и знал, что совсем не хочу туда возвращаться. Вспомнил про незакрытую форточку.

Мы шли, слева было замёрзшее болото, справа большой пустырь. Раньше на этом пустыре была ферма, коровник. Посреди торчали останки ёмкости, в которой раньше была вода. Шли по бывшей дороге, по которой раньше люди возили корма коровам и молоко другим людям. Мы шли по останкам бывшего моста через малую реку.

Мы пришли в город. Пришли домой, я включил телефон. Пропущенные вызовы. Люди звонили мне из города по каким-то городским делам. Всему своё время. Время принять вызов, и время пропустить его.

Сейчас ночь, потому что темно. Звуки из комнаты сына заставили меня встать и проверить, что там. Оказалось, что пацан встал, оделся и уже начал играть в каких-то трансформеров. Он решил, что уже утро, потому что проснулся.

Как ты живёшь — хорошо или плохо?

Ты — соответствуешь?

+++

Николай был должен мне за небольшую работу небольшую сумму денег, вместо денег предложил забрать вагончик. Вагончик этот я уже видел, но поехал осмотреть ещё раз. Вагончик – сварная конструкция на телеге обшитая профлистом снаружи, утеплённая урсой и двп изнутри, два окна, одна дверь. Стоял он на территории одного фермерского хозяйства, в черте города, в укромном месте. В вагончике жил Заяц.

Николай занимается разными делами, связанными с лесом, техникой и нефтепродуктами. Для работ ему нужны люди, которых он находит среди населения окрестных безденежных деревень и среди бродяг.

Бродяги, часто бездомные, часто беспаспортные личности, многие из братских республик. Кто не опускается совсем на дно, кто умеет работать, находят себе место у таких как Николай. Кто потолковей, да с навыками какими, строят что-нибудь, на пилорамах работают, технику убитую на ноги ставят, лес валят. Другие живут при гаражах, складах, базах, топят печи, дрова колют-пилят, ворота открывают-закрывают, снег чистят – ну это те, кому ничего сложнее доверить нельзя. Я раз взял с собой Зайца этого в помощники, светлой ночью забрать с охраняемой территории железяку, нужную мне в хозяйстве, идём по территории, говорю – сейчас подходим, забираем и уходим – подошли, я присел, свой край поднимаю, а Заяц свой край не поднимает, я оборачиваюсь, а он верхонки надевает, придурок.

Вот приютит хозяин такого бедолагу, койку в гараже выделит, кормёжкой обеспечит за работу всякую, пообещает с документами помочь, пообещает потом денег дать, когда документы будут готовы и человек поедет на свою далёкую родину к старушке матери. Так и живёт человек, не нужный никому, кроме своего хозяина и старушки матери, которая уже пять лет как померла, а он об этом и не знает.

Иногда Николай отправлял Зайца в лес, на деляну. В бригаде Заяц был огрёбщиком, профессия такая. Тот, кто постоянно огребается, если что не так. Шутка, с долей правды.

Так вот, подъезжаю к вагончику. Рядом под навесом стоит стол, за столом сидят татарин Равиль и башкир Наиль, невесёлые, хмурые даже, на столе полбутылки водки. И сообщают они мне, что вчера вечером и ночью бухали здесь они, Заяц и ещё пять человек из Колиной бригады, бухали, а потом Заяц повздорил с Макароном, и Макарон Зайцу нож в бок воткнул и сбежал. И что Заяц сейчас лежит в вагончике, живой, и даже стопец накатил недавно. Коле они не позвонили, потому что у них телефона нет, к Коле домой не пошли, потому что нажрались вчера сильно, проснулись недавно, и вот сейчас надо опохмелиться, а потом уже да, что-то надо делать. Короче, говорю, Зайца грузим ко мне в машину, я везу вас поближе к больнице, где-то в тихом месте высаживаю и уезжаю, а вы заводите Зайца в приёмный покой, там сразу на первом этаже, молча кладёте на кушетку, молча уходите и идёте к Коле в гараж, так сказал.

Выходил из вагончика Заяц самостоятельно, ещё и выпил напоследок. Увёз я их.

Потом поехал к Николаю и рассказал об этих событиях. Мы дождались монголоидов, Коля их обругал всякими словами, потом поехали в вагончик, они оттуда всё вычистили, потом Наиль с Равилем починили колесо на телеге вагончика, потом Коля вызвал большую машину и мы утянули вагончик туда, куда я сказал.

Через несколько дней, приготовив всё необходимое для ремонта вагончика, я привёз двоих в меру ответственных бродяг, которые за три дня сделали то, что требовалось. Рассчитался я с ними большей частью продуктами, немножко просроченными пельменями, котлетами и мантами, которые за умеренную плату забрал с одного склада, а вагончик продал.

А Заяц помер в больнице в тот день, когда мы его туда доставили. На краю кладбища много деревянных крестов в глинистых лужах торчат, многие безымянные. Где-то там и его крест.

+++

Ты знаешь, сколько планет в Солнечной системе?
Знаю, говорит, восемь.
Разве восемь? Я думал, что девять.
Восемь : Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун.
Хм. А Плутон?
Плутон? Там не написано такого.

Смотрим. Нет Плутона. Детская энциклопедия с обнадёживающим названием «Всё, что тебе нужно знать», год 2008.

Ну-ка, посмотрим, что в другой книжке сказано, принеси, где она.
Со скелетом?
Да, со скелетом.

Название тоже сильное, «Всё обо всем», год 2008. На обложке улыбающийся человеческий скелет в гимнастической позе. Читаем : ..и самый маленький Плутон, который всё ещё считается планетой, хотя о нём известно слишком мало.

Что-то тут нечисто.

Заглядываем в Википедию, видим. С 1930 года Плутон считался девятой планетой Солнечной системы. В 2006 году выяснилось, что Плутон не соответствует определению планеты.

К чему говорю. Точно не знаю. Но что-то тут не так.

+++

Это город скульптур из чёрного снега. Они передвигаются. Глядя на них, я не могу понять, сами они движутся, или кто-то движет ими.

Тебе знаком вкус человеческой души? Помнишь ли ты его?

У меня в глазах дым, у меня в голове стекловата. Сны города проникают в приоткрытую форточку, стелются по полу плотными вязкими слоями. Я сижу на кухне и наблюдаю, как она заполняется чужими снами. Становится трудно дышать. Нельзя допустить, чтобы они выползли из кухни, иначе они отравят сны моего дома. Я открываю кран, вода притягивает их и уносит. Я смотрю на течение чужих снов от форточки к воде, пытаюсь найти в них что-то интересное. Ничего. Ил человеческих душ.

Помню, раньше у меня были жабры. Помню, как разучился ими дышать. Не знаю, куда они исчезли. Человек — идеальное существо.

Слышно, как на улице дерутся человеческие организмы. Голосов несколько, они кричат и хрипят. Они близко, но если я посмотрю в окно, то увижу только забор и ночь. Завтра утром, выйдя из дома, увижу на снегу человеческую кровь. Почти каждый день я вижу на снегу человеческую кровь.

Говорят, что это место — круглая планета Земля. Если я включу интернет, то увижу множества букв, которые пишут люди в разных местах Земли. Наверное, их пишут люди. Я пытаюсь найти в этих буквах что-то интересное. Не новости, нет. Найти человека, его душу. Иногда, редко, мне это удаётся.

Тебе знаком вкус человеческой души? Ты когда-нибудь ел свою душу? Обжигая гортань ядом, выблёвывая чёрную зловонную слизь. Оставляя лучшее себе.

+++

Из чего состоит время?

Когда я был маленьким, то складывал время из специальных кубиков:

В.
Р.
Е.
М.
Я.

Потом поделилось на уроки и перемены.

Потом время вновь стало кубиками, но другими, разбитыми на точки. Три точки, полкуба, два куба – в зависимости от качества.

Потом я оказался взаперти. И, пока звёздные люди решали, как распорядиться моим временем, иногда спрашивая меня об этом, оно замерло, в ожидании. Я просыпался, испражнялся, ел, спал, просыпался, испражнялся, спал – а время не двигалось.

Потом моё время освободили, и оно навалилось на меня, спеша наверстать упущенное. Оно вертелось с немыслимой скоростью, вращая меня вместе с собой. Я не могу определить его составляющие в тот период.

Потом время стало бензином. Оно лилось от заправки до заправки.

Потом я заключил его в пластиковую пятилитровку из-под моторного масла Шелл. Машина стояла на барже, баржу тянул СК, течение реки ускоряло движение, но время не двигалось, оно всё было в канистре.

Канистру времени я обменял на деньги. Время стало деньгами.

Потом оно снова превратилось в кубики и точки.

Потом время опять стало деньгами, но я научился выключать его с помощью специальной жидкости. Это было циклично.

Циклы прекратились после одного особо серьёзного прозрения, ужасающего до сих пор. Я понял, что так распоряжаться временем нельзя, иначе оно выключится навсегда.

Из чего состоит моё время сейчас? – спрашиваю я себя.

И ухожу от ответа.

+++

–>   Отзывы (3)

Смешная причина
05-Jul-15 22:03
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
Я сидел уже минут двадцать и понял, что скоро мне отсюда не уйти и, наверное, придется отложить кое-какие дела. В коридоре было тихо и душно. Люди сидели молча в ожидании момента, когда подойдет их очередь и они войдут, наконец, в дверь кабинета. Я сидел в конце коридора самым последним. Одно место около меня было свободно, и подошедший молодой долговязый парень, робко спросив последнего, сел между мной и мужчиной интеллигентного вида с бородкой, который, несмотря на жаркую погоду был в костюме и при галстуке. Парню не сиделось. Он ерзал на месте и шарил глазами по сторонам как-будто искал кого-то.
– Вы тоже разводиться? – спросил он, в очередной раз повернувшись ко мне.
Вопрос был совершенно излишним. В кабинете, куда он занял очередь занимались только бракоразводными процессами.
– Да – ответил я и, чувствуя, что ему очень нужно с кем-то поговорить, добавил – и Вы тоже?
– Да, вот угораздило – сказал он чуть дрогнувшим голосом и обхватил голову руками. Видимо, его история была совсем свежей, и он еще не остыл.
Посидели молча. Из кабинета вышел отмучившийся на сегодня посетитель, и на смену ему поднялись с мест две женщины, очевидно мать и дочь. После их ухода мы втроем оказались отделенными свободным пространством от остальной очереди, и это, казалось, придало новые силы для разговора.
– А правда, что нельзя писать «не сошлись характерами» – спросил парень у интеллигента.
– Почему?
– А мне сказали, что они не любят такую формулировку и начинают копать.
– Да какая разница, что там написано! Все равно, на бумаге душу не объяснишь, и вопросы все равно задавать будут.
– Будут – вздохнул парень – но как-то не хочется, чтобы чужие люди копались.
– В первый раз, что-ли? – как-то неожиданно мягко, по-отечески спросил интеллигент.
– Угу – отозвался парень и опустил голову.
Мне почему-то подумалось, что глаза у него сейчас мокрые и тоже захотелось как-то поддержать его, ободрить. Он еще такой молодой. Небось, нарубил дров, и сам не понимает, что отчего. Ему бы теперь выговориться, наверняка стало бы легче. И обстановка вроде располагала: интеллигент повернулся к нему в полоборота, а два свободных места отделяли нас от всего коридора, и у нас сама собой образовалась мужская компания. Я почувствовал, что только мое молчание не дает возникнуть между нами святому духу мужской солидарности. Поэтому, подождав, пока парень немного успокоится, я сказал:
– Ну а почему не написать настоящую причину? Зачем прятаться за казенные формулировки?
– Настоящую причину? Да меня засмеют, если я напишу настоящую причину!
В его голосе я услышал не только горечь и безисходность, но и желание продолжать разговор.
– Простите мое любопытство, но я не могу придумать ни одной действительно смешной причины, по которой любящие друг друга люди, могли бы разойтись. Может быть вы не любили друг друга?
Парня неожиданно прорвало. Переводя взгляд то на одного, то на другого собеседника, он стал взахлеб говорить:
– Не любили? Да как же не любили? Да мы души не чаяли! Да мы.. Мы еще и двух лет не прожили.. Мы же все время вместе.. Да счастливее нас и не было никого, все ссорятся, ругаются… Я же помогал ей во всем, ремонт сам делал, в магазин ходил. Вы говорите, причина. Да по такой причине и не разводится никто! Ну это же смех, а не причина. Это надо быть полным идиотом, чтобы разводиться по такой причине! А мы разводимся.
Вы можете себе представить, утром она чистит зубы и выдавливает пасту с начала тюбика. Я ей спокойно так говорю:
– Света, пасту надо выдавливать с конца тюбика, чтобы потом тюбик сворачивать.
А она говорит:
– А мне так не удобно, потому что тюбик в руках прыгает.
Ну что значит прыгает? У меня же не прыгает! Ну я раз стерпел, два стерпел, потом снова ей сказал. А она:
– Это такие пустяки! Настоящий мужчина не обращает внимание на такие пустяки.
Это значит я – не настоящий? А если пустяки, то почему не сделать правильно? А она:
– Это ты считаешь, что так правильно, а я так не считаю.
С ней невозможно разговаривать, у нее на все есть ответ. Ну вот скажите, ведь правильно выдавливать с конца?
Мы с интеллигентом встретились глазами и, сразу поняли друг друга. Нам проще, мы – другое поколение, у нас опыт. Но что мы можем сказать ему?
– Ну разве это не смешно? – продолжал парень, подразумевая, что мы на его стороне, – ну разве могу я написать, что мы разошлись во взглядах на тюбик с пастой! А самое-то смешное, что других причин не было, ведь все было хорошо, все! – он выдохся и опустился, как дырявый мяч.
Признаться я несколько растерялся. Что ему ответить? Успокаивать общими словами, мол все образуется, может быть к лучшему – это кривить душой. Пытаться ему что-то объяснить, так не объяснения ему сейчас нужны. Неожиданно помощь пришла от интеллигента.
– Да, – сказал он задумчиво, – Вы, наверное, думаете, что побили рекорд, что Ваша причина – самая пустяковая? Держу пари, что это не так. В моей молодости был случай, когда причина была еще менее значительной. Правда, я не был тогда женат, не успел, но намерения у меня были самые серьезные.
Одно время я занимался в группе любителей здорового образа жизни при доме культуры. В этой группе былы люди самого разного возраста, и там у меня появилось довольно сильное увлечение. Это была черноволосая девушка с азиатскими, но очень милыми чертами лица. Она училась в Мухинском училище на художника-декоратора и должна была уже защищать диплом. А в нашем клубе она знималась рисованием плакатов, объявлений, разработкой эмблемы клуба. Я сразу же выделил ее из общей массы и, чтобы сблизиться с ней, сделал вид, что меня тоже интересует оформительская работа, и я готов принять в ней посильное участие. Я знал, ничто так не сближает людей, как совместная деятельность. Я даже проявил инициативу в разработке эмблемы и предложил пару вариантов. Естественно, по ходу этой работы мне «приходилось» активно взаимодействовать с юной художницей, чему я был несказанно рад. Она мне нравилась все больше и больше, но наступил такой момент, когда я понял, что окончательно влюбился.
Однажды случилось так, что я сидел подле нее и имел прекрасную возможность любоваться ее милым обликом. Мы делали какие-то наброски, и все ее внимание было приковано к бумаге, а мое – к ней. Она в тот день была особенно красива. На ней был бежевого цвета строгий костюм, который эффектно оттенялся или, как сказала бы она, контрастировал с ее изумительными черными волосами. Но что мне особенно врезалось в память, и благодаря чему ее облик совершенно пленил меня, так это ее макияж. Это было произведение искусства. Находясь с ней рядом, я очень хорошо видел,насколько искусно он наложен, как точно подобран оттенок румян в сочетании с цветом кожи и костюма, какой тонкой и твердой линией подкрашены глаза. В первый раз я видел тени, которые оправдывали свое название. Они не выделялись ярким или темным пятном. Они были тенями в прямом смысле слова. Не заметные сами по себе, они придавали ее глазам едва различимую интонацию таинственности. Губная помада была не яркая, но какая-то теплая. Через нее будто просвечивало женское тело, и возникало ощущение чего-то нежного и близкого. Стоило чуть отдалиться от нее, и все эти детали вдруг исчезали, и оставалась лишь мягкая женственная притягательность.
Я был в восхищении! Вот что значит художественный вкус! Я просто наслаждался ее присутствием. И после этого дня я решил предпринять более решительные шаги к ней, и у меня созрел план.
Дело в том, что как раз в это время я заканчивал свою диссертацию и готовился к предзащите. Получилось так, что готовился я без спешки, времени вполне хватало на все. Но, несмотря на это, и даже на то, что я сам не раз помогал и студентам и аспирантам рисовать плакаты для докладов, я обратился к ней с просьбой сделать мне плакаты для предзащиты. Во время этой работы, как я расчитывал, наши отношения могли бы стать менее формальными.
Кроме того, я преследовал еще одну цель. Мы с ней еще не были друзьями, что позволило мне предложить ей за работу хорошие деньги. Я знал, что живет она не очень богато, и это значительно поддржало бы ее материально.
И вот, однажды вечером после занятий я не без волнения сделал ей это предложение. Она немного подумала, у нее была такая привычка вдруг задумываться, и при этом она словно улетала куда-то. Она подумала и согласилась. Она согласилась! Мой план начал осуществляться. Уж теперь дело пойдет, дайте только срок.
Я приготовил большую чертежную доску, бумагу, гуашь. В институте на компьютере я напечатал макеты будущих плакатов четко и красиво на длинной бумажной ленте с подписями и заголовками. С утра я сидел дома и ждал ее. Сейчас она должна придти. Вот уже десять, но ее еще нет. Вот уже четверть одиннадцатого. Наверное, ее что-то задержало. Напрасно я не встретил ее у троллейбуса, а лучше – у метро. Конечно, найти мой дом легко, но она все же могла и не найти.
Когда стрелка стала подползать к одиннадцати, я не на шутку встревожился. Видимо, что-то случилось. Уж не попала ли она под машину? Ну почему именно должно случится несчастье? Мало ли других причин, уговаривал я себя. Ведь сколько раз бывало, что я волновался, а потом все оказывалось хорошо.
В начале двенадцатого я решил, что она уже не придет и стал строить другие планы. Все-таки, опоздать на час – это не шутка. Так не опаздывают, так неприходят.
Она пришла в половине двенадцатого.
– Я прошу прощения. Я задержалась по своим делам – сказала она.
Честно скажу, она застала меня врасплох. Я был просто обескуражен. Единственное облегчение – отлегло от сердца: она жива и здорова. Слава Богу. Я что-то пролепетал и повел ее в комнату.
Несколько минут мне потребовалось, чтобы обрести чувство реальности.
– А я уже стал волноваться, думал случилось чего – сказал я, еще не придя в себя окончательно.
– Волноваться? Странно – задумчиво произнесла она.
– Почему же странно? спросил я.
– Ну, мы же с Вами не родные люди – ответила она.
Я понял, что не смогу ей сейчас объяснить свои чувства и перешел к делу. Я достал свои макеты и стал ей рассказывать, что я хочу, что вот эти пятиугольники, которые я называю циклами должны быть не такими вытянутыми, как их напечатал компьютер, а более правильными, что индексы должны читаться издалека, ну и прочее. Она все внимательно выслушала, кивая, и стала раскладывать свои инструменты. Это была песня. Она тщательно и аккуратно разложила на правом краю стола карандаши, линейку, резинку, маленький ножичек для очинки карандашей и еще что-то. Развернула лист ватмана. Ее стол выглядел, как произведение архитектуры. Стоит ли говорить, как мне это понравилось. Я был совершенно спокоен за свои плакаты и отошел было в сторону, но не тут то было. Она развернула рулон с макетами и задала самый неожиданный и нелепый вопрос, который только можно было задать:
– А где кончается первый плакат, и начинается второй? – спросила она.
Вопрос был совершенно излишним, так как плакаты на бумаге разделены жирной линией и даже снабжены номерами во избежание путаницы. Я объяснил ей и даже разрезал ленту на отдельные плакатики.
– Ну, вот, теперь все ясно, теперь можно заняться своей работой – подумал я. Мне предстояло выучить доклад и пару раз прочитать черновик диссертации, чтобы выловить опечатки, а то и просто ошибки. Практика показывает, что даже после нескольких прочтений ошибки все равно остаются. Наверное, потому что невольно следишь за смыслом, а не за текстом. Я уселся на диван, она стояла у стола. Но почему она взялась за карандаш, а не за тушь или гуашь?
– Сначала надо все разметить – резонно заметила она в ответ на мой вопрос.
Разметить? Я как-то обычно делал все наглаз, ну разве для заголовка две линии провести. Но она – художник, ей виднее. Я слышал, что многие художники даже портреты рисуют по разметке, чуть ли не по линейке. Разметка, так разметка, ровнее будет, а я занялся своей работой.
Разметка продолжалась минут сорок. Хорошая разметка! С большим облегчением я заметил краем глаза, что она взялась за гуашь. Когда я через четверть часа взглянул на лист, сердце мое упало. На прекрасной своей белизной чистой поверхности листа уродливо чернел сплюснутый с двух сторон с позволения сказать цикл. Назвать это произведение циклом не повернулся бы язык ни у химика, ни у художника. Мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не выплеснуть досаду на горе-художницу. Как можно более спокойно я стал ей объяснять, что я просил сделать пятиугольник более правильным. Пусть боковые стороны останутся параллельными для удобства рисования, но не надо делать его таким вытянутым, пусть он хоть немного приблизится к окружности. Да и вообще, зачем каждый раз рисовать один и тот же пятиугольник, ведь можно сделать трафарет. Все мои формулы состоят из циклов, циклов много, и трафарет существенно упростит работу. Я вообще не понимал, почему надо ей это доказывать. Мне казалось, что человек, хоть когда-нибудь занимавшийся нанесением краски на поверхность, должен прекрасно знать, что такое трафарет и как его использовать, тем более художник. Имея немалый опыт работы с трафаретами, я прекрасно знал, насколько они ускоряют работу и придают плакату унифицированную красоту. И всего-то надо было взять ватман и вырезать трафарет.
Она же, видимо, никогда не изготавливала трафареты сама. Наконец, и эта проблема решена и после серии мелких вопросов она взялась за карандаш.
– Ну этот цикл я уж оставлю так, а другие буду делать по трафарету – сказала она, и я не почувствовал в ее словах вопроса.
– Ладно, – ответил я, а про себя подумал, – потом заклею его сверху бумагой и нарисую новый. И вообще, не надо так волноваться по пустякам, время еще есть. И, в конце концов, не для плакатов же я ее сюда пригласил.
Потом я ей показывал, как надо делать трафарет, сколько типов циклов встречается на плакатах. Время шло к обеду. Пока она возилась с трафаретом, я приготовил кое-что перекусить, стараясь сделать это покрасивее, и привез в комнату на сервировочном столике, не забыв положить красивые салфетки. Получилось совсем недурно.
Мы перекусили. Она, видимо, еще не освоилась и чувствовала себя несколько скованно, почти все время молчала, а в конце трапезы сказала, что ей надо скоро уходить. Но еще немного она все же поработала.
За день была сделана половина первого плаката. Я расчитывал, что на каждый плакат должно уходить час-полтора времени, и что все двенадцать плакатов будут полностью готовы дня через три. Ну да ладно, лиха беда – начало. Завтра уже не будем тратить время на объяснения и на подготовку. Один лишний день погоды не сделает.
На следующий день она опоздала всего на сорок минут. Это было «в порядке вещей» и не требовало извинений. Работала она почти самостоятельно. Почти, потому что ее вопросам не было конца. Она не могла сама решить ни одной самой пустяковой проблемы. Это совершенно не давало мне сосредоточиться на своей работе. Бросив взгляд на ее стол, я опять был неприятно удивлен.
Плакат был преимущественно шрифтовой, а шрифт она выполнила по фабричному трафарету. Уж на что я не художник и никогда не считал себя обладателем тонкого вкуса, но и я вижу, насколько неуклюж и бездарен этот казенный шрифт, насколько он приелся, и как он не подходит под стиль плакатов своей широтой и приземистостью.
Но что уж теперь говорить, не будет же она переписывать от руки весь плакат. И по трафарету-то она его делала больше двух часов, хотя от руки текст пишется быстрее. Нужна только твердая рука. А я так расчитывал, что она, как художник, сделает красивый, хорошо читаемый шрифт. А здесь даже интервал местами меньше ширины штриха, из-за чего некоторые буквы сливаются в одну массу.
Ну да ладно, в конце концов, я пригласил ее с другой целью. И с этой другой целью я перенес обед на более позднее время, предложив ей чаю с бутербродом, чтобы не проголодалась, а к обеду к концу рабочего дня достал давно стоявшую начатую бутылку моего любимого лимонного ликера. Я знал, что она не пьет и будет отказываться и предпринял упредительную атаку. Я сказал, что я конечно, тоже не пью, да и пить-то мы собственно не будем, а так, попробуем чуть-чуть чисто символически. Кроме того, нам уже давно пора выпить на брудершафт, сколько же можно обращаться друг к другу на вы. Последние мои слова ее почему-то встревожили.
– Это как? – спросила она таким тоном, словно я предлагал ей какую-то гнусность.
– Ну, целоваться мы с Вами не будем – поспешил я ее успокоить, целоваться я и не расчитывал – а просто выпьем и перейдем на ты.
Она почему-то долго думала. Нависла неудобная пауза, и я ясно видел, что она мучительно что-то решает.
– Ну, что, согласны? – бодро спросил я, наливая ликер в маленькие рюмочки.
Она все еще думала, и у меня возникло странное ощущение ее отсутствия.
– Ну что-ж, пожалуй – несмело согласилась она наконец.
Мы выпили. Я даже не решился предложить ей переплести руки, как это полагается. Такой у нее был напуганный вид.
– Ну, вот и все, теперь можно на ты – сказал я и почувствовал, как мне неловко говорить ей ты, как это слово просто вязнет у меня в горле. Конечно, мы больше не пили и кое-как закончили обед. Я пытался говорить о других вещах и заметил, что она тоже не называет меня на ты.
В этот день было сделано два плаката. Я чувствовал, что мы можем не успеть, хотя было еще три дня в запасе. Я старался не винить ее в медлительности, все же она работала тщательно и аккуратно, а кроме того, я и сам мог бы в крайнем случае закончить работу. Правда, я боялся, что ей будет неудобно взять полную сумму за неполную работу, а мне очень хотелось поддержать ее материально. Но самое главное, наши отношения потихоньку развивались. Она постепенно привыкала ко мне.
Я предложил проводить ее, но она стала отказываться, говоря, что едет не домой. Я уже провожал ее пару раз после занятий в клубе. Нам было почти по пути, и тогда я провожал ее под предлогом попутчика. Сейчас можно было провожать и без предлога и в любое место, но она почему-то отказывалась. Почему, было не понятно. Я был просто уверен, что у нее нет других кавалеров, и что я ей хоть немного нравлюсь. Но она отказываласть. Я все же довел ее до метро.
На следующий день она позвонила и сказала, что непредвиденные обстоятельства не позволяют ей сегодня прийти ко мне. Я уже понял, что мне придется самому доделывать плакаты, но я тянул до последнего дня, стараясь максимально загрузить ее. Она же была спокойна, совершенно спокойна. Может быть художники такой народ, у них не бывает четких сроков, к которым обязательно надо успеть? Интересно, что она мне ничего не говорила о том, что ей что-то не позволяет работать с полной нагрузкой. Она запросто могла не прийти или уйти пораньше. Она говорила, что хотела бы уйти пораньше и все. Конечно, я не спрашивал, почему, подразумевая, что к тому есть серьезная причина.
Было и еще одно огорчение, когда я показал плакаты шефу. Я уж не говорю о том, что мне пришлось закрашивать трафаретные перемычки. Шеф с первого взгляда обнаружил на плакатах массу ошибок. Я, честно говоря, их не проверял. Ошибки были в формулах, в неточном расположении элементов, отчего менялся смысл, просто опечаток. Мало того, несмотря на разметку, формулы на листах были размещены неравномерно, не было надлежащих полей, изображене на листе расположено несимметрично.
Конечно, на эти мелочи шеф не обратил особого внимания, но мне было очень неудобно. Я был недоволен ее работой. Деньги я ей конечно отдал, но решил, что больше не воспользуюсь ее услугами тем более, что это может ухудшить наши отношения. Не стоит переплетать личную жизнь с делами, решил я. Это мужчины должны быть умными и все уметь, а удел женщины – быть красивой и нежной. И она была такой. Я с трепетом вспоминал ее глаза, волосы, ее стройную фигуру.
Перелом произошел неожиданно и моментально. Несколько дней мы не виделись, и я с нетерпеньем ждал встречи в клубе. И вот, наконец, я увидел ее. Она была в ярком зеленом платье из плотной материи. Цвет был не совсем зеленый, не травяной, а чуть-чуть с голубизной, холодный. Она стояла в передней части зала около сцены и разговаривала с руководителем, а я вошел и присел около двери, ожидая, пока закончится их разговор. Она повернула голову, и я увидел ее профиль.
Меня будто подстрелили на взлете. Я не мог ничего понять. Я видел перед собой другого человека. Нет, это была она, я это точно знал, я же не мог спутать. Я знал, что это она, но видел кого-то другого. И этот другой человек не только не нравился мне, он был мне противен.
Что случилось? Что произошло? Она изменилась? Да нет, она такая же, как несколько дней назад, те же глаза, те же волосы, все на месте. Но несколько дней назад я был в нее влюблен! Да что дней, пять минут назад я ждал приятного момента встречи с ней, ждал с нетерпеньем, когда снова увижу ее и буду любоваться ее красотой, плавностью и грацией ее движений, мягким тембром низкого голоса.
Почему? Что? Что могло в ней не понравится, что могло вызвать отвращение? Она была совершенно обычная, как всегда, такая, какой я привык ее видеть. Я не мог себе ответить на этот вопрос, я метался, я вглядывался в нее снова и снова. И вдруг меня передернуло.
Из всего многообразия ее черт и черточек, форм, цвета, движения мне врезалась в глаза лишь одна уродливо изломанная линия ее носа, нет, не самого носа, а разреза ноздрей. Этот излом был виден только в профиль, гадкий, омерзительный, такой угловатый и неестесвенный. Как я не видел его раньше? Как я не заметил такого откровенного уродства, которое теперь плеткой стегало мой взор? Я отвернулся, не в силах выносить более этого зрелища.
Все было кончено. Пламя в моей душе погасло. От влюбленноси не осталось и следа. Я мог с улыбкой простить ей любую ошибку, любую бестолковость, любое нарушение обещания, потому что я восхищался ее красотой. Но этой маленькой изломанной линии я ей простить не мог. За один миг все мое восхищение ею испарилось, будто его и не было.
Я встал и тихонько вышел из зала. Ну, скажите, не чудо ли это? Выходит, можно с одного взгляда влюбиться, а можно и разлюбить. Вот так-то, молодой человек.
– Но ведь это же не настоящая причина? – спросил парень.
– Вы так думаете? – интеллигент хитро посмотрел на парня.
– Ну, конечно, просто Вы ее узнали поближе и выявили массу недостатков, поэтому она Вам и разонравилась.
Дверь кабинета открылась, интеллигент встал.
– Извините, моя очередь – сказал он и, обернувшись добавил – а может быть и Ваша причина не настоящая, а? – и он скрылся за дверью.
Парень снова обхватил голову руками.
– Слушайте, а может он это все выдумал, чтобы меня подразнить? – спросил он у меня.
– Не думаю. Чтобы такое выдумать… Впрочем, он, видимо, весьма неглупый человек, и я полагаю, что Вам не грех еще поразмыслить, прежде чем войти в эту дверь – ответил я.
– Да, наверное, Вы правы – задумчиво произнес он – я, пожалуй, пойду.
Он встал, сделал пару шагов к выходу, но что-то его не пускало. Он обернулся, посмотрел на меня немного ошалелыми глазами и вдруг сказал:
– Спасибо, спасибо Вам большое – он яростно потряс мою руку и ушел.
Я с большим удовлетворением принял его благодарность, хоть прекрасно знал, что предназначена она не мне, а бородатому интеллигенту.
–>

Парадокс Мамкина
29-Jun-15 19:33
Автор: Вячеслав Козлов   Раздел: Проза
– Не может быть! – удивленно воскликнул седовласый мужчина, откинувшись от монитора на спинку кресла, – это была программа?
– Да, Валентин Дмитриевич, это всего лишь моя разговаривающая программа – ответил средних лет человек, держа левую руку в кармане брюк, – вот только разговаривает она не голосом, а текстом на экране.
– У меня была полная уверенность, что я разговариваю, то есть переписываюсь, с живым человеком. Нет, погодите, но она же задавала вопросы!
– Она просто перефразировала ваши высказывания.
– Вы шутите! Ну а эта ее фраза, сейчас прокручу назад, вот: «Вы считаете, что все может быть познано наукой?», это же глубокая философская мысль. Я сам не задавал себе такого вопроса.
– Да нет, профессор, она просто переставила Ваши слова из предыдущей фразы и построила вопрос. Это у Вас была мысль, а программа просто знает, где существительное, где глагол, как построить вопросительное предложение или как сделать предположение. Повторяю, она не думает, думаете только Вы.
– Потрясающе! Но какой эффект!
– Это еще раз доказывает, что для поддержания разговора, даже умного разговора, не нужна мыслительная деятельность. Видите, разговаривать можно, совершенно не думая. С другой стороны, это может служить косвенным доказательством того, что искусственный интеллект невозможен.
– Поясните.
– Эта программа – еще одна попытка имитировать человека. Таких попыток было уже много, и с каждым новым витком развития науки и технологии они становились все более изощренными, но не более успешными.
В эпоху расцвета механики искусственные люди были так совершенны, что казались почти живыми. Потом мы исследовали человека как совокупность химических процессов. С развитием электроники мы подошли к моделированию процессов мозга. Генетики сегодня стоят на пороге клонирования человека. Но сколько еще таких ступеней осталось пройти, чтобы понять, что же такое человек? А я считаю, что человек так же глубок и безграничен, как сама материя, из которой он построен.
Мы открыли атом и назвали его неделимым, но потом обнаружили электрон, кварк, нейтрино. Сколько еще частиц нам предстоит открыть, чтобы понять человека? И сколько их существует вообще? Пытаясь воспроизвести человека, мы лишь скользим по поверхности, мы имитируем лишь одну из его оболочек, не затрагивая его сути – души.
– Да, в этом Вы, наверное, правы.
– Также и программы, которые мы пишем, пытаясь создать искусственный интеллект, – поверхностны. Они могут только имитировать умственную деятельность, создавая комбинации уже известных данных, подобно этой игрушке.
– Да, признаюсь, вы меня удивили, Сергей Николаевич эта Ваша программа… Но я пришел к Вам по делу, причем довольно щепетильному.
Профессор отодвинулся от монитора и жестом пригласил своего собеседника сесть.
– Вы известны в институте, как человек аналитического ума, что еще раз доказали сегодня. Вы, с одной стороны, не посторонний и не вынесете сор из избы, а с другой – не являетесь членом коллектива нашей кафедры и не имеете никакой предрасположенности к тому или иному исходу. И, наконец, – профессор поднес ко рту сжатый кулак и тихонько кашлянул в него – Вы исключительно порядочный человек, что в данном вопросе немаловажно. Поэтому я решил обратиться за помощью именно к Вам. Однако прежде чем я изложу суть дела, я бы хотел заручиться Вашим согласием, во-первых, посвятить этому вопросу неделю-другую своего рабочего времени, с Вашим руководством я договорюсь, и, во-вторых, соблюдать определенную конфиденциальность, так как это дело я не могу назвать иначе как расследованием.
– Вы меня заинтриговали. Но я же не следователь, я – программист. Вы думаете, что я смогу Вам помочь?
– У программиста и следователя есть, по крайней мере, одно общее качество. И тот и другой обязан проанализировать все возможные ситуации по принципу «а что, если…», пройти по всему дереву возможностей, осмотреть каждую веточку и, в конце концов, составить общую картину истины.
– Может быть Вы и правы. Ну, если Вы мне доверяете, как я могу отказать. Надеюсь, это будет непростая загадка.
– Более чем. Итак, если Вы согласны, я начинаю. На кафедре оргсинтеза, которой, как Вы знаете, я имею честь руководить, произошел скандал, который может оказаться проблемой не только кафедры. Некий молодой ученый Мамкин, хотя, может быть, и не совсем молодой, опубликовал непроверенные данные. К нам посыпались письма возмущенных оппонентов, в которых они пишут, что в указанных условиях эксперимент не воспроизводится. Мы провели проверку, и убедились, что эта реакция действительно не идет.
– Значит, надо опубликовать другую статью, где и описать действительное положение вещей.
– Казалось бы так, но… – профессор снова кашлянул в кулак – Мамкин представил нам продукт этой реакции, состав которого подтвержден анализами.
– Откуда же он его взял, если реакция не идет?
– Он утверждает, что синтезировал по этой реакции – развел руками профессор.
– А можно ли синтезировать его другим методом?
– Во всяком случае, я не знаю других методов его синтеза. Кроме того, продукт довольно интересный, да и сама реакция. Дело в том, что до сих пор мы считали, что такого типа реакции не идут. Если же это возможно, то она могла бы открыть путь к семейству очень интересных производных. Это была бы маленькая революция в химии азотистых гетероциклов. Именно поэтому статья вызвала такой интерес и такое возмущение.
– То есть задача состоит в том, чтобы выяснить, действительно ли Мамкин провел эту реакцию, и, если это так, почему другие не могут ее воспроизвести?
– Именно. Кроме того, есть еще другой аспект. Но с ним Вас познакомит мой заместитель Наталья Сергеевна. Думаю, так будет лучше. Жду Вас завтра на кафедре после десяти.
Профессор встал, и Сергей, невольно улыбнулся, глядя на его огромную фигуру. Он вспомнил давнее известное всему институту шутливое прозвище профессора: гигант химии гетероциклов.
***
Рабочая комната кандидата химических наук, научного секретаря кафедры Натальи Сергеевны Никандровой походила скорее на медицинский кабинет, чем на химическую лабораторию, может быть даже на операционную, в которой нет пациента. Все было аккуратно вымыто и разложено по своим местам, как будто подготовлено к операции. Голубые шкафы, белые салфетки, точнее, это была фильтровальная бумага, подстеленная во всех местах, и сверкающее стекло химической посуды. На мгновение Потапов даже залюбовался. Таким же безукоризненным был белоснежный халат хозяйки. Сергей попытался представить ее за работой, например, переливающей жидкость вон из той большой колбы, и не смог. Такая колба видимо очень тяжелая. А вдруг жидкость пролилась бы и запачкала ее сверкающий халат.
– Видите ли, уважаемый Сергей Николаевич, наша кафедра уже шесть лет занимается изучением тиофильных производных, – Наталья Сергеевна говорила хорошо поставленным размеренным голосом, сопровождая свою речь убедительными жестами, и также размеренно прохаживалась по комнате взад и вперед – эту работу начал в свое время профессор Владимиров, который возглавляет сегодня нашу кафедру. Именно он начал эти исследования и именно он доказал, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе в принципе невозможно. Это подтверждено сотнями экспериментов, это фундамент теории тиофильной группы. И вот сегодня какой-то МНС (младший научный сотрудник) замахивается на наши святыни. Лично я не нуждаюсь ни в каком расследовании, мне все ясно и так, но для других, чтобы наглядно показать, насколько низко может пасть ученый, подтасовывая факты, для них Вы должны найти доказательства его вины. Его мотивы очевидны. Производные тиофильной группы проявляют значительную биологическую активность и могут служить основой для сильных лекарственных препаратов. Это подтверждено нашими коллегами с кафедры биохимии. Это сулит большие деньги. Видимо, среди нас еще есть такие, кто ради выгоды и славы может пойти на все. Наш долг остановить их. Поэтому на Вас лежит большая ответственность, а мы в свою очередь готовы оказать вам любую посильную помощь. Ну и, конечно, не стоит Вам объяснять, что Ваше заключение призвано укрепить позиции науки, в частности теории тиофильной группы, основанной профессором Владимировым, не подрывая, так сказать, ее устоев, ведь именно он пригласил Вас.
***
Кафедра представляла из себя огромный коридор и множество дверей по обе стороны. Сергей шел по коридору, присматриваясь к номерам над дверями. Вот и нужная комната. Он потянул за ручку, но дверь не поддалась. Закрыто? В рабочее время? Не может быть! Комната номер 37. Ему сказали, что в этой комнате работает четыре человека, неужели нет ни одного?
– Сильнее тяните, у них тяги сильные – подсказала проходившая по коридору девушка.
Сергей потянул сильнее, дверь приоткрылась, и его буквально втянуло в комнату потоком воздуха. Действительно в комнате было четверо, но повернулся к нему только один.
– Вы, видимо, ко мне? Я Мамкин.
– Как Вы догадались?
– У нас редко бывают посторонние. Очевидно, Владимиров пригласил Вас, чтобы разобраться в моем вопросе. Алексей – он протянул свою большую руку и приветливо улыбнулся.
– Сергей. Потапов – рука Мамкина была крепкой, но в то же время какой-то мягкой и теплой. Среднего роста полнеющий мужчина в видавшем виды синем халате, Мамкин не производил впечатления серьезного научного работника, а скорее внушал ощущение домашнего уюта. Говорил спокойно и просто.
– Садитесь вот сюда за стол, здесь обычно сидит мой шеф, когда приходит ко мне. Я сейчас – он что-то передвинул в огромном трехсекционном вытяжном шкафу, заставленном всякими колбами и бутылями, закрыл кран капельной воронки, опустил створку шкафа пониже и щелкнул каким-то тумблером. В стеклянном приборе завертелось мешалка – ну вот, пусть себе варится.
Но не успел Потапов раскрыть рта, как в комнату вихрем ворвалась энергичная белокурая девушка.
– Леш, надо срочно Розу поздравить, напишешь? Только срочно, у нее сегодня.
– Ну конечно, как не поздравить.
– Может я попозже… ¬– спросил Потапов.
– Да нет, ничего, вы спрашивайте, а я тут немного попишу. Это у меня такая общественная нагрузка.
– Разве в наше время еще есть общественные нагрузки?
– Да это я сам на себя взял. Как-то у нас сделали новую доску объявлений, ну Вы, наверное, видели при входе, аккуратная такая. Леска натянута, так что объявления не надо прикалывать, а засунул под леску и все. Красиво и аккуратно. А пишут все, кто как умеет, ну, скажем, вразнобой. Вот я и взялся писать объявления для всех. Хочется, чтобы красиво было. У меня рука твердая. Но это к делу не относится. Вы, наверное, хотите спросить про ту реакцию? Спрашивайте, я все расскажу, мне и самому хочется разобраться, а то меня тут чуть ли не в жулики записали.
Говоря это, Мамкин разложил на столе лист ватмана, не примериваясь, на глаз отрезал скальпелем по линейке четверть листа, провел карандашом две линии и начал фломастером писать буквы. Рука у него действительно была твердая. Буквы ложились ровно, стройно. Потом на листе появилась кокетливая девичья физиономия с румяными щечками.
– А Вы, стало быть, не жулик? – Потапов нарочно задал не совсем тактичный вопрос, чтобы посмотреть на реакцию Мамкина. Но тот ничуть не смутился.
– Я просто описал то, что сделал. Где тут обман?
– А почему в Интернете опубликовали?
– Вы уже разговаривали с Никандровой? Наверняка разговаривали, значит, знаете, какова у нас линия руководства. Кто бы мне дал публиковать такую статью? Наукой доказано, что нуклеофильное замещение по тиофильной группе не идет и баста. А тут какой-то мелкий научный сотрудник решил поспорить с отечественной наукой. Но ведь это правда, и люди должны это знать, вот я и написал. Может, и не стоило? Впрочем, нет, стоило.
– Но если реакция не идет, то как она могла пройти у Вас?
– Ну, вот и Вы тоже.
– Что я?
– Поддаетесь гипнозу общественного мнения. Все говорят, что не идет, значит не идет.
– Да, но ведь есть результаты экспериментов, причем не одного, а сотен опытов.
– Результаты есть, но о чем они говорят? Ни о чем! Вот Вам к примеру такой эксперимент. Вы идете по улице, заходите в случайную дверь, допустим вон в ту, видите здание напротив? – Мамкин подошел к окну и указал на дверь противоположного здания – и проверяете сто первых попавшихся человек, какого они пола, мужского или женского. После этой проверки Вы должны сделать вывод, что все люди на Земле мужского пола.
– Почему?
– Потому что это артиллерийское училище. Вот Вам и эксперимент. А ведь кажется, что все правильно: случайная дверь, случайная выборка людей, сотня экспериментов. И совершенно неверный результат.
– То есть Вы хотите сказать, что эта реакция может идти?
– Но ведь у меня она получилась. Вы стихи пишете?
– Что? Стихи?
– Ну да, надо вот поздравление написать, а из меня какой поэт.
– Нет, я не пишу. Ну а почему у других не идет эта реакция?
– Вот в этом-то и вопрос. Я все точно описал, все условия, все анализы. Я и подумать не мог, что она не воспроизведется.
– А Вы сколько раз ее проводили?
– В четырех разных растворителях, при трех температурах с тремя заместителями, как минимум тридцать шесть. Так ведь в статье все это есть, Вы что, не читали?
– Вы знаете, я не химик, я программист.
– А-а.
– То есть Вы считаете, что ее неправильно воспроизводили?
– Вы знаете, честно скажу, не знаю. За свои действия я отвечаю, а почему у них не воспроизводится? Если нужна помощь, – помогу, но вот так просто ответить на этот вопрос не могу, не знаю.
На листе ватмана уже не печатными буквами, а прописью появились слова:

Поздравленье милой Розе
Невозможно сделать в прозе.
Ей желаем мы смеяться,
В свете солнечном купаться,
Счастье в жизни обрести
И цвести, цвести, цвести.

Роза, нарисованная красным фломастером, закончила произведение. Не прошло и пятнадцати минут, как поздравление было готово. Мамкин взял из тяги колбу с какой-то жидкостью и внимательно, если можно так сказать, понюхал ее.
– Надо еще перегонять, не достаточно чистый.
– Вы определяете чистоту на глаз, то есть на нос? – поправился Потапов – я слышал, что для этого есть специальные приборы.
– Да приборы, конечно, есть, но это долго. Кроме того, может быть, Вы не поверите, но газовый хроматограф не чувствует того, что чувствует нос. У меня был такой случай, когда кривая на диаграмме была ровная, чистая, как в учебнике, а на запах чувствуются примеси. Ни один прибор не заменит носа. Быстро, и он всегда с собой. Раньше химики даже пробовали вещества на вкус. В старых работах обязательно указывали цвет, запах и вкус полученного продукта. Даже мой шеф, когда смотрит на новое вещество, макает в него кончик пальца, нюхает, и, кажется, вот-вот лизнет.
– Ну ладно, будем разбираться – Потапов встал – а кто Ваш шеф?
– Самуил Аркадьевич, он через две комнаты, в тридцать девятой.
– Спасибо за помощь.
– Заходите если что.
***
– Заходите, заходите, меня уже предупредила Наталья Сергеевна.
– Здравствуйте, Самуил Аркадьевич, я к Вам по поводу Мамкина.
– Ну что сказать о нем, парень с руками, но немного недотепа. Да Вы присаживайтесь, присаживайтесь, вот сюда. Ну, сами посудите, ему тридцать шесть, а он все не защищается. Я ему говорю, сходи к завкафедрой, попроси, а он – нет. Но плохого ничего не скажу. Конечно, эту работу он делал не по программе, можно сказать самовольно. Я ему говорил, не лезь на рожон, не лезь.
– А что действительно доказано, что эта реакция не идет в принципе?
– О, молодой человек, вы не химик!
– Да, я программист.
– Да, Вы не химик, ну ничего, я Вам объясню, вот посмотрите, вот тиофильная группа – он начал рисовать формулы на листе бумаги – вот видите, вот этот атом, второй атом углерода, это центр нуклеофильной атаки, то есть, проще говоря, реагент мог бы подойти только сюда, но заметьте, мог бы, если бы не было вот этих двух, посмотрите, таких больших заместителей. Они очень большие, они полностью закрывают этот бедный атом углерода, вы меня понимаете, они не дают подойти к нему. То есть, образно говоря, девушка готова замуж, но стражники не пускают к ней. Знаю, что вы скажете, знаю, можно ли обмануть стражников? Может быть и можно, но тогда бы когда-нибудь у кого-нибудь это бы получилось. А раз не получилось… – Самуил Аркадьевич развел руками.
– Но ведь у Мамкина получилось.
– Вы знаете, молодой человек, чем отличается химия от программирования? В химии никто никому не верит на слово. Ни за что! Если Вы поставили опыт, Вы должны его точно описать, и Вам поверят лишь тогда, когда повторят этот опыт в тех же, заметьте, в тех же, описанных Вами, условиях и получат тот же результат. Опыт Мамкина не воспроизводится. И что Вы хотите?
– Но ведь такой метод не позволяет изучать изменчивые явления. Кажется, Конфуций сказал, что нельзя войти в одну реку дважды. Так мы можем познавать только застывшие вещи. То есть получается, что химия основана на недоверии.
– Извините, но как же еще может быть?
– Я задам Вам встречный вопрос. Если я сфотографирую небо, опубликую фотографию, а Вы не сможете ее воспроизвести, потому что небо будет уже другим, Вы скажете, что это ненаучно и не поверите? Вот об этом недоверии я и говорю.
– Что делать, что делать. Такова наука, мы не умеем изучать природу по-другому.
– Так Вы считаете, что Мамкин сжульничал?
– А почему я должен что-то считать? Я его научный руководитель, я работаю с ним по утвержденной программе. Этот эксперимент относится к программе? Нет, не относится. Так почему Вы спрашиваете меня?
– Ну а сам продукт этой реакции, что он из себя представляет? Я слышал, что он может оказаться перспективным.
– Перспективным? Не то слово! Он мог бы стать лекарственным препаратом. Успешные испытания на кафедре биохимии кое-что значат. Профессор Владимиров в течение нескольких лет пытался его получить. И ничего. Вся кафедра работала на эту идею. Он, можно сказать, сломал на нем зубы. Представьте себе его чувства, когда он узнал что это вещество получено в одиночку тридцатишестилетним недотепой, без степени и без звания, можно сказать, кустарным способом, да еще не по утвержденной программе, а самовольно.
***
Кафедра биохимии оказалась достаточно далеко, в другом здании и была на удивление небольшой – всего две комнаты. В маленькой стоял телефон, по которому разговаривал мужчина в резиновых перчатках, а большая за двойной стеклянной дверью была разделена вдоль огромным лабораторным столом с полками посередине.
– Я хотел спросить у Вас вот про этот препарат – обратился Потапов к мужчине, когда тот закончил разговор, и развернул сложенный клочок бумаги – вот прочтите, мне не повторить его название.
– Да, мы работали с таким препаратом, но потом перестали.
– Перестали, почему?
– Очень дорогой. Мы выделяли его из экстракта некоторых растений с очень низким выходом. Процесс совершенно не технологичный. Хотя препарат перспективный, но обходится очень дорого, поэтому работы прекращены.
– А что можно сказать о его свойствах?
– Сам препарат очень интересный. Он может использоваться как сильное успокаивающее средство. Причем по предварительным испытаниям он не затормаживает физиологию, а именно успокаивает, то есть приводит человека в гармонию, в спокойное умиротворенное состояние. Если бы можно было найти сравнительно дешевый способ его получения… Но все наши попытки не дали удовлетворительного результата. В экстракте он присутствует в малых количествах в смеси со многими другими веществами. Выделение и очистка очень затруднительны. Даже прогнав эту смесь через хроматографическую колонку, мы не получили хорошего выхода. Отсутствие приемлемого способа выделения – это единственное препятствие. А сам препарат замечательный.
– То есть Вы считаете, что на нем можно было бы заработать большие деньги?
– Безусловно. А почему Вы спрашиваете?
– Дело в том, что некто Мамкин утверждает, что синтезировал его.
– А, Алексей? Знаю, знаю. Неужели все-таки синтезировал?
– Вы знаете Мамкина?
– Конечно, отличный парень. Он частенько заходит. Мы с ним как раз говорили об этом препарате.
– А как вы думаете, вот Вы сказали, что он приводит человека в доброе состояние, такой необычный препарат, а не могут ли эти его уникальные свойства как-то влиять на ход реакции его получения? Дело в том, что реакция ведет себя, мягко говоря, неоднозначно.
– Точно сказать не могу, но думаю, что свойства вещества и его химическое поведение очень тесно связаны между собой.
– Скажите, а у Вас есть в наличии этот препарат?
– Конечно, правда немного, но есть.
– А Мамкин мог его у Вас взять?
– Не только мог, но и брал. Он снимал с него инфракрасный спектр.
– А мне Вы могли бы дать его?
– Поскольку Вы не наш сотрудник, а препарат очень дорогой, то Вам придется взять разрешение у завкафедрой.
– А Мамкин тоже брал такое разрешение?
– Нет, но Мамкин непосредственно работает с ним.
***
За ужином Потапов ел без аппетита.
– Ну и о чем ты все думаешь? – спросила его Светка.
– Да, извини – спохватился Сергей. Со своими заботами он чуть не забыл о своей жене – ну как у тебя? Все готово?
– Все. Развесила, осветила и ушла. Работа закончена. Может мне завтра вообще туда не ходить?
– То есть, как не ходить? Ты же там самая главная.
– Да нет. Теперь главные они – мои мальчишки, старики, беженцы. Они теперь будут работать.
– И ты совсем не волнуешься?
– Ну, нельзя сказать, что совсем… я больше волнуюсь, когда пишу, да и это, наверное, не волнение, а сейчас, чего волноваться, уже ничего не изменишь.
– Но ведь завтра придут люди, будут смотреть на твои полотна, будут критиковать. Понравится или нет…
– Мое дело сказать, я сказала. Их дело услышать. Услышат или нет, это уже от меня не зависит, это зависит от них. Ну вот ты-то что такой взъерошенный?
– Да вот все не идет из головы этот Мамкин. Получается, что он мог взять продукт с кафедры биохимии и выдать его за свой. Тогда он должен скрывать свою связь с этой кафедрой.
– Если хочешь его проверить, принеси ему этот порошок, якобы с кафедры биохимии. Как он отреагирует? Если он мухлюет, то наверняка будет смущен, начнет юлить, оправдываться или что-то вроде этого.
– Это мысль, только где его взять?
***
Часть коридора слева была уже темной, рабочий день закончился. Тридцать седьмая комната была в правой части. Сегодня дверь поддалась быстрее. Потапов распахнул ее с первого раза и замер на пороге.
– Я встре-ети-ил Ва-ас, и все-е былое в отжи-и-ившем се-ердце о-о-о-жило – довольно громко пел Мамкин. Он стоял у своей тяги, погрузив в нее руки и что-то там поворачивал. В комнате больше никого не было.
– Да вы неплохо поете!
– Да вот, знаете… – Мамкин совершенно не был смущен оттого что его пение услышал посторонний – Сотрудники не возражают, а у меня работа лучше спорится, когда поешь. Когда-то пел в студенческом хоре, а сейчас вот мурлычу иногда.
– Работа лучше спорится? В этом что-то есть. А почему в коридоре темно?
– А, это когда все уходят, выключают свет. А последний, когда закрывает кафедру, видит, что там уже никого нет. Неприятно будет, если кого-то закроют на ночь.
– Вы часто так задерживаетесь?
– Да, бывает…
Потапов заглянул в вытяжной шкаф. В каждой из трех секций был собран стеклянный прибор, и в каждом что-то происходило. В одном позвякивало, в другом капало, а в третьем вообще вертелась сама колба.
– А почему не защищаетесь. Материала не хватает?
– Да, нет, материал есть, но знаете… Не нравится мне вся эта кухня.
– Что Вы имеете в виду?
– Чтобы защититься, надо расталкивать друзей локтями, надо эксплуатировать студентов. Это не по мне. А то, что суждено открыть, я и так открою, беззащитный.
– Вот, кстати, мне на кафедре биохимии дали этот продукт для анализа. Такой же, как Вы получили. Они, оказывается, выделяют его из растительного экстракта.
– Это Вам дали на кафедре? Не может быть.
– Почему?
– Бюкс без этикетки. Они не могли так дать. Для химика склянка с веществом без этикетки – это преступление.
– Ну почему же? Ведь они мне сказали, что там лежит.
– Хотите, расскажу Вам маленькую историю? – Потапов кивнул. – Она произошла на нашей кафедре и чуть не закончилась трагедией. А виной всему – этикетка. Дело в том, что у нас есть такая категория сотрудников – механики – очень нужный народ. Они делают много полезных вещей, но частенько требуют за работу спирт. Хорошо еще, если за работу, а то еще стали обнаруживаться случаи исчезновения спирта у сотрудников. Его стали прятать, но ведь сейфов у нас нет. Куда спрячешь? Тогда кто-то придумал называть его по другой номенклатуре – не этанол или этиловый спирт, а метилкарбинол. Так они и это название выучили. И вот тогда один молодой, но сообразительный сотрудник, которого уж совсем достали эти воришки, на бутыль со спиртом наклеил этикетку «Метанол». Метанол это тоже спирт, но очень ядовитый. Это была полная гарантия, что его не выпьют. Но потом случилось вот что. Другому сотруднику как-то вечером, когда препараторская была уже закрыта, срочно понадобился для реакции именно метанол в качестве растворителя. Он стал лазить по шкафам и нашел эту бутыль. Отлил себе сколько нужно, а на следующий день, как честный человек, получил у лаборантки метанол и долил в бутылку. И был совершенно прав, ведь на бутылке написано «Метанол». Представьте себе, что было, когда тот сообразительный сотрудник на праздник достал свою бутылку и разлил спирт товарищам. Слава Богу, кто-то из них почувствовал не тот запах, а то бы все потравились. Настоящий химик никогда не оставит склянку без этикетки и не наклеит неправильную. Самое страшное это неправда.
– Да, этикетка, наверное, важная вещь.
– Но и само вещество видимо не то – произнес Мамкин, взяв у Потапова бюкс и поворачивая его.
– Почему Вы так думаете?
– Уж очень белые кристаллы… Вещества органического происхождения такими не бывают. Да и твердые они, видимо, смотрите, как пересыпаются. Скорее всего, это минеральная соль, что-то вроде хлористого кальция или натрия. Вы не на кухне ее взяли?
– Ну что ж, придется признать, что мой розыгрыш не удался. Это действительно соль.
– Ну, это Вы напрасно. Я вовсе не скрываю, что брал его на кафедре биохимии. Надо же было сравнить спектры.
– Ну и как, совпадают?
– Ну, природные вещества всегда немного отличаются от синтетических, но в основном – да, строение вещества доказано. А Вы всерьез думали, что можно вот так всех обмануть, выдав чужое вещество за свое?
– А почему нет?
– Ну, во-первых, это не этично. Во-вторых, это сразу раскроется, стоит только попытаться воспроизвести… Хотя, да, ведь как раз воспроизведение опыта и не удается… Так что же получается, что я обманщик? Ну, хотите, я при Вас проведу эту реакцию, и Вы сами все увидите?
– Вы можете дать мне Ваш продукт, чтобы еще раз убедиться в его подлинности?
– Конечно. А как Вы хотите убедиться?
– Ну, провести анализы. Я сам точно не знаю… Наталья Сергеевна просила…
– Ах, Наталья Сергеевна. Опять что-то задумала.
– Почему Вы так говорите?
– Вы знаете, есть люди, которые работают, а есть, которые плетут интриги. Вы когда-нибудь видели ее за работой?
– Ну, я ее вообще мало видел.
Мамкин открыл дверцу стенного шкафчика, протянул руку и…
– Что такое? Я же его сюда ставил… – Мамкин замер в растерянности. Потапов тоже заглянул в шкафчик.
– Нет продукта? Может быть, где-то в другом месте?
– Да не может он быть в другом месте. Тут его место.
На полке аккуратными группами стояли стеклянные баночки с этикетками все почти одного размера. Когда Мамкин открывал дверцу, он протянул руку к определенной группе баночек. И там действительно одно место было пусто. Вряд ли это была игра.
– Странно – подумал Потапов, выходя из комнаты – с одной стороны Мамкин теперь не может предъявить продукт реакции как доказательство, а с другой, ему могла быть выгодна пропажа, так как, если это не его продукт, то теперь этого не докажешь.
***
Комната физико-химического анализа вся была заставлена огромными железными приборами с самописцами. Маленький стол руководителя группы доктора химических наук Муравьева ютился в уголке комнаты у окна. Потапов с трудом разминулся с лаборанткой в узком проходе.
– Здравствуйте, Константин Иванович.
– Вы ко мне? – обернулся Муравьев – Здравствуйте. Присаживайтесь вот сюда, извините за тесноту, вот купили новый спектрограф, а площади-то у нас старые. И вот теперь Вам придется пройти тест на стройность – улыбнувшись Муравьев указал на узкую щель между столом и прибором, в которую должен был просочиться Потапов, чтобы сесть на стул.
– Вроде еще гожусь – улыбнулся в ответ Потапов, устроившись на стуле.
– Чем могу быть полезен?
– Хочу с Вами проконсультироваться. А что если Мамкин действительно провел эту реакцию? Тогда надо ответить, почему она не воспроизводится у других в тех же самых условиях. Я все искал, чем же отличается эксперимент Мамкина от других, и, кажется, нашел. Мамкин поет.
– Что значит поет?
– Он поет, когда работает. Во всяком случае, других отличий я не знаю. Как Вы считаете, может пение способствовать ходу реакции? Ведь акустические колебания без сомнения воздействуют на молекулы. А что если именно это и заставляет реакцию идти? А что если это такая специфическая реакция?
– Должен Вас разочаровать. Частоты совершенно разные.
– Какие частоты?
– Как я понял, Ваша идея заключается в том, что акустические колебания могут резонировать с колебаниями молекулы или ее частей, правильно.
– Ну, да.
– Так вот частоты колебаний молекулы несоизмеримы с акустическими частотами. Разве что с очень высокими гармониками, но их амплитуда резко падает. Но даже если бы существовало такое поле, то как оно могло бы сделать молекулу восприимчивой?
– Самуил Аркадьевич говорил, что центр атаки закрыт двумя объемными заместителями, как будто стражники охраняют вход. Можно ли обмануть стражников?
– Обмануть? А что, это мысль. Знаете, как обманывают стражников? Кидают камушек в сторону, стражник отворачивается и тогда… Это мысль. Если эти заместители одновременно повернутся вокруг связи углерод-углерод, тогда проход откроется. Вот только как это сделать? Давайте-ка прикинем, какова может быть резонансная частота вращения – он открыл справочник, выписал несколько цифр на лист бумаги, хмыкнул – нет, вряд ли мы сможем как-то их повернуть. А что касается пения, то пение тут точно не поможет.
– Жаль. А что поможет?
– Нужно определенное поле, но у нас нет таких приборов, чтобы его создать.
– А сам человек мог бы его создать?
– Человек? Создать поле? Вряд ли.
– Ну что ж, спасибо. Будем думать дальше. А идея была хорошая.
***
– Вы к Мамкину? Так он на репетиции – встретила Потапова звонким голосом лаборантка Маша.
– На репетиции?
– Да, он у нас капустник делает к празднику. А называется капустник «Репетиция».
– Интересное название.
– Это Мамкин придумал. Сюжет состоит в том, что сотрудники собираются и репетируют капустник. Ну и предлагают разные номера. А Мамкин у них за режиссера.
– И скоро он вернется?
– Должен минут через пятнадцать закончить. Вы знаете, я хотела Вам сказать… Ну, в общем, не мог он обмануть. Не такой он человек.
– Не такой? А какой?
– Он честный. Он лучше сам пострадает, чем другого обманет. Ну, скажи, Вадим.
– Да, это правда. И голова у него светлая. Вот, например, посмотрите, как вы думаете, что это – Вадим показал на лежащее в тяге резиновое кольцо.
– Это эспандер, резиновый эспандер для рук.
– Правильно, а какое отношение он имеет к химии? Трудно сразу сказать. А теперь взгляните сюда. Это круглодонная колба. Таких у нас множество. Смотрите, ее нельзя поставить, она не может стоять, так как дно круглое. А теперь фокус. Раз! Я ставлю ее на резиновое кольцо, и она прекрасно стоит. Может быть Вас это не впечатляет, но когда я впервые это увидел, я воспринял это как волшебство. Мы всегда мучались с этими колбами. Их надо закреплять в штативе, для этого нужны две руки. А тут раз, и стоит. Надо взять – раз, и взял. Это маленькое изобретение Мамкина. Более того, чтобы не покупать эти эспандеры в магазине, Мамкин взял кусок резинового шланга, продел в него проволоку, скрутил концы, и кольцо готово. Можно сделать сколько угодно таких подставок разных размеров. Дешево и удобно. И таких изобретений у него множество. И все ими пользуются. Он просто разбрызгивает их вокруг себя.
– И он отзывчивый. Я даже на нем бутылку шампанского выиграла.
– Шампанского?
– Поспорили мы на него. Дело в том, что Лизе мама прислала посылку из Краснодара с проводником. Две коробки с фруктами. А ей же самой не дотащить. А поезд приходит утром в выходной. Вот мы и поспорили, что никто из наших не согласится спозаранку вылезать из теплой постели и ехать на вокзал, чтобы ей помочь. А я сказала, никто, кроме Мамкина. И он действительно поехал.
– А почему же он до сих пор не защитился, если он такой изобретатель?
– Чтобы защититься мало одного ума… - задумчиво сказал Вадим.
– И, кроме того, не любят его – печально добавила Маша.
– Не любят? Но ведь Вы же сами говорили, что он всегда готов помочь, как же можно не любить такого человека.
– Я имею в виду руководство. Начальники его не любят.
– И за что же?
– Он честный.
– Мне мама говорила, что честным быть хорошо. Неужели она меня обманывала? – с иронией сказал Потапов.
– Оказывается иногда это вредно. – вступил в разговор Вадим – в основном для карьеры. Вот посмотрите, на стенке висят его авторские. Что Вы видите?
– Вижу много красивых листков,… все принадлежат Мамкину…
– Надо было спросить, чего Вы не видите. Вы не видите ни одной фамилии руководителя.
– Ну вот, здесь есть и другие соавторы.
– Это те, кто работал вместе с ним, а начальства тут нет. Потому что Мамкин честный, тех, кто участвовал, он включал, а тех, кто не участвовал – нет. Вот и не любят.
– Но я просматривал его статьи, там много авторов, я видел там и фамилию завкафедрой, причем самой последней.
– Статьи отсылает руководство, поэтому если там не будет соответствующих фамилий, не будет и статьи. Может быть, поэтому он и опубликовал свои данные в Интернете. А что касается того, что фамилия последняя… Это знают все химики. Существует строгий порядок расстановки фамилий авторов. Сначала идет самый младший исполнитель, потом тот, кто ему помогал, потом научный руководитель, а в самом конце – руководство. С одной стороны автору не к чему придраться, его фамилия – первая, с другой – все знают, что самый главный – самый последний. А последний иногда даже плохо представляет себе, о чем эта статья.
– Но зачем ему это? Я имею ввиду последнего.
– Ну, как зачем. Число публикаций растет, а это важный показатель при назначении на должность, присвоении звания и так далее. А теперь, поскольку никто не давал Мамкину задания, никто им не руководил, поскольку он работал совершенно самостоятельно, то теперь никто, кроме Мамкина, не может поставить свою фамилию под этой статьей.

***
– Хочу с Вами проконсультироваться, Наталья Сергеевна – ¬сразу с порога Потапов пошел в атаку.
– Ох, Вы меня напугали – обернулась Наталья Сергеевна и встала из-за стола, поспешно закрыв какую-то книгу – конечно, если это поможет в Вашем расследовании… Кстати, как оно продвигается?
– Пока нет никаких доводов в пользу утверждения, что Мамкин действительно сам провел эту реакцию.
– Я так и думала, так какой у Вас вопрос?
– Я бы хотел узнать, как химики хранят вещества. Какие правила существуют… Вот Вы, например, где храните Ваши продукты?
Наталья Сергеевна на мгновение замялась, посмотрела куда-то вверх.
– Да собственно правила простые… – она открыла настенный шкафчик, такой же как у Мамкина – обычно безопасные вещества просто стоят на полке в бюксах с притертой пробкой. По технике безопасности на дверце шкафа должна быть опись всех веществ.
– То есть, если Вы поставили в шкаф новое вещество, Вы должны указать его вот в этой описи?
– Да, именно так.
Потапов посмотрел на лист, прикрепленный к внутренней стороне дверцы шкафчика. Бумага была старой, очевидно сюда давно не добавляли новых записей.
– А если опасные?
– Что опасные?
– Ну, Вы сказали, если вещества безопасные, то здесь, а если опасные? И какие вещества являются опасными?
– А, опасные, ну, это яды, тогда их хранят в сейфе, а если они пахучие, то хранят в тяге.
В углу комнаты действительно стоял небольшой сейф.
– Не могу поверить, что у привлекательной женщины в сейфе лежит страшный яд.
– Ну, яд, конечно, не лежит… – улыбнулась Наталья Сергеевна.
– Тогда мне ничего не грозит. Вы позволите взглянуть?
– Конечно, вот только ключ… Кажется я оставила его в другой сумочке…
– Тогда еще один вопрос, где выключается свет в коридоре? Я тут как-то вечером был…
– На щитке около препараторской.
– И там же висят ключи от комнат. А кто обычно выключает свет вечером?
– Да откуда мне знать, наверное, дежурный, а зачем Вам это?
– Просто Мамкин часто задерживается допоздна. Он говорит, что когда все уходят домой, то гасят свет в коридоре, чтобы показать, что там никого нет. А позавчера, когда я заходил к нему и не застал, свет горел. Я прошел по всем комнатам, но никого не было.
– Да?
– Я думаю, что кто-то вернулся, зажег свет, но не знал, что его надо погасить. Это мог быть человек, который никогда не задерживается после работы и не знает этого порядка. А вчера Мамкин обнаружил пропажу продукта. Помните, Вы мне посоветовали взять у него этот продукт для анализа?
– А почему Вы меня об этом спрашиваете?
– Думал, может, Вы знаете.
***
Как Потапов ни торопился, но все же опоздал к началу профсоюзного собрания, на котором должны были «разбирать» Мамкина. Хотя, какое отношение к этому имеет профсоюз, было непонятно.
– …и поэтому я считаю такое поведение недостойным. – Лиза посмотрела на Наталью Сергеевну, сидевшую в президиуме и села на свое место.
– Ну что ж, если вопросов нет, приступим к голосованию, кто за то чтобы…
– Есть вопрос – это был Вадим – граждане научные сотрудники, ну сколько же мы будем молчать?
– Это Ваш вопрос? – перебила его Наталья Сергеевна.
– Нет, мой вопрос в том, что собственно сделал Мамкин предосудительного, что он сделал недостойного? То, что он опубликовал свою статью нетрадиционным способом? Так на это имеет право каждый гражданин. Закон этого не запрещает. Или то, что он провел реакцию, которую другие провести не могут?
– Для Вас специально повторю – медленно, выговаривая каждое слово, произнесла Наталья Сергеевна ¬– Мамкин заявил, что провел реакцию, которая, А, в принципе проходить не может, Б, не воспроизводится другими экспериментаторами. Вам этого не достаточно?
– Насколько я знаю, в этом вопросе поручено разобраться Потапову, пусть он скажет.
Потапов встал, вышел вперед. Посмотрел на Мамкина. Тот сидел в первом ряду, понурив голову. Действительно, аргументов в его защиту у Потапова не было, но было какое-то предчувствие.
– Мои изыскания еще не закончены, поэтому я сегодня не могу сказать, действительно ли Мамкин провел эту реакцию. Мне бы хотелось проанализировать еще некоторые факты, прежде чем я вынесу какое либо заключение.
– Вот, не закончены – не унимался Вадим – тогда почему бы нам не дождаться результатов?
– Да потому что жулик ваш Мамкин – не выдержала Наталья Сергеевна – опозорил всю нашу кафедру. А Вам – обратилась она к Потапову – какие еще нужны доказательства? Вам не достаточно того, что на Ваших глазах члены Вашей же комиссии не смогли эту реакцию провести, чего же Вам еще не хватает? Может быть Вы хотите увидеть как она не получится у самого Мамкина? Может быть это Вас убедит?
– А действительно, Алексей, Вы ведь говорили, что можете воспроизвести эту реакцию. Если бы Вы на наших глазах получили этот продукт, это развеяло бы все сомнения.
– Да вот прямо сейчас пусть и получит, я уверена, что у него ничего не выйдет. Вы сами убедитесь.
Мамкин встал, потер ладонью шею.
– Ну что ж, можно и сейчас – как-то неуверенно сказал он.
***
Вокруг рабочего места Мамкина собралось человек шесть. Больше на помещалось. Еще около десятка сгрудились по ту сторону большого лабораторного стола, разделявшего комнату надвое. Потапов и Наталья Сергеевна конечно были в первых рядах. Мамкин укрепил в штативе трехгорлую колбу, настроил мешалку, вставил термометр, взял в руки капельную воронку, но воронка неожиданно выскользнула и, упав на кафельную плитку вытяжного шкафа, разбилась вдребезги. Мамкин вздохнул, собрал осколки, полез в шкаф за другой.
– Если все пойдет нормально, а я в этом уверен, то минут через пятнадцать после того, как дозировка будет закончена, в колбе должен появиться белый осадок – пояснил Потапову Вадим – тогда мы его отфильтруем, и дело сделано.
Мамкин приоткрыл кран капельной воронки и, периодически поглядывая на термометр, начал дозировку. Потапов посмотрел на часы. Все затихли. Был слышен лишь равномерный стрекот мешалки. Кто-то громыхнул стулом, на него обернулись, и снова воцарилась тишина.
Прошло тридцать минут. Жидкость в колбе оставалась совершенно прозрачной.
Мамкин решительно выключил мешалку, снял колбу и вылил содержимое в раковину.
– Ну вот видите… – начала было Наталья Сергеевна, но осеклась под тяжелым взглядом Вадима.
В абсолютной тишине медленно, не глядя друг на друга, сотрудники выходили из комнаты.
***
Воздух на улице был упоительно свежим. После душного помещения, даже настроение повысилось. Прохожих не было.
– Правильно мы убежали с банкета. Там состояние какое-то не то – Светка раскинула руки в стороны и закружилась на мостовой.
– Что значит, не то?
– Стрелка направлена не в ту сторону. Не от себя, а к себе.
– Что еще за стрелка?
– Когда что-то создаешь, стрелка должна быть направлена от себя, то есть создавать надо для других, а если стрелка к себе, то ничего путного не получится. А там – все для себя. Похвалы, угощения, вино. Так можно и привыкнуть.
– Ты никогда не хотела нарисовать закат? Посмотри, какое чудо! Когда в юности я увлекался фотографией, это был мой любимый сюжет. Неужели тебя не вдохновляет?
– Ты знаешь, есть люди, которые слушают, а есть люди, которые говорят. Тот, кто говорит, не слушает, а тот, кто слушает, мало говорит. Вот у нас есть такой профессор Кофман. Он продолжает говорить, даже когда все уже разошлись. Такое ощущение, что он говорит не человеку, а в воздух. Действительно великолепный закат, но писать закат, это значит говорить. Зачем пересказывать то, что уже сказано. Художник должен сказать что-то свое, посмотреть на эту красоту, послушать, вдохновиться и сказать свое. Но для этого еще должно быть, что сказать.
– Ну, судя по сегодняшней выставке, тебе этого не занимать. Я, честно говоря, не ожидал такого успеха. Эти твои беженцы, это же просто роман. Как тебе удалось маленькими черточками рассказать судьбу этих людей, их счастье, их страдания и даже их будущее? Когда ты научилась так видеть человека?
– Наверное, все дело в душе. Доброта спасет мир – Светка игриво стукнула пальцем Сергея по носу.
– Доброта? Я слышал, что красота спасет мир.
– Это одно и то же. Красота не может быть не доброй. Это закон. А доброта может все.
– Может все? Интересно. Может все… А может доброта заставить идти химическую реакцию, которая в принципе не идет?
– Глупый, о чем ты говоришь?
– Слушай, Светка, хочешь авантюру? У меня гениальная идея.
– Сегодня волшебный день.
– Тогда поехали в институт, если там еще кто-то есть.
***
С завидной решительностью Наталья Сергеевна отодвинула стул и возвысила свое худощавое тело над президиумом.
– Я уж не буду на трибуну, я отсюда. Итак, господа, надо что-то решать. Писем становится все больше, и этот вопрос уже выходит за рамки кафедры и, может быть, даже института. После того как младший научный сотрудник Мамкин самовольно, да, я подчеркиваю, самовольно опубликовал результаты своих опытов в интернете, уж не знаю, как он это сделал, потому что серьезный научный журнал не позволил бы ему опубликовать непроверенные данные, то есть без одобрения руководства, к нам посыпалась куча гневных писем с опровержениями. Стоит ли напоминать, что эти, с позволения сказать, результаты не только не воспроизводятся в других лабораториях, но и противоречат общепризнанным научным канонам, заложенным в фундаментальных работах нашей кафедры и в особенности в работах Валентина Дмитриевича, который давно доказал, что тиофильная группа в принципе не способна к реакциям нуклеофильного замещения.
– Ну, что касается моих работ… Кажется академик Ананьев сказал такие слова: «Величина ученого определяется тем, насколько он задержал развитие науки». Думаю, не надо объяснять, что имеются в виду те ученые, кто упрямо держится свих давних концепций и отвергает все новое, что им противоречит. Так вот, – профессор сделал паузу и тихонько кашлянул в кулак – я не хочу задерживать развитие науки.
– Поэтому подобные исследования прекращены, – ничуть не смутившись, продолжала Наталья Сергеевна – и Мамкин провел этот эксперимент по своей собственной инициативе, не согласовываясь с программой кафедры. Такого позора мы не переживали никогда. Петербургская органическая школа всегда славилась порядочностью и добросовестностью. И этот позор навлек на нас сей, с позволения сказать, научный сотрудник Мамкин. Это так оставлять нельзя. Надо принимать какое-то решение.
– Ну что ж, давайте теперь заслушаем результаты экспертной комиссии – с расстановкой сказал Валентин Дмитриевич, поигрывая по привычке карандашом. По негласному закону все заседания кафедры вел он, как заведующий, особенно после того, как стал членом-корреспондентом.
– Вы готовы Сергей Николаевич?
– Да я готов.
Потапов подошел к трибуне и достал из портфеля несколько листов бумаги. Профессор положил карандаш. Наталья Сергеевна отвернулась к стенке.
– Итак, Алексей Мамкин утверждает, что провел реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе. Мы создали экспертную комиссию из трех человек для проверки. Должен вам сказать, что все попытки этой комиссии воспроизвести реакцию в различных условиях не увенчались успехом.
Тем не менее, я исходил из предположения, что Мамкин действительно провел эту реакцию. Поскольку у других этот процесс не идет, причем условия те же, значит, подумал я, дело в самом Мамкине. И тогда я задал себе вопрос, а чем собственно Мамкин отличается от других?
Единственное видимое отличие, которое я обнаружил, это то, что Мамкин поет во время работы. Однако доктор Муравьев утверждает, что акустическое воздействие не может изменить ход реакции. Возможно, существуют другие отличия. И тут мне неожиданно помогла моя жена. Она, видите ли, художник и воспринимает мир несколько по-иному. Но прежде я хотел бы задать вам один маленький вопрос, скажите, по вашему мнению, Мамкин добрый человек или злой? Давайте начнем с младших научных сотрудников, вот Вы Маша, как считаете?
– Ну, конечно, добрый, как тут можно считать?
– А Вы, Наталья Сергеевна?
– Я право, не понимаю, какое это имеет отношение к науке? Добрый, не добрый, какая разница?
– Я с удовольствием все объясню, после того как Вы выскажете свое мнение.
– Ну, злым, конечно, его не назовешь…
– Правильно, это же мнение я неоднократно слышал от других сотрудников. А теперь послушайте, что сказала моя жена, художник. Она сказала, что доброта может все.
Зал загудел.
– Тише, тише, господа, я вовсе не хочу проповедовать вам идеализм, я прекрасно знаю, что все вы ученые, поэтому мое доказательство будет исключительно материалистическим. Как уже было сказано, тиофильная группа может быть, как вы говорите, раскачана, и ворота для атаки могут быть открыты. Теоретически. Мы установили, что пока не можем подобрать такого воздействия на эту группу, которое может ее раскачать. Акустические колебания не подходят, поэтому пение Мамкина никакой роли не играет, так я думал. И тут мне в голову пришла такая мысль. А только ли акустические колебания излучает человек, когда поет? Ведь пение это не просто звук, это определенное состояние души. Светлое состояние, доброе. А что если это состояние генерирует некие волны, которые и раскачивают молекулу? Вы только что сказали, что Мамкин человек добрый, значит, у него это состояние может быть выражено более ярко, значит, эти гипотетические волны у него могут быть сильнее, или их частота может быть другой или что-то еще, чего мы пока не знаем. Во всяком случае, другого объяснения парадокса Мамкина я предложить не могу.
– То есть вы призываете меня поверить, – Наталья Сергеевна встала – что какое-то там настроение – после каждого ударного слова она делала выразительный жест рукой, словно вколачивая свои аргументы в невидимого противника – или какая-то там доброта может заставить химическую реакцию идти в другом направлении. Извините меня, но доброта – понятие нематериальное и к нам не имеет никакого отношения. А вот с этим, с этим-то что прикажете делать? – она потрясла грудой бумаг, лежавших на столе. – Вся научная общественность возмущена. Вот послушайте…
– Наталья Сергеевна, ну может быть уже не надо? – попытался возразить профессор.
– Нет, уж я прочитаю, вот, пожалуйста, уже и до Америки докатилось. Прославил нас господин Мамкин, нечего сказать. Вот, из Массачусетского технологического института, пожалуйста. Только сегодня получили по электронной почте. На английском, ничего, я переведу. Мистер Мамкин. Ознакомившись с результатами Ваших экспериментов, описанных в статье такой-то, позор-то какой, – переводя, она вставляла свои комментарии – нам удалось воспроизвести… что, что… воспроизвести Вашу реакцию нуклеофильного замещения по тиофильной группе, используя высокочастотное возбуждение молекулы на приборе биомагнитного резонанса. Бред какой-то!
Она бросила листок на стол, но тот спланировал и улегся у ног Вадима, сидевшего в первом ряду. Вадим поднял его и стал читать дальше.
– Однако выход составил у нас лишь три процента против Ваших восьмидесяти четырех. Мы знаем, что в вашем институте нет подобных приборов, способных произвести раскачку молекулы, поэтому мы пришли к выводу, что Ваш поразительный результат является следствием Вашего личного воздействия на ход процесса. Это предположение подтверждается последними исследованиями Гарвардской лаборатории биофизических исследований, которые показали, что частота биоизлучений человеческого мозга может находиться в диапазоне близком к частоте возбуждения тиофильной группы.
Замещение по тиофильной группе представляется нам перспективной работой. Поэтому ученый совет Массачусетского технологического института уполномочил меня предложить Вам руководство одной из наших лабораторий и отдельный контракт по исследованию нуклеофильного замещения по тиофильной группе на двести тысяч долларов в год. Искренне Ваш, профессор Массачусетского технологического института доктор Рональд Дж. Браун.
Напрасно профессор стучал карандашом по графину, остановить гвалт в зале было невозможно, оставалось только ждать.
– Вот так Мамкин!
– Ну, теперь его только и видели.
– И правильно, сколько можно здесь париться, может и нас перетащит в Америку.
Наконец, волнения несколько улеглись.
– Сергей Николаевич, – сказал профессор и сделал паузу, подождав пока стихнут последние голоса, – Сергей Николаевич, Вы, конечно, понимаете, что эксперименты, проведенные в Америке, говорят лишь о том, что в определенных условиях, при определенном воздействии замещение все-таки идет. Но это никоим образом не оправдывает Алексея Мамкина, который утверждает, что сам провел эту реакцию. Вы сказали, что у Вас есть какое-то доказательство. Вы можете нам его предъявить?
– Да, конечно. Вот оно – Потапов достал из портфеля стеклянный бюкс, точь-в-точь как тот, в котором у Мамкина хранился продукт реакции, даже этикетка была такой же.
– Что это? – вырвалось у Натальи Сергеевны – Как вам не стыдно, Сергей Николаевич? Вы уже и до воровства докатились!
– До воровства? А что я украл?
– Вы еще спрашиваете! А где Вы взяли этот бюкс?
– Этот бюкс мне дал Мамкин. Я попросил его подобрать точно такой же, какой исчез с продуктом замещения, сделать точно такую же этикетку, написать точно такое же название. Поэтому, я его не украл, но почему Вы так разволновались, уж не причастны ли Вы к исчезновению продукта? Вы видимо подумали, что это тот самый, который стоит у Вас в сейфе?
Наталья Сергеевна резко встала и, бросив на Потапова возмущенный взгляд, вышла из зала.
– Нет, это другой бюкс, – продолжал Потапов – но внутри него действительно находится продукт замещения, только получен он не Мамкиным. А вот результаты его анализа – он положил на стол несколько диаграммных лент – и хотя сделал его не Мамкин, но именно этот факт доказывает его правоту.
– Поясните – заинтересовался профессор.
– Как вы знаете, когда Мамкина попросили воспроизвести опыт, у него ничего не получилось. Если вы помните, во время проведения реакции он находился в весьма подавленном состоянии после того, как его пропесочили на собрании. Именно поэтому реакция не пошла. Этот продукт получен в присутствии и под руководством двух квалифицированных химиков, получен человеком, находившемся в приподнятом состоянии духа, человеком мягким и добрым. И в этом, как я утверждаю, ключ успеха. Его получила моя жена, художник. Непосредственно перед этим она открыла свою первую персональную выставку и имела большой успех. Это доказывает, во-первых, что реакция замещения может идти в обычных условиях, во-вторых, что ее исход зависит от душевного состояния экспериментатора. Если сопоставить это с результатами американцев, то получается, что душевное состояние это совершенно материальная вещь. И нельзя сказать, что она не имеет к нам никакого отношения. Американцы раскачали реакцию с помощью биоизлучений, генерированных прибором, а Мамкин и моя супруга – с помощью своих собственных излучений.
Можем ли мы утверждать, что доброта нематериальна? Ведь доброта, нравственность это своего рода программа поведения человека, это его фундаментальная основа. Можем ли мы утверждать, что программа нематериальна? Как программист, я заявляю, не можем.
Выходя из зала, Мамкин подошел к Потапову.
– Наверное, Вы правы, Сергей, насчет материальности доброты. Вы только подумайте, если мысли и состояние человека могут влиять на ход химических процессов… ведь организм человека это тысячи, миллионы химических реакций, вот где настоящее лекарство. Правильно говорит Ваша супруга, что доброта спасет мир. Может быть действительно она материальна. Я сам не думал над этим, но чувствую, что-то в этом есть, тем более, что у меня… я не хотел об этом говорить, потому что и так вон какая каша заварилась… дело в том, что у меня ведь не только эта реакция.
– Не удивительно, ведь у Вас стрелка направлена от себя.

–>   Отзывы (3)

Крымские персики
16-Jun-15 01:30
Автор: asmolov   Раздел: Проза
Летний базар не оставляет равнодушным даже мужчин. Чем-то он напоминает огромный стадион перед финальным матчем. Только здесь спрессовались массы не любителей футбола или хоккея, а поклонники самой древней игры - в продавцов и покупателей. Ее корни далеко на Востоке, где торговля с незапамятных времен стала национальным искусством. Игроки выступают в разных жанрах, на ходу подстраиваясь под ситуацию, и эта необузданная импровизация приносит несравненное удовольствие, которого не испытать в огромных супермаркетах, где покупатели одиноко слоняются среди безликих стеллажей. Там тебя никто не дернет за рукав, не даст попробовать только что сорванное с грядки, не расскажет о дедушке посадившем или вырастившем что-то. На базаре все кипит и пахнет, как котелок с ухой на костре, от которого трудно оторваться, даже если ты давно сыт.

Эти мысли окутали меня воспоминаниями далекого детства, когда с закрытыми глазами по запаху можно было определить сорт помидора или клубники. Особая атмосфера летнего базара не раздражала суетой и толкотней, она возвращала в то время, когда детвора редко сидела дома. Мы жили на улице. Я вырос в районе портовиков, через дорогу от рыбозавода, причалы которого навечно пропахли рыбой. Ее коптили, солили, вялили, топили жир – и эти запахи, как фотографии из детского альбома, хранятся в моей памяти. Возможно поэтому меня иногда так тянет пройтись по летнему рынку, пропитанному подобными воспоминаниями.

Для непосвященного это какофония запахов ни о чем не скажет, для меня же это незримая тропинка в то далекое время, когда на воскресный завтрак мама отваривала картошку в мундире, а я бегал к соседнему магазину, у дверей которого бабки продавали хамсу пряного посола. Она была кучками разложена на газетке, промокшей от рассола, который темными пятнами растекался по изображениям членов правительства в одинаковых пальто и шляпах. Свое верховенство над важными персонами того времени хамса демонстрировала сдержанно и уверенно, словно повторяя знаменитую мудрость. Все проходит, и это тоже пройдет. Прошло, но память бережно хранит образ горки хамсы за гривенник, с веточкой укропа, зернышками перца и незабываемым запахом.

Мой нос приводит к бочке с отборной сельдью. Она красиво уложена большим веером хвостами в центр, но душу не трогает. Рядом прилавки ломятся от форели и лосося на ледяной крошке, осетровых балыков, вяленого угря и воблы, малосольной горбуши и кижуча. Это все из чужой жизни. Хамсы нет.

Ряд с подсолнечным маслом невелик. Теперь все привыкли к рафинированному в пластиковых бутылках. Но какой салат можно сделать с маслом без запаха и вкуса. Теперь помидоры еще и режут мелко, словно винегрет. А помидор должен быть крупный и нарезан крупными ломтями, чтобы ароматное масло в себя вобрал. А масло должно быть темным, густым, как сироп, и пахнуть густо-густо семечками и травой. Не знаю, как это раньше делали, но можно было ложкой черпать этот запах вперемежку с помидорным. Побродив немного, уверенно беру след, как охотничья туманным утром. В толпе не разглядеть, но запах тот. Пробиваясь к прилавку, слышу характерный крымский говорок. В нем все вперемешку - и хохлы, и москали, и татары оставили свой след, века обкатали его, сделав легко узнаваемым. Дородная бойкая толстушка нахваливает свой товар. Встретившись со мной взглядом, расплывается в приветливой улыбке. Очевидно она распознала во мне ценителя, если не маньяка крымских персиков. А они хороши! Лежат не горкой, как на соседних прилавках, где товар помельче, а каждый в своем гнездышке. Как их довезли? Крупные, сочные, того и гляди лопнут в руках. Хозяйка тут же предлагает один надрезать, на пробу, но я категорически отвергаю это, протестующее размахивая руками. Запах у них такой, что ошибиться невозможно, а на просвет посмотришь, косточка с размер соседних собратьев из других краев. Правда, и цена у крымских под стать размеру. Шарю по карманам, выгребая наличку, и стыдливо опускаю взгляд. На все. Она понимающе улыбается и без веса бережно кладет три штуки в большой пакет, чтобы персики не касались друг друга.

Выбравшись из рыночной толчеи, решаюсь идти домой пешком, чтобы в автобусе на раздавить свою покупку. Путь неблизкий, но нахлынувшие воспоминания позволяют забыть, что подобный марафон я позволял себе давно. Лет двадцать назад. Да, бежит время…

Мама выросла в Севастополе, где в пору моего детства жили три ее сестры и два брата. Наша семья была небогатой, но иногда летом ездили в отпуск к родственникам. Это становилось событие года. К нему все готовились, и когда во дворе тёти Шуры собиралось человек тридцать, начинался пир. Взрослые долго сидели за длинным шумным столом, вспоминали, шутили, пели грустные песни, обнимались и что-то обсуждали, не очень понятное мне, но это единение навечно отпечаталось в душе пацана. Как же это было здорово – уехать далеко-далеко от дома и вдруг обнаружить, что все тебя любят и помнят, как года три назад ты расшиб коленку и дядя Миша нес тебя домой на руках, а ты пообещал ему тоже носить его до самой старости. Боже, как славно это было! А главное – весь дом тёти Шуры был пропитан запахом персиков. Они были умопомрачительно огромными. Да-да, именно так. Каждый на подбор, по полкило. Небольшие деревца в их саду стонали от таких персиков, растопыривая ветви в стороны. Их заботливо подпирали рогатинами, но ветки все равно прогибались под такой тяжестью. Если присесть и посмотреть через персик на солнце, он казался живым, с косточкой вместо сердца.

В саду царствовал муж тёти Шуры Иван Иванович. По ранению его комиссовали во время войны, и он нашел себя в садоводстве. Долго и упорно отбирал, скрещивал и выращивал эти удивительные персики. Однажды я застал его за странным занятием, оставившим след в моей душе. Иван Иваныч разговаривал с персиками. Он сидел на своей маленькой табуреточке под деревцем, курил и говорил что-то негромким хрипловатым голосом, обращаясь к деревцу. Это было так неожиданно, что я растерялся и вдруг спросил – можно я тоже с вами посижу. Иван Иваныч посадил меня в себе на коленку и кивнул в сторону ветки перед ним, поясняя, что та болеет. Мол, привил ее по весне, а она нынче капризничает. Наверное затосковала по своим. Увидев мои округленные глаза, усмехнулся – издалека гостья. Иранская. Вот и приходится ее успокаивать, чтобы не болела. Моя детская душа переполнилась сочувствием, но я не знал, как ей помочь. Иван Иваныч сгреб худенькие плечи пацана и, наклонившись, шепнул на ухо - мол ты ей расскажи о себе, она боится незнакомцев. Как давно это было, а помнится до мельчайших деталей…

Придя домой, я положил персики в большую вазу, даже не сполоснув водой. И тут же комната наполнилась их ароматом. И я, как в детстве, сел перед ними и заговорил, успокаивая. Мол не бойтесь, вы же гости. Никто вас есть не будет. Живите тут спокойно. Возможно вы далекие потомки той самой веточки, что когда-то привил Иван Иваныч в своем саду на Воронцовой горе Севастополя, а я говорил с ней по-братски. И мне подумалось – почему люди не умеют так говорить друг с другом, как я, с крымскими персиками.
–>   Отзывы (2)

нараспах
07-Dec-14 04:30
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Я слыл хорошим человеком и сам собой доволен был, пока однажды не заглянул в своё нутро так глубоко, как мне позволил жёлтый свет ночного фонаря и храбрость, какую пестовал в себе я много лет. Что ж оказалось? – что всё притворство и игра, а все мои хорошие черты сильны на людях, когда они вокруг меня гремят фанфарами да славят; а в одиночестве я слаб, когда мне не для кого быть отважным благородным честным – терзающая мука в том, чтобы вот так внезапно осознать свою постыдливую низость, ведь всё теперь выходит, будто живу я не за тем, чтоб жить, а чтобы только впечатлять других людей своей обманчивой персоной и слушать восхваленья. Моё нутро грызёт к достойным людям....

Зависть. У неё много оттенков. Полутонов. Стержневая зависть тверда как гранит и похожа на комель столетнего дуба, на котором виснут отяжелевшие ветки. В основе её лежит жадность к деньгам, потому что именно они обеспечивают зримое превосходство над другим человеком, кое не нужно никому объяснять – благополучие богатства видно у самого комля, где золотистые корни распустили червоную вязь.
А дальше по веткам сидят - спесь, подражанье, униженность.
Спесь как зависть. Я попробую разобраться с ней. Вот например, живу я очень богатый человек. И у меня всё есть из вещёй, из комфорта да прочих услуг. Сознавая это, очень хочется быть достойным, или хотя бы соответствовать всему благополучию, что под ноги мне свалилось как манна небесная. Но для этого нужно иметь характер и манеры высокородного гражданина, который мощен не только по геронтологии своего родового древа, но и имеет к сему величественные качества души – суть великодушие, милосердие, совесть, отвагу и многие прочие.
А у меня их нет. Что тогда делать? Да просто задрать высоко свой длинненький нос, чтобы не общаться с честными проницательными людьми, которые могут меня в один момент раскусить. А впускать в свой ближний круг лишь только подобных себе лицемерных спесивцев.
Подражание. С ним проще. Допустим, сосед мой вдвое втрое впятеро богаче меня. И он строит на своём обширном участке огромнейший дом на три этажа с двумя гаражами. Мне завидно? Конечно. Но финансы мои подкачали, хотя я не нищий, а даже превыше соседних соседей.
Тогда я тоже начинаю строительство такого же домика – с камином, фонтаном – только поменьше. Это очень похоже на игру в куклы: когда мама заводит семью, хозяйство, детей – а дочка её под рукой тут же устраивает кукольную жизнь в своём мелком размере. И если со стороны кажется что эта жизнь неживая игрушечная – то для играющего в неё она самая настоящая. Кирпичный гаражик с бутовой отделкой, чёрная блескучая машинка, и вьющийся дымок из трубы – хорошо – но если с другой стороны заведётся ещё больше сосед, великан, то придётся достраивать домик, отделывать снова гаражик и машинку менять на другую, поблёстче.
А какая же из себя униженность? тоже завистливая. Если одному человеку – сильному духом – бог дал талант и великую судьбу, то обязательно найдётся другой – духом слабый – который возмечтает стать при нём лакеем, кабальником несвободы. Он подумает так: всё это величие мне недоступно, потому что бог меня им обделил, и даже не стоит пытаться, понимая низменность своей серости, а значит надо приблизиться к знаменитому облечённому человеку и греться в лучах, или хоть отсветах самых мелких лучиков его славы. Такие холопы унижены с самого детства, потому что уже тогда они начинают верить только в чёрную свою фатуму, злой рок – даже не предполагая, что каждый человек должен найти в жизни своё предназначенье, и сам себе его выбирает, дорогу моща или в хляби увязнув. Ведь это именно фатальные мысли гнетут человека, и делают его слабым рабом – хотя по физической мощи он может казаться силачом великаном. А хилый немощный карлик, но с гордыми свершительными идеями, не вдруг – а терпением, трудом и верой – становится творцом земного мира. Потому что он ничего не боится, в нём нет подлой....

Трусости. А что это такое? – страх боли и смерти. Но может быть, её и не существует на свете – чистой трусости. К ней ведь часто подмешивается боязнь за родного человека, или опасение не соответствовать своему собственному я, которое пестовалось внутри десятками лет, иль ещё хуже – что смерть абсолютна и никакое моё сознание, даже малая частица его, больше не будет жить во вселенной времени и пространства.
Мне не страшна боль, и смерть: но в какой-нибудь рьяной драке я очень боюсь уйти навсегда, оставив на растерзание тварям безмозглым любимую женщину или дитя. Мне не ужасны как самому себе стыды или срамы, потому что я уже уважаю себя пред собою и богом – но что если вдруг одно мелкое унижение от задиристого сляпенького человечка разрушит всю мою сотворённую гору, неприступную скалу трудно придуманного величия – так есть, говорят, секретная точка, кирпичик, который вынув из пирамиды можно свалить грандиозность хеопса.
И ещё я безумно страшусь недоделать, незавершить – то что предназначено было вселенской судьбой и моим личным желанием. Ведь тогда от всей прекрасной и мучительной жизни моей лишь останется пшик – пустота и забвение, мелочный....

Ужас. Истоки его происхождения – откуда они в человеке. Почему я у себя на работе по высоко лежащей балке хожу с опаской, даже если она шириной в полметра, а на земле могу свободно пройти метров сто по тонкому рельсу, ни разу не соскользнув? Отчего в воде плавать с открытыми глазами намного спокойнее, чем закрыв их? Однажды у меня из-под носа смыло очки, и я на поверхности взахлёб барахтался, не понимая где верх или низ, где берег, и уже всерьёз готовился идти ко дну. В другой раз из полыньи спасал собаку и ничего не боялся, хотя лёд после оттепели стал крошевом – но когда пришёл домой и представил, как бьюсь головой снизу вверх не в силах вынырнуть, то затрясся хуже чем тот пёс возле горячей батареи. Почему одно лишь ожидание ужаса оказывается много страшнее грозящей опасности, которой может и не быть. Как нервы предупреждают о подступающей боли, так фантазия рисует в голове все лики возможной смерти, а сердце озывается на это дрожью, душевным трепетом. Костёр едва занялся, но глазастый звонарь уже ударил в набат, боясь опоздать на помощь страдальцу. А я в этот огонь бросаюсь без раздумий, если в нём для меня очень важное, вечное, и никаких понятий подвига или трусости в этот миг не существует – а только когда обрушится крыша, я буду лежать в этом адовом пекле под чертячьими балками, воя взахлёб на себя от боли и непоправимости: - почему?! почему!?! почему? – ведь так жизненно солнечно радостно начинался этот последний ненавидимый день.
Ужас всегда приходит до смертельной опасности или после неё. Вот вдали затрубили боевые рожищи и залязгали лезва мечей. Их всего лишь пять сотен, да и те из калек; а трусливому кажется – тьма – которую рисует воображенье ему, и если рядом нет храбреца, способного гаркнуть – ура! – то своей немощной дрожью страх удесятеряют товарищи. После боя ужас за горло берёт уже от того, что я мог не сдержаться, не сдюжить, и лежал бы на земле кверху небу со вспоротыми потрохами, а стервятники сладко склёвывали мою иссякшую жизнь. Оттого что мне не хватило....

Отваги и храбрости. Возьмусь сначала за вторую. Мне кажется, что храбрость больше похожа на браваду, чем на действительное равнодушие к физической боли, и тем более к смерти своей. У них даже изначалье слова почти одинаковое, бравурное – хррр, бррр. В храбрости очень много от позёрства какого-нибудь залихватского балагура перед румяными девками или перед такими же разухабистыми дружками. И основой храбрости часто является не героизм, а дурость. Вместо того чтобы обойти врага с тыла, потеряв может лишний час, но сохранив жизнь – храбрец прёт на врага напрямик, ощерив злобные клыки, а следом за ним, боясь оказаться в трусливых рядах, поднимаются с тоской и его товарищи, тут же под кинжальным огнём теряя бесценные жизни, и души.
А вот отвага действительно справедлива совестлива сердечна. Она приходит, когда больше не на что надеяться. И основой её является стыд, позор пред собой – потому что всё в себе я воспитывал, пестовал тысячи лет от самых давних предовьев, и вот сейчас в этот миг моё истинное нутро должно проявиться во мне. И совершенно неважно – есть рядом люди иль нет, глядят на меня или в сторону – но я сам всё равно буду знать если струшу, я никак не смогу себя обмануть потому что всё в себе чувствую, и даже нагадив от страха в штаны я должен накрыть эту гранату собой, принять своим сердцем пулю чужую – шагнуть, сознавая смерть, в эту преисподнюю ужаса и уже не вернуться из вечности в бренность судьбы. И подспорьем мне станет....

Гордыня. Я часто думаю о ней, потому что меня упрекают как такого-сякого, гордеца. Когда она из добродетели превращается в смертный грех, и бывает ли она вообще добродетельна?
Думаю, что бывает. Вот представьте: столпились вокруг враги с ножами да топорами, а я один почти голый свой срам прикрываю. А они орут – пощады проси! ноги целуй нам! – что вы сделаете, что я сделаю. Я умру – чуствую так. Просто не смогу иначе; ведь подчиниться животному в самом себе всё равно что сесть срать на людной площади, и суметь до конца это сделать, и ещё подтереться. Хоть в нутре своём можно тысячу раз опозориться и дойти до предела скотства, но не дай бог если наружу слезой просочится хоть капля стыда.
А творцам? им тем боле гордыня нужна. Разве можно ставить себе цель быть третьим-четвёртым на творческом поприще, пусть даже вторым? Нет; только лучшим, единственным, которого не было ране на свете и больше господь не создаст. Поэзия живопись музыка стоят на твердыне гордыни и кирпичи из неё подпирают их сбоку.
Да что долго рассказывать – без гордыни б не было иисуса. Так, пришёл мужичок бы, сказал пару слов, и исчез в небытьё – как до него пропадали. Но он верой в своё божество на дыбки поднял мир человечий, он людям сказал что не насекомые твари они – а великие чада господни. Всех повёл за собой; один – мириады.
Смертным грехом гордыня становится, сопротивляясь не порокам соблазна – трусости перед врагом или завидкам чужому таланту – а добродетелям в моей душе. Например, если нужно простить человека из большой любви, иль даже из маленькой дружбы к нему – и она вдруг артачится, срываясь с поводка оскаленно зло – не прощу! потому что я лучше, пусть ползут на коленях! – вот тогда прежде доблестная гордыня превращается в сучье страдание для меня и для близких людей. Мелкая обида, глупая ссора, могут привести к смертной разлуке с любовью, без которой останется только махать крылышками как мотылёк, безмозглый однодневок.
Или взять гордыню верующих людей. Ведь многие, в том числе и церковные иерархи возносят первенство своей религии над другими. Одни говорят – мы православные, а им другие в ответ – нет мы правоверные. И каждая крупная группировка подсчитывает процентное отношение своих и чужих в странах, городах да посёлках. Воевать что ли собрались друг с дружкой? Не дай бог – тогда уж лучше сразу ядерный катапурсис, чтоб самим долго не ждать и жалким дитям в кровище не мучиться.
Хорошо было б уметь пользоваться гордыней только в благих целях, то есть с кнопкой рубильника – захотел, отключил. Да жаль, не получится – ведь если она есть, то уже навсегда крутит счётчик. И рогатый электрик за спиной мой считает должок.

Все мои чёрты характера не рождаются вместе со мной, а вырастают во мне только от общения с остальными людьми. Если бы я жил на пустынном необитаемом острове, то и характером стал похож на растение – траву или дерево – а может на кролика иль хомячка, которых много по острову бегает. Потому что некому было б показать мне, не на что посмотреть: какие они из себя – милосердие доблесть великодушие, лицемерие подлость обман. Добро и зло – это человеческие категории нрава, характера; в пустой, неодушевлённой природной среде нет морали, а только рефлексы, какие бы ни рассказывали легенды про звериную душу.
Мы – люди – помогаем и спасаем друг дружку от богом заложенной в нас доброты, которая может сдохнуть от нашего злобного общения, когда мы кыляемся и шилимся, как ножи затачиваясь друг об друга. Доброта всегда чиста, и даже праведна своими инстинктами, животным порывом – а во зле уже истинный грех, многократно умноженный ложью и хитростью, лицемерием, завистью.
========================
–>   Отзывы (2)

Дагона. Книга первая. Глава 16
25-Nov-14 16:12
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Гордон вёл машину на предельной скорости. Управление предупредило дорожную службу и сыщикам дали зелёный свет на всём протяжении трассы. Заметив автомобиль с зажжёнными фарами и проблесковым маяком, все попутные и встречные машины сбавляли скорость и прижимались к обочине.

— Лари, позвони в службу. Узнай, на каком сейчас участке наш журналист.
Мужчина, сидевший на переднем сидении, снял трубку телефона с панели автомобиля. Набрав номер, он задал этот вопрос дежурному.
— Парень уже недалеко,- сказал Лари, получив нужную информацию от дежурного и положив трубку телефона на место.- Скоро подъедет к птичьему переходу.
— Что за птичий переход?
— Там озёра, а между ними птицы натоптали себе дорожку и ходят к соседям в гости. Вот в этом месте и поставили светофор, чтобы не давить глупых пернатых.
— А ты откуда это знаешь?
— Я здесь вырос. А в Брандоре живёт мой старший брат. У него большая ферма. Он разводит овец.
— А почему ты не остался на ферме?
— Потому, что не баран,- нараспев произнёс голос с заднего сидения.
— Фидли, ещё одно такое замечание, и я тебе все рога пообломаю!- Лари искоса посмотрел на молодого парня, лежавшего на заднем сидении.
— Ну вот. Я его, можно сказать, похвалил. А он почему-то решил обидеться. Гордон, тебе не кажется, что у нашего Лари комплекс? Ему всё время мерещится, что его кто-то хочет обидеть!
Лари замахнулся левой рукой и попытался ткнуть Фидли кулаком в живот. Но тот был готов к такому повороту событий и успел отскочить в дальний угол машины. Вместо живота насмешника кулак Лари вмялся в заднее сидение автомобиля.
— Сидите спокойно,- прикрикнул на них Гордон.- У нас бешеная скорость, а вы как дети потасовку устроили. Вам что, жить надоело?
Лари показал кулак улыбающемуся Фидли. В ответ тот скорчил обезьянью рожу и затряс головой.

— Вчера этот журналист сильно петлял по городу. Мне кажется, он заметил, что мы его ведём,- Гордон потянулся за сигаретой.
— Угу,- кивнул головой Фидли,- потому и прыгнул в колодец.
— Честно говоря, я до сих пор не пойму, как ему это удалось сделать,- прикуривая, сказал Гордон.- Я в это время глядел на него достаточно пристально. Он исчез в тот момент, когда раздался взрыв.
— А может, он знал, когда произойдёт взрыв,- Лари поглядел на Гордона,- и заранее к этому приготовился?
— Конечно, Лари,- убеждённо воскликнул Фидли.- Он подложил под цистерну радиоуправляемую бомбу и пошёл поболтать с пожарником!
Лари хмуро скосил глаза на заднее сидение.
— За каким хреном Борку сдался этот журналист?- неизвестно кому задал вопрос Лари.- Он что, кого-то убил или ограбил?
— Лари, это — шпион. Сто процентов,- ответил ему Фидли.- Ты заметил, как он вчера менял грим?
— Да,- усмехнулся Гордон,- вид у него после пожара был экзотический. Но Борку он для чего-то нужен. Нам приказано следить за ним и днём и ночью. Так что приготовьтесь — придется работать и по ночам.
— А в канализацию он больше прыгать не будет?- спросил Фидли у Гордона, как будто тот знал всё наперёд.- Я туда за ним не полезу. У меня аллергия на такой запах.
— У тебя аллергия на всё, кроме баб и выпивки,- сказал Лари.
Фидли ответил ему широкой улыбкой.
— Чёрт его знает, куда он полезет,- Гордон стряхнул пепел в чуть приоткрытое окно.- Он вертлявый, как угорь. За ним очень трудно следить. Вчера мы прокололись, оставив без внимания его машину.
— Но мы искали его труп,- напомнил Фидли.
— Да. А этот "труп" уехал на своей машине в неизвестном направлении,- подвёл итог Лари.
— Нам нужно менять тактику,- сказал Гордон.- Сельская местность и столичный город — две разные вещи. Я взял рации и нам нужно разделиться. Будем наблюдать за ним с разных сторон. Фидли, как только мы его догоним, ты пересядешь на попутку. Лари, свяжись со службой. Пусть притормозят грузовик, который идёт в Гутарлау.
— И не забудь их предупредить, чтобы машина была повышенной комфортности,- Фидли опять улёгся на заднем сидении.
— Специально для тебя они подберут грузовик с дерьмом,- набирая номер телефона, пообещал ему Лари.

Гордон усмехнулся. Он давно знал этих парней. Они всегда были вместе и, вероятно потому, что прекрасно дополняли друг друга. Лари — рослый, крепкий и немного флегматичный. Типичный сельский парень из провинциальной глубинки. Фидли — худой и щуплый, но очень подвижный и пронырливый. Он уступал Лари в силе, зато был ловок и увёртлив. И, как многие столичные жители, говорлив и ехиден.

— Лари, ты был когда-нибудь в Гутарлау?- спросил Гордон, когда тот положил телефонную трубку.
— Да, пару раз ездил туда с братом на рыбалку. Но это было до того, как там устроили курорт.
— И что оно из себя представляет?
— Не знаю как сейчас, а раньше это был небольшой рыбацкий посёлок. Маленькая церковь, два или три магазинчика, школа и бар. Тихое и спокойное место. Но рыбалка и охота там просто исключительная.
— И ты, конечно, поймал там во-от такую рыбину!- развёл руками Фидли.
Лари тяжело вздохнул, и устало покачал головой.
— Не забывайте,- Гордон затушил сигарету,- что журналист родился и вырос в Гутарлау. Он прекрасно знает эту местность. И, кроме того, у него там много друзей и знакомых. А следить за ним надо осторожно, чтобы не спугнуть. Хорошо, что сейчас на Панка много курортников — будем маскироваться под отдыхающих.
— В такой одежде?- Фидли принял вертикальное положение.- Гордон, ты не мог сказать об этом раньше?
— Одежду, и всё что нам необходимо, купим на месте. Борк не дал мне ни одной минуты на сборы.
Впереди на обочине показались патрульная машина с включёнными огнями и большой рефрижератор.
— Фидли, ну вот как ты и просил,- Гордон выключил скорость и начал притормаживать.- Холодильник в такую жару — вещь просто незаменимая.
Лари довольно захохотал.
— Эх, Лари. Ты снова перестарался,- Фидли пристегнул к поясу рацию.- Ну, куда мне одному столько? Пойдём со мной. Я буду наблюдать из кабины, а ты из кузова.
— Выходи, турист,- Лари обернулся к приятелю, который уже открывал дверь машины.- Шагай веселей, а то замёрзнешь!

Прошло совсем немного времени и сыщики уже спускались в долину с птичьим переходом. Светофор моргнул красным глазом и переключился на зелёный свет. Машины, стоявшие у перехода, начали медленно набирать скорость.
— Лари, возьми-ка бинокль. Посмотри, где там наш объект.
Тот принялся разглядывать идущие впереди машины.
— Вот он,- сказал, наконец, Лари.- И мне кажется, что он собирается остановиться.
— Вот чёрт. Слишком близко подъехали — придется его обойти. Скажи Фидли, чтобы он притормозил рефрижератор на пригорке.
Они проехали мимо стоявшей на обочине машины Герона.

— Вот отсюда мы его и будем разглядывать,- Гордон свернул на просёлочную дорогу, идущую вдоль берега озера.
— Чем занят наш шпион?- спросил он у Лари, который всё это время не прекращал наблюдать за журналистом.
— Парень, кажется, хочет искупаться,- ответил тот.- Он разделся и собирается нырнуть в озеро.
— Дай-ка посмотрю,- Гордон взял бинокль.- Да он уже выскочил из воды. Слушай, а что это за мужик в шляпе и с палкой стоит рядом с его машиной?
Лари снова посмотрел в бинокль.
— Откуда он взялся? Там никого не было! Журналист был один, когда раздевался и шёл к воде.
— А когда мы его объезжали? В машине кто-нибудь сидел?
— Да нет же! Если только этот мужик нее в багажнике ехал. А кроме газетчика у перехода никто больше и не останавливался.
— Что же он, из-под земли, что ли вырос?
— Может это рыбак? Лежал на берегу в траве. Поэтому мы его и не видели.
— Возможно,- Гордон опять взял в руки бинокль.- Он что-то налил журналисту, а тот весь скорчился, как будто замёрз.
— Там же холодные ключи,- захохотал Лари.- В этом месте купаются только "моржи".
— Такая холодная вода?
— Холоднее, чем в проруби. Этот рыбак, наверное, из Брандоры. Подошёл посмотреть, как будет купаться "морж".
— Ну-ка посмотри. Может, ты знаешь этого рыбака?
Лари долго вглядывался в фигуру незнакомца.
— Далековато,- сказал он, наконец,- но мне кажется, что я его вижу, впервые. Хотя, я ведь не могу знать всех жителей Брандоры.
— Да, конечно. Что они там делают?
— Журналист фотографирует рыбака на фоне озера.
— Вот это уже лучше. Борк найдёт способ забрать у парня плёнку. И тогда мы узнаем кто этот рыбак. Смотри внимательнее. Как бы журналист ему что-нибудь не передал.
— Нет, он уже садится в машину.
Гордон взял рацию.
— Фидли, поезжай за нашим приятелем. Только не обгоняй его.

Гордон уже разворачивал машину, когда Герон проехал мимо них по автостраде.
— Слушай, Гордон. Давай подъедем к этому рыбаку. Может, я и впрямь его знаю?- предложил Лари.
— Ладно. Сейчас пропустим Фидли и подъедем.
Пропустив рефрижератор, они повернули к птичьему переходу.
Остановив машину у места купания Герона, они подошли к берегу озера.
— Что за хрен? Где рыбак-то?- Гордон недоумённо крутил головой по сторонам.
— Ты иди по правому берегу, я по левому,- махнул он рукой Лари.
Они разделились и пошли искать незнакомца в шляпе. Через десять минут сыщики встретились у машины.
— Ни рыбака, ни удочек, ни лодки. Вообще никого и ничего!- сказал Лари, удивлённо разводя руками.
— И машин-то ведь не было,- сказал Гордон.- Он не мог никуда уехать. Кроме нас, журналиста и рефрижератора никто ещё не проезжал!
Он бросился к рации.
— Фидли, вы пассажира у перехода не брали?
— Нет, мы никого не брали. У нас спецзадание — мы пассажиров не берём.
— А когда вы проезжали светофор, то на обочине кто-нибудь стоял?
— Да нет же. Никого там не было. Кого вы потеряли?
— Ладно, потом объясню,- Гордон положил рацию на место и посмотрел на Лари. - Он мог сесть только в машину журналиста.
— Гордон, ну я же не слепой! Я хорошо видел, как рыбак стоял на берегу, когда журналист уже ехал по дороге!
Гордон снова схватил рацию.
— Фидли, ты хорошо его видишь?
— Он у меня как на ладони. А что?
— У него в машине кто-нибудь сидит?
— Нет, он один. Если только кто-то не залёг на заднее сидение, как это иногда делаю я. Эй, ребята. Наш журналист решил снова остановиться!
— Не обгоняйте его, Фидли. Он должен постоянно быть в поле твоего зрения. Сообщай мне о каждом его движении,- Гордон повернулся к Лари.
— Бери в багажнике плед и ложись на пол. Нам нужно подъехать к журналисту очень близко.
Гордон достал парик и накладные усы. Вскоре он превратился в пожилого мужчину с седыми усами.

Развернув машину, сыщики помчались вслед за Героном. Обойдя рефрижератор, Гордон сбавил скорость и подъехал почти вплотную к стоявшему на обочине автомобилю журналиста. Тот неподвижно сидел, сложив голову и руки на руль и кроме него в салоне машины никого не было.

Лари, во время разговора Гордона с Героном, затаился под пледом. То ли плед был пыльный, то ли Лари уже где-то успел простудиться, но ему страшно захотелось чихнуть. Он зажал пальцами нос и задержал дыхание. Но желание чихнуть от этого меньше не стало.
"Гордон меня убьёт. Если я сейчас чихну — мне конец!"- с ужасом думал сыщик, из глаз которого уже катились слёзы.
Наконец, машина тронулась. Лари корчился и терпел ещё, сколько мог. И, в конце концов, не выдержав этой пытки, оглушительно чихнул.

— Чёрт, Лари! Ты другое время для этого не мог выбрать?- Гордон опасливо посмотрел в зеркало заднего вида на машину журналиста. Но она была уже далеко.
Лари ничего не ответил. Он никогда ещё не получал такого удовольствия от чихания. К тому же, в носу у него всё ещё свербело.
— Вылезай из укрытия — опасность миновала,- Гордон посмотрел в зеркало на заднее сидение и, увидев лицо встающего с пола Лари, дико захохотал.
Багрово-красная физиономия Лари, мокрая от слёз, с приоткрытыми веками и закатившимися глазами, выражала состояние абсолютного дебилизма. Лари набрал в лёгкие воздуха и чихнул ещё раз.
— Я думал, что вот-вот сдохну,- сказал он, вытирая лицо носовым платком.- И надо же было этому случиться именно в такой момент!
— Ты чуть было не провалил всю операцию,- смеясь, сказал Гордон.
— Я ведь не специально, Гордон. Если бы ты только знал, какая это пытка! Как ты думаешь, он меня не услышал?
— Даже если и услышал, то это вполне мог сделать и я. Главное то, что журналист в машине был один! Понимаешь?
— Бред какой-то! Куда же делся рыбак?
— Исчез, провалился, растворился, утопился! Я не знаю, куда он ещё мог деться. Но нас с тобой обвели вокруг пальца, как маленьких детей! Вот что теперь говорить Борку? Рассказать всё как есть — подумает, что мы с тобой или перепились, или травкой обкурились. Чуешь, чем это пахнет?
Лари молчал.
Гордон свернул на просёлочную дорогу и остановился в зарослях кустарника, сквозь который им было видно автостраду.
— Фидли. Что делает наш репортёр?- нажав кнопку на рации, спросил Гордон.
— Завёл мотор. Сейчас, наверное, поедет дальше.
— Держись пока за ним. Если нужно будет, то мы тебя подменим.
Гордон выключил рацию и стал снимать грим.
— Ну что, Лари,- посмотрел он на своего помощника.- Что нам делать с этим рыбаком?
— Слушай, Гордон,- наконец, ответил Лари.- А зачем рассказывать об этом рыбаке Борку? Они с журналистом просто разговаривали. Ничего друг другу не передавали.
— Да? А если к Борку попадёт эта плёнка? Он ведь сразу спросит нас, чья это рожа на фотографии! Что тогда ему скажем?
— Ну и расскажем всё, как было. Только вот о том, что рыбак вдруг куда-то исчез, мне кажется, говорить не стоит. Нам не то, что Борк — Фидли и тот не поверит! Кстати, ему тоже говорить об этом не надо. Слишком уж он болтливый.
— Да, язык у него, конечно, без костей! Давай-ка забудем, что мы искали этого рыбака. Где он был — там и остался. А мы с тобой поехали за журналистом.

Некоторое время они сидели молча. Гордон курил, а Лари взял бинокль и стал наблюдать за дорогой.
"С этим журналистом постоянные заморочки,- думал Гордон.- То он исчез на пожаре, то сейчас этот рыбак куда-то пропал. А что будет на озере — одному богу известно".

— Вот он,- Лари протянул Гордону бинокль.- Не похоже, чтобы он куда-то торопился.
"Да, так едут люди, которые хотят осмотреться и полюбоваться окрестностями. Но он смотрит прямо перед собой и не крутит головой по сторонам,- Гордон внимательно вглядывался в бинокль.- А может, его кто-то должен догнать. И у них перед Брандорой назначена встреча?"

— Гордон,- послышался из рации голос Фидли.- Он, что там, уснул, что ли? Мы везём скоропортящиеся продукты и давно уже выбились из графика. Свен волнуется, что ему нагорит за это дело.
— Не переживай, Свен,- обратился Гордон к водителю рефрижератора.- Ты выполняешь ответственное поручение Полицейского Управления. И не несёшь никакой ответственности за последствия. Мы оформим тебе все необходимые оправдательные документы.
Гордон отключил рацию и посмотрел на Лари.
— Позвони в Брандору. Пусть служба подберёт нам другой грузовик, который не очень торопиться в Гутарлау,- он отдал бинокль Лари и завёл двигатель.- И посмотри по карте, сколько ещё километров до города.
— Я тебе и без карты это скажу,- Лари положил бинокль в футляр и снял трубку телефона.- До центра города ровно пятнадцать километров.
Гордон вывел машину из укрытия и, не спеша, поехал вслед за Героном и рефрижератором.
— Может журналист пообедать остановиться в городе?- мечтательно произнёс Лари.
— А ты о ком беспокоишься? О нём или о себе?- улыбнулся Гордон.
— Он меня и вчера без обеда оставил! Я весь день пирожки на ходу жевал.
— Работа такая,- изменив голос, с хрипотой произнёс Гордон, и оба сыщика засмеялись.
— Гордон, он опять тормозит!- завизжала рация голосом Фидли.
— Тьфу. Да чтобы он сдох!- Гордон взял рацию.- Фидли, мы за ним последим, а вы езжайте в Брандору. Там тебе подобрали другую машину. Напиши Свену сопроводительную записку и пусть служба поставит на неё свою печать. Дождись нас на выезде из города и поедешь первым.
Лари опять взялся за бинокль.
— Вижу журналиста,- вскоре воскликнул он.- Машину останавливать он не стал и снова набирает скорость. Может, он нас уже вычислил?
— Чёрт его знает,- Гордон прибавил скорость.- Он вчера по городу петлял как заяц, и сегодня ведёт себя, как ненормальный.

Пообедали полицейские агенты в том же ресторане, что и Герон, заняв столик в противоположном углу. Гордон незаметно, но очень внимательно наблюдал за объектом, пытаясь понять, заметил журналист за собой слежку или нет. Но тот вёл себя совершенно непринуждённо и естественно. И, в конце концов, старший сыщик успокоился.

Остаток пути до Гутарлау они проехали без приключений, и Фидли снова пересел в машину Гордона.
— Ну, так кого вы потеряли на озере?- удобнее устраиваясь на заднем сидении, спросил Фидли.
— Никого мы там не теряли,- лениво и равнодушно ответил Гордон, доставая сигарету.- Журналист на берегу разговаривал с каким-то рыбаком, и мы подумали, что рыболов попросил вас или репортёра довезти его до города.
— И что, журналист его тоже не брал?
— Нет, не брал. Наверное, этот рыбак залёг где-нибудь в траве рядом со своими удочками.

Вслушиваясь в этот разговор Лари крутил головой по сторонам, делая вид, что разглядывает магазины и рестораны, мимо которых они проезжали.
— Ну, что Лари. Узнаёшь знакомые места?- спросил Гордон, желая быстрее сменить тему разговора.
— Какой там узнаёшь! У меня такое впечатление, что я здесь никогда и не был!
— Верно. Так оно и было. Ты в тот день так надрался, что уже не отличал озера Панка от лужи рядом со своим домом,- объяснил ему Фидли.
— Гордон, посади его опять в какой-нибудь грузовик,- устало попросил Лари.
Они уже проехали посёлок и следовали за Героном по лесной дороге.
— С грузовиком пока подождём. А вот на дерево тебе Фидли, кажется, придётся карабкаться.
— Зачем это ещё?- нахмурив брови, спросил Фидли.
— Затем, что ты у нас самый ловкий и самый лёгкий. Видишь, куда нас завёл журналист? Не иначе, как дом его отца стоит в лесу. Поэтому, возьмёшь бинокль, рацию и будешь искать себе хороший наблюдательный пункт. А мы с Лари попробуем подобраться к дому поближе.

Гордон выехал на пригорок и остановился. Отсюда хорошо было видно залив и дом, стоявший среди больших деревьев.
— Классное место,- цокнул языком Фидли.- Гордон, может, попросимся к старику на постой? Заодно и за сыном приглядим.
— Забудь об этом,- усмехнулся Гордон.- Борк уже навёл о нём справки в местном отделении и сказал мне, что старик живёт отшельником и никого к себе не пускает.
— Как? Живёт совсем один? А чем же он занимается?
— Пугает заблудившихся туристов,- улыбнулся Гордон.
Фидли и Лари удивлённо и вопросительно посмотрели на своего командира.
— Эта земля уже давно принадлежит ему. Он объявил её заповедником и не пускает сюда никого из отдыхающих. Этот старик — крепкий орешек. Из-за него даже строительство курортной зоны пришлось направить в другую сторону. Борк предупредил, что с ним надо быть очень осторожным — он может выкинуть любой фортель.
— Ого,- Фидли покачал головой.- А когда я залезу на дерево, этот божий одуванчик из ружья в меня стрелять не будет? Очень бы не хотелось получить в задницу заряд крупной соли.
— Старик никогда не нарушает закон, поэтому с ним и не могут справиться. Так что можешь сидеть на дереве спокойно.
— А если он меня сослепу перепутает с каким-нибудь зверем?
— Фидли,- повернулся к нему Лари.- На медведя ты не похож, а обезьяны в этих местах не водятся.
— Ты бы лучше о себе подумал! Что касается меня, то я буду сидеть в нейтральной зоне. А вот тебе придётся нарушить границу частной собственности. Там тебя не то, что солью — крупной дробью могут нашпиговать. И всё будет по закону. Ордера на обыск у нас ведь нет.
— Да,- кивнул головой Гордон.- Ордер на обыск мы получим лишь в том случае, если найдём там вещи, которые ищет Борк. А пока мы действительно вне закона и старик имеет полное право в нас стрелять. Поэтому, при первой же опасности бегите прочь от дома со всех ног.
— А собака в доме есть?- спросил Лари.
— Нет. В прошлом году отец журналиста похоронил старого пса, а нового ещё не заводил.
— А что о нём ещё рассказали Борку?- поинтересовался Фидли.
— То, что он хороший охотник и прекрасный следопыт. Так что, постарайтесь не оставлять после себя никаких следов.
— М-да,- протянул Фидли.- Если сынок нам уже второй день голову морочит, то папаша, мне кажется, будет покруче его.
Они замолчали, глядя на дом, в который им предстояло пробраться.

Заметив что-то, Лари взял в руки бинокль.
— Что там случилось?- спросил Фидли.
— Старик закрывает ворота. А в доме, похоже, разжигают камин.
— О-о, праздничный ужин,- мечтательно произнёс Фидли.- И по рюмочке за встречу, за здоровье, за присутствующих дам...
— Каких дам?- Гордон покосился на Фидли.- Старик давно вдовец, а сын пока ещё холостяк.
— Ну и что? Я тоже холостяк. Но одно другому не мешает.
— Вот и будешь сегодня по-холостяцки дерево обнимать,- улыбнулся Гордон.
— Ты будешь обнимать дерево, а старик тебя из ружья трахнет,- захохотал Лари.
— Что-то ты стал очень разговорчивый?- подозрительно посмотрел на него Фидли.- Посмотрим ещё, из чего старик трахнет тебя.
— Ну, ладно,- закончив смеяться, сказал Гордон,- уже темнеет. Сейчас спрячем машину и подойдём ближе к дому. Лари, возьми микрофон. Поставишь его на окно и сразу назад. Я зайду с другой стороны и дам тебе знать, если что-то замечу. А ты не забудь взять верёвку,- повернулся он к Фидли,- а то свалишься с дерева и сломаешь себе шею. И следи внимательно за домом. Вдруг старик начнёт стрелять из окна.
Гордон развернул машину и, съехав с дороги, спрятал её в густом ельнике. Захватив все, что им было нужно, они направились в сторону дома.

В лесу быстро темнело. Лари остановился недалеко от изгороди, прислонился к дереву и стал ждать сигнала. Из его правого уха торчала капсула наушника соединённая с рацией, а в кармане брюк лежал микрофон с присоской. Благодаря высокой чувствительности, он улавливал звуки по вибрации оконного стекла.
— Я готов,- услышал он голос Фидли.
— Понял,- ответил Лари, и стал ждать сигнал от Гордона.
— Лари, можно начинать. Всё спокойно,- подал голос Гордон.
— Я пошёл,- ответил тот и направился к изгороди.

Высота живой изгороди была не больше полутора метров, и Лари хорошо видел все, что происходит на участке перед домом. Он выбрал место в изгороди, которое показалось ему менее заросшим, и, не отрывая своего взгляда от дома, начал пробираться сквозь кустарник. Десятки шипов впились в его тело. Но он, стиснув зубы, продолжал раздвигать сцепившиеся между собой ветки.
Внезапно по его телу прошла волна дрожи, от которой на лбу выступил пот. И в следующую секунду возник страшный зуд. Он шёл от конечностей и быстро распространялся по всему телу. Сыщика охватило безумное желание чесаться. Он пулей выскочил из кустов и стал корчиться и извиваться, расчёсывая себе всё тело.
— У-у,- тоскливо и жалобно завыл Лари. Он уже ничего не соображал и кроме желания чесаться, ему хотелось только одного — поскорее уйти от этого места.
— Сволочь, сволочь, сволочь,- бормотал сыщик единственное слово, не зная даже сам, к кому оно обращено. То ли к кустарнику, то ли к тому человеку, который соорудил из него изгородь.

Первое время Фидли внимательно следил за домом, глядя на него через окуляры полевого бинокля. Он сидел на ветвях старого дуба, обвязавшись для страховки верёвкой, и держал в левой руке рацию, готовый в любую секунду предупредить Лари. В окне дома Фидли хорошо видел двоих мужчин, которые пересаживались из-за стола к камину. Убедившись, что опасности нет, он перевёл взгляд на Лари и недоумённо застыл. Не понимая, что происходит, он вглядывался в телодвижения своего товарища.
Вскоре Фидли понял, что у несчастного Лари сильный приступ чесотки. А, увидев выражение его лица, Фидли задохнулся от припадка безумного хохота. Он судорожно вцепился в большую ветку, боясь сорваться с дерева. И если бы не страховочная верёвка, то так бы, наверное, и случилось.
Понимая, что ему нельзя шуметь, Фидли хохотал молча. Он трясся как в лихорадке и бился головой о ветку, за которую держался. Вскоре он пересилил себя и прекратил смеяться. Но, взглянув на танцующую походку Лари и его искажённое гримасой лицо, Фидли снова забился в припадке. Масла в огонь подлил Гордон, который в это время находился за домом и не видел, что происходило с Лари.
— Фидли, ну как там? Всё в порядке?- прозвучало в правом ухе у Фидли.
Тот, словно отвечая Гордону, согласно закивал головой. Он не мог выдавить из себя ни одного слова и уже начал подвывать, так же как и Лари.
— Фидли, почему ты молчишь?- встревожено звучал голос Гордона.
Фидли нажал кнопку рации, но смог выдохнуть только слабое "ы-ы".
— Лари, что случилось?
Но Лари давно уже вырвал из уха капсулу, расчёсывая себе голову, и не мог слышать этого вопроса. Бедняга ничего не слышал и почти ничего не видел. Ноги сами несли его прочь от этого жуткого кустарника. А тело натыкалось на встречные деревья.
У Фидли от смеха свело мышцы живота, и он совершенно обессилил. И всё же он сумел включить рацию и прошептать:
— Гордон... Отбой... К машине.
Посидев ещё несколько минут на ветвях, Фидли начал осторожно спускаться вниз, стараясь не вспоминать ни походку Лари, ни выражение его лица.

Гордон выбежал на дорогу и увидел едва заметный в темноте удаляющийся силуэт Лари. Он бросился вслед за ним. Но, не добежав до Лари нескольких метров, остановился. Необычные телодвижения, сопровождаемые стоном и рычанием, насторожили Гордона.
— Лари, остановись! Ты слышишь меня? Лари!
С таким же успехом старший сыщик мог бы разговаривать и с деревом.
Не зная, как ему дальше быть, Гордон медленно пошёл вслед за Лари.
За его спиной раздался хруст сухой ветки — из темноты леса вынырнул запыхавшийся Фидли.
— Гордон, у него сильная чесотка,- делая после каждого слова передышку, сказал Фидли.
— Какая чесотка? Отчего она у него?
— Живая изгородь. Я читал о таком кустарнике. Так и называется — чесоточник. Лари получил приличную дозу этой отравы.
— Чёрт! Что же теперь делать?
— Надо тащить его к озеру. Солёная вода поможет нейтрализовать яд.
— А ты раньше не мог сказать нам об этой гадости?
— Я же говорю тебе, что я только читал о нём, а вижу это растение впервые.
Гордон и Фидли подхватили извивающееся тело Лари под руки и потащили к воде.
Добравшись до озера, они вытащили из карманов его одежды документы и толкнули беднягу в воду.
— Надо его подстраховать, а то ещё захлебнётся ненароком,- торопливо снимая с себя одежду, сказал Фидли.
Оказавшись в воде, Лари сразу почувствовал облегчение и стал погружаться в неё с головой. Рядом с ним плескался Фидли, сочетая полезное с приятным.
— Сволочь,- к Лари вернулась способность говорить и соображать.- Я убью этого садовода!
Фидли захохотал, но, увидев бешеное лицо повернувшегося к нему товарища, поспешно отплыл в сторону.
Гордон присел на камень и закурил.
— Один — ноль,- сказал он, выпустив изо рта облако дыма. Но, вспомнив случай на пожаре, добавил.- Хотя нет, два — ноль. У них сильная команда, ребята, и мы можем вылететь из этого турнира.
— Гордон, мне что-то совсем расхотелось лезть в это осиное гнездо,- натягивая на себя брюки, сказал Фидли.- И Лари, мне кажется, думает точно так же.

Лари молчал. Он разделся прямо в воде и выкинул мокрую и изодранную одежду на берег. Всё его тело было в красных полосах и пятнах. Кое-где кожа была расцарапана до крови.
— И что ты предлагаешь?- Гордон посмотрел на Фидли,- Отказаться? Это означает уйти в отставку без выходного пособия и пенсии. Или у тебя на примете есть работа лучше?
Полицейское Управление не только хорошо оплачивало эту работу, но и предоставляло своим служащим большие социальные льготы. Это была одна из самых престижных профессий в обществе.
— М-да. Любишь кататься — люби и саночки возить,- задумчиво произнёс Фидли и, посмотрев на расцарапанное тело Лари, добавил.- Только вот саночки-то слишком тяжеловаты — не надорваться бы.
— Ну, как, оклемался?- спросил Гордон, выходящего на берег, Лари.
Тот в ответ только устало махнул рукой и повалился на траву.
—Вот что, Фидли,- повернулся к нему Гордон.- Шагай на передовую. А мы сейчас поедем искать Лари одежду. И будь осторожен. Не дай бог у старика бессонница, и он выйдет на тебя поохотиться. Не забывай — у него большой опыт в этом деле. Сообщай мне обо всём, что увидишь и услышишь. Подменю тебя, когда приеду. Пойдём Лари.
Лари с трудом поднялся на ноги и побрёл вслед за Гордоном к машине.
–>

Дагона. Книга первая. Глава 15
29-Oct-14 19:52
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Гутарлау — местечко с этим названием совсем ещё недавно было небольшим рыбацким посёлком, который с незапамятных времён расположился на берегу озера Панка. Далёкий уголок глухой провинции жил своей тихой и размеренной жизнью до тех пор, пока один из заправил туристического бизнеса не решил построить здесь санаторий. Благодаря рекламе, утверждавшей, что вода, воздух и пляжи озера Панка могут оживить даже мёртвого, сюда устремилась многочисленная толпа горожан, желающих поправить своё здоровье.
Здесь действительно было всё, о чём только может мечтать усталый житель большого каменного муравейника. Покой и тишина, чистый воздух, лечебная вода, лес, горы, прекрасная рыбалка и длинные чистые пляжи, на которых с утра до вечера поджаривают свои тела отдыхающие.
Озеро было не просто большим — оно было огромным. Стоявшим на берегу, оно казалось морем, особенно когда было неспокойно. Временами на нём начинался настоящий шторм и люди прятались в уютные и тёплые дома, наблюдая оттуда за разбушевавшейся стихией.
С приходом туристов и курортников посёлок ожил и преобразился. Здесь стали строить новые дороги, магазины, кинотеатры, рестораны и всё то, без чего не может жить городской человек, избалованный цивилизацией. Поток приезжавших сюда на отдых людей не ослабевал круглый год. На зимний период здесь открывались прекрасные горнолыжные трассы, так что курортная лихорадка в Гутарлау почти не прекращалась.
Зато посёлок потерял самое ценное из того, что имел — покой, тишину и девственную природу, именно то, за чем, собственно говоря, и ехали сюда люди. Конечно, после суеты больших и шумных городов Гутарлау всё равно казался райским уголком. Но для жителей посёлка появление огромной толпы отдыхающих, было, подобно набегу саранчи. И рыбалка стала уже не та, и в лесу почти не осталось охотничьих угодий. Птица, зверь и рыба постепенно уходили из этих мест. И бывшим охотникам и рыбакам приходилось приобретать те профессии, которые им предлагала новая жизнь.
"Хорошо, что строительство пошло в другую сторону,- подумал Герон, проезжая по новым улицам посёлка.- Отец не любит суеты. Он всегда жил отшельником. Для него охота и рыбалка — это образ жизни, а не развлечение ".

Но вот посёлок остался позади, и журналист вырулил на дорогу, ведущую к отцовскому дому. Всё сразу стало на свои места. Здесь ему был знаком каждый пригорок, каждое дерево. Отсюда он мог идти до самого крыльца с закрытыми глазами. Герон снова почувствовал себя мальчишкой, возвращающимся из школы туда, где было так уютно, спокойно и привычно.
Подъезжая к дому, он увидел, что участок вокруг дома огорожен живой изгородью.
"Наверное, туристы и здесь бывают. Иначе от кого ему ещё отгораживаться?"
Берег озера, поросший редким лесом и кустарником, изогнулся в этом месте петлёй, образовав очень живописный залив. Благодаря деревьям и большим валунам, торчавшим из воды перед горловиной залива, ни ветер, ни большие волны во время шторма не могли нарушить его покой и тишину. Диким уткам, прилетавшим сюда каждый год, тоже нравился этот уголок. Но Герон не помнил, ни одного случая, чтобы отец стрелял здесь из ружья. Охотники из посёлка знали это и никогда не нарушали установленное правило. Им и без того хватало угодий. Звери и птицы жили в этом месте как в заповеднике и совсем не боялись людей.
Дом стоял на пригорке недалеко от воды, в окружении больших деревьев. Отец постоянно очищал этот участок леса, не давая ему зарастать мелким кустарником и высокой травой. Здесь не было поваленных деревьев, пней и коряг. Даже ночью можно было ходить по лесу, не боясь обо что-нибудь споткнуться. Это место и раньше было похоже на парк, а теперь благодаря плотной и зелёной стене живой изгороди сходство ещё более усилилось.

Въезжая в открытые ворота, Герон увидел в оконном проёме отца и помахал ему рукой. Тот поднял в ответ руку и тотчас исчез в глубине дома.
Закрыв за собой створки ворот, журналист подъехал к крыльцу, на котором уже стоял его отец.
— Ну, вот и я,- сказал Герон, выбираясь из машины.- Ты больше никого не ждёшь? А то может я, напрасно закрыл ворота?
— Нет, кроме тебя я никого сегодня не приглашал. А ворота я сейчас пойду закрою на замок.
— Раньше у нас не было ни замков, ни заборов. Что случилось? Толпа выздоравливающих бегемотов стала топтать нашу лужайку?
— Вот именно! Мало того, они начали жечь костры и мусорить. Пришлось принимать меры. За те три года, что тебя не было, здесь многое изменилось. Ты, наверное, заметил это, когда проезжал посёлок.
— Да, он практически неузнаваем. Но неужели вот это небольшое препятствие,- Герон кивнул головой в сторону полоски кустарника,- способно остановить любопытных туристов?
— Это "небольшое препятствие",- хитро улыбаясь, ответил отец,- способно остановить даже толпу любопытных носорогов. Мой тебе совет — не подходи к изгороди ближе, чем на метр.
Герон скорчил глупую и недоумённую мину.
— Там что, подведён электрический ток?
— Нет, ну что ты. Хотя трудно сказать, что хуже — взяться за оголённые провода или уколоться колючкой этого растения. В народе этот кустарник называют чесоточник, и его шипы содержат вещество, вызывающее приступ чесотки. Яд совершенно безвреден для организма, но пятнадцать минут кошмара обеспечит каждому, кто наткнётся на иголки такого растения. Обычно достаточно одного "сеанса", чтобы человек стал обходить кусты чесоточника за километр.
— Как же ты его выращивал и подстригал?
— Пришлось подобрать одежду, которую трудно проколоть даже шилом.
— Значит всё же можно пробраться сквозь изгородь?
— Конечно. Но никто из отдыхающих почему-то не ходит по лесу в костюме пожарника.
— На тебя в полицию случайно не жаловались?
— Жаловались. И совсем не случайно! Но я заранее всех предупредил. В лесу и на изгороди закрепил таблички и указатели. Поставил в известность руководство санатория и полицию. А на своей земле я имею право выращивать всё что захочу.
— Да, видно они тебя достали!
— Я совсем не против, когда люди гуляют по лесу. Но это же — варвары. Они всё ломают, жгут и оставляют после себя кучи мусора. Слова на них не действуют. Пришлось перейти к телесным наказаниям.
— И каков результат?
— Оказалось, что чесотка убедительнее всяких слов. Им даже строительство пришлось направить в другую сторону. А ведь первое время строители приходили ко мне с предложениями купить дом и участок. Предлагали большие деньги.
— Ты у них наверно как кость в горле?
— Как колючка в заднице.
Посмеявшись, они стали переносить вещи Герона.
— Поставь машину в гараж,- сказал отец, когда они занесли все вещи,- а я пойду закрою ворота, и мы поужинаем. Да, и захвати оттуда дров для камина.
Герон набрал охапку сухих поленьев и вошёл в дом.

Он не был здесь с того времени, как поступил на работу в "Ежедневные новости". Но в доме ничего не изменилось. Отец никогда не переставлял мебель и редко покупал новые вещи. Он жил в своём, особенном мире и настолько привыкал к окружавшим его предметам, что они становились частичкой его самого. И никто на свете не смог бы заставить его расстаться с ними. Герон даже не знал, сколько лет той или иной вещи в доме. Он помнил только то, что они были здесь всегда. И, трогая их сейчас руками, журналист понял, что они давно стали для него родными. Он с ними родился и вырос, совершенно их не замечая, и лишь после долгой разлуки осознал, как они для него дороги.
Весь первый этаж состоял из одной большой комнаты. Это была и кухня, и столовая, и гостиная. Небольшое пространство, обозначенное коротким простенком, создававшим лишь видимость отдельного помещения, служило для приготовления пищи. У противоположной от входа стены стоял камин и два мягких кресла. Центр комнаты занимал массивный овальный стол со стульями. Слева от входа начиналась лестница, ведущая на второй этаж. Там находились две спальные комнаты. Под лестницей стояли два книжных шкафа и большие напольные часы. Голова оленя с ветвистыми рогами, перекрещенные ружья с кинжалом и три картины в резных рамах завершали нехитрый интерьер этого жилища.

Пока Герон разжигал камин, отец стал накрывать на стол. Из открытых кастрюль и сковородок потянулся аппетитный запах приготовленной пищи.
— Чувствую, что ужин у нас сегодня будет царский,- вдыхая дразнящий аромат, сказал Герон.
— Должна же закуска соответствовать тем медалям и звёздочкам, которые нарисованы на этой бутылке,- ответил отец, разглядывая привезённый сыном коньяк.

За столом они говорили о местных новостях. О тех изменениях, что произошли за это время, об их общих знакомых, о работе Герона и его жизни в городе. Отец пока не спрашивал о посылке, и Герон решил не торопиться с этим разговором. А когда они, прихватив с собой коньяк, сели у камина и журналист уже собрался спросить об этом отца, тот вдруг настороженно повернул голову к открытому окну, явно к чему-то прислушиваясь.
— Что там такое?- спросил Герон, глядя на отца.
— Птицы,- ответил тот.- И они говорят, что в лесу кто-то ходит. Пойдём на второй этаж. Там у меня наблюдательный пункт.
Они поднялись в спальную комнату отца.

Из неё выходило два окна. Одно на озеро, другое на лес и дорогу в посёлок. У этого окна стояла тренога с укреплённым на ней большим биноклем. Отец покрутил по сторонам биноклем и, отойдя от него, жестом пригласил Герона поглядеть в лес.
Прильнув к окулярам, тот увидел странную фигуру. Она удалялась от них, корчась и извиваясь всем телом, на ходу расчёсывая руки, шею и туловище. Телосложение мужчины показалось журналисту знакомым, и он наблюдал за пришельцем, пытаясь понять, кто этот человек. Наконец, мужчина повернул голову в сторону их дома. Это был полицейский агент, следивший за Героном в столице.
Герон выпрямился.
"Ах, Борк. Ну и лиса!"- думал он, глядя на удаляющийся силуэт, который на ходу исполнял танец живота.
— Этот человек тебе знаком,- понял отец.
— Я не знаю, как его зовут, но я знаю кто он. И ещё я знаю, кто его сюда послал.
— Это связано с твоей посылкой,- отец не спрашивал, хотя фраза вполне могла прозвучать как вопрос.
Герон кивнул головой. Он всё ещё глядел в окно и жалел, что расслабился в дороге, поверив Борку.
— Я думаю, тебе пришло время обо всём мне рассказать.
— Да, конечно. Собственно за этим я к тебе и приехал.
— И правильно сделал. Пойдём греться у камина.
Они спустились вниз и заняли свои места у огня.
— Нас никто не может подслушать?- спросил Герон, наливая коньяк в рюмки.
Отец снова повернулся к раскрытому окну и замер, вслушиваясь в лесные звуки.
— Нет. Твоему знакомому сейчас совсем не до этого. Он уже далеко отсюда.

Герон стал рассказывать о своих приключениях. О карнавале, о землетрясении, о пожаре, о статуэтке и рубине. Умолчал он лишь о своём двойнике, в существование которого и сам ещё не совсем верил.
Отец слушал его, глядя на языки пламени в камине, изредка бросая на сына короткие взгляды. Герон, рассказывая эту историю, тоже смотрел на огонь. И, вспоминая эпизод за эпизодом, он поймал себя на том, что снова некоторые моменты видит словно бы стороны. Глазами своего двойника.
Он замолчал. Его осенила вдруг внезапная догадка. Журналист понял, что ему в это время нужно вспоминать звуки, запахи и все свои ощущения, чтобы двойник вышел из тени!

— Отец,- Герон, наконец, решился задать волнующий его вопрос.- Тебе не кажется что сын у тебя не совсем нормальный?
— Не волнуйся,- усмехнулся тот.- С головой у тебя всё в порядке. Главное не то, какой ты есть на самом деле. Главное, чтобы люди окружающие тебя не заметили, что ты от них сильно отличаешься. В мире всё условно и относительно. Нужно всего лишь играть по правилам того общества, в котором живёшь. Иначе, будешь выглядеть белой вороной, и тебя объявят вне закона. На костре сжигали не только сумасшедших, но и тех, кого не смогли или не захотели понять. Чтобы быть незаметным в толпе, нужно слиться с ней воедино и не выделяться на общем фоне. Или быть над толпой, вне её досягаемости.
— Детектив меня в чём-то подозревает, только я пока не пойму в чём.
— Единственное, за что тебя могут арестовать — это за то, что ты взял камни из машины. Не оставил ли ты там какие-нибудь улики?
— Я старался этого не делать. Хотя меня ведь никто не учил конспирации, и быть хорошим шпионом.
— Человека можно научить колоть правильно дрова, и то не всегда. А быть хорошим шпионом научить невозможно — им надо просто родиться. Если тебя до сих пор не арестовали, то это означает, что они или не знают о том, что камни взял ты, или у них недостаточно улик против тебя. Есть и ещё вариант. Сыщик знает или подозревает, что камни взял ты, но не знает, где они сейчас находятся. И он следит за тобой, чтобы с твоей помощью их найти.
— Чёрт! Выходит, что я сам сюда их и привёл! Шпион из меня весьма паршивый!
— Не беспокойся. Здесь они ничего не найдут. А спросят тебя о посылке, говори, что выслал мне коньяк и блёсны. Ты не заметил, когда за тобой снова начали следить?
— Сегодня утром в городе и когда я выехал на автостраду "хвоста" точно не было. А после этого, честно говоря, я и не наблюдал.
— Ну, ничего. Зато теперь мы знаем, что они здесь. А лес — не город. Спрятаться в нём невозможно. Здесь они у нас как на ладони. А теперь объясни мне, зачем ты взял драгоценности из машины?
— Я и сам не знаю! Но действовал я тогда не как вор, а скорее как сыщик. Рубин для меня был вещественным доказательством того, что произошло на карнавале. И, как оказалось, я не ошибся. Рубин и статуэтка в квартире сами соединились в одно целое. Мне кажется, они принадлежат тому человеку в капюшоне. А если это так, то Корвелл по отношению к нему тоже вор. А как назвать вора, который украл у вора?
— Вор в квадрате,- засмеялся отец.- Ну, хорошо, а зачем ты взял бриллиант?
— Вот здесь я действительно промахнулся. Он помог понять, как расплавилось колье, и мне, конечно, нужно было оставить его в машине. Но в том состоянии я был просто неспособен что-то анализировать.
— Ладно, дело сделано. А прошлое нужно вспоминать лишь для того, чтобы думать о будущем. Что ты теперь намерен делать?
— Я думаю, что мне нужно вернуть вещи их настоящему хозяину. Но кто он такой и как его найти, я пока не знаю. Если это человек в капюшоне, то он может выследить меня быстрее, чем Борк. Ведь он невидимка и умеет притягивать камень на расстоянии. И я не знаю, на что он ещё способен и стоит ли мне его опасаться.
— Невидимка он, как ты убедился, для всех кроме тебя. А притянуть камень, который уже находится в руках у бога, я думаю, и ему не под силу.
— Почему ты решил, что это божество?- Герон пристально посмотрел на отца.
Тот подбросил в камин несколько поленьев, налил в рюмку коньяк и снова сел на своё место.
— Посмотри внимательно на огонь,- сказал отец после того, как сделал небольшой глоток из рюмки.
Герон перевёл взгляд на камин.

Языки пламени вырывались из-под новых поленьев, разрастаясь всё с большей силой. Вскоре они стали напоминать ореол из крыльев. Вспыхнувший в центре огонь, внезапно принял форму сидящего человека с сияющим шаром в руках. Это длилось всего несколько мгновений.
— Что это значит?- Герон смотрел на отца широко раскрытыми глазами.
— Это значит, что тебе предстоит ещё многое узнать,- медленно и тихо произнёс отец.- Но не пытайся понять всё сразу. На это нужно время. Вот, пожалуй и всё, что я могу тебе сказать!
Журналист сидел в кресле совершенно сбитый с толку. Он понял, что отец знает многое из того, что Герон пока не в состоянии воспринять. А тон, которым отец произнёс эти слова, давал ясно понять, что сыну придется самому во всём разбираться. Отец лишь будет рядом и поможет в трудную минуту.

— А где сейчас статуэтка?- после долгой паузы спросил Герон.
— Её здесь нет. Она в надёжном месте. Я думаю, что нам нужно пойти завтра на рыбалку и позволить твоим "друзьям" погостить у нас в доме. Среди твоих вещей нет ничего, что могло бы их заинтересовать?
— Нет, все вещи новые. От старой одежды я избавился ещё в городе.
— Тогда давай пожелаем друг другу спокойной ночи. Утро вечера мудренее,- отец встал с кресла.- Я принесу тебе в спальню мазь. Перед сном смажешь ею руки и голову. Она поможет восполнить твои потери.
Уже поднимаясь по лестнице, Герон обернулся к отцу, закрывавшему окно.
— Скажи, отец. А наш учитель всё ещё живёт в посёлке?
— Его похоронили в прошлом году, осенью.
— Он чем-то болел?
— У него остановилось сердце. Он умер в свой день рождения.
— Какое это было число?- с замиранием спросил Герон.
— Двадцать пятое октября,- отец уже закрывал входную дверь.
Журналист стал медленно подниматься по лестнице.
"Это был не сон! Это был не сон!"- стучало у него в голове.
"Но почему отец никогда мне об этом не говорил?.. Да потому, что даже сейчас он не говорит всего, что знает! Я должен понять всё сам. Другого пути у меня нет".
В спальне он натёр мазью больные руки и свою свежую лысину. У мази был тонкий и приятный запах. Герон даже не спросил отца, из чего она приготовлена. Аромат дурманил и расслаблял. Журналист закрыл глаза и стал вспоминать свой кошмарный сон.

Начал он с того места, когда вошёл в лес.
Через некоторое время стали проявляться все запахи и звуки окружавшие его.
Вот вспорхнул кулик, но Герон уже наблюдал не только за ним, но и за собой, глядя на всё происходящее откуда-то сбоку. Вот мальчишка бросился за птицей через зелёную лужайку и провалился в трясину. Его маленькое тело испуганно и судорожно барахталось в жиже, погружаясь в неё всё больше и больше.
Время остановилось в тот миг, когда на поверхности болота осталось только лицо, и из открытого рта вырвался этот леденящий кровь вопль. Лицо застыло искажённой маской в окружении болотной жижи. На одной ноте остановился звук. Вся природа вокруг словно окаменела, превратившись в картину, написанную рукой талантливого художника.

Герон не знал, сколько длилась эта пауза. Он чувствовал, что всё происходящее не имеет никакого отношения ко времени. Это мог быть час или два, а могло быть всего лишь одним коротким мгновением.
Над головой утопающего вдруг появилось светлое пульсирующее облако. Меняя свою форму и переливаясь, оно спускалось к лицу и, подойдя вплотную, стало вливаться в него через открытый рот. Герон почти физически ощутил, как это облако включило в нём какой-то механизм, бездействующий до этого времени. Он почувствовал, как напряглись его мозг и тело. С лица медленно сползла маска ужаса.

Вскоре трясина стала раздвигаться в стороны, пока не образовалась воронка, в центре которой висело в воздухе тело мальчишки. Бессознательное тело начало приподниматься и двигаться в сторону берега.
Приняв горизонтальное положение, оно мягко и плавно опустилось на твёрдую землю.
Рот всё ещё был полуоткрыт, и из него стало выходить светлое облако, которое, задержавшись на некоторое время, растворилось в воздухе.
Мокрое и неподвижное тело Герона лежало на холодной земле до тех пор, пока не прибежал его отец. Сняв с себя куртку, он завернул в неё сына и понёс домой.
–>

Дагона. Книга первая. Глава 14
27-Oct-14 18:58
Автор: evkosen   Раздел: Проза
Утром в главном Храме поднялся переполох — перестала светиться одна из шести звёзд на золотом обруче, венчающем голову большой статуи Нарфея. Они всегда горели ровным мерцающим светом, и через каждый час одна из них вспыхивала ярким огоньком, который отражался на гранях священного шара в руках бога.
Сабур помнил то время, когда на границе стояли высокие столбы с кристаллами и звёзды зажигались одна за другой, пробегая по обручу блестящей змейкой. После Великой бури остались лишь шесть стражей. Им не страшны ураганы и смерчи, потому что они надёжно спрятаны в своих тайных часовнях. Так же как и раньше они посылали сигналы в храм, каждый в своё время, но связи между собой у них уже не было.

Когда погасла звезда на обруче, Сабур почти физически ощутил то возмущение, которое шло с границы. Он поднялся под купол в часовню и стал глядеть в волшебное зеркало. Сабур увидел скалистую гряду на границе песков. Там метались испуганные люди, под ногами которых тряслась и дыбилась земля. Именно в этом месте находился алтарь одного из стражей.
Архиепископ приказал святым отцам узнать, что произошло в часовне стража на границе. Хотя сам уже понял, что кто-то вынул из рук статуэтки священный шар и тем самым нарушил баланс природных сил, который тот поддерживал и охранял.

Святым отцам и некоторым жрецам не нужно было ходить по тоннелям. Обладая способностью левитации, они могли летать в них с большой скоростью. Вернувшийся к обеду посланник, сообщил о том, что кто-то проник в часовню и похитил стража. Вор сумел не прикоснуться к алтарю, иначе он остался бы там навсегда.
Сабур пришёл в ярость. Вор осквернил священное место, украл стража и вынул шар из его рук, и при этом он знал, как опасно приближаться к алтарю. Неужели это был кто-то из его народа? В это трудно было поверить. Но кто бы это, ни был, он должен быть наказан, и Сабур поднял вихри и смерчи, направляя их в сторону границы.

Когда закончилась буря, он снова заглянул в зеркало, и убедился, что от присутствия людей не осталось и следа. Теперь он будет посылать туда ураган всякий раз, как только заметит там людей. И так будет продолжаться до тех пор, пока страж и шар не вернутся на своё место.

Архиепископ не боялся потерять эти реликвии. Жрецы найдут их под землёй или под водой на любой глубине. А сломать, расколоть или распилить ни то и ни другое было просто невозможно. Священные шары, стражей, кристаллы, волшебное зеркало и многое другое создал когда-то сам Нарфей. И не было на этой планете силы, которая могла бы эти вещи разрушить или причинить им вред. Они исчезнут лишь тогда, когда Дагона нырнёт в "чёрную дыру".
Обладая способностями, о которых не подозревали даже святые отцы, Сабур мог легко отыскать пропавшие реликвии в тот же день. Но его сознание жило уже другими категориями и не опускалось до мирской суеты. Проникнув в прошлое и будущее, он осознал смысл бытия. И теперь его душа стремилась к другим вершинам, туда, где он был ещё только учеником, познающим первые законы Вселенной. А здесь, на Дагоне, пусть всем занимаются святые и жрецы. Им тоже нужно тренировать и оттачивать свои способности. Он вмешается лишь в том случае, когда увидит что жрецам не под силу решить эту задачу.
Сабур спустился к ожидавшим его святым и объявил им свою волю. Они должны сами решить, кого из жрецов послать на поиски стража.
–>   Отзывы (1)

Наталина
27-Oct-14 18:58
Автор: лина   Раздел: Проза
Из цикла « Истории жизни»
От автора
Эта история не является Из цикла « Истории жизни»
От автора
Эта история не является автобиографической повестью, правда и вымысел здесь тесно переплетены.

Посвящаю светлой памяти Лины Кавальери
Наталина
27.05.2012


Чудный голос Наталины Корелли завораживал слух посетителей кафе-шантана в центре Парижа. Они частенько заходили сюда, чтобы услышать ее. Кабаре украшали ковры, картины малоизвестных художников, головы оленей. Зал был обставлен мебелью семнадцатого века, стены отделаны ореховыми панелями, с толстых потолочных балок свисали фонари.
Одета Наталина была в шикарное платье, расшитое стразами. Она пела мелодичные куплеты любовных неаполитанских песенок, втайне мечтая о большой сцене. Все свои выходные она посвящала работе над развитием голоса. В детстве учитель музыки, живший по соседству, услышав ее, предложил бесплатно дать несколько уроков пения. С тех пор у нее появилась цель в жизни – стать оперной примадонной. По ночам в страшных снах Наталине снились строгие монашки из приюта Римской католической церкви, куда ее в пятнадцать лет определило государство после гибели ее родителей на пожаре.
Этот чудный цветок Италии выступал перед полупьяной, развязной публикой. Один лишь горячий поклонник Наталины не ел и не пил, а заворожено смотрел на предмет своего восхищения. Несмотря на « низкое» происхождение юная итальянка обладала благородными чертами лица, величавой и в то же время изящной фигурой. Отличная грация и артистический талант выделяли ее среди певичек шантана.
Кто же был этот поклонник? Станислав Добржанский, выходец из старинной дворянской семьи. В 1901 году он был выпущен из Морского корпуса Царского Села мичманом и командирован на родину в Севастополь. В 1905 году окончил Санкт-Петербургский учебный воздухоплавательный класс. В конце 1908 года русский офицер прибыл в Париж - авиационную столицу мира тех лет и законодательницу мод в авиации- для обучения и получения диплома пилота. Гуляя по улицам Парижа, Стас совершенно случайно купил открытку с изображением высокой, стройной брюнетки. Его поразили природное изящество девушки, глубина ее прекрасных темных глаз. Незнакомка напомнила ему доброго ангела из рождественской сказки. И он решил отыскать ее, во что бы то ни стало.
Теперь, слушая ее, Стас понимал, что Наталина не только похожа на ангела, но у нее и ангельский голос. Сегодня он послал ей в гримерную огромную корзину алых роз с запиской на французском языке: « Жду вас завтра около пяти вечера на мосту, дивная роза».
Конферансье в сером сюртуке, застегнутом на все пуговицы, черном галстуке, вышел на подмостки кабаре и громко объявил:
- Наталина Корелли! Звезда нашего шантана!
Публика, стоя, дружно рукоплескала.

***
- В Мессинском проливе наблюдается сильный скачок плотности между соленой водой Ионического моря и опресненной водой Тирренского моря. Когда скорость попутного ветра возрастает, в проливе возникают волны высотой до шестидесяти метров. В северной части пролива есть сужения, где они выходят наружу, вызывая сильные водовороты. Эти места называют Сцилла и Харибда. Послушайте, как о них писал Гомер в своей « Одиссее»:
В страхе великом тогда
проходили мы тесным
проливом;
Сцилла грозила с одной стороны;
а с другой пожирала
Жадно Харибда соленую влагу:
когда извергались
Волны из чрева ее, как
в котле, на огне
раскаленном, - говорил с увлечением Стас Добржанский, держа за руку Наталину на мосту через Сену.
У Стаса внутри кипела непреодолимая страсть обладать этой удивительной красивой женщиной, а он говорил совсем о другом. Его голос звучал мягко. Невысокий брюнет с курчавыми волосами и гордой осанкой умел произвести впечатление на женщин внешним лоском, манерами. Стас ожидал чего-то в будущем, жил настоящим,( поставить точку запятой) рано лишившись родителей, надеялся только на себя. В детстве Станислава в основном воспитывал гувернёр-англичанин, оказавший самое сильное влияние на его судьбу. Именно он прочитал мальчику романы Жюля Верна «Таинственный остров» о полёте на воздушном шаре и « 20 000 лье под водой» о капитане Немо. С того времени Стас мечтал о море и не просто о море, а о полетах над морем.
Во Франции Станислав устроился в авиашколу, созданную братьями Райт под Парижем. Много времени проводил на аэродроме Жювизи под Парижем.
Наталина никогда не слышала о Гомере, ничего не знала об его « Одиссее». Но ей так приятно было слушать Стаса. Она не сводила с него влюбленных глаз. Любовь жила в ее сердце чистая, настоящая. Чем она могла похвастаться перед ним, умным и образованным мужчиной с чистой душой и горячим сердцем? Только своей необыкновенной красотой, которая с каждым днем расцветала все пышнее и пышнее. В юности она победила в конкурсе красавиц во время римского карнавала и удостоилась титула королевы красоты. О том, что нужда заставляла ее в детстве торговать апельсинами и фиалками на улицах Рима, Наталина предпочитала умалчивать.
За три короткие встречи Наталина успела влюбиться в Стаса без памяти. Она раскрыла ему свою тайну о семилетнем незаконнорожденном сыне Леоне, отцом которого был друг хозяина кабаре. Месье Жан воспользовался своим могущественным положением и принудил Наталину к интимным отношениям. Малыш жил в пригороде Парижа в семье ее подруги Николь. У Николь было двое дочерей, и она давно мечтала о сыне. Наталина помогла ей осуществить ее мечту. Молодая певица навещала малыша раз в месяц, под видом дальней родственницы его матери.
Русский офицер и красавица- певица встречались почти каждый день. Стас дарил ей огромные корзины роз в гримерную, передавал конфеты. Через месяц их знакомства Стас сделал ей предложение и она согласилась.

***
- Стас, милый, все будет хорошо, - еле сдерживая слезы, шептала Наталина, сидя у изголовья любимого в госпитале на окраине Парижа.
Она навещала больного каждое утро и просиживала у его постели до полудня. Созерцание красоты любимой придавало Стасу сил.
В апреле 1909 года Станислав Добржанский совершил свой первый самостоятельный вылет на аэроплане »Райт». Первый полет длился недолго: из- за неправильного движения рулями Стас опустился слишком резко и довольно сильно расшибся. Пострадал и аэроплан. Физически здоровый, крепкого телосложения, хороший спортсмен Станислав Добржанский сумел быстро оправиться от ран и ушибов. Через месяц он вновь устремился в небо. Небо манило его необъятной далью, открывало невиданные ранее пейзажи. Поднимаясь ввысь, Стас чувствовал себя одновременно неземным существом- сыном Солнца и человеком – птицей. Железная воля и неукротимая энергия – главные черты характера любимого Наталины.
Ему еще не раз пришлось падать, расшибаться и ломать аппараты. Но он не унывал... Чинил поврежденные аппараты и снова предпринимал полеты.
Несмотря на отсутствие диплома пилота, Добржанский принял участие в авиационных соревнованиях в Каннах, по итогам которых в июле 1909 года комиссар аэроклуба Франции выдал ему диплом пилота-авиатора.
Наталине пришлось отказаться от карьеры певицы ради любви. Потому как русский офицер, женившийся на актрисе, принужден был оставить службу по законам царской России. В начале августа 1909 года венчание Наталины и Стаса происходило в русской церкви св. Александра Невского на улице Дарю в Париже. Наталина Корелли приняла православие. С тех пор Стас называл ее Наташей.

***
- Плачет Наташа по ночам, белугой воет, а днем грустная такая, что-то не по-нашему целый день напевает у себя в комнате. Выходит только к обеду в столовую. Сама мучается и меня мучит. Устала я, Стасик,- вполголоса жаловалась внуку Аполинария Аристарховна, единственная родственница Станислава.
- Стоило мне на две недели покинуть чудесный цветок Италии и он завял на берегах Днепра, - тяжело вздохнув, с иронией произнес Стас
После того как его родителей убило молнией во время морской прогулки на лодке, бабушка Поля заменила ему и отца, и мать. Милая старушка всегда старалась окружить его теплом и заботой, в то же время следила, чтобы он соблюдал строжайшую дисциплину во всех своих делах.
Стас очень любил свою бабушку. Святость и любовь всегда жили в ее сердце, в ее легко ранимой душе. Именно она научила его жертвовать собой во имя других. Неудивительно, что медовый месяц бравый авиатор решил провести в доме бабушки в Херсоне, небольшом провинциальном городке на юге Малороссии, родине своей матери. Однако по делам службы ему срочно пришлось уехать в Севастополь и прервать брачную идиллию.
Пытаясь скрасить свое одиночество, Наталина любила проводить время во флигеле в глубине сада. Ее комната была заставлена вазонами с фуксией, любимыми цветами бабушки мужа. Вечером в саду стоял резкий осенний воздух. В то время как Аполинария Михайловна с упоением читала в постели польские романы Крашевского, Наталина гуляла по саду и распевала оперные арии. Девушка не смогла распроститься с желанием распевать. Она представляла себя на сцене театра в Лиссабоне, исполняющей партию Тоски в опере ее соотечественника Пуччини. Это был ее любимый композитор. Несчастная любовь Флории и Марио не могла оставить певицу равнодушной. Наталина мечтала выразить перед зрителями весь трагизм последней сцены, когда Флория бросается с крыши замка вниз.
Наталина тяжело переживала свой переезд в Россию, ей не хватало ее любимых апельсин, простого общенья, музыки, шума и веселья. Тихая жизнь не для нее! Королева подмостков жаждала славы, толпы поклонников и громогласного рукоплескания, признания ее таланта. Она так и не смогла выучить русский язык, знала только простые слова: спасибо, пожалуйста, здравствуйте и до свидания.

***

С благоговейным трепетом Стас поглаживал рукой нежную кожу на обнаженном бедре любимой. Он искренне восхищался совершенством линий ее тела. « Ты – настоящая богиня!», - говорили его глаза. Но отсутствие красноречия лишало его возможности высказать свои мысли вслух. Молодые супруги жили в одном из номеров петербургской гостиницы. Станислав хотел скрыть свою Наташу от театра и столицы. Не вышло! Благоухающий цветок Италии требовал экзотических условий! Станислав преподавал в Санкт-Петербургском учебном воздухоплавательном классе, его любимая жена начала брать уроки оперного пения в школе Мадалены Мариани - Мази, знаменитой итальянской певицы, которая приехала в Петербург в 1888 году на гастроли, да так и осталась в Северной столице, затем переселилась в Царское Село, где открыла курсы пения. Наталина решила профессионально освоить сложнейшую технику бельканто.

***
Обливаясь горькими слезами, Наталина в траурной одежде полулежала на диване, где всего лишь месяц назад предавалась любовным забавам с горячо любимым мужем, ныне покойным. Прошла неделя с похорон Стаса. Он погиб летом 1910 года в Севастополе после неудачной попытки оторваться от морской поверхности на поплавковом варианте аэроплана «Антуанетт». Похоронили Станислава рядом с могилой его родителей в Херсоне возле церкви Всех Святых.
В двадцать семь лет Наталина стала вдовой.
С тоской в сердце Наталина взяла с туалетного столика фотографию любимого. Элегантно одетый молодой человек, стоявший у края гондолы воздушного шара с очень довольным и независимым видом, смотрел на нее. Пять лет назад Станислав по зову сердца был в Женеве на Национальной промышленной выставке. Там его внимание привлек огромный аэростат. Желающие могли за несколько франков занять места в гондоле корзине, и воздушный шар поднимал их на два три десятка метров к облакам. Шар постоянно рвался ввысь, с трудом сдерживаемый тросами. Стас, любитель острых ощущений, занимал место в гондоле несколько дней подряд. И даже сфотографировался. Эту фотографию он отправил бабушке в Херсон. Апполинария Аристарховна подарила ее Наталине на прощанье. Еще у Наталины осталось два письма от любимого. Одно из них начиналось словами: «Ma bien douce amie, je ne pense qu’au bonheur d’être auprès de toi...» 1
1 Мой нежнейший друг, я только и думаю, что о счастии быть около тебя (франц.).

Наталина несколько раз пыталась дочитать его до конца, но слезы застилали глаза. Душа разрывалась от боли. Что у нее осталось от него?! Одни лишь светлые воспоминания!
***
- Моя милая орхидея, вы очаровательны! Дитя мое, вас ожидает блестящее будущее . Будьте моей женой, одно ваше слово и перед вами откроются залы не только петербургского « Аквариума» , но и Ла-Скала , - голосом полным страсти молил о взаимности Наталину сам "король баритонов и баритон королей", известнейший итальянский певец Маттиа Баттистини. Он любил Россию большой любовью и пел в ней уже долгое время.
Менее года понадобилось Мариани - Мази и ее ученице для постановки голоса Наталины. Профессор пения сделал из ее скромного голоса вполне профессиональный оперный голос, с определенными техническими достоинствами.
Однажды во время урока пения в комнату вошел Баттистини, красивый мужчина с пышными усами, и не смог устоять перед чарами красавицы Наталины.
- Мы можем быть лишь друзьями, - сдержанно добродушно ответила Наталина, чувствуя необычайную силу своей красоты.
- Я согласен, - громогласно ответил маэстро.
В то же мгновение Наталина поняла, что обрела то, чего ей так долго недоставало. Протекцию! Живое рекомендательное письмо!
« Король баритонов» стал ее другом. Маттиа Баттистини впервые назвал ее Линой. Дебют Лины Корелли как оперной певицы состоялся в конце 1910 года в Лиссабоне, как она и мечтала. Но это выступление закончилось полным провалом: зрители свистели и топали ногами, а на следующий день газеты напечатали ужасные рецензии. Лина еще усерднее принялась за занятия. Слова « Никогда не сдаваться « стали главным девизом ее жизни.
Уже через два месяца состоялось успешное выступление Корелли в качестве оперной примадонны в Санкт-Петербурге. « Какая чудная у нее мимика! Сколько музыкальности и темперамента в ее фразах!» - шептала респектабельная публика в зале. Ее успех в опере Верди «Травиата» был ошеломительным! В конце представления зал разразился овациями. Лина тут же получила ангажементы на будущий год от московского импресарио Шарля Омона и Георгия Александрова, владельца фешенебельного петербургского «Аквариума». Влюбленный маэстро Баттистини руководил ее оперной карьерой, неоднократно выступал с ней в спектаклях.
Голос Лины Корелли креп, игра на сцене становилась все более привлекательной, драматичной, захватывающей. Число поклонников росло. Ей рукоплескали в Милане, Петербурге и Варшаве. Имя Лины Корелли на афише гарантировало стабильный доход антрепренерам. Восторженные студенты носили ее на руках: от вокзала до гостиницы и от гостиницы до театра. Лина опровергла «старую истину», что красивая женщина не может быть талантливой...
***

Начало декабря 1911 года. Метрополитен-Опера в Нью-Йорке. Зал переполнен. Публика гудит. Это благоговейный почтительный шум. Наконец, появился дирижер, послышались первые звуки увертюры. Поднялся занавес. Лина уверенно вышла на сцену. Несколько реплик, речитатив, одна-две музыкальные фразы... Впереди большая ария княгини Федоры Ромазовой. 2 Зал замер в предвкушении чарующих звуков.
2 опера Умберто Джордано "Федора".
Зрители тысячью глаз следили за Корелли. Один из мужчин в зале ловил ее улыбку и сам улыбался, радуясь каждой ноте. Это был эксцентричный миллионер Роберт Чендлер из аристократической семьи. Коммуникабельный мужчина в расцвете сил лет сорока. Он был художником и мечтал рисовать эту прелестную женщину с натуры. Ее фотографии печатались на обложках журналов, тиражировались на тысячах почтовых открыток. Лина активно снималась для рекламы шоколада, папирос, граммофонов, мыла Palmolive. Журналисты называли ее» красивейшей женщиной мира». Так что Роберт заочно влюбился в нее. Последний поцелуй, который Лина отдала на сцене своему партнеру по спектаклю знаменитому оперному певцу Энрике Карузо, был настолько феерическим, что вызвал приступ ревности у Роберта Чендлера. Лина не только на сцене, но и в жизни вдохновенно играла роль «роковой красавицы»! Обаяние ее прелести было очень велико!

***

- Дорогая, я хочу нарисовать твой портрет во весь рост и подарить его тебе, как все мои имения, - восторженно говорил влюбленный миллионер.
Наталине нравился его мягкий, глуховатый говор, острый, ироничный взгляд его темных глаз. Впервые после смерти Стаса она почувствовала рядом с собой мужчину.
- Я люблю живопись, но не люблю позировать. Ужасно скучно сидеть долго в одной позе. Вы напрасно думаете, что меня мало писали. С меня писал портрет известный Больдини, писал Бакст и много других художников, - искренне отвечала Наталина своему поклоннику.
Ее голос дрожал. Бурная страсть сжигала до пепла ее душу. Она желала познакомиться с его родителями, чтобы поблагодарить их за воспитание такого замечательного сына. Но они умерли еще в прошлом веке, один за другим от пневмонии. Рядом с Робертом Наталина мечтала о тихой жизни. Она будет выгуливать своих собачек, кататься на яхтах, обсуждать светские сплетни. Одним словом, жить «скучнейшею жизнью обыкновенной жены миллионера».
Через неделю ее бурный роман с Робертом достиг апогея и они подписали брачный контракт, согласно которому Лина Корелли владела всею недвижимостью, принадлежащей ее супругу: четырьмя особняками в Нью – Йорке и двумя имениями. Щедрость Чендлера не знала границ! Еще через неделю Наталина застала дорогого Роберта в объятиях натурщицы. На следующий день Наталина отправилась в Россию под крылышко ее « пожизненного» обожателя Баттистини. Даже « красивейшие женщины мира» не застрахованы от измены!

***
В крестьянском сарафане, вышитой рубахе и отороченном мехом кафтане Лина Корелли блистала на сцене в « Гранд-Опере « в Париже. Она играла роль Стефании, русской дамы полусвета, в опере «Сибирь» итальянского композитора Умберто Джордано. Это было в начале июня 1912 года. Стоя за кулисами, известный художник делал наброски. Красота Лины расцветала все больше и больше. Лину узнавали везде и всюду, открытки с ее изображениями раскупались за пару секунд, выстраивалась очередь за ее автографами, поклонники заваливали артистку - модель цветами.
Лина Корелли всегда очень тщательно готовила свои партии не только в вокальном плане, но и в плане создания зрительного образа своих героинь — она всегда была требовательна к костюмам, прическе, гриму. На этот раз художник по костюмам Пэншон выбрал довольно странный наряд для ее героини. Также ей пришлось изменить свою знаменитую прическу, которую пытались копировать многие женщины Европы. Ей уложили волосы подобно прическам певиц из малороссийских хоров, которые выступали в петербургских увеселительных садах – венец из кос.
Сердце Лины пело от радости. Она снова влюбилась! На этот раз ее возлюбленным стал любимец парижской публики, солист «Гранд-Опера», красавец-тенор Люсьен Морран. Он играл с ней на сцене и ее душа замирала от счастья. Наконец-то она полюбила человека близкого ей по духу – актера.
Как Люсьен обратил на нее свое внимание в толпе поклонников? Он кричал, свистел и топал от восторга. Однажды великий певец перелез через ограждение и пробрался в оркестр, чтобы подобрать брошенный красавицей цветок. Такой подвиг не мог остаться незамеченным Наталиной. Люсьен был на два года младше ее и женат на французской оперной примадонне, но это ничуть не смущало Лину. Она хотела жить и любить сегодня!
В конце 1912 году Наталина Корелли официально оформила развод со своим мужем-миллионером. А в начале 1913 года она вышла замуж за Люсьена Моррана.

***

«Если желаете оставаться красивой, цепляйтесь всеми силами отчаяния за уходящую молодость. Залог сохранения красоты – ведение здорового образа жизни: соблюдение режима дня, правильное питание, ранний отход ко сну. Следует больше бывать на природе, заниматься спортом и по возможности не переутомляться. Всевозможные косметические процедуры должны приносить радость, а не восприниматься как тяжелая нудная обязанность. Самой полезной из всех процедур я считаю массаж «, - эти строки Лина Корелли бисерным почерком прилежно выводила на бумаге. Она готовила к изданию свою книгу « Секреты моей красоты». В этом году она также планировала открыть косметический салон в Париже и слухи о предстоящей войне не беспокоили ее.
В ее кабинет чуть слышно зашел Люсьен, подошел к столу, обнял за плечи и шепнул на ушко:
- Дорогая, мы опаздываем на съемки.
На стене висел портрет Лины работы Больдини. На нем она была изображена во весь рост в строгом черном платье и жемчужном ожерелье на шее. Люсьен много раз сравнивал этот портрет с оригиналом и всегда считал оригинал красивее.
- Люсьен, мы еще не успели обсудить рекламу к нашему фильму, - озабоченно сказала Лина, с трудом отрываясь от любимого занятия.
Она собственноручно составляла снадобья для притираний и изучала состав косметических средств. Много времени оперная примадонна проводила перед зеркалом в поисках нужного движения или жеста, так как считала, что они очень красят женщину и придают ей дополнительный шарм. Самой полезной из всех процедур Лина считала массаж.
- Пустяки! Я уже придумал. Вот послушай! В самом начале на экране появляются титры: «Синема-драма в пяти актах с прологом. Действие происходит в Риме в наши дни. Костюмы героини — последние парижские новинки фирмы Paquin». Затем на экране мы видим твою виллу, три нитки жемчуга стоимостью в 2 миллиона франков и шиншилловое манто стоимостью в 250 тысяч франков. Ну как?! – с восторгом произнес Люсьен.
- Прекрасно, милый! Я обожаю тебя! Ты гений! Браво!- Лина радостно захлопала в ладоши.
Звездная пара выступала на театральной сцене в Париже и занималась постановкой киноварианта известной оперы. Шел 1914 год. Звуковым сопровождением «синема-оперы» могло быть или треньканье местных пианистов, либо шипение граммофонной пластинки. Критики предсказывали фильму провал: синематограф в то время считался низким жанром. Однако Лина и здесь не прогадала: публика валом валила в электротеатры, чтобы увидеть на экране « красивейшую женщину мира».
И Бог с ним, со звуком!

***

- Пить, пить, - жалобно просил раненый.
Наталина незамедлительно исполнила его просьбу и тут же получила нагоняй от врача. С началом Первой мировой войны оперная карьера Лины Корелли завершилась. Она поступила служить сестрой милосердия в госпиталь на окраине Парижа, туда, где раньше лежал Стас. Воспоминанья тяжелым бременем навалились на нее, она чувствовала себя растерянной. Люсьен ушел на фронт, Наталина недавно узнала, что беременна. В суете сует она вовсе забыла о своем незаконнорожденном сыне. Зарождение новой жизни в ее чреве заставило Наталину вспомнить о Леоне. Но она побоялась навестить его, посмотреть ему в глаза.
День и ночь Наталина самоотверженно ухаживала за ранеными и молилась, чтобы эта война поскорее закончилась.

***
Люсьен, развалившись в кресле в своем кабинете, читал свежий номер еженедельника « Тайм». Вдруг двери кабинета с шумом распахнулись. Наталина, подобно фурии, влетела в комнату.
- Негодяй! Подлец! Ничтожество!- Наталина кипела от злобы.- Я все знаю о тебе и твоей женщине, незаконном ребенке. Ты регулярно встречался с певичкой из мюзик-холла. Нагло врал мне в глаза каждый раз, когда уходил к ней, - Наталина залепила увесистую пощечину мужу. И ей стало легче!- Вон из моего дома! Вон! Племенной жеребец! Твое место на конюшне, с кобылицами! Я не желаю больше тебя видеть! Все документы оформит мой адвокат. Можешь не волноваться. Катись к черту, к своей певичке! – Наталина Корелли задыхалась от ненависти. Столько лет она была жертвой обмана. Она верила Люсьену как самой себе, доверяла, а он?! Подлец!!!
Люсьен молча слушал жену, не находя слов в свое оправдание.
В ту ночь Наталина не спала. Вспоминала, как с малюткой Элен на руках вернулась в родную Италию в 1915 году, чтобы сниматься в кино. Когда Италия приняла участие в Первой мировой войне, Корелли вновь отправилась в Соединенные Штаты, где она снялась еще в четырех немых фильмах. Она играла в драмах роли вечной искусительницы, порывистой женщины. Бельгийский режиссер Эдвард Хосе стал ее лучшим другом.
Люсьен успешно продолжил оперную карьеру в Бостоне, Чикаго. Он также появился под бурные овации на сцене театра Колон в Буэнос-Айресе. И все меньше уделял внимания ей и дочери. Рано или поздно их брак все равно бы распался.

***

7 февраля 1944 года Наталину Корелли разбудил гул приближающихся самолетов. Она находилась на вилле в окрестностях Флоренции. Войска союзников уже третий день бомбили город. Наталине не хотелось вставать с постели, бежать в бомбоубежище. Ночью ей приснился Стас - ее единственная настоящая любовь! Он звал ее к себе, хотел совершить с ней полет над Черным морем. Она почему-то вспомнила, как была в гостях у Матильды Кшесинской, подарила ее шестилетнему сыну Вове свою фотографию, а тот назначил ее командиром своего « обезьяньего полка». Это была самая высокая должность, которую он мог ей дать в игрушечном обезьяньем королевстве. Вова очень любил плюшевые игрушки, у него было их несметное количество и в основном обезьяны. Сам он называл себя « обезьяньим королем». Как давно это было! Наталина с грустью прослезилась.
Многие люди меняются к старости до неузнаваемости, но Наталина Корелли удивительно походила на свои давние фотографии. Благодаря отличному знанию секретов красоты Наталина сумела сохранить былую прелесть и в пожилом возрасте. Скоро ей исполнится 70 лет. В ее жизни было многое: деньги, успех, поклонники, череда лет, разворачивающаяся в непрерывном, блистательном напряжении.
Она снова вдова. Четыре раза была замужем. С последним мужем Паоло Павони она познакомилась в Чикаго на своем 50- летнем юбилее. Это был темпераментный итальянец с седыми волосами, вдовец, на пятнадцать лет старше ее. Он писал увлекательные вестерны, работал в журналах «Life» и «Vanity Fair», был членом нескольких литературных обществ. В молодости учился в Гарвардском университете с будущим президентом США Теодором Рузвельтом. Под влиянием мужа – писателя Наталина написала книгу « Правда моей жизни». Паоло профессионально отредактировал ее. Незадолго до начала Второй мировой войны они вернулись в Италию, Элен осталась в США. С началом войны Наталина, как когда-то в первую мировую, добровольно работала сестрой милосердия в одном из итальянских госпиталей. Всю свою нерастраченную на внуков любовь и нежность отдавала раненым.
Гул самолетов становился все громче и громче. И вдруг… стекла в окнах разбились в дребезги, каменные стены виллы задрожали. Наталине в ужасе показалось, что древний Везувий проснулся и изверг свою лаву, когда горящая крыша дома падала на нее.

P.S. Авиационный снаряд во время союзнической бомбардировки разрушил дом Наталины Корелли. Казалось бы, все просто, однако вопрос в том, что данный район не был стратегическим военным объектом. Странно?! Может быть, это еще одна загадка истории?!
26.09.2012 г.

–>

дорога
20-Oct-14 04:26
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Дорога ведёт меня к парку. Я осторожно впечатываю каблуки в разогретый асфальт, словно он есть болото, которое втянет меня, засосёт в свою чёрную жижу, и уже через десять минут смоляной гладью сомкнётся над головой, а спустя час по моей щебенистой груди проедет пара музыкой горланящих автомобилей, увозя соседей на шашлыки.
Дорога ведёт меня. И впереди летит, дразнясь, бабочка какую я ни разу не видел. У неё на белых крылах голубые узоры, и похоже что местный знаменитый художник, коему на сегодня не хватило вчерашнего вдохновения, разрисовал её в угоду своему трепетному самолюбию.
Дорога ведёт. Я уже вижу впереди белое облако пьянящей черёмухи, а когда подойду совсем близко и вдохну глубоко, то верно что у меня закружится голова, и может быть я даже потеряю сознание, упав безымянным солдатом весны. Но она как тихая медсестра склонится надо мной, и сквозь пугающее марево обморока в проглянувшей сини небес улыбнётся мне нежно.
Дорога. Всякий раз выходя на неё, я жду неизведанных открытий прямо за ближайшим поворотом. И хоть он сотни раз пройден мною туда да обратно, но всё-таки плохо исследован, не просеян сквозь пальцы, и сегодня вдруг там я шагну в сингрозену - на тысячи вёрст да веков провалюсь в прежде незримое прошлое, и всё узнаю прощупаю сам, давно не принимая на веру нынешних бредней.
О том, что в мире всё уже было. Не было только нас.
Умное изречение. Но его можно понять двояко. Как величие или низость человека.
Нас только не было. Значит, мы так уникальны, что никогда не повторимся во вселенной, хоть клонами иль двойниками. Удивительна каждая душа мельчайшими оттенками достоинств и пороков, разум каждый прекрасен своим собственным наитием среди лабиринтов гениальности и парадокса, а бывает что взрослый ум одарён божевильной придуростью, которую мудрые старцы считают небесной меткой для вечно блаженной души. Я; я; я; - думаю я, ты, он о себе, и даже если получится впихнуть моё сознание в чужое тело, то всё равно им буду я, с моим гордым горением или подтухающей тленью.
Изречение правильное. С одной стороны. А с другой – если не было только нас, то может мы и не нужны были миру, мешались бы под ногами, и родились всего лишь в результате неудачного аборта эволюции. Природа хотела новый вид большой африканской жабы, а получились мы – люди. Мы ведь внешне очень походим на головастиков, особенно в детстве. И разум возник у нас в результате опасных мутаций, возможно фатальных, потому что без тени сомнения мы рвём чрево матери земли, свергая последний приют, где могли бы укрыться. Так живут бабочки однодневки, которые думают что весь мир – это есть рваный лоскут их капустной грядки, совсем не представляя себе масштабов судьбы, души и разума.
И во мне мальчишка живёт. Весёлый, но разболтанный донельзя. Никаких законов от общества и нотаций от меня для него не существует. Он сам себе правда. Придумал собственного бога в маленьком сердце и теперь ему всю жизнь соответствует. Я иногда замечаю, как он тихонько усядется на табуретку, вперит глаза в высокое небо – слушая внутри себя да кому-то подшёптывая. Видно, что со взрослым советуется, потому что на лице у него такое благоговение с удивлением вместе, как будто его всё же забросили на ракете в космос, о котором он с детства мечтает.
Хотел бы и я посмотреть на этого взрослого наперсника. Вот уж у кого, верно, есть разгадки на все и мои вопросы. Я когда сам ответов не нахожу, то тайно скрываюсь от себя в лабиринтах души, заворачиваясь в чёрный непроглядный и непромокаемый плащ. Чтоб даже слёзы не подмочили моё выделанное спокойствие.
Для меня нынче главный вопрос – кем быть? То ли соответствовать своему умудрённому возрасту и жить похожим на всех остальных людей, кои тащат на согнутых спинах прожитые годы словно тяжёлую поклажу с неприятным запахом и морщат носы от своих воспоминаний. Подругому нужно было прожить мне – вздыхая, говорит каждый из них. И эти вздохи сожаленья не зависят от социального положения человека, потому что любой к зрелости совершает множество проступков, ходов не по сердцу, которые хотел бы вычеркнуть пусть не из жизни, но хоть бы из памяти. Она ведь совести не лёгкая зануда.
Вот кстати, чуточку про совесть. Я раньше думал, что она есть не у всех. Что она как награда за выслугу – но не лет – а за подвиги. Если совершил хоть один, даже маленький, то тогда совесть своей лысой головёшкой из самого чрева появляется, и кричит – я родилась! И тут её надо успеть зафиксировать, отчество дать что моя, из меня рождена: а то ведь какой-нибудь шустрый проглот её сразу удочерит, щеголяя потёртым невзрачным нутром – у меня совесть есть.
Но оказалось, что зря я собою здесь хвастался: она каждому дадена. Только у одних в совести тигр рычащий живёт, и если его с утра добрыми кусками не покормить, то он зубами да когтями за день в клочья душу растреплет, ходи собирай себя поветру. А у других совестью ползает маленький клопик: сядет, укусит, зудит, чешется. Боли особой и нет, а всё равно неприятно: скотинка хоть мелкая, да живучая.
Так как же жить? может оставаться простейшим мальчишкой, амёбой человеческого вида, и никакой поклажи на себе не тащить, а самому на ней ехать, сверху поплёвывая на навьюченных людей. И память тоже останется чистенькой – не свербит, не грызёт, не кусает, потому что пустота беззубо бесплотна. Только мне вот такому умирать будет страшно. Ведь люди уходя погружаются в прошлое остывающим сердцем, и мозгом: их ждёт на том свете снова вера, надежда опять, и любовь: а когото ждут демоны, с визгливой радостью уже обтачивая ножи, топоры, крючья пытошных пик – но и это услада душе, что её не забыли и там, гневно помнят. Лишь от меня ни праха, ни мысли – где мириады забвенья.
Потому что девиз, по которому я сейчас живу: всегда откладывай на завтра то, что сегодня можешь не делать. Это здорово удлиняет жизнь – может, на целую треть. В самом деле: мало того что экономятся, сберегаются нервы, так ещё к сему и на будущее уже подготовлен жизненный задел – не умру, пока загаданное не сделаю.
Вот говорят будто долго живут энергичные люди – с размашистыми руками и разножистыми ногами – которые благо длине да ширине своей ёмкой натуры везде успевают сегодня, и засыпая с горячим мозгом, уже на завтра строят грандиозные планы. Они проклинают болезни: когда одного из них простуда за горло берёт, то тут же провисает его важная ячейка, незаменимый модуль в жёстком каркасе этого энергичного сообщества. Откладываются деловые встречи, совещания, семинары – а все сослуживцы больного бедняги заламывают руки с тоски, что он главный винт, или болт в механизме, и без него не совершатся намеченные на этот месяц свершительные свершения.
Меня же никто не ждёт. Совсем. Потому что все завтрашние дела я уже сегодня отложил на послезавтра, складно обдумав всё это вчера. И если через десять, или пятьдесят, или тысячу лет умру я – то никакие вопросы не склонят над мной свои головы как чёрная вдова у зарёванного красного гроба.
Сознаю, какой непутёвый я мужик, безответственный. Во мне есть лидерские качества, но я чаще покоряюсь судьбе – не делая решительных шагов, боясь как они заведут меня в пропасть. Мне придётся менять устоявшиеся привычки, лёгкую натуру переделывать до большей серьёзности – вот как лепят человека из жидкой и мягкой глины, ваяют его в руках пластилин словно, и только через долгое время скульптура затвердевает, становясь памятником железному человеку – хотя может, был он по жизни обыкновенной слякотью.
И хоть я не слякоть, силён духом да мощен телом – но всё же жду, чтобы за меня решили по сути мою судьбу – в боязни того, что если она не обрящется, или выйдет совсем другой чем от неё ожидалось, то меня здорово упрекнут за это мои кукловоды. Но тогда я в ответ строго, честно и справедливо заявлю: - вы сами меня дорогова придумали, и поэтому имейте совесть взять вину на себя, - а сам тихонько умою руки, продолжая жить прежним, дешёвым да лёгким.
Зато если новая судьба моя сложится, если я всамделе такой как меня ожидают, то светлому будущему поверив, мир понесу на плечах – жену, детишек и дом – а может быть и всех подневольных к ним прихвачу, чтоб показать людям истинное царство поднебесное, а не низкую земную юдоль, рассадник развратник холуйства. Только пусть меня теперь никто не неволит переделкой вдохновенной души, добрых фантазий сердца – а взяв за руку, спокойно потащит за собой. Такого как есть.
Да, было время, когда работал я мастером в цеху и сейчас ещё бригадиром на высотном монтаже – но наверное, это мой потолок. Потому что жить спокойным руслом коллектива, коммуны – но не толпы, конечно – мне много приятнее, чем крутиться главным волчком полноводной стремнины – с перекатами и затопленными морёными деревьями. Хотя может, я себя плохо знаю: иногда выплывают из моего тихого омута козлорогие черти и влекут меня в вожди своего дьявольского племени – тогда я ору – ура! – тревожась поднять за собой успокоенные, упокоенные на дне стаи разнопёрых мальков, бычков да пескарей. А за ними, как за вечной пищей, подымутся сомы щуки акулы – и все под мой флаг.
Но я ещё трудно соответствую людям, что сзади с верой идут. Ведь они не желают понимать, что сильными вождями могут быть только одиночки. Те, кто привык во всём на себя полагаться, и не ждёт особого подспорья из тылов, забитых под завязку полевыми кухнями с рисовой кашей. Только одиночки по сути характера живут в основном для себя, абсолютно не страдая от жёсткого своего эгоизма - и совсем не намеряются вести за собой в светлое будущее коллективы и народы. Они сильны своими волевыми натурами, но безответственны в действиях: им что сморкнуться - положить под ноги бунту сотню человеческих трупов. Мёртвых. Ведь кто не жил с людьми, не чаял их радости и беды - не сможет понять нутро другого человека. Живого.
А для меня живы только души, но не кости. Это мой длинный скелет называется юрием сотниковым. А душа с самого рождения принадлежит небу. На самом деле я господь.
Мы, девять миллиардов и ещё сколько там есть внеземлян, наполняем своими душами всевышний разум большого господа. Собирая в себе наши мысли озарения парадоксы, он от нас понимает все истины беспредельного мира и совершенствует его как угодно ему самому, потому что мы в своей разобщённости гордых индивидумов не в силах собрать мёд из мелких ячеек одной большой флягой, и за нас это делает пасечник.
Жаль, но ещё ни один человек из Земли не смог побывать на том свете живым и вернуться сюда чтобы всё рассказать. Может нам стало бы легче жить, зная что жизнь не кончается бренностью праха – а пока остаётся лишь верить. Но даже вера от будды иисуса моххамада – она только их личная, потому что никто из людей не стоял ещё плечом к плечу рядом с богом – а как хорошо было прижаться к отцу уже лысой макушкой или скрипящими костями, снова почувствовав себя дитём, для которого вновь нарождается неизведанный мир.
Вот малыш на колёсиках едет. Сзади мама с цветами, папа с тортом, старшая сестра в белых гольфах. Два дяди, четыре тёти, дворовый пёс, двоюродные братья бегом, бабушка с дедушкой поспешают пока живы, деверь с золовкой под руки волокут старенького прадеда, весёлый шурин рассказывает троюродным сёстрам и те громко хохочут. Немного отстали чуть озабоченные кумовья, а их малые детишки оглядываются по сторонам в чужом городском районе; молодые друзья да подружки заигрывают в красивой одёжке, и за ними мелко идут совсем уж едва знакомые, а то и просто прохожие.
Народу очень много, растянулись на далёкие километры, и малыш их конечно всех не запомнит. Да и они сами, даже некие близкие родственники, скоро позабудут о нём. Когда он только до юноши вырастет, то они уже сильно повзрослеют, постареют даже. А вон тот мордатый дядька с красным лицом скоро помрёт от большого давления крови, и скорая помощь не успеет приехать к нему, потому что застрянет в машинной пробке. Недолго и тётушке бойкой осталось пожить, оттого что уж очень часто смолит она сигаретку свою, хоть муж её рядом не курит и всегда указывает ей на этот вредный недостаток, и любит жену сильносильно – а знал бы всерьёз о подступившей беде, то уже давно подавил каблуками все табачные лавки по городу. Молодой тот высокий мужик, нынче смотрящий на всех сверху вниз, после станет ещё значительнее в своей гордой спеси и в чинах, он займёт большой кабинет с кожаным креслом, с субтильной юркой секретаршей, и нарошно позабывает всех своих родичей, чтобы матерьяльно не отдавать никому душевные долги.
–>

Через века
08-Oct-14 07:59
Автор: лина   Раздел: Проза
Через века ...

8.12.2009
Ее Душа: Ну, сколько можно сидеть по ночам над книгами?! Все пишет и пишет. Наверно, думает, что я не буду так болеть. А мне все равно больно, и я разрываюсь на части от тоски. Плохо мне без его Души. Грустно и одиноко. Зато как хорошо вместе! Просто рай, настоящее блаженство! Еще древнеегипетский жрец соединил нас навеки. И теперь каждые сто лет мы встречаем друг друга. А пока не встретим, все маемся и маемся. Нет нам покоя на Земле.
Так и на этот раз. Она так долго искала Его.
Сначала страдала от неразделенной любви к однокласснику. Я шептала ей: « Это не Он!»,- когда Она по ночам плакала в подушку. - У него не душа, а душонка! Черствая, мелкая. А нам надо искать благородную.
Потом – два года депрессии и случайных встреч.
И, наконец, мы повстречались!
Я всегда узнаю его Душу. Проходят века, а она – неизменна : полна благородства и тайн. А какая ранимая!
Раньше нам как-то легче было найти друг друга. То я была в маркитантке из восставшей Вандеи, а он национальным гвардейцем, то я в крепостной, он- барин, то я в жене генерала , а он капралом. Но с каждым столетьем становится все трудней и трудней, особенно сблизиться.
Ну, не сиди ты за столом! Возьми мобильный телефон ( чудо техники), набери его номер, скажи нежные слова и, быть может, они затронут его Душу. Ты слышишь?! У меня все так болит!
Его Душа: Опять он запер меня на сто замков! Сплошная герметизация! Проклятый мент! Скрытный, себе на уме. Да, это не бравый весельчак- капрал и не распутный барин. Он умеет подавлять в себе свои желания. Сидит, работает за компьютером день и ночь, в мыслях - одна карьера, в мечтах - звездочки на погонах. Легко меняет женщин. Каждый раз новая. А с ней встречается так редко! Я говорю ему: « С ней так хорошо! Зачем другие?! Бездушные раскрашенные стервы». Кричу, маюсь, а он не слышит. Или делает вид, что не слышит?!
Еще до нашей эры по просьбе, вернее, мольбе одной доброй отзывчивой девушки, внучки жреца, ее дед соединил нас.
Добрая, верная Душа, когда же я встречусь с тобой вновь?! Ау-ау, выпусти меня. Я хочу быть свободной!
***
Вот так две родственные души, соединенные навеки, маются друг без друга пока не сольются в единое целое.







–>   Отзывы (2)

Самое дорогое
25-Sep-14 15:27
Автор: лина   Раздел: Проза
Посвящаю всем моим предкам-переселенцам из Германии в Херсонскую губернию



Под покровом ночи маркграфиня Лиса из рода Вельфов в сопровождении Алоиса, верного оруженосца покойного мужа, и Греты, старой прислужницы, въезжала на повозке в родовой замок Винесберг 1а в Баварии.
- Поднимай ворота! – громогласный голос стражника разбудил молодую вдову. Люди с факелами в руках встречали их.
Три года назад, когда она выезжала через эти ворота, перед ней открывался новый мир, впереди ее ожидала размеренная семейная жизнь с молодым маркграфом Робертом из Фризии. 1 Но, увы, ожидания ее любимого троюродного брата Генриха Гордого не оправдались. Семейная жизнь Лисы не удалась. Маркграф Роберт оказался неспособным к любовным утехам. И теперь она, будучи вдовой, оставалась девственницей.
В глубине души Лиса переживала, как встретит ее вдова покойного брата Генриха Гертруда. Полгода назад они виделись в соборе в Кенигслуттере 2 на похоронах Генриха. Но тогда Лиса была богатой замужней дамой в сопровождении свиты и мужа. А теперь ее могут принять за нахлебницу. Но у Лисы не было больше родных. Ее родители умерли от чумы вскоре после ее рождения. И отец Генриха Гордого, Генрих IX Черный, взял ее к себе на воспитание. Лиса плохо помнила его. Когда ей исполнилось шесть лет, он принял монашеский сан и отрёкся от своего титула. Поскольку старший сын Генриха, Конрад, был физически слабым и болезненным, то для него была определена духовная карьера. Конрад принял монашество и умер раньше отца во время паломничества в Иерусалим.
В монастыре Генрих Чёрный пробыл недолго. Он умер 13 декабря 1126 года в замке Равенсбург в Альтдорфе. Его жена Вульфхилда пережила мужа ненадолго, она умерла 29 декабря. Герцогом Баварии был провозглашён второй сын Генриха Чёрного — Генрих Гордый. Он заменил Лисе и отца, и мать. Лиса всегда любила его. Мужественного и мудрого правителя и воина.
В 1136—1137 годах Генрих Гордый сопровождал императора Лотаря 3 в походе в Италию. В Италии Лотарь пожаловал ему титул маркграфа Тосканы, а римский папа Иннокентий ІІ передал ему территории, ранее принадлежавшие маркграфине Матильде Тосканской.
Лотарь II присвоил Генриху титул герцога Саксонии и передал королевские регалии. Когда император Лотарь ІІ умер, Генрих Гордый как его зять и, несомненно, наиболее могущественный из князей Германии был главным претендентом на королевскую корону. Однако королем 7 марта 1138 года был избран бывший антикороль Конрад III, герцог Франконии. Генрих Гордый передал Конраду королевские регалии, но отказался подчиниться его требованию отказаться от одного из двух герцогств. После неудачной попытки достигнуть соглашения, король лишил Генриха обоих герцогств. Саксония была передана маркграфу Северной марки Альбрехту Медведю, а Бавария — маркграфу Австрии Леопольду IV. Генрих Гордый быстро одержал победу над Альбрехтом в Саксонии и собирался вторгнуться в Баварию, но в октябре 1139 года Генрих внезапно заболел и скончался, в Кведлинбурге4, оставив после себя десятилетнего сына Генриха Льва. Многие подозревали, что его отравили, и небезосновательно. Тогда знамя рода Вельфов поднял дядя Льва ВельфVI. После этого война пошла более успешно для короля Конрада.
Лиса не могла остаться во владениях мужа, потому как доведенные до отчаяния тяготевшим над ними бременем угнетения фризские крестьяне жестоко расправились с ее мужем Робертом. И ей пришлось бежать на родину. К тому же она соскучилась по родным местам – замку, расположенному на вершине холма с крутыми склонами, идеально приспособленными для виноградников.

***

На следующий день после обеда Лиса вместе с Гертрудой и Утой коротали время за прялкой. Вдова Генриха встретила Лису сдержанно, без особого радушия. У двадцатипятилетней Гертруды, королевской дочери, было ничем не примечательное лицо. И только глаза – огромные и синие-синие, и добродушная улыбка, выделяли ее среди других женщин. Стройная, высокая, в одежде, почти сплошь покрытой драгоценными украшениями, Гертруда напоминала настоящую королеву. Но ее нельзя было назвать хрупкой. Особой мускулистостью отличались руки.
В замке жила еще одна знатная женщина, с которой Лисе пришлось утром познакомиться. Она чувствовала, что они подружатся. Это была Ута. Юная жена ее троюродного брата Вельфа VI. Она ходила в просторных одеждах. Ута находилась в ожидании чуда - через месяц у нее должен был родиться ребенок. Все надеялись, что это будет мальчик. Новый воин для борьбы с ненавистным Конрадом. Золотой обруч украшал густые распущенные волосы Уты. Нос у нее был не совсем обыкновенный: немного вздернутый из-за старой, успешно искорененной привычки вытирать нос тыльной стороной ладони.
- Алоис, словно пушинку, вынес меня на руках через тайный ход из замка, объятого пламенем, - Лиса рассказывала историю своего бегства.
Гертруда холодно кивала в ответ. Ута молча плакала, тяжело дыша. Беременность сделала ее сентиментальной.

***
Ближе к полудню Лису разбудил тихий голос прислужницы Греты:
- Госпожа, ваш брат Вельф с воинами въезжает в замок.
Лиса босиком, в одной рубахе бросилась к окну в надежде увидеть любимого Алоиса. Но увидела лишь рыцарскую кавалькаду под яркими разноцветными знаменами, в сверкающих под солнцем шлемах и латах. Больше месяца Лиса ждала возвращения Алоиса. Каждую ночь он являлся ей во сне. Тоска измучила ее сердце. Разлука объяснила ее душе, кого она любит по-настоящему. Лиса пристально смотрела на рыцарей, пытаясь найти среди них любимого. Вдруг один рыцарь из центра кавалькады поднял забрало. Это был Алоис. Его жгучий взгляд обжег ее душу. Лиса не удержалась и заплакала от радости.

***
Одна за другой падали с плеч Лисы рубашка, одна туника, другая. Молодая маркграфиня дрожала от стыда и страсти одновременно в сильных руках любимого. Вот упала на сено юбка - последний оплот целомудрия. Лиса всецело отдалась на волю Всевышнего и Алоиса. Рыцарь с восторгом смотрел на обнаженное тело любимой и не мог поверить своим глазам. Вчера еще госпожа, почти королева, а сегодня здесь и сейчас он будет обладать ею полностью, без остатка. Страсть застилала его ум, щеки пылали огнем, сердце, казалось, выпрыгнет из груди, словно белка из дупла.
Горячие поцелуи любимого возносили Лису на небеса. Вкус губ Алоиса- кислое пиво с чесноком, ничуть не смущал ее. Любимые губы Лиса готова целовать вечно. Ее тело испытывало такое блаженство, будто она попала в рай.
Но все это происходило с ней на земле - в амбаре для сена, рядом через стенку звонко ржали кони в стойлах. В любую минуту в амбар мог зайти конюх. Но риск завораживал влюбленных, вносил в их отношения некую остроту. Что бы сказал ее брат Вельф, увидев ее здесь средь бела дня?! Обнаженной, в объятиях оруженосца. Страшно и подумать!!!
По окончании любовных побед Алоис решил блеснуть своим остроумием и рассказал Лисе шутливую историю, которую недавно услышал от своего господина:
- Некий маркграф, проезжая через свои владения увидел крестьянина, очень похожего на себя.
- Похоже, когда-то здесь бывал мой отец! – сказал маркграф.
- Нет, здесь когда-то бывала ваша мать, - ответил крестьянин.
Лиса тысячу раз слышала эту историю от своих братьев, но рассмеялась от души и провела рукой по жестким волосам любимого. Ей все нравилось в нем, даже его стеснительность и неуклюжесть в присутствии дам. Лиса сама не знала, как он решился на такой отчаянный поступок и затащил ее сюда. И она даже не сопротивлялась. Любовь руководила ею и она подчинялась своим чувствам.

***
Декабрь 1140 года. Третьи сутки длилась осада замка. Железной обороной Вельф встретил врага своего Конрада с его разъяренным войском. Среди грохота и воя Лиса третьи сутки молилась о спасении жизни Алоиса. Все мысли путались в ее голове. Лиса готова была броситься на помощь воинам. Главное - быть ближе к любимому. Неизвестность мучила ее. Она металась из угла в угол в маленькой келье, как загнанный охотниками зверь. Жалобный плач младенца сына Утты в соседней комнате еще больше накалял ее страх за жизнь любимого. Запасы хлеба и воды истощались.
Поутру воины Вельфа внесли в залу раненого Алоиса. Лиса дрожащими руками сняла с его головы тяжелый шлем. Лоб любимого пылал огнем. Алоис бредил. С помощью Греты Лиса освободила его от кольчуги. Огромная рана зияла на его груди. Лиса мысленно поблагодарила Бога, что дал ей возможность быть рядом с любимым. Рана не опасна. Меч врага не коснулся сердца Алоиса. Заботливые руки любимой теперь спасут его.
Гертруда сохраняла спокойствие. В ее голове роилось множество планов о спасении простого люда и близких ей людей. Она знала, что если Конрад победит, то всех мужчин казнят, в том числе и ее сына Льва. А этого она не могла допустить! Безумный план, родившийся в ее воспаленном мозгу, победил все трезвые идеи.
В чем же заключался безумный план Гертруды?! Она послала на поле битвы через вражеский редут женщин из своего окружения к Конраду с просьбой позволить им уйти из крепости, взяв с собой самое дорогое. Конрад согласился.

***
На следующий день ворота замка Винесберг отворились, и Конрад, важно восседавший на коне, рядом со своим братом Фридрихом, увидел удивительную картину: толпа женщин торопливо шла с тяжкой ношей на плечах. И не серебро, и не золото, не сундуки несли они. Кто нес мужа, кто отца, кто сына или брата, или зятя. Лиса несла на своих хрупких плечах стонущего в беспамятстве Алоиса. Ее стройные ноги, привыкшие к туфелькам из шелка или тонкой цветной кожи, дрожали от ноши, тяжелой, но самой дорогой в ее жизни. Каждый шаг стоил Лисе неимоверных усилий. Ей казалось, вот- вот и земля расступится перед ней и бездна поглотит их. Но великая сила любви вела ее вперед навстречу врагам. Гертруда вынесла Вельфа; Утта, слабая после родов, несла на руках младенца- будущего воина, Грета - сына Гертруды.
Конрад с большим уважением смотрел на женщин, небрежно смахнув со щеки слезу. Фридрих не хотел пропускать мужей. « Было дано разрешение нести
имущество, а не людей!», - возмущался он. Но Конрад, засмеявшись, отвечал брату: " Королевское слово даётся лишь однажды и не может быть отменено».
По прошествии двух лет был заключен мир.

Послесловие автора

В 1142 году Конрад выдал наиболее уважаемую даму Саксонии, госпожу Гертруду, замуж за своего сводного брата по имени Генрих. Представитель Штауфенов Генрих Язомирготт был маркграфом Австрийским. Гертруда побыла его женой очень недолго: уже на следующий год, в апреле, едва ли не в день своего 28-летия, она скончалась от тяжёлых родов. И была похоронена рядом со своим отцом, со своей матерью и своим первым мужем. Ее внук, Оттон IV, станет германским королём и императором Священной Римской империи.
Ута прожила долгую жизнь, не менее восьмидесяти лет, — в основном, отдельно от своего мужа, поскольку, как отмечено в «Истории Вельфов», он «не очень любил её и предпочитал связи с другими женщинами».
Лиса - собирательный образ среднестатистической германской женщины, готовой на все ради любимого человека.


Сноски:
1а.- крепость герцога Вельфа Баварского.
1. Фризия – район Нижней Саксонии.
2. город в Германии, в земле Нижняя Саксония.
3. Лотарь ІI-( до 9 июня 1075—4 декабря 1137, Брейтенванг, Тироль, Австрия) — король Германии с 1125 года, император Священной Римской империи с 1133 года, герцог Саксонии с 1106 года.
4. Кведлинбург- древний город в земле Саксония- Анхальт.
–>   Отзывы (2)

потроха
29-Aug-14 01:09
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Мне всего два месяца отроду, и я тихо соплю в своей кроватке. Соска уже выпала изо рта – ну и пусть; в моём сне она сейчас не нужна, потому что кажется я уже немножечко вырос и сам иду ножками по зелёному, а впереди с распахнутыми обьятиями ждёт меня улыбчивая радостная – мама! мамочка! – и я сам произношу чуточку сипиляво эти родные слова.
А за окном идёт град – поливая землю колючими железными осколками; ползают тяжёлые серые жуки на гремящих гусеницах, плюясь ядовитыми слюнями да газами; летают противные божьи коровки в пятнистой броне, у которых под брюхом подвешены огненные стрелы; и кругом везде бегают маленькие вонючие насекомые-солдатики с чёрными крестами на окрашенных спинках.
Но меня не пугает оглушительный гром наяву – я в засонном своём зазеркалье. Сладко сплю. Потому что недавно родился, и боженька дал мне наказ набираться крепеньких сил, а сам обещал сторожить мой покой. И я ему верю: он ведь такой необъятно могучий, что сладит с любой тёмной бякой, которая вторгнется против меня или мамы.
А за окном умирают люди – дети и взрослые; их убивают ползучие насекомые – жуки, тараканы, стрекозы – которых ктото злобный кровавый превратил колдовством в железных безжалостных тварей. У подъезда с распоротым животом да обрубленой ногой лежит – мама! мамочка!! – и тянет вперёд молящую руку, из последних мочей пытаясь доползти до двери. А старушка седая обезумевши бегает, ища в чёрной копоти сына, невестку да малых внучат. В этом городе мёртвых тел и душ убиенных.
Только мне здесь спокойно. Потому что я только родился, не понимая куда, не зная зачем. Когда я проснусь, то заплачу наверно: но снова ручонками нащупаю соску – и усну. Ведь детские сны удивительны и прекрасны: в них пока ещё чувствами необъяснимая красота природы осязается утробным наивом, наитием – как будто новая бесконечная вселенная зачиняется на свежем корешке моей подвязанной пуповины. Я нужен миру – я слышу его зовущий свист – это на серебристой ракете летит ко мне милосердный божечка.
================================

- доброе утро,- сказал мне он, бледный как смерть пришедшая к трёхлетнему ребёнку по заданию свыше, но не могущая из состраданья приступить к расчленению маленького тельца – душку направо, тушку налево.
- доброе утро,- он мне сказал, так тихонько словно гном, у которого только что трудно заснула редко спящая бабушка, страдающая от надоедливой бессонницы, и милый добрый внук теперь отгоняет от неё тревожные шумы, невинно переживая за беспокойную старость.
- доброе утро,- сказал он мне, здоровому сильному, и протянул свою вялую руку, которая и раньше никогда не держалась особенно бойко, а теперь уж совсем еле-еле тряслась, может быть только лишь этой дрожью разгоняя холодную застойную кровь.
- доброе утро.- Я сам отчего-то перешёл с ним на тихенький шёпот, то ли настраиваясь под умирающее настроение этого обречённого доходяги, или боясь грубым голосом спугнуть крылатенькую надежду, коя пролетевшим стремительным голубем вдруг затеплилась в его бедолажьих глазах от лучей апрельского восторгающего солнца, после тоскливой и скудной зимы проведённой им в тёмной задушенной комнате.
Я пожал его слабую ручку и костлявые пальчики, сам немощно. У стыдливых к чужой боли людей – а я себя к ним отношу – отчегото всегда так бывает в общении. Если разговариваю иль здороваюсь с сильным – по телу ли, по характеру – мужиком, то стараюсь и выглядеть бойко; голосом я тут же грубею, жилистым торсом крепею, и на ногах стою впёрто, словно боцман со шхуны. А коль приходится встретиться – не нарочно, конечно, зачем он мне нужен – а так, невзначай – с человечком не из стали, но слепляным с теста, то я сразу подстраиваюсь под его мягкотелость, чтоб не обидеть величием духа, иль силы, чтобы не считал он себя инвалидным изгоем.
=============================

Этот мужичок очень едомый человечек. Он в лихую годину голодным никогда не останется, потому что и живую плоть сожрёт не погребовав. Уж больно зол бывает этот меленький клоп, если вдруг кто зацепит его любомудрые принципы, которые чаще всего стараются – горлом, а иногда и руками – довлеть над противоречащими им канонами бытия. Добрососедство, великодушие, мудрость – слова не из мужичковского разговорника, не с его души вылетевшие потому что там для них нет и не было тёплого гнездовья – хотя какимто трогательным наитием мелкопакостного бесёнка он пытается их уподобить к себе, когда ходит обиженный чьей-либо более сильной подлюкой.
Особенно сей мужичок становится интересен, если к бытовой сваре подключается нейтральная сторона от соседей, даже просто любопытный соглядатай, хлюст из ближнего палисадника. Тогда мужичку находится долгожданный зритель, и уж перед ним он выдаёт целый спектакль, позируя нервной дрожью и трепетом на впечатлённую публику. Ему кажется в сей миг, что он мог бы побить в споре любого философа – хоть по чести сказать, очень стыдно от его криков да ругани. Он орёт до последнего, уже чувствуя свою неправоту, наверняка зная даже; но из боязни показаться слабаком не смиряется под тяжким грузом аргументов, а только ниже гнёт красную шею к земле, ещё более заливая кровью и яростью разум.
================================

Едва я продрал глаза на своём скрипящем диванчике, что всю эту ночь горько плакал подо мной, наверное жалился – а дед уже рядом стоит с такой хитрой улыбочкой своей худенькой мордочки, что будто деньги нашёл, которые заховал много лет назад и только теперь доискался. Дважды потерянная забывка так вдвое и слаще находка.
- Ты чего, отец?- спрашиваю; но сам не глаза ему а в руки смотрю, ведь не просто так он с первых петухов меня выжидает, желанного.
- Вставай, тёря.- Ладони его пусты, да зато сердце полно неуёмной радости, такой что будто в антикварные годы ему снова возжелалось старинную музейную бабу.- Нынче самогон будем гнать. Подошла наша брага, до стёклышка отстоялась.
- Оооо!- Сонливость мою смыло набежавшей волной предвкушенья, предтечи, словно прозорливые волхвы благословили меня на доброе дело.
Умывшись-одевшись, вышел я на крыльцо. А едва встающее солнце уже стреляет в глаза длинными очередями, и хоть одна золотая пулька из десяти долетает до цели, заставляя каждого – даже вон ту грязнопёрую курицу – вдохновлённо жмуриться. Ах спасибо тебе, мать земля, что я родился на свет!
Дедушка курит возле сарая на чёрном пеньке, на куриной плахе: и видать что это первая его сигаретка с утра – уж больно схож он с приговорённым, который целую для него вечность втягивает в себя не табачный дым, а последние сладчайшие мгновения.
- Готов к бою, юрец?- Он бы мог ещё добавить к слову и огурец, как насмешку, потому что мы с ним и впрямь словно академик самогоноварения с неловким аспирантом: я путаю посуду да колбы, в руках у меня гаснут спички, а самый важный агрегат змеевик забился изнутри паутиной и грязью. Но рядом зрелый, даже изрядно перезрелый матёрый волк, который последними оставшимися клыками разжуёт зачерствелые азы подзабытой науки.
Я хотел сказать – да – но меня перебил обнаглевший кочет:- кукаредааа!!!- заорал он с низенького сарая как потерпевший. И мне оставалось только кивнуть с ним согласно.
- А где будем гнать? в хате?
Дед даже передёрнулся:- Ты что?!- и тут же закашлялся утренней старческой лёгочной слизью, выплёвывая вместе с ней и ёмкие сгустки слов.- …на дворе конечно…- плевок- …самый смак будет с ветром…- харчок- …под акациями зелёных листьев…- тьфу.
Ох и система! такой не увидишь и в самом главном институте ликёроводочной промышли всея Руси. На буржуйке, в которой разведён добрый костёр, стоит бадья с брагой; от неё к корыту с холодной водой через все меридианы и параллели тянется ровная труба, дале завитая в спираль, в змеиное горло где кипит и штормит распалённая магма, тут же укрощаемая студёными водами рек да озёр; и только тооооненький ручеёк горячей лавы вытекает из жёрла угасающего вулкана, который ещё злится своей неволе, биясь глубоко в недрах бадьи.
- Юрец! Ты куда заховался?..ался-ался-ался,- давно уже ищет меня хрипловатый дедушкин тенорок, слабый, и поэтому ветерок легко сносит его к соседним дворам. Боясь, что чужие мужики услышат эту позывку да набегут к нам, я сразу появляюсь из хаты с подносом:- Иду, деда, иду,- и в унисон моей искренней радости бренчат две гранёные стопки об тарелки с закуской.
Хозяин налил мне и после себе прямо с-под крантика, как разливают по чашечкам чай в хороших самоварных домах, где хозяева следуют долгому семейному укладу от первой обезьяны до наших дней.- Что? прямо вот так – горячим и неразбавленым?- мне стало страшновато не то что опьянеть одной стопкой, а просто ожечь нутро расплавленным свинцом стограммовой пули.- Тёпленьким да родниковым,- поправил меня отважный старик, и я для блезиру крутанув водоворотом в ладони, тут же слил самогон в своё перчёное горло. Была не была – я подхватил на лету его биющий крыльями ярый кураж и тоже глотнул всю порцию разом.
Ух! мамочка родненькая!- помню, три годика мне, я стою с большой саблей на кухне и машу ею словно будённый, а батька лихой с моими дядьями поют во весь голос о том, что хотят ли русские войны, и пока они пели зазывно, пробуждая соседей на отвагу да подвиг, я сунул свой палец в горчицу, думая на шоколадное масло, и его облизал. Вот сейчас то же самое, только без слёз – потому что дедуньку свово постеснялся.
- Ну как?- Крякнул он будто селезень в брачке.
- здорово…- отклёкнулся я елееле словно клуша на яйцах, что на семи сидела а восемь вывела, и теперь недоуменна.
- Зови соседей,- сказал весёленький щедреющий дед, и я пошёл по дворам. Я ходил по африке да америке, побывал в азии да австралии: всяких видал – круглолицых, темнокожих, узкоглазых, кучерявых, розовых и желтоватых, даже с перьями в ушах. Вся большая планета поместилась в нашем малом закутке – все пели своё родное а выходило порусски – всем хватило божественной живительной амброзии чтоб до утра брататься любовью и дружбой.
=============================

Три года назад я был в гостях у своих близких родичей, уже немощных к сему старичков. Маленькая деревня; а вернее, что хуторок на три дома, окружённый не лесом-не рощей, но длинной посадкой крепко возросших лип, которые давно ещё высадил один добрый пасечник с медовым сердцем.
Старички приняли меня очень желанно, потому что уже с древних пор своего знакомства – они тогда меня в люльке качали – мы необьяснимым душевным чутьём побратались друг с дружкой, занравились. Может быть, я улыбчивый голопузый смешно им в ладони написал; или ещё по какой-то дитячьей причине, которую никогда невозможно понять – ведь ребёнок с самого рожденья будто первое апрельское солнышко светит всем ясно, незамутнённо – это потом уже, к лета знойной средине на нём появляются тёмные пятна.
По двору бегали три пёстрых курицы, и с ними замухрышка петух качая набок туда-сюда тусклокрасным поваленым гребнем. В городках и асфальтных посёлках без зелени хозяева больше уважают белых кур среди серости; а здесь курей выбирают темнее, по надобе – чтобы грязь на пёрьях сокрыта была.
Пока мы с душой обнимались, раздавали друг другу подарки да клятвы, о здоровье болтали своём и чужом, об грешках и о живности беседу вели – к нам тихонечко шлёпал сосед с деревянной ногой, который тоже давно не видал никого из приезжих. Что им здесь, старикам, за свежайшие новости? – с телевизора только, да если утица сдохнет. Вот тогда они вспомнят на лавке за накрытым столом и как покупали её, откормили до жира, а теперь поминают сидят в разговорах до полночи. И кажется будто не съедобная утка то – убойка на мясо – но живой человек, проживший бок о бок свой век, истерпевший со всеми печали да радости.
Сосед хоть и сам деревянный, как его костяная нога – да тож огородик здесь держит. Ему не с корысти нужна овощная обуза, потому что он с большим удовольствием лёг на диван, полежал бы умаетный; но от подобной тоскливой ленцы, когда в голову лезут не мысли а мухи, то недолго и спиться. И сдохнуть как утица.
Межа у них тоооооненька: всей своей полнотой в ширину растоптаного ботинка, для клубники огурцов и моркови зелёненькая тропинка. Как вырастут овощи взрослыми, так и пойдут по ней в дом гусиным строевым шагом, неся на плечах в корзиночном паланкине красавицу ягоду.
Мы присели от жаркого солнца в слегка прохладной липовой тени. Старички на невысокую широкую скамейку, которая как раз была впору их костлявеньким ссушенным жопкам, а я прям на траву, где наверное вдоволь погадили куры, да и бог с ними. Мои рассказывали мне обо всём, что случилось в их семьях с дитями да внуками, про завод-школу-детсад; сосед же, который слышал об этом многажды, и может выучил наизусть жизнь чужую, всё пытался насмерть их перебить, вставив свою личную историю, от которой мне волосы дыбом подымутся. Он раз десять начинал её громко болтать – именно болтать, оттого что язык его заплетался от не одной уже стопочки – но мои шикали на него и махали руками как на совсем чужедальнего проходимца, потому что я на время гостеванья стал им в тысячу ближе чем он. А когда уеду – наверняка – то они его снова приветят, нежно извинившись за равнодушье. Старики ведь не помнят обид, зато трепетно пестуют в сердце случайную ласку.
Метнулся озорной ветерок с одного на другой край тихова хуторка, и зацепив длинным хвостом низкую липовую ветвь, осыпал на меня кучку соцветий вместе с жующими букашками. Старички захихикали: их скамейка стояла у самого древа, у комля, и к ним в пазуху ничего не попало. А я, улыбаясь, вычёрпывал горстью из ворота всяческих насекомых, и они всё норовили удрать от меня, глубоко потыкаясь до пуза.
Ясным ещё вечерком, когда солнце жарить угомонилось, уже приготовив себе вкусный ужин – жёлтые яйца на сковородке, старичок повёл меня на рыбалку в небольшой ставок – в затон узенькой речки. Он шёл впереди по высокой траве, по еле заметной тропе, сутулясь и вперивая взгляд под ноги, словно замышляющий чтото сусанин; а сзади прямо шагал наш сосед, будто циркулем выворачивая на круг свою деревянную ногу, и его матерщинные спотыка да советы разносились по кудрявому бережку как проклятья пирата.
Я сразу вошёл в азарт, забылся обо всём остальном, и вытянул из речушки на старую палку с крючком два десятка карасиков и плотвы. Мелочь, конечно: но если их хорошенько зажарить на подсолнечном масле, то они захрумкают во рту слаще царского яства. Оглянулся похвастать – а мои мужички нежно уговорили принесённую с собой четвертинку, и забыв о своих прежних спорах придремали в любвях друг на дружке.
Поздним вечером, когда село солнце, а в желудке после ужина было по горлышко сытно, я развёл во дворе костерок – небольшой, в десять звёздочек искр – и мы сели вокруг, чтоб беседовать. Говорили помалу – всё больше мечтая о чёмто и прилипнув глазами к огню – а луна над нами походила на единственную фару небесного мотоциклиста, которому она подсвещала млечный путь среди темени космоса, и мы думали что не бог ли сам за рулём двухколёсной своей колесницы.
Ближе к полуночи совершенно секретным образом, словно диверсионный отряд в мягких тапочках, на небе собралась целая рота вооружённых дождём облаков, и нацепив на себя парашюты пролилась кропотливо и нудно, как видно нарошно затянув свой шпионский прыжок в фиолетовом мраке. Стрекотавшие прежде сверчки присмирели, напуганные свинцовыми каплями оркестрового марша; а потом уж и вовсе – когда грянул победный гром со сполохами огненных молний – то трусливо попрятались за мокрыми штыками колючих акаций.
Мне не спалось. Не из-за погоды; а потому что больные физической немощью, мои старички полусонно – в тревожном забытье – кряхтели, сопели, и тихонько постанывали, видя то ли сны, или днём надуманные себе ужасы. Я даже, встав, подошёл к сильно храпевшей матушке, и снял чёрного паука с её одеялки. Она успокоенно развернулась набок; стянулся платок с её головы; а паук на моей ладони подумал, что позже всех в зарытом гробу догнивают долгорастущие седые волосы.
Утром они провожали меня на отъезд. Не плакали, нет – а только мы крепко обнялись перед дорогой. Даже деревянный сосед, казалось чужой, уткнулся мне в грудь и слегка посопел туда носом. А старички так вообще смотрели глазами больной собачонки, прежде убогой, на минутку счастливой, и вдруг теряющей снова хозяина. Но не плакали, нет: может, все слёзы из них уже истекли за долгие проводы душевных находок-потерь. Или просто они понимали, что разжалобить нас, молодых и верстающих жизнь, тихой песней тоскливой уже невозможно. И я до сих пор себя вижу, как легко ухожу я от них по высокой траве, а пока виден был они наверно махали мне ручками. Я ни разу не оглянулся, холодное сердце, но теперь вот жалею.
Потому что старики мои померли вскоре друг за дружкой, и ушли на тот свет. Наверное, пешком. Я придумал себе картину, как они уходят по небу над верхушками деревьев – и всё пытаюсь нарисовать её. Окружающая природа у меня получается: её ведь совсем нетрудно отметить на холсте разляпистыми мазками, хоть даже простодушными кляксами живописного двоешника, и каждый кто глянет, то без труда догадается что в голубое раскрашено небо, жёлтым намазано солнце, а отдельные кусты и деревья запрятаны среди общей зелёной палитры.
Но вот люди мои не выходят лицом; они все рисуются мною в одной манере, где точка с точкой и запятая выражают любые тревоги и радости, добрые да злые метанья души. А я очень хочу нарисовать стариков, какими их видел пред смертью – мудреющими в каждодневной суете с соседом и с курами – но только навыков мне не хватает. Не опыта – нет – а хотя бы азам меня кто научил.
Я уже придумал, как обойти стороной эту могучую переграду. Я нарисую их белыми, бледными, и размытыми понебу как бог в облаках. Вот поднимается от земли туманная тропинка в небеса, и по ней идут рядышком две пол-фигуры – видны только валенки да галоши, а всё остальное в тумане, сомненьях, в слезе.











–>

Зуб за зуб
03-Aug-14 02:11
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Когда я был маленьким… - то не очень любил свою бабушку, потому что она всякий раз ближе к вечеру пугала меня страшными историями. Ей было интересно их рассказывать; но так как взрослые особо не слушают эту суеверную ерунду, почитая днём – когда светит яркое солнце – её слишком фантастической – а к тёмному вечеру – когда самое время пугаться – они за ужином выпивают да садятся играть в карты, - то бабуля всегда выбирала меня для своих россказней, потому что из койки я убежать уже не мог, словно бы притянутый к ней цепями отосна-полустраха, которые своими приблудными привидениями не давали мне заснуть.
Каморка моя была маленькой: кроватка со мной, тумбочка с бумагами и таблетками – да большой сундук у меня в ногах, заполненный разной бабулиной всячиной – и вот из него-то, казалось, вылупляются нечистые призраки в чистых одеждах, сумроватых как саван, как холст что висит в коридоре, закрывая, пряча от гостей неприглядность обветшалой стены.
Бабушка входит тихонько как кошка, и ставит на тумбочку тонкую свечку, чтобы тускло горела; садится в подножье, туда где сундук, и запевает негромко шепелявым бабыёжкиным голосом, от которого ещё трепетней становится мне, сероватому в тусклости словно мышонок – я сдвигался в самый угол кровати, оставляя бабульке лишь как ниточка хвостик. Понимая, что пришло его жевальное членистоногое время, на потолке появлялся мохнатый паук, и от тёплого света тающего огарка противные волоски на его коже становились заметнее – от них будто с каждой минутой израстала его паутина, сдвигаясь по потолку, по стенам, и беря нас с бабулей в полон.
А бабушка словно не замечает угрожающей нам западни. Она сильно увлечена своими воспоминаньями, сказками, кои пришли к ней от пращуров, может через сто поколений назад. Этот паук для неё давно уже умер, и она его прожила в своём маленьком детстве – а теперь вот даёт и мне пережить, чтобы я ничего на земле не боялся. И на небе, конечно.
- Смотри, внучок, это ад. Сонмище кошмаров, преступлений, растёрзанных тел и душ. Он страшен не кровью своей, а только лишь ожиданием мучений да пыток. Когда ты был маленьким ребёнком, ростом в мизинец, а для тебя уже здесь сбивалась крепкая виселица и сгребались дровишки под котёл смоляной. На всякий случай. Ведь каждая раздавленная тобой букашка уже могла стать предвестием будущей страшной судьбы душегуба. В адских снах ужасы корчили мерзкие рожи свои, и семенящий топоток – не ног а чертячьих копыт – настигал сзади мохнатенькой лапкой: а оттого что первый страх был так мелок, то казалось будто за ним целым потопом надвигается орда омерзительных тварей, уродов, исчадий. -
Оказывается – говорит мне бабушка – что когда умирает настоящая потомственная колдунья, ведомая судьбой своей с родовых вех, умеющая и вправду насылать людям роковое добро да благородное лихо – то в потолке над её пречёрной головой, мятущейся от переносимого горя по мокрой подушке, нужно пробить топором дырку-звезду, или расколупать кухонным ножом как рану-гнойник, чтобы через неё осветилась ведьме полная луна, вызвав её в ночной хоровод на последний шабаш. Раньше-то она сама улетала, оседлав метлу-жеребца, а теперь за ней должны прибыть с катафалком от дьявола вихрастые стремительные соратники, поднявшие звёздный небосвод как плаху на рога да копыта.
Я всё глубже вжимался в стенку, расплющиваясь по ней бледным пятном; и уже забывал, в каком мире живу, размывая себя осязаемым страхом по параллельностям; а бабулька даже не замечала, что меня самого больше нет, глаза мои только средь паутины – она сонно погружалась в колдовской транс, словно сопровождая внучка, бренного, по иным, вечным переулкам, где бродили не люди а заблудшие остовы их, черепа да скелетные кости.
Нет, я уже не боялся. Я испытывал погибельное вожделение к смерти, как баран на заклании, которому нежно перерезали тесачком шейную артерию, и он теперь не кровью но нутром своим чувствует что на лезвии ножа была какая-то важная главенствующая сила, воля, и разум даже, привносящий в его гнилостное тело, кусок тухлой баранины, новую оправданую жизнь.
А утром бабуля привела меня за руку в свой детский садик, и сказала:- Иди куда хочешь. Всё равно ты отсюда не денешься.
- почему?- мяукнул я; а со всех сторон из цветов раздалось мне мурлыканье:- потому что здесь хорошо.
И начали перечислять: созревшие кусты малины, карусель с деревянными зайцами, топлёное молоко под толстым слоем пенки, шикарная песочница с большими машинками, а особенно поливочный шланг, как удав разлёгшийся на клумбе.
Бабулька взяла его за толстую шею и мне протянула:- Возьми, не укусит.
Я уже был не маленьким; конечно же понимал, что это не змей; но всё ж волшебная память о маугли и его бандерлогах стойко крутилась в моей голове словно плёнка из мультика, которую озорной киномеханик намотал мне бинтом вкруг ушей в темноте кинозала.
Из змеиного рта плескалась вода; бабушка ливанула холодной струёй на мои тёплые сандалики, и я взвизгнул немножко от удивления, испуга, и множко от радости что началась игра.
Выхватив змея у бабули из рук, я брызнул в неё не щадя, как только и умеют мальцы верящие в простодушие взрослых – она ведь сама начала, значит ей это нравится.
Но за спиною сбежавшей бабульки – она всётаки струсила – я увидел лупатую кошку, которая надула толстые щёки, как будто ей флюс поднадуло, и не мигая смотрела на дуло удава, словно те бандерлоги из мультика. Боясь, что шланг её съест – не жевая проглотит – я направил струю прямо в нос ей, в пучок из усов волосей – и услышал обиженный визг из сияния солнечных брызг. Кошка подпрыгнула над водой и над радугой, перевернулась как клоун под цирком когда его с лошади падают, и припсев на все лапы и хвост задала стрекача.
Мелко семеня, боясь расплескать солнце в руках, подошла ко мне бабушка; так вот за чем она спешила – в глиняной кружке прохладное топлёное молоко с толстой коричневой пенкой, и солнечные зайцы с деревянной карусели, раньше меня заметив вкусное лакомство, ещё по дороге накидываются на него блестящими зубками, тут же две стрекозы висят возле кружки, а по нарисованному сбоку цветку взбирается крохотный муравей, сосунок.
- Смотри, внучок. Это есть рай. Вспомни все свои прекрасные сны, в них ты летал и жар-птицу хватал за сияющий хвост. Какая бы не была погода во снах, а на душе пела, звучала, смеялась и плакала обворожительная музыка, очищавшая твоё маетное сердце ото всех бед и невзгод, кои в тебе накопились за день, за прошедшую жизнь – и утром ты вставал с постели легко, просыпался как лупоглазый младенец, агукая новому светлому миру. Твой труд в райских снах всегда был силён и мощен, ты сам будто подъёмный кран тягал железо, природу, планету за плечами, и рядом с тобой все друзья да товарищи, те что живы или уже упокоились. Чудеса, да и только – ты ночью мог десять минут побывать в райских кущах, а весь день потом летал и парил над землёй, осязая собою не бренную твердь, но вселенность небес и свою безмятежность как вечности дар. -
Да – мне здесь очень хорошо. Сложив под себя ножки, я сидю на песке возле клумбы как падишах, прихлёбывая сладкий ореховый щербет молоком, и все мои маленькие внутри бактеришки да микробки тоже вместе со мной смакуют райское кушанье, забыв баловаться ангиной и насморком. Мимо щербета быстро прожужжала пчела; но вдруг затормозив и на капочку зависнув в воздухе, она тут же вернулась под нос мне – не смея перечить пред жалом, я отломил ей кусочек в ведёрко с нектаром.
- Правильно,- сказал мне старенький дворник, приподняв очки над глазами, а глаза над газетой.- Если ты будешь другим подсоблять, то они тебе в самое нужное времечко помощь окажут.
- А как?- раскрыл я рот, представив себе золотые горы сластей да игрушек.
- А я и сам не знаю.- Дедушка посмотрел на небо словно ребёнок на фокусника.- Просто так всегда получается, справедливо.
Он улыбнулся мне хоть и беззубо, но светло – как будто у младенца выпала соска; и снова зашамкал губами, пережёвывая в манную кашу газетные буквы.
============================

Зёрна проса и пойманные насекомые – вот и весь их ужин.
Я просто переключал каналы во телевизоре и наткнулся на эту программу – на эти слова. Хотел уже клацать кнопками дальше, потому что на экране чернела чёрная ночь и в этой поглощающей черни мало чего было видно; но вот мелькнуло – может быть в 25ом невидимом кадре – светленькое тёмненькое личико малыша, почти как мордочка мелкой обезьянки, и он прямо передо мной с аппетитом захрумкал тушкой зажаренной саранчи. А рядом с ним сидел на корточках – трудно да немощно, как все старики – его каличный дедушка, на мёртвом лице которого в отблеске костра сияли живые глаза да курчавилась редкая бородёнка, похожая на взъерошенный хвост той же обезьяны. Казалось, что он давно умер, оставив на свете только свой слабенький голос, по коему мягко ползают красные муравьи, бабочки, термиты, и даже пустынный принц джубакар. Который бродит по пескам и сухим былинкам на шести членистых ножках, ворочая шлемастой хитиновой головой: темнокожие люди называют его влиятельным принцем всех насекомых, потому что джуба имеет авторитет и большую власть, единственный могуща приказывать своим многочисленным подданым. И когда человеческое жилище бедных темнокожих людей жестоко оккупируется ненасытными термитами – то ущемлённое племя во главе со слабеньким, но самым премудрым дедушкой, идёт жалиться джубакарскому принцу – и молится, веря в него.
Вот бы мне тоже такую веру да силу, чтобы топать по жизни невзирая невзгоды – а то ведь я вечно ворочаюсь в койке, копаясь в сомнениях дня, и утром встаю никакой, словно после затяжной алкогольной агрессии – хоть давно уж не пью – но меня просто мучает важная мысль, что если б я сделал вот это, и то, не так а иначе, то моя жизнь обернулась бы к лучшему, вдруг найдя в себе целую гору запасов истощённой судьбе. Мне частенько под сердцем блажится, что на белом свете есть вселенское слово, мечта иль молитва – которую скажешь на небо и сбудется. Она очень похожа на тот самый дождь, кой вызывает для земли и для племени темнокожий колдун, перетирая в своих костощавых ладонях сухую лягушку с пыльным прахом кузнечиков; он верит солнцу и небу, и ветру – а я уповаю мечте словно господу.
================================

В моей нынешней жизни есть человек, коему я больше всех пока доверяюсь душевно. Он не далёк мне – как стрела подъёмного крана, но и не близок – будто лопата в руке; а просто знакомый прохожий, с которым мне стало легко почему-то, без объясненья причин. И то что у нашей душевной взаимности нет никаких побуждений к сближенью – а просто беседа меж нами текёт пресноводным ручьём, над коим летают стрекозы и бабочки, а со дна то и дело подымаются черви, опарыши да прочая донная муть – меня радует этой своей среднедальностью, которую я могу лицезреть окоёмком глубокого озера в длинной версте, а могу подойти на три шага и испить из неё.
Что было бы, если будь мы друзьями? паскудство. Он сейчас для меня человек, всеявый во всех ипостасях добра и соблазна, а я для него тёмный лес, в котором наткнёшься на розу иль нож – но именно это неведенье душ нас побуждает к общению, к познанью в судьбе что мы есть друг для друга. А если все тайны откроются, если станут совместные девки, и водка – и грех – то как же я больше смогу доверять ему, скармливать лучшие ломти своей души, понимая что он меня знает антихристом, бесом – и как сможет он откровенничать в людях и боге, предъявив вместо чистого сердца свою грязную жопу.
===========================

Тёплый вечер буднего дня. Мелкие комары гудют под лампочкой, и если сел такой заморыш на лоб - то обязательно крови напьётся, даже жизни ценой. Академики говорят, что инстинкты у гнусов правят миром.
Дед Пимен смотрит в глаза Зиновию с заполошной болью, будто тот один может подказать или руками помочь. Старику хочется выговориться: как люди живут, из каких высотных мечтаний они погружают свои бренные тела в глубины грязи - и не выбраться им без подмоги, коли затянуло сладким грехом или песней бесовской.
- Вот, Зяма, дело было вчера… Я с Марией под ручку прогулялся к Сергухе, бывшему товарищу моему. Из чего полаялись - теперь не вспомню, а мирить души надо, потому как не вечны мы на земле; и уж если обида сдержится до смерти, то помирать я в тревоге буду, не о деле думая. А значит, могу заблудить на том свете, перепутав рай с пеклом. Алексеевна уговорила меня, и вместе пошла, чтоб дороги обратной мне не стало от трусости. Хорошо, когда она рядом, иначе б я всамделе вернулся - стыдно да страшно.
Пимен охватил пальцами переносицу; и склонив голову, белую седь, помолчал с минуту. Глаз он больше не казывал потом Зиновию, ладонью иногда отирая слёзы.- Товарищ мой со второй бабой живёт, пришлой из соседнего села - может, и городская. Но по всем повадкам пьянь да лахудра. Самогон глушит как хороший мужичара, а в доме прибраться некому. Сергуха старый во пролежнях на чёрных тряпках лежит: ей же хоть плюй, хоть бей по наглым зенкам. А ведь Серый моложе меня годов на десять.- Пимен развернул ладоши перед собой будто книгу, по пальцам вычитывая свой возраст.- Мария спрашивает тейту Нинку: когда борщ иль суп готовила в последний раз? Та в ответ: да вот сёдни - и показала банку тушёнки для заправы бульона. Тут товарищ мой и выдал в лоб ей; видно, долго страданье крепил:- Гадина! Да эта тушёнка уж две недели раскрыта стоит, я не ел её!- И кричит Сергуха горлом, захлёбывается крохами першалого голода - в сраче да сыклях валяясь - а баба гунявая руками подпёрла бока толстые, ещё смеётся над нами. Я, мол, ходить за ним не нанималась - уж так хотелось мне врезать посохом по опухшей харе её. Только, что Алексеевна рядом сдержала. Она Нинку враз с хаты погнала, даже не притронувши к этой поскотине: но взглянула так, будто сторожко где забьёт её насмерть, да тихо прикопает. Я сам испугался Марью впервой.
Пимен опять замолчал, наново оживая вчерашний день; и всё, что не доболел сердцем, оплакивал сегодня.- Мария убираться туда наладилась, супы готовить. Я тоже с нею пойду, Сергуху помыть надо… Может, ты поможешь воды натаскать? А?- Дед на товарища не смотрит, боясь узреть в Зиновии обузную маету, которую тот постыдился отказать. Неловко просить человека насилу. Но Зяма сразу сказал - да; и будто за что замаливая провинное, ещё предложил:- Я могу добыть угля через председателя. Другому он и откажет, не зима с холодами, а для калечного старика даст обязательно.
- Во-во, договорись… А то, может, даже место найдёт Олег в милосердном доме, с няньками да заботой. Сергуха бы отогрелся лаской, глядишь - на ноги встанет. Он же не хворал ничем, слёг от голода и обиды, со зла.
Деду очень хотелось отблагодарить Зиновия за свою мороку, хотя б поманежить его людской радостью после горестного рассказа. Хиленько улыбнулся Пимен, раздувая в отягощённой душе веселья искорки; кхекнул боязно. И сам над собой засмеялся, обирая брызги слюны под дырками худущих щёк.- У Сергухи до Нинки баба одна была; немолодая уже, но прыткая. Бегала она к дружку моему каждый день, отпуску не давая. Он тогда в силе ходил: яйца жрал чисто хряк - с корлупой вместе. Да и любовка баловала его творогом со сметаной, охоча оказалась к мужицкому делу.- Затравил Пимен начало байке своей; и вот тут, на этом самом месте трубку достал для дальнейшего удовольствия. А терпение ведь живое; да пока дед раскуривался, Зяма стучал пальцами о печку - не торопись, паря, слухай старого.- Дружили бы они так, не маясь, но в деревне слухи бегут впереди правды. Сын той бабы застыдился людей, а жена его, певунья, перестала ходить на гулянки. Позор не сокроешь, так хоть избегнуть его. Задумал сынок тогда мать свою от Сергухи отвадить, и только она за порог - он назад ворочает её. Та ему - за молочком, мол, сыночек. Да бидон показывает. А парень в обратку - сиди, мама, сам принесу…
Умолк старик. Зяма даже рот открыл, любопытствуя оказии дедовой - а тот уже с минуту сидит надутый, пыхча дымом разноцветным. Может, интереса ждёт.
- Ну, и чем кончилось?
- … убегла баба один раз из присмотра. И сын к Сергухе поспешил, стучать начал в хату. Хозяин навстречу выходит: нету, мол, здесь твоей матери - а на поножах у двери её галоши стоят, меченые. Спрятать забыли. Тогда парень искать кинулся. Всё обсмотрел да полез на чердак. Мать наверху тудасюда, глаза выпучила, разум потеряла - убьёт ведь - и дряснула об его голову целое лукошко яиц. Грохнулся сын её оземь с жутким криком: ещё б - полбашки начисто снёс, яичные мозги текут. Но всамделе только руку сломал; месяц не дружил после с матерью, да уж она яро навещала его в больничке, всю пенсию на угощенья потратила… А любовь к Сергухе прошла сразу.
Зиновий поскрёб волосья в ушах:- Слушал я тебя, и сам вспомнил чужую беду. Говорят люди, что Тимохина жена подъедает в столовке с тарелок облизки.
Вывихнул Пимен зрачки свои, шкрежетнув суставами по глазным впадинам. От жалости строгой хлипнули слёзы:- Наташка?! да быть не может! брешешь, асмодей.
Но если б Зиновий хоть чутку застеснялся: а он как сидел устало - так и машет руками, что не к лицу ему порожние сплетни.- Мне разносица Зина сказала, Красникова, а дело при ней было.
- Так может, свиньям?
Зяма возмутился не столько дедову отпору, сколько боли своей, которую давно пора отогнать за ворота - но она с перебитым хребтом во дворе ползает, и вопит, тоскливо ноет. На старика зашипела:- Швиньям каким? У них один поросёнок, и тот еле живой к холодцу.- Дядька горстями показывать стал, что Натаха чистит ложкой по блюдам:- Вот так вот, и крохи в рот, остатки детям. Голодают они.
- А Тимофей пьянствует,- как фарфоровый болванчик закивал старик.- Дурень я; видел же его запойку - у колодца валялся он, весь в репьях подле Васькиной хаты. Весёленький сам, с губы текут слюни; и только Наташка при детях не плачет.- Пимен тяжко отдулся, свернув набок голову, чтобы спрятать греховный взгляд свой, заблестевший как острое лезвие.- Ух, друже! скоро Серафимка придумает временную машину, и я топором прищемлю ту тварь из прошедших веков, коя водку сготовила в первый раз… А ты ж тоже пьёшь?- он подозрительно очень на Зяму уставился. Тому деться некуда: ёрзал на лавке, пока сдвинул свой зад к самому краю - и хлоп на пол:- Неее. От силы две рюмки. Или три в гостях.
Пимен хватко взял его за шкибон; Зиновию уж далече не убежать, а лишь в ногах поваляться. Он будто шуткой запросил пощады:- Прости меня, дедушкаааа,- да видно, что всерьёз ему стало боязно старческой злобы.
- Хрен тебе, мелкий пакостник.- Тих Пимен, как белый одуванчик, и не разлетелся ещё в густых семенах по свету. Но время пришло дедово: заплодились в молодых душах серые весенние почки, которые давно уже прививал старый упрямец. Где услужливым добром, где льстивой лаской, а Зиновия пинком вот пришлось.- Ползи за мной, червь!
- Куда?!- взвыл дядька, растирая почти оторванное ухо.- Зачем?!
- К Наташке каяться.
Через полдеревни шли они два гуськом: дед хромал сильнее обычного, а Зяма чуть сзаду скакал на привязи, взбрыкнуть норовя.
- Тимоха, пьянь! открывай!- застучал старик посохом; дрябзнули оконные стёкла, грозясь осыпаться в прах.- Что ты с семьёю творишь, гемод ненасытный?!
Выскочила за ворота плачущая Наталья:- Не позорь, дедушка! третий день Тимоха винится передо мной, ходит трезвый.
- Пропил деньги? голодуете?- Пимен утих лужёным горлом, и со стыдом оглянулся на соседские окна.
- У добрых людей заняла я.- Наталья, сердясь за свои непрошеные слёзы, рыкнула деду в нос:- Потому что злые люди обобрали Тимоху. Охранники из вытрезвиловки выгребли по карманам всю крупную получку. И мелочь оставили, будто сам потерял.- Распалив себя, закричала:- А вы нас пришли стыдить! Залили зенки!- смаху хлопнула калиткой, одырявив тихий вечер.
Пристыженный старик, шоркая тяжёлой палкой, волочился домой; Зиновий хоть усмехался тайком, но его жалел.
Зайдя в хату, Пимен сразу начал суетливо брякать по тумбочкам, мельтеша бумаги и документы. Подумал Зяма, что ищет он деньги на милосердие Наталье, и сам полез в свой кощелёк - но старик достал белый лист да ручку; сел к столу, двинув посуду на край.
Зиновий секретно глянул через плечо:- гражданину милицейскому начальнику,- и возмутился:- Ты кому петицию пишешь? они же козлы!
Но Пимен отвратно зыркнул на товарища, возразил грубо:- Это менты козлорогие, а милиционеры порядочные. Они найдут пройдох в своих рядах и скоренько их изничтожат. Потому как на бой с нечистью поведёт людей наш участковый Май Круглов.
- Ааа,- раскрыл Зяма широко рот.- Я думал, ты в город жалуешься.
- Не жалоблюсь, а требую правого суда от местных властей. Иначе сам буду казнить да миловать.- Старик вздохнул, припоминая грехи, свои и чужие.- В деле справедливости, Зямушка, одному человеку легко ошибиться. Надобно издать нам артельные законы, свято обозначенные обществом и Христом. Вот, к примеру,- он поскрёб шею, взлохматив давно не стриженые куделя.- Мне блазится, что богатого обобрать не во грех - все они аферисты да воры. А у нищего позорно стащить даже луковицу из сумы. Как думаешь?
- Верно.
- Ну и дурень. Есть на свете такие богатеи, что почище иного работяги гнут спину, кукожатся над своей землёй.- Улыбнулся дед, подмигнул Зиновию весело:- Всё же хорошо, что общество раздало селянам земельные наделы. Нынче каждый человек в ярой хватке видён - кто силой кормится, тот родину не продаст. И вскорости репьём да колючкой зарастут обходные дорожки предателей.
Зяма сколонил голову в ладони; сжал пальцами мочки ушей, будто измеряя подступающую к вискам высокую температуру.- Дед, ты прости меня за ту давнюю интригу с Полянкой. Хотел я тогда ловко пошутить, и обкакался на виду.
- Забыл уже,- обеими руками отмахнулся Пимен, презирая старый больной зуд.- Понятно мне, что не со зла.
- А знаешь, почему я берегу честь? потому что от стыда краснею,- признался дядька, и эта правда в первый раз его не смутила.
Дед вылупил сварливые глаза:- Брешешь. До сих пор?
- Ага.- Зиновий хохотнул, вспоминая разные случаи, весёлые и грустные, за которые неловко сейчас - а без них память мелка, да и старик во тревоге ждёт откровения, распахнув на две пуговки двери своей темницы.- Вот была гадость у меня, ещё живя в городе. Завёлся бригадный вор, что по карманам шастал, не сымая ботинок. Прораб собрал мужиков после смены - да тихо так, подленько в глазки: таскаете друг у друга. И шапка горела на мне за чужую вину; когда совесть хлестанулась врукопашную со злобой, то полыхнуло с моих ушей во всю душу. Завалил я прораба предоброй пощёчиной на мешки с амуницией.
- Удалец.- В ироничной хвале Пимена слышалась скрытная гордость за товарища.- Накрывай стол. Вечерять пора.
Зяма зевнул, ковырнув мизинцем в носу; лениво почесал мудя через штаны. Дед косо приметил его мановения:- Будешь к столу садиться - руки вымой.
- А чего их мыть? Я за собой почище слежу, чем иная баба.
- Всё равно,- настоятельно приказал старик без возражений.- Тебе ими тянуть хлеб с тарелки, а я брезговый.
- Ну, Пимен, я бы тоже мог припомнить. Да промолчу уж,- надулся дядька. Встав, долго обмывался в умывальнике, нарочно грякая затыкушкой.
Настырная муха уже сгоняла сотню кругов по хате, бестолково тыкаясь об закрытые окна, а мужики всё сидели молча, величаясь к ужину. Наконец, дед не выдержал первый.- Зяма, у меня четвертинка припасена. Было дело -Мария купила, когда я кашелью маялся,- он потёр нос, подбираясь с лаской:- Сходи в сенцы за огурцами, пошарь там малосольных в кадушке.
Кадки той давно уже нет - рассохлась, а вместо неё старик пользовал кастрюлю, привыкнув солить скорые огуречики под зеленями укропа и петрушки.
Дядька ухмыльнулся - прехитренный Пимен - но без ропота пошёл за закуской, гулко шлёпая по пяткам сбитыми тапками. А как огурцов показалось мало, то он стащил у курей три яйца. Чуть было и деревянный катыш не прихватил, который дед подкладывает в лукошки для высиживанья - темно, разве углядишь.
Через час, сытно поужинав щавелевым супом, Зиновий уже придрёмывал на растопленной печи. А старик внизу шептался с насекомой мелочью, подкармливая столовыми крохами пауков да тараканов:- Ешьте, родненькие.
- А?.. что ты, Пимен, говоришь?- свесил дядька упаренную голову, блукая глазами в потёмках тонюсенькой церковной свечи.
- Сядь пониже, нито угоришь.- Дед поставил миску с хлебом; прислушался к щёлканью догорающих дров.- Скрипит под сундуком свёрчок; тебе слыхать?- Да.- Это он ночные страхи разгоняет, опасные для нашего психованья. В мёртвой тиши человечку всё время блажится, будто за спиной когти, рога и копыта зло своё кажут.
- Пугаешь,- усмехнулся Зяма, удобнее присев на матрасе.- Безмолвие рожает в душе такие хорошие музыки, что любые дороги настежь открыты, и на ладонях можно замесить к оладьям жёлтое солнце.
Дед хохотнул над собой:- Пугаю. Иногдаче, знаешь, встану посерёд улицы да глохну начисто; отрезали уши, зашили. Справа колхозные машины гудят, надвигаются слева городские эшелонки, и в лобовую орут магазинные зазывалы - а я как дурачок улыбаюсь, живу неспехом мирским, кланяюсь судьбе за жизнь, за людей благодатных.
- Похожих на меня?- Зяма вознёсся к потолку, махая ангельскими крылами.
- Угу,- кивнул старик.- И на товарищей твоих, кои давно уже спят…

–>   Отзывы (1)

заноза
20-Jul-14 06:21
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Пришло время – начались болезни. Я бы их даже болезнями не назвал, а так – лёгкие недомогания погоды, или природы. Если с утра понебу наплывает солнечный день, то и хмарь уходит из тела, с души. Как будто это и есть наступление того сиятельного будущего, которое все долго ждали, а оно капризно опаздывало на свиданье, может со страхом, или с надеждой оттягивая миг нашей встречи. Но если с ночи ещё зарядил дождь всю обойму, и в подсумке его десяток запасных магазинов, то хочется скорей самому застрелиться, чтоб живым не даваться в когтистые лапы ненастья, которое ладно бы тело – но душу в лохмоть измочалит.
Вот такие бывают диагнозы жизни, пострашнее чем осмотры врачей. Но я об них не особо тоскую. Лет на пятнадцать меня ещё хватит. А там уж великий прогресс нас, людишек, догонит – мне первому, как испытателю, отрежут от дряхлости тела мальчишечью всё ещё голову и приставят к ней вечное тело андроида. Будем жить.
==================================

В голове каждого человека – часами ль раздумий, или единым мигом промелькнувшим – появляются мысли о сущем, прошедшем и будущем, об добре бога и зле дьявола, параллельных мирах пространства и времени, о нашей вселенной, нечистой силе да спасительной воли, про ад и про рай, цели всех жизней узнать – но чаще всего и страдательней о тяготах смерти телес да души.
Зачем душе тело, если она беспредельна бессмертна и великие прекрасности суждены ей на свете? зачем эти путы, которые с каждым годом всё больше дряхлеют: и добро бы от правды познаний, когда грубый остов скелет ходит помиру любопытствуя, зря, и учась – а то ведь жалкий человечек, стеная от зависти к жизни, помирает в капризах соблазнах грехах, так и не узнав своего назначенья. Зачем душе понимать слово смерть, исходящее из вонючей матерьяльной утробы, если её эфирная судьба вечна?
Этим мерзким телом она и совершенствуется – ведь муки любви и ненависти, голода холода жажды, ярости и достоинства, великодушия, трусости, зла добра милосердия – да просто мира всего – неведомы ей без тела.
===================================

- Давно ты не была счастливой такой.
- Мне один человек много счастья подарил.
- А я его знаю?
- Очень хорошо.
- Может быть в зеркале видел?
И в ответ такое доброе долгое молчание, обвешанное колокольчиками надежды и просветления, что мне всё стало ясно.
- солнышко…- шепнул я вослед; её шаги, прежде быстрые, уносившие хозяйку от стыда первого явого объясненья в любви, чуть сбавили свой неумолимый ход в неуверенный, и я увидел как красным полыхнула левая щека, зримая мне из причёски распутных волос, которые переплелись густо, навгустейше, царственно, потом словно безвольная упала к подолу короткой юбчонки ладонь, приманивая к себе, и трусливо оберегаясь – милая жерёбка повела ноздрями по воздуху, будто принюхиваясь к вольному степному простору, но вновь гордо взметнув ввысь подкудренную гриву, всё же застучала копытцами в стойло.
Ой, ретивая – когда ж я объезжу тебя – подумалось мне грустновато.
============================

И тут я забыл текст. Вроде бы простая обывательская пьеска для провинциального театра; но в зале сидят знакомые люди, товарищи, потому что городок у нас махонький, все друг с дружкой здороваются. Как же трудно припоминать заученные словечки вечного репетиторства, когда за кулисами сцены, и дальше за стенами зала начинается мамка весна, распускается зелень отца, сады бабки и грозы деда.
Где же ты делся, суфлёр? весь в цветах. Что за ландыши выросли на твоей тихой будке? ты нюхая их и не слышишь меня. Мотыльки муравьи мошкара окружили твой тёмный подвал, а пауки спеленали его неизвестной мне вязью узоров, то ли арабской, латинской ли, и я этой грамоты не разумею, ища в ней забытые буквы кирилицы.
Любимая, подскажи мне слова. Где ты здесь, в многоликом сём зале? Одна, без лица и без тела. Шепни полувздохом улыбкой слезой, или отблеском радостных глаз. Но тебя мне не слышно в сопенье кряхтенье чужом, средь потухших огней и твои гаснут яркие очи.
Быть иль не быть – что за вопрос? Кого тревожат метанья мёртвой старины – зачем в наш добрый век из праха воскресают злые кости? И неужели миру мало несчастьев, войн, лихих годин – что он из года в год играет ту же пьеску? А я в ней кто – живой ли человек или уже игрушка тень марионетка для повторенья жестов, слов и действий кукловода?
За стенами весна и жизнь, любовь – но я играю смерть. Спасибо, мой лаэрт, от юрки гамлета.
=================================

В выходной на охоту собрался Зиновий, хотя всегда был юннатом, а не браконьером. Ещё с малолетства, со школы. Но проводник его Тимошка оказался хитрым плутом. – Мы на обратном пути сделаем автобусный крюк на деревню. И мне рядом, и ты своего деда повидаешь, – так сказал он про старого Пимена, уговорив Зяму.
В автобусе Тимоха сразу заёрничал с моложавой кондукторшей, подпуская душистые намёки; а дядька серьёзно устроился на рюкзаках в углу салона, чтобы не пачкать людей ватными штанами да телогрейкой. И чуточку сомлел в духоте. Но вдруг заметил, что с передней седушки на него уже долго смотрит бабулька – глаз не отрывает. Лицо её как сильно мочёное яблоко: со всеми годами, проведёнными в деревянной кадушке. Из-под заветренных век стекает кислый рассол, и она утирает его ладошкой. Тяжёлая шуба, тёплый платок и войлочные боты – так все старухи ходят по улицам, собирая трепетное милосердие. Только оно не везде есть, и искать долго приходится, и иной раз возвращается бабушка горько облапошенная чёрной надеждой.
Когда тютюря, кряхтя на деревянной клюке, поднялась прямиком к Зиновию, у дядьки замытарило сердце и рука в денежном кармане. Он встал, и уж хотел вытянуть бумажную деньгу – да бабка с тряпошного узла выснула шапку и протянула на бедовую голову: – Возьми, сыночек... что ж ты в беретке по холодам бегаешь. Внука в солдаты прибрали, – она, видно, в который раз забубнила свою историю, – ему теперь не надобна. А как возвернётся домой, так новую купит, да и всю одёжу. Им там, на войне, говорят, много платят барышей… Ныне внук мелковат в кости, а приедет здоровый – я его и не признаю... Абы жив остался.
– Спасибо, матушка, – поблагодарил Зиновий, – но есть у меня шапка тёплая. В рюкзаке лежит.
– Правду ты говоришь?
– Да.
– Ну, гляди сам. – Старуха развернулась в обратку, да хотела всё же расплодить доброту и опять спросила: – А то, может, возьмёшь?
– Нет. – Рассердился дядька, к окну отвернулся. Но потом улыбаться стал мыслям своим.
А старая бабка прикульнула с баулом к соседке и повела рассказ о семье в целых трёх поколениях – деды, сыновья да внучки-косички. Ей большой обузы не надо: внимание человек подарил, и слава богу.
Прощаясь у леса, Тимошка сочными поцелуями обслюнявил хохочущую кондукторшу; а Зиновий мягко кивнул доброй старушке.
Мелкими шажками Тимка быстро прыгал впереди, так что дядька Зяма опаздывал за ним угнаться. Да и не стал, по правде, следом бежать, потому как бравый охотник всегда любого неспеху позади обставит. А Тимохи азартнее в селе нет мужика. Он если на зайца – все следы заранее выпытает: семь лёжек найдёт, посбирав в рюкзачок котяшки заячьи. И потом на заветных кустах, где зверёк впопыхах отдышался вчера, выставит ловчие петли: и что интересно смотреть - Тимка издали их вешал оструганной юркой рогатинкой.
Вот он пристал к Зиновию, не найдя пока другого хода живости своей натуры: – Ты Немого знаешь? – а может, чтобы разговор завести к дружбе, кланяясь тягостному молчанию своего напарника.
– Не знаю, – кротко ответил Зяма, отвернувши лицо в самый верх тёмных сосен, будто там зайцы стучали зубами с дятлами вместе.
Тимошке почти отвратно подобное охотничье равнодушие; он закраснелся сначала носом, щеками затем, а на узеньком лбу проступила испарина. – Да как же не знаешь? Немого!
– Нет.
–Да знаешь ты его! – взбеленил Тимоха себя самого, за волосья схватился, готовясь перевернуть мир кверху ногами. – Его весь посёлок знает!
– Я не знаю. – Зиновий рапортовал как в первом классе, уже смеясь втихомолку над милой шуткой, будто над кнопкой под задом учительницы.
Поперхнулся Тимошка, но всё же зашёл с другого края: – Ты сколько живёшь здесь?
– Пять лет.
– Ну не можешь ты Немого не знать! – в Тимохиной речи пылкой было столько упрямых – не –, что Зяма и сам уж себе не поверил. – Ну, вспомни! Его баба красивая самая, и я с ней блудил!
На этот крик больной души Зиновию пришлось каяться, ища покоя от зануды. – А-аа, Немой... Вспомнил я жену его. Мне ребята на танцах показывали.
– Ну вот видишь! – обрадовался Тимка, и закрутил петли вокруг дядьки, словно тиская живого зайца в холстином мешке. – Я же тебе сразу сказал, что знаешь ты!
–Угомонись... а лучше скажи, куда мы идём.
Тимоха легко, одним пальцем, крутанул земной шар; потом сомнительно пригляделся по сторонам, жевнув губами: – А чёрт его знает? Недалеко отсюда свекольное поле, замерзшие бурты, и зайцы, – он помигал, слезой промывая орлиное зрение. –... только вот с какого боку...
– Будь у нас крылья, давно бы в дебрях просвет увидели.
–Точно. Молодец. – Тимошка сбросил куртку с мешком, ружьё, и плюнув для затравки на ладони, подпрыгнул, повис на сосновом суку. Как обезьяна вскарабкался на нижний этаж редкого лапника, и помогая ногами да хвостом, с большей осторожностью ступил выше, к круглому окну серого неба.
– За ствол держись! – крикнул тревожно Зиновий. – Сучья сухие, слабые.
Не за себя беспокоясь, дядька рассердился, отошел подальше и присел на обомшелый пенёк, шепча удачи слова: – Пусть будет хорошо, и найдётся ход из этой блукомани, где гоняет нас поганый замуха.
Мольбу его прервал радостный вопль Тимофея с-под самых облаков. – По-оооле блиии-зко! – тот пристегнул к подтяжкам маленькое облако, поддул его вялые бока и сплыл по воздуху вниз.
– С полверсты всего. Если ищем-то обрящем: так отец Михаил говорит в церкви.
Тимка хохотал, и улыбался Зиновий, раскладывая на пеньке обеденную снедь.
В ста шагах от них бледный свет едва освещал полянку, где в мелком снегу притаился заяц. Чуть скрипнула тишина под его слабым весом, когда он из сумки достал свеколку: и грыз её тихонько, и грозил махоньким кулачком в сторону волчьего логова.
Покушав, заяц прилёг на тёплый пятачок солнца, такой неброский, что за него и лежалой капусты не купишь в окрестной деревне; собаки только посмеются – даже не торгуйся. Или набьют в сумку ошкуренной сосновой мездры, но она горькая и смолистая. Жевать её – значит без зубов к зрелости остаться.
Живот забурчал у зайца от холодной пищи. На его позывы заухал филин, в ответ с придыханием заклёкотала сова. Заяц сжался от страха; сердце уползло от него к большому сугробу, и стало рьяно зарываться под снег, маскируясь в белой пыли. Он остался один – ни жив, ни мёртв.
Через минуту взлетело хлопанье крыльев, и отдалилось в летние малиновые дебри, где в августе не протолкнуться среди лесных сладкоежек.
А дальше от леса, на поле свекольном, овощная услада. И мышей не трогает нагромождение тёмных туч над головой – это просто земля опрокинулась вверх, и весной небо вспахано будет. Их больше тревожит лисья шапка, которая прыгает у замёрзших буртов за своей неповоротливой мышью, ожиревшей от дармового зерна. Полёвка уже скалымила – продала Дюймовочку кроту и возвращалась домой, если б не встретила рыжую подругу, о коей три дня назад насплетничала в узком дамском кругу. Мышь, пьяная от редкого солнца и обжигающего мороза, шептала своим близким соседкам, что лиса тайком на сельский курятник похаживает. Да не за постным мясом,a к петуху на переговоры вдовьи. А что ещё можно думать, если дела такие творятся ночью, когда и за собою по темноте не углядишь. Подружки серые вздыхали и ахали, почёсывая намокшую шёрстку и выставляясь на солнце попревшими боками.
–Да точно ли ты, соседка, знаешь? не наговаривают ли собаки деревенские в отместку лисе за позорённый курятник? – лицемерно жалели мыши оболганную честь. – А если всё правда, то-ах! масляна головушка, и лисицу улестил: задурил шёлковой бородушкой голову бабе... Ох, батюшки!? А лисятам что же теперь делать? примут ли петьку за отца-то? иль порвут гребень зубами острыми? Как бы самому живу остаться, благо что ноги резвые.
С одного слова мыши завелась и поползла кривая молва; задышала, наполняясь новыми подробностями: кто не видел – доглядел, кто не слышал – додумал. А уж красок не пожалели: расписали и жёлтосиним, и розовым. И чёрным особенно – цвет бойкий, падкий, марный...
Возвращаясь с охоты к автобусной остановке, Тимошка предложил зайти на близкую ферму – время позволило. Строение было разделено: в большей половине прохладный коровник, из которого сильно тянул запах сенного навоза; а в меньшей – уютный тёплый свинарник. Зиновий остался при нём, когда Тимка побежал на доклад к жене.
– От-та, ветреный мужик, – причмокнул языком главный скотник. – Уже успел нашкодить, а то бы не спешил бабе поклониться.
– Можно закурить? – спросил разрешения Зяма. – Свиньи не будут бояться?
– Лучше не надо, – строго ответствовал скотник, сберегая свой маленький пост. – Тут среди них даже погорельцы есть. Этим летом чуть не поджарились. Двоих затоптали севочек, но остальные сами выбрались на двор – ещё и сторожа побудили, который водкой под завязку набрался да уснул с папиросой.
Зиновий оглядел беленый потолок и крашеные стены. – Да-аа, тут человеку можно жить.
Даже не улыбнулся ему заведующий.
– Увольнять гада нужно, а на его место идти некому. Брезгуют такой работой путные мужики – все в работяги подались. Говорят, у вас много зарабатывают.
– Не жалуюсь, хватает.- Зяма лёг грудью на свиную закуту и умиленно глядел на семейство поросят. – С таких денег хотелось бы и семью завести.
– А ты бобыль? – скотник оглядел Зиновия, чтобы увидеть полновесный изъян, из-за которого на шею трудящему мужику не виснет прохожая баба. – Зашибаешь либо? может, по мужской части.
Дядька Зяма укоризненно покивал головой, не то да – не то нет, потом разъяснил. – Была семья в городе, дети гоношились рядом, и с женой в ладу. А тут подвернулась мне молодая кралечка – про всех забыл. Думал: потеряю много, если соблазн не испробую, и семьи в отместку лишился.
– Понял, небось, что бог не ерошка.
– А я свой груз не спихиваю, несу. Перетерпел, как мог – занозы одни остались. – Дядька завистливо посмотрел на свиных молодняков, пальцем указал на их сытость. – Вот кому хорошо в тепле и неге. Отца своего не знают и рады, а мои, взрослые, в слезах плакали, когда вещи жена собирала. И вон из дома, чтоб духу не было. Но сама, наверное, до сих пор в мою фотографию носом жмётся.
Скотник лапу на Зиновия положил: развернув его морду к себе, сказал в глаза, терзая упрёком: – Ты если горе человеку можешь принести, то прежде подумай, смог ли сам перенести такое.
– Нет. Не смог. Не простил бы... Только я надеялся, что обманется жена, пройдёт мимо неё лихо. Оно ж, когда не знаешь, то и не больно... Хватит, хватит, я уже столько себе мозолей начитал – как у попа на языке. – отступая задом от оградки, Зяма махал рукой, будто уговаривая скотника серьёзнее относиться к работе, а не лясы точить.
Ему на выручку прибежал Тимоха с бидоном молока, и жаловался, и ныл: – Наталья ругается, дети одни дома, пойдём скорей. – Не стали ждать автобуса, так потопали .Тимошка часто забегал вперёд, а потом возвращался, суетой беспутных зрачков торопя Зиновия. На деревне, около зимующей плотины, они раскланялись.
В Пименовой хате ярко светилось только одно окно, возле которого на гвозде был подвешен ночник – а в уголке стояла радиола. Та самая, белая, кою Зиновий подарил деду три года назад, в день примирения...
Октябрь тогда бултыхался средь мелких дождей и прохлады, и Зяма в мокром сомнении бил копытами у крыльца, едва ворочая шеей под уздой накрахмаленного воротника – думал: то ли уйти, остаться.
Но переборов свой страх, безудержно шагнул под пули вперёд, и даже не стукнул крючком, как гость – вошёл по-хозяйски; шляпу фетровую на гвоздь повесил, а большую сумку с плеча кидь – в ногах оставил. И не присел даже; на лбу вспухли розовые червяки радостных нервов, в глазах плясали искры успеха.
– Привет, старожил. – Сказал Зяма, чтобы начать разговор издалека, с выселков. – Какой прогноз на ближайшие дни?
Дед снова оторвал взгляд с пожелтевшей газеты, потому как он ещё при входе внимательно обсмотрел гостя. Подняв очки на лоб, бросил разочарованный листок старой брехни, и вздохнул: – Могу тебе по воронам расказать, что к ненастью они летают. А офицальных вестей у меня нет: радио еле пискает и в газетёнках одно прошлое.
Зиновий, чтобы успокоиться, мысленно достал сигарету из коробушки. Сунул её вправо на губу, и она запрыгала как шут на верёвочках от дядькиного веселья, от нетерпения ли.
Дед уже догадал о чём-то: прячет глаза под серым снегом бровей, боясь спугнуть Зямину удачу. Ведь лучше подарка нету, чем для товарища сюрприз, и пусть мужик танцует от счастья, вручив свой секрет.
– Теперь ты все новости мира услышишь из первых рук. – Нагнулся Зиновий к сумке, стегнул резво молнию – и вспыхнули зарницы ослепительного грома. Свалились на пол брезентовые одежды, а в них – белая радиола, прелесть что за.
– Зямушка, мне ли эта машинка?.. – только и смог сказать дед; он встать порывался, но ослаб из-за детской тревоги, что подарок отберёт дядька. И вслед ему ныть придётся.
А Зиновий по-ребячьи приседал от смеха, заливался от счастья вернувшейся дружбы, вусмерть хохотал...
И сейчас хохочет, стыдливо, признаваясь Пимену как знакомился на днях со вдовой соседской бабой-барынькой из большого особняка. – Я надеялся, что говорить будем по душам, открыто, а она меня пытала про моё богатство. – Зяма ужал голову в плечи, оставив наяву только покрасневшую лыску. – Что у вас есть? чего у вас нету? – передразнил он высокомерную тётку, далеко изо рта высовывая жало. – И собачка подо мной вертится злая, даже за ногу укусила. Одно к одному.
Почуяв дядькино стеснение, Пимен легко развёл тему беседы по углам бойцовского ринга. Брек. – Много настреляли?
– Лису и зайца подбил Тимошка. А я нарочно промазал, потому что люблю животных. И людей.
– Тогда помолчи чуток. Передают далёкие известия, – и Пимен громче крутанул ручку радиоприёмника:
(– В долине, забранной холмами, столпотворение солдат. Они сомкнулись мерными рядами, и молчат. О дружбе, и любви, о боге – о мелочах, и пыли на дороге. Ни звука в смертных легионах – немой восторг, и с обжитых лесистых склонов сползли огни костров. Не страх на лицах, только ярость – но это зло не устоялось.
В нём мало хладнокровия, и больше желания начать схватку, ещё боязливую до дрожи. Пока без ненависти: потом, когда долина уполонится кровью, и распотрошат черепа фонтанирующие крики боли и ужаса, разворотят кишки визгливые пулемётные очереди, как скрипки торжествующей победы – тогда вырастет местная земная юдоль до гигантских размеров огненной геенны. Ад, который господь поместил в души людские, накрепко заперев божьими проповедями, к коим и засветло не подобрать отмычек – ад вырвется наружу от черна до черна полыхать.-)
Заиграли трубы, но свернул старик бравурную музыку марша: – Что скажешь, товарищ мой?
Зиновий грозно ковырнул в ухе, будто поправляя осевший шлем; обтёр до затылка лысину, задрав высоко тяжеленный меч. Дыхание его от напруги сбилось. – Всё и так ясно. Власть приказала армии победить преступников.
– Не-ее, Зямушка. – Дед злокозненно ухмыльнулся.- Приказала она первогодкам, похожим на Серафимку – а подобных Ерёме наняла за большие деньги.
– Ну и что? – дядька ещё не совсем понял, куда Пимен клонит, но в догадке уже затрясся. – Бьются они все с разбойниками, и бьются за правое дело.
– Почему ж тогда властители силком отправляют на фронт мальцов, а мужиков охмурили золотом? и кому нужно гнилючее братство, коли оно на крови замешано?
– Потому что нельзя нам в огромном государстве по мелким норам разбегаться, – дрогнул Зиновий, почувствовав холодок на спине. – Иначе захватят нас, разноплемённых, иноземные враги, которые чихать хотели на великую судьбу и культуру. Им бы, бездушным, только недра черпать, – у дядьки взметнулись дыбором давно выпавшие волосы.
–Зямушка, – взмолился старик. – Да ведь и я о том же говорю. Мне этот наш дальний народ больше родствен и мил, чем те русые душегубы, кои бегают с фашистским крестом и горланят об инородстве. Гонимы чернявые люди, по всей нашей земле проклинают их человеки за бойню – но всеобщую звериную вину чужой признали, потому что стыдно за ненавидь, что в каждой божьей душе нынче сытно проживает. – Старик утих, волнуясь; глаз своих товарищу не казал. Взял откусок подсохшего хлеба – и в угол богомольный кинул, святым мышам. Будто в отплату за моленья о его грехах. – Тяжко, Зиновий, этому народу на своей родимушке. Тяжело под войной в неволе жить. Но если поверят те люди совестью, без солдатни казарменной, в землю общую нашу, то и станут рядом бок о бок братьями.
– Не пойму я твои выкрутасы, Пимен. – Зиновий егозит уже из вредности; деду грозится пальцем, на склоку вызывая, и немалый огонь в дядьке загорелся. – Казалось мне – я за единство отечества, но ты вообще весь белый свет почитаешь роднёй. Куда же потомственное родство деть, если всем огулом жить в одном бесфамильном загоне? даже в зоопарке люди таблички вешают. – Круг очертил на полу Зяма, и тапок пропахший туда вбросил; сидит – босым пальцем тыкает. – Я в этом душном бардаке память прабабкину потеряю, Муслим тоже завоет от безверия, и горько наплачется Янка – сильный мужик. Ты, Пимен, всемирный житель, раз за общее ратуешь.
– Ну и дурак, – плюнул старичок в фортку; потом отхаркнулся – и ещё. Отвернул губы в сторону, обтёр скользкую слизь, которую выбить из сухого рта сил не хватило. Уши посинели от стыда перед Зямой.- Я от своей памяти не отрекусь на страшном суде: земеля моя, предков погосты, рощи сажены – воевать их буду до последнего. Про то я говорил, что нет у нас врагов среди своих иноверцев, потому как кровь одна – человечья.
Дед улыбнулся, но через силу: зубы сжаты, и видно схватили его за сердце нелепые упрёки. – Хоть мы с тобой и разны в крестах – хоть башка у тебя голая, а Муслик обличьем в печи черён – важно, что мольбы наши и чаяния мужицкие об одной радости, про одинакову боль. – Пимен раскрыл ладонь, будто на ней весь мир поместился; неболяще встал и к лучу лунного света поднёс – тот бился в закрытой фортке, обдираясь о капроновую сетку. – Зяма, подумай только, – старик сам удивился догадке, и глаза нашироке расставил: мог бы и ко лбу задрать – да некуда уже. – Много богов на свете, и люди за нравы-обычаи словами плюются, грозят смертельно, убивают друг дружку. А после ноют в небеса, пуская сопли и вой: помоги, боже, спастись жене да детям, матери с отцом! – Рубанул Пимен в угаре кулачьём по раме, да в иголку вонзился с обломанным ушком – от шитья она была забыта. Уж как он взвыл!! – Хоть бы возмутились, ротозеи, жизнью безысходной! чтобы цель судьбину их озарила, даже как в страшные времена. Лишь бы не хирели, побирушничая в мольбах!
Зиновий чуть ли не в пляс пускался, но дед всё не давал ему слова, буравя велиречием воздух; а дядькины пальцы выбивали дробь на обеденном столе. Прыгала доверху кружка, расплёскивая топлёное молоко, и в жёлтую лужу ныряли хлебные неаккуратные крошки. Наконец мужик докрасна закипел, пустил с губ пузыри: – Слушай, слушай меня как радио! Я точно знаю, что война началась, но не на поле сражения, а в наших душах.
– Да то и без твоих слов понятно, – осадил его сильно грамотный Пимен. – Чего ты прыгаешь как алтын на паперти? будто неука вразумляешь... Я, друже, век свой проживаю без малой десятинки, и решил уже для себя одну важную на земле задачу. И в той задачке досе трезвого ответа не было, а всё будто на пьяную голову. Кажется, проснул с бодуна бедненький царёк, в башке зачесался – а дай, думает, я в своём царстве закон учрежу о ворах, разбойниках да убивцах. Чтобы свободы и жизни их поголовно лишать, не мая прощения. Но к тем преступникам легко отнести человека любого, коли подделать тайком тёмные улики- и можно замарать клеветой целый народ, втихую подкупив свидетелей. Я думаю, Зямушка, что так гнобыли и сказали громко на площади казарменной, а потом в радио повторили для всех граждан: – ребятушки! воины! не жалейте деревенщину заклятую – она сброд, пьянь и отребье... спасители! защитите мирные семьи от безумного бунта, от позорных насильников… – и пообещали солдатам деньги за кровавые услуги. А терзаемые ими люди, даже умирая, молитвенно кричат: – Мы не такие! Мы на грош дороже! и живём здесь, в родной стороне, испокон века начального. Железо-дерево мастерим, землю пашем, строим дома. Потому и командовать своей жизнью решили отныне сами. Будем петь права и обязанности всем поселковым сходом, не испрашивая дозволения столичных баринков.-
Старик почесал пальцем за ухом; выдернул ненужную волосину, мешавшую ему услышать Зямино мнение. – Ну давай теперь, опровергай, а я снова тебя убедю.
– Да ты же только себя правым считаешь. – Зиновий ощутимо обиделся, и выперли с лица белые скулы, и желваки заиграли на них, как вкусные леденцы за щекой.
–Будь отважнее, – расхрабрился дед, махнув серебристой шашкой. – Что ты всё за чуждым телевизором прячешься? в газетах укрылся. Выкладывай наболевшее сердечко.
Зяма вздохнул непонятно; сжал голову ладонями, приводя в порядок скользкую мысль. Начал обсуждать её медленно, со старой паровозной лопастью набирая обороты. – Народ оболгали столичные баре и местечковые князья, желая отобрать у него самочинную власть и снова править им как быдлом – это я понял – а чтобы колёса военного бронепоезда не вязли в растёрзанных трупах ,властители подмазали телевизор и прессу свободой слова, наживы и другими услугами – тоже понял я.
Зиновий, видимо, уже насмерть убедил себя в человеческой правоте деда; но страшась измены придуманным символам, которые почитал за принципы, он яро хватался когтями за последнюю стойкую мысль. – А ты знаешь, сердобольный, что те убийцы режут не только солдат. Они гробят безвинных стариков и детей, мирные дома взрывают и жгут. Тыщи гробов матерям принесли уже, но кровавый поток со слезой не иссякнет…- Зяма старался гнев свой укрыть тихим голосом, но ярость мужичья одна в бельмах глаз светилась, затмевая рассудок, и уже ехидно приплясывала на останках добра. – Я бы сам палачом для вампиров тех стал, и дай мне силы господь – за солдат воевать поеду.
Чёрен был дед, и Зиновий не узнал его вот такого: с хвостом да рогами. Только копыта покалеченно простучали милосердным дедовым голосом: – Жалко тех детишек, коих хорошо знаешь, в лицо видел, а то что задалёко творится – ну и пусть. А это и есть самая горшая беда: когда малёнок вот-вот в одночасье на дворе игрался, или сей миг в школьную сумку отложил тетрадь – а его бомбой на куски. На глазах умирает... – выпхнулся Пимен как жердь под обугленным флагом, слюнявится: – чего же вы, гады ползучие? своих деток под замком дома оставили, а чужих душегубить пришли? Не жалко, значит?!!
Перед Зямиными глазами замелькали дедовы руки, пальцы: крутанул вертолёт лопастями и поднялся к тускнеющей лампочке, поливая передовую свинцом и шрапнелью. Жаркой пыткой для тела стал Зиновию серый штык в середине пуза, а мордатый солдат с обвисшими пьяными щеками ещё и попхнул железку подале, чтобы из спины вышла. Но, видно, смотреть на мучения он не смог, и выдернув грубо, рвано, карабинку свою, сбежал поджимаясь, в большую вонючую яму, и там изблевался пайковой закуской.
На боль ножевую сначала плюнул дядька, да успел растереть сапогом – и вперёд два шага, и бочком немного, но кривая нога заплелась, потому что кольнуло в паху от долгой беготни по этому полю. – отдохни! – воробьи ему крикнули, а самый задиристый и оттого храбрый, принёс Зиновию в клюве арбузное семечко.
Но уродливая тень поглотила бедного воробья, и дед Пимен встал среди хаты как памятник самому себе, худой и смирный, и будто чисто выбрит – одеколоном пахло. Зиновий, не открывая глаз, повёл носом.
Над ним приклонился старик, а в голосе не злорадство соперника, но лишь тревожность друга: – Зямушка, ты слышишь меня?
–... слышу, ёжик, слышу... – едва проскрипел тот в ответ. – ... только сойди с моих кишок, а то иголки колятся твои...
– Он бредит? – обернулся растерянный дед к темноусенькой медсестре. Жалостливо сестричка всплакнула: – Вы руку уберите с его живота, и больному станет намного легче.
– Ох, прости, детка, – Пимен смутился. Он опускался на дно проигранной войны, утаскивая с собой все карты и секреты генерального штаба; золотые прежде звёзды на его кителе в один миг побледнели от неосторожной боли. – Прости меня, 3иновьюшка.
– за то, что ввязался в спор?
– В драчку, милый. В драчку. Это Янка с Ерёмой раззадорили меня с неделю тому.
– ночевали?
– Не-ее, что ты. Они бы мне хату спалили. Опасны: весь мир в пылу захоронят, и сами помрут. – Старик руку погладил Зиновию; тот ответно сжал его тощие пальцы, и задумался.
– непохожи они, как единоутробные братья. Ерёма удачлив, и потому в нём главенство с пелёнок зародилось; но не всегда справедливо. И когда он слаб, то становится вспыльчив до обиды. Еремей себе много простил, хоть на чужие ошибки в глаза колется. Он гордого напора мужик, но дурен упрямством – и ты, пожалуйста, присмотри за ним, Пимен… если со мной что…
– Не городи, дурак, – резко осерчал дед, вмиг забыв о жалости. – Ты человек, ты бейся.
–Я бьюсь… за ребят. Приглядись к Янке. Он свободен и прост в людских отношениях, но его прямота меня пугает. Правда, Янка старается избегать людей, а всё больше льнёт к детям и уличным собакам. За свою веру он смел до одури, и я не зря его зову волчарой: через флажки прыгнет и один отлежится в двух шагах от егерей.
– Хитры они оба, одним словом, – усмехнулся презренно Пимен, черпая горстью блох в бороде. – Но у меня есть житейская мудрость – человека от себя надо оберегать.

–>

охота
13-Jul-14 23:49
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Кошка игралась с клубками. То катила красный к зелёному, сталкивая их мягкими лбами, и сама радовалась крушению, когда они отскакивали по разным углам, обиженно взирая друг на дружку. То она прыгала сверху на чёрный здоровый клубок, за которым почему-то волочилась недовязанная нитка, и казалось, что это кошачий хвост стелется сзади по полу, совсем не в цвет её рыженькой масти. А самый маленький жёлтый клубочек закатился под шкаф; кошка, играя с другими, исподтишка наблюдала за ним – и вдруг всё бросив, кидалась как тигра на мышь, в малую щель не влезая, но лапой пытаясь достать зацепиться. Клубочек визжал и пищал, кошака рычала по-львиному, я тоже над ними смеялся.
Клубки были очень похожи на наши планеты. Зелёный назвал я Землёй, и ногой откатил его ближе к себе, чтобы он крутился рядом в большой безопаске, не сбиваясь с орбиты. А то… Но кошка всё равно норовила столкнуть его с красненьким Марсом, то и дело устраивая мелкие катаклизмы на обоих планетах. От этих клизмов после каждого крушения обе планеты так проносило, что из желудков вымывалось всё старое и зарождалось новое – а я за ними подтирал веником.
Самые крупные планеты – чёрный Сатурн да коричный Юпитер – кошке было трудновато катать просто так, и она сигала на них с кресла, а то даже и с телевизора, выцеливая их очень долго расширенными хищными зрачками словно наглых прожорливых крыс, отъевших свои толстые брюхи на наших харчах. Планеты не знали что они для неё крысы, и думали что на них падает рыжее солнце – а я не знал что кошка для клубков стала солнцем, и гонял её веником по всей нашей комнате.
================================

Самый херовенький час для смерти – это раннее утро, после вторых петухов. Ещё недоспал, и глаза слиплись ночным слёзным гноем – а тут уже эти собрались убийцы уроды исчадья. У них в чёрных лапах ножи пистолеты, а одна дура даже с косою припёрлась. Той что голову скашивает.
- Дайте умыться. - Мойся бедняжка…
Вода на ладонях не держится, и почти вся проливается наземь, словно обушком топора сзади хлопнули по затылку и из носа текёт в тазик юшка – блестят звёзды и луна, там куда отправляться; сверкает остронавжиканная заточка клинков. Вот от лёгкого ветра грякнула о ведро колодезная цепь, вселив в сердце минутную надежду что бездарную жизнь можно заново обвернуть коротеньким мигом, в коем поместится долгое стояние лежание и хождение по земле.
- Можно я воды наберу? - Набирайся сердешный…
И пока вращается ворот мнится будто планета на стержне том крутится, разматывая снове года до младенчества; тут ведро – бумс – это папка у мамки порвал, и вошёл в неё мокрый кровавый; а теперь вот со дна выползает ребёнок, считая венцы деревянного сруба, гнилые подпорки своей ветхой судьбы, которая пусто пуста пустотой – хотя кажется, если вернуть всё назад, или даже десятую часть, один год летописья, то мир содрогнётся от мощи деяний. Ведь сам бог рядом будет – благородный, отмоленный, спасший.
- Что ты делаешь глупенький? - Я молюсь. - Да ведь ты уже наш…
Да. Они совсем рядом, а он далеко в небесах. И не о чем теперь попросить, если сам себе всю жизнь лгал, даже зеркалу представляя не то что есть, а кем хочется быть – если все святые обеты, казалось, достойного сердца, на поверку явились чёрной мессой позорной души, которая лицемерно всегда искала своё оправданье.
====================================

Бабушкин погреб настоящее средневековое теснилище и темнилище. Там пытают в морозном огне трёхлитровые банки с компотом, подвешивают на дыбе глиняные корчажки с топлёным молоком, а бледная сметана от страха визжит стонет шершавым коровьим голосом:- мууууучают!!
Ступени такие крутые спускаться, что того и гляди как покатишься; внизу уже ждут жадные руки неведомых татей, и земноводные тритоны с горбами, что ползают от трещины к трещине, кажутся предвестием погребного чистилища. Там в сумраке мыслей и дел кто-то прячется, но нет сил разгадать его, оттого что он совсем полностью не вмещается в очарованную голову, а только лишь по кускам как химера: когти, рога, и копыта.
Зато снаружи за дверью прекрасно – солнышко, птички поют и солдатики красные бегают по оранжевым сколам ветхова силикатнова кирпича. Они похожи на шустрых оруженосцев, и спины их с крестиками словно оберегающие рыцарские щиты успокаивают – спасём и поможем. Тут же куры с подросшими курёнками носятся друг за дружкой, подцеливая чужих червяков; петух на это глядит снисходительно, чем-то подобный восточному падишаху – наверное, пёстрой раскрасой одёжки и зевательным томлением перед сном на грудях… тю, на перьях своих одалисок.
Здесь хорошо, но скучно.
А внутри снова плеснявая сырость шевелит на затылке родимчик волос, и из грозныя тьмы наползает неизведанный холод, который вовсе совсем не мороз, а страх, отражённый от пыточных крючьев крестов кандалов.
===============================

У бабулечки красатулечки просто какая-то мания. Или фобия. Если соседи сверху вдруг начинают топотать на весь наш потолок, или что ещё хуже – соседям сбоку приходит время ругаться, то бабуля в ответ на дребезжанье да вопли сама вдруг становится яростной будто мегера медузы горгоны, и выливает – ей кажется что на соседские – а на самом деле на мою голову целое ведро густых седых старческих щей, в которых средь жирного бульона проклятий плавают овощные черви презренья и злобы. У меня уши вянут – а ей хоть бы хны. Я раскрываю настежь барабанные перепонки, чтобы крики пролетали сквозь, не цепляя покой мой, но всё же занозы зазубрины чужих голосов воспаляются в коже, как мелкие гадости под ногтями, или прыщи на лице когда нужно идти на свиданье.
То же самое происходит и при выпусках новостей, если они не приносят ей обновления и облегчения, если всё остаётся попрежнему – пенсия, цены, и взятки. Ух, как бабулька срубить их готова – те оловянные головы, чьи капустные кочаны правят далёким кремлём и командуют близенькой ратушей.
==================================

От дома до магазина ему идти метров сто, шагов триста. Уже лет пять как шаг его стал мелким, костистым – это когда человек идёт не мышцами, а остатками сухожилий, хрящей, и тонкой памятью сердца куда можно ступить, а где будет лучше и обойти. Например, на ступеньку высокого тротуара ему тяжело подниматься, взбираться словно верхолазу, и он старается обогнуть тротуар в том месте, где машины с продуктами наездили низкую колею.
Через каждые двадцать метров он останавливается на короткий привал. Опираясь на трость – её можно даже назвать костылём, потому что она помедицински спасает – он смотрит по сторонам любопытно, как люди идут, как ноги у них, но в тихой улыбке его нет большой зависти, а похоже на лёгкую грусть что придёт и их время – оно ведь приходит ко всем. Он лет двадцать назад тоже покоя не знал, бегал носился по улицам, хатам, работам – думая будто железный навек. Но и железо ржавеет под гнётом снегов да дождей – как человек от суеты и невзгод.
В свободной руке его лёгкий пакет с названием магазина куда он идёт, наштампованое по бокам красными крупными буквами. Горит оно ярко – и почемуто люди, когда идут за покупками, то выбирают эти пластиковые сумочки с именем той самой торговли, где собираются закупаться – может быть, хотят сделать приятное продавцам и кассирам, или надеются на хоть мелкие скидки за верность любимой универсамке.
Его берегут даже собаки: разлёгшись посреди тротуара и грея свои животы у тёплого люка, они мало кому уступают дорогу, и уже даже порыкивают при малейшем намёке на трёпку – а вот перед ним, да ещё парой дрожащих как студень старушек, расползаются в стороны и смотрят умно так - вслед – жалеют, наверно.
===============================

Через неделю, ровно в четыре часа нам объявили по радио, что открывается охотничий сезон. Зверюшки бегают в панике, кто похрабрее - чешут кулаки, точат когти. Меня же тревожат цели и намерения: будем воевать иль договариваться. Наших больше тыщи, браконьеров от силы полсотни. Но можно ли верить клятвам да обещаниям в такое суетное время, золотопродажное бытиё? Мы много раз слышали высокие словечки с трибун, и от красивых речей уже оскомина плавает в горле, мешая всплыть дружескому доверию. Все прячутся от планетной лжи. Кабан хоронится за диваном, волк сухо уткнулся в тюлевую занавеску, а лиса причитает, обсыпая себя белым пухом жертвенных лебедей, коих давно погрызла на далёком озере.
Медведь сидит у крыльца. Червяк его гложет, червь, червень червивый. Потирая загривок с проглянувшей сединой, он прутиком чертит фронты обороны, просительно и нахально. Я рядом его еле слышу - обуяли сомнения. И только искренний заяц весело пляшет, поёт матерные частушки, катаясь голым животом на росистой траве. Он совсем не втайне радуется нашей авантюре, надеясь отомстить за смерть брата, хоть бы и всему человечеству. Мы принимаем бой! смертный бой - орёт этот ушастый маугель, разнося в щепки лес своим щемячьим восторгом. И воспрядают трусливые души, и озаряются светом души тоскливые. Взяв кирки да лопаты наперевес, мощные копыта, ветвистые рога, грабастые лапы, животные идут рыть траншеи, окопы, редуты. Шире шаг! - покрикивает изпод ног разная мелюзга. А вечером засыпает, уморенная.
Сегодня медведь на закате скрылся по личному делу в сумерках. Пять минут, десять прошли, час, сутки на исходе. Я уже весь календарь истрепал в ожидании. Вдруг является с большим свёртком. А внутри чтото шевелится и чихает. Бережно опустил на Землю - и тут же вылезли уши, кнопкой нос, подбородок , шея, руки, туловище. Короче говоря, появляется медвежонок.
- Познакомься, мой сын. Решил я показать мальчонке огромную волю, а то всё в берлоге прячу.- Шлёпнул слегка по заднице: играй, мол. Карапуз поднялся, качнулся тудасюда, тряся пузечком. Не понимает - то ли за ветром бежать ему, то ли за всякой мельчой. Но пересилила жадность прикормки, и он косолапо понёсся гонять хомяков, мышей да лягушек. Отец его даже всплакнул:- Это моё неотвязное прошлое, ненасытное нынешнее.- И бессмертной души будущее,- добавил я нежности.
В серебряные травы осыпались жёлтые листья; по ним, шурша, бежали жуки, за которыми гнались зелёные ящерки. Река грозила вскипеть как парное молоко, перелиясь через край подойника. Это, видно, дедуня с бабуней проспали корову, заснув от сытного ужина. Схлебали тюрю из картохи, кваса, да утрешнего молока, хлеба надкусили две скибки с ладошку, пожевали овечьего сыра - гостинец из города. Спаси гуси разбудили, зарыготав на дворе. Бабуня проснулась, схватилась, и спёхом во сенцы за подойником; и птице отворить закуту, и с ведра вымя обмыть, и хворостиной непослушных. Ох, упарилась.
Заночевали мы среди хвойной посадки. Вокруг, уперев руки в боки, прыгали танцующие ёлки, выкидывая кривые коленца. С ними вместе трясся лихорадочный костёр, от которого подальше жались взъерошенные вороны. Глубокая синяя ночь осела над белым дымком, когда поутих огонь; слабый дуновей пытался раздуть его, едва насыщая свежим кислородом. Мы легли и стали ждать звёздных прыщей, вперив в небо глаза да босые пятки.- Знаешь, мишка, наверное мы потомки космических путешественников. Вечных бродяг. Потому что уж очень не очень походим на обезьян. Вот растёт она, развивается вроде - и вдруг хлоп бедняжка, дальше барьер. Нет у них в голове разума, подражание только.- Так ты её на свободе не видел, на воле. Прицепи тебя к поводку дрессировщика, сунь под нос миску с мясом - будешь вылитая макака. Или хоть охотники наши - чистые шимпанзы да гориллы. На рожок отзываются.
Скоро уснул мой дружок, раскидался по зелени как атлет по борцовской площадке. Медвежонок затих на его груди широкой, шире чем страна родная. А я, укрывшись рогожкой, надрёмывал себе васильки полевые. И золотого пшеничного поля конопатую спину. Шёл посередь жнивья, желая всем богатого урожая. Родина колыхалась из края в край; волны подоспела накатывались друг за другом, ломая колосьям загривки. Звенели тёплые струи зернового дождя, по ладоням бия безостановки. Комбайны крутились вокруг машин барышень, сгребая по полю многоглазые жёлтые головы. Сепараторы решетили зерно, забивая деревенский ток под самые шиферные крыши. Нееее, то не зерно. Дождь ли пошёл. Или град стучит. Дробь с картечью.
Началось! Солнце ещё не взошло, самый сон перебили охотники. Как невовремя; там все наши сидят по местам, по окопам - а мы, главари, проболтали лежмя до зари. И теперь оказались в тылу, среди веток еловых пузо тянем к земле. Но под сумраком нависших метёлок темно, нас не видно: да и пусть бы красное колесо солнца светило за тридевять земель другому королевству, где больше заплатят - но король ихний хоть богатый, да жадный, жди денежек до белых мух. И вот уже пробиваются первые лучики, как собаки пускаясь по следу. Им от наших рубах запашает под ветер, скоро примутся руки крутить. Куды бечь? а давайка, мишутка, в сиамские братья сольёмся с природой, с землёй - перетрусим и перемолчим. Но медведь на глазах у сына забылся боевым угаром: вперёд, за родину! - сердце моё отозвалось ноей, будто чуя беду. Он взметнулся, бурея как знамя, под вражеский мотоцикл, и когтями вцепился в тот руль и в опалье еловой коры; а я только ещё злой костёр в себе разжигал, чтобы одному спастись, или с лесом сгореть.
Драпали мы на бешеной скорости, спешно побросав в коляску мотоцикла вещи и медвежонка. Я очень боюсь виражей, гонку ненавижу, но иначе не скрыться. Теперь нас вправе остановить лишь господь регулировщик - да он вместо дождевого шлагбаума светофорит нам жёлтыми глазёнками солнца и разрешительной зеленью травы и деревьев. Дотянуть бы ещё версту малую; а там заградительный отряд отсекёт ружьями тех дурачков, что мигают вендетой за нашими спинами.- Приказываем остановиться!- кричат они будто во ржавую водопроводную трубу, и из воронки фонтаном льются матюки да вчерашние суповые помои.- хрен вам в задницу, чтобы с ушей дерьмо потекло,- шепчет мой мишка, всё тяжельше валясь на меня, и вижу я как намокает кровью его правое плечо - моя была пуля.
Изза неё заяц взъярился, когда медведя оттащили в лазарет. Словно я перед ними виноват что живой.- А какого чёрта ты блудишь тайком ото всех!? в герои попасть хочется? или сбежать?!- зверюга ужасный схватил в кулак тяжёлую гильзу, размахнулся с плеча.
Волк разжал его руку:- Он воюет, как все мы;- и отвернулся, пережёвывая вязкую ненавистную тишину. Хоть бы выстрелы, но охотники затаились.- Ты озлобился на судьбу, и безвинных людей проклинаешь.
- Тогда сам допытайся у героя, зачем он бросил нас одних? Предал.- Заяц пулемётил словами мимо меня, пустого места.
- Я твою задницу спас, которую ты нагрел в тихом закутке.- Воздух дрожал в нетерпении свары. Но славбо, её клочьями разорвала ружейная канонада.
Берегиииись! Охотники наступали двумя боевыми шеренгами. Впереди со свистом да рыком неслись вездеходы и мотоциклы, уже оглушённые преждевременной победой, бравой скачкой на весёлом сабантуе. Сзади развязно шагала пехота, уродуя землю чёрными оспинами от высоких форсистых каблуков, ухмыляясь сальным шуткам дефилирующих егерей. Наши первые выстрелы не нарушили парадную музыку марша, а лишь чирикнули слегка с воробьями по веткам. Из окопов пугливо выглядывали зверюшки: такую армаду на пшик не возьмёшь, бомба нужна. Ответным залпом браконьеры подранили коекого из наших; у одного волка башка повисла обломанным кукурузным початком на ниточке - сырой ещё, никому не съесть. Струя сока ударила фонтанчиком вбок, ужасом окропляя рядом лежавших. А ружья снова палят; и вездеходы издали казались корытами, но теперь вот рядом жужжат, будто в них сто сердец заработали на износ. Под колёсами уже яростно вопят передовые посты наших смелых героев, смятые железным ударом.
Всем вокруг страшно; и я живота прошу. Бегом, прочь от жутких криков туда, где в мире живут - в свою отшельничью пещеру сумрака да неведенья. Пусть будет голод, лютая стужа, только б утробу спасти. Но на правом фланге два дула сверкнули, злые глаза проклятого зайца: подбито свалился я в грязную кашу, пуще корчась от несмываемого позора. Теперь и сердечной кровью его не смыть, даже если разорвётся моторчик мой на виду у сотен спасённых зверей.
А боевая тревога уже переменилась. Сначала одичалую мотоциклетку, которая вырвалась во фланг вдоль буерака и поливала окопы свинцовой кропелью, поджёг молодой лис. Он метнулся сбоку от неё, невидим через кусты шиповника, и бросил подпалённую бутыль зажигалку. Горящий бензин залил коляску, едва соскочили с неё седоки. Воспрявшее духом зверьё завизжело - уррррррааа!! - и тут же на другом фланге вездеход сверзился в западню кверху задом, ломая дулья торчащих ружей. Животные кинулись врукопашную, презрев свои хитрые лесные повадки.
Оккупанты отступили, притихли. Я блуждал по лазарету, контуженый взрывом мотоциклетного бензобака. Постыдная боль сжирала меня - оторвало полпальца. А кругом стоны и плач, смех да пение: без наркоза фельшеры режут - как не заорать. В землянке штабной командиры дремят, в траншеях солдаты. Постов чехарда, караульных; чёрный дым улетает, гаснет день. Бабы таскают своих мёртвых мужиков, одного за другим - кабанов, лосей; зайцев. Смотрю вслед - моего ли там нет? вроде жив - то ли с радостью, то ль с опаской. Ходит смерть по полю, сутулясь над трупами, а пащенок её, мертвоед, мародёрствует на подхвате у мачехи. Похоронная команда тронулась в путь на сельское кладбище. А завтра утром снова война, до полной капитуляции. И не знали мы, что летел к нам на выручку крылатый ящер, прознавший стороной о беде. Он ёрзал вправо и влево, по чёрному чаду угадывая дорогу; он заглядывал в каждую земляную падь, проверяя следы скобельком когтя. И ловко вертелся между ускользающих жёлтых стрел в окнах пёристых облаков.
У змея была дурная слава хоронителя, поганая молва да слухи. К тому же внутри громыхали кишки, будто орудийные ядра от тряски. Неудивительно, что когда он завис, перекрыв заходящее солнце, такой беспощадный, шипящий - то наши окопы огласились предсмертным воем. Ктото даже шмальнул по кабине, не жалея последних патронов. Но что для ящера дробь? - воздушный поцелуй только. Он благополучно плюхнулся на опушке.
Я во все глаза смотрел туда, раскрыв от удивления рот, узнавая и сомневаясь. А змей долго охорашивался перед зрителями, глядя в зеркальце, играя хвостом. Он когото искал средь толпы. Да меня:- Живой! Слава богу!- неуклюже переваливаясь утиными лапами побежал, поскакал навстречу. Был немного растерян я тёплыми объятиями. Кто он мне? случайный знакомый - но звери явно рады великой подмоге, надежда им мир озарила.- Со Змеем Горынычем мы победим!- кричат за накрытым столом, и к шуму тарелок, звону бокалов и брызгам шампани зовут.
- Куда?- я ухватил ящера за узду.- Нам с тобой скоро по небу лететь, а петляя нетрезвым ты погубишь себя и меня.
Змей скорбно надул губы, словно у него походя отобрали игрушку. Он так плаксиво завздыхал, что каждое сердце прониклось бы жалостью. Только не моё:- Компот будешь?
Аж передёрнулся змей, и от вздрога слетела попона с седлом. Ох ты, боже мой - я как набожный лоб окрестил. Плохая примета, один не вернётся. А ящер уже снова улыбается за бахрому рассветного занавеса, посылая в открытую кулису неба благодарные вздохи:- Мне здесь нравится. Цвету я и пахну.
- Ты о деле не забывай.- Я ухмыльнулся, сковырнув с его горба засохшую голубиную кучку. Потом прыгнул в седло, натянул повод, и мы круто развернулись по длине плевка.- Слышь, медведь, я к бою готов. Как там дела?
- Не мешай. Отвлекаешь,- рявкнул мишка, не снимая с носа полевой бинокль.- Дай поглядеть, дай,- толкал его под руку заяц.
Во длинном рву, который звери вырыли от окраины до околицы, бабы набросали сухой травы, мелкого валежника, еловых веток, смоляных сучьев, тракторных покрышек. Всё это я залил последним бензином, мазутом, даже с подбитых вездеходов отсосал сверки дизтоплива. И вот сейчас грязным огнём, едким дымом заполыхала подожжённая кутерьма. Сам воздух пылал, атакуя охотничьи рубежи. Ощетинившись и оскалившись звери ринулись в наступление. За свободу и честь, за недамся, за свою прошлую бедолажку, за сердце держась, готовое спрыгнуть в окоп, переждать в той лазейке. Но стиснули зубы полоской, а на ней разные писаны клятья - от боли, трусости, от греха.
- Господь, любишь меня? такого, как есть нынче, сей час - ведь я совсем не ведаю в себе крупного героизма, чтобы выказать его боевой схваткой, я въяве не знаю, каким буду под страшными пытками, и если теперь ты презиришь меня за моё откровенье, то лучше сломи, уничтож, надругайся - а я уповаю греховной гордыне, но не смирению.
- Что ты там шепчешь?- оглянулся змей, разгоняясь по взлётной полосе. Он едва не свернул себе шею, когда я от страха затянул поводья; но всё же взлетел, чихая да кашляя.- Очумел, а?! будь внимательнее.- И вытянул крылья, скрытно паря над землёй. Передовую нам указули сполохи охотничьих ружей горластых. Она похожа на шахматную доску: чёрные клетки - мазут, чад, резина; а между ними золотые окна солнечного света, рыжие стожки. В них я и покидал свои зажигательные гранаты, облегчённо молясь на белые рубахи облаков херувимов. Тогда жалобный вой браконьеров накрыл весь передний край: гулко взрывались дорогие вездеходы и мотоциклетки, пламенно горело снаряжение, пшикали ружья. Вприпрыжку друг за другом драпала вся фашиская армия, боясь навеки остаться на этом адовом поле.
Вместе с собратьями по космической галактике мы устроили пышные проводы марсу вояке, который взорвался от злобы, и после развеялся пыльным облаком. По глупому недомыслию он решил, что переполненные арсеналы даруют силу и мощь - и только в этот миг, тлея искоркой праха коегде во вселенной, уяснил, может быть себе, величие духа. Мы обнимались, поздравлялись, даже заяц ко мне подошёл. Стукнув прикладом об землю, он первым протянул свою копчёную лапу, но всё же не преминул уколоть:- Лучше б ты зверем был;- хорошо, не штыком.
Пошёл дождь. Сначала закрапал мелкий; потом стал крупный молотить по пожарищу. Ударил гром. Я потянул за крыло ящера:- Идём домой.- Мне нельзя.- Почему? неужели опять к старухе полетишь прятаться.- Поздно. За мной сами прилетели уже.- Он тоскливо оглянулся на мелькающие в небе молнии, без повода осерчал на меня:- И не стой рядом! Опасно!- тут же норовя теснее прижаться. Но когда громыхнуло над самой головой, он понурился, став похожим на гаденького змеёныша; то ли шепнул, то ли хрипнул - прощай; и тихонько побежал спотыкаясь по полю. Он оглядывался, всё ещё на чтото надеясь - может что я возьму его на ручки и суну запазуху - но в сотне шагов от меня прямо в него - я видел как горб полыхнул - ударила молния - и ящер осыпался пеплом.
- какая нелепая смерть,- сказал ктото в кустах, и я отозвался ему:- нелепая жизнь,- сам дрожа.

–>

сборище
09-Jul-14 23:47
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Есть у меня чудной дальний знакомый, владелец небольшого заводика. То ли он действительно нувориш, сноб и холуй, пробившийся из низменной грязи прямо в богатые князи. А может так сильно неразвит душевно и умственно, что не доходят до сердца и разума самые обыденные человечьи законы – морали добра красоты. Он легко пнёт грубыми подзаборными матами старика или женщину – даже дитя, если оно вдруг предстанет под его грозны очи в миг чёрного настроения. И слова поперёк ему не скажи – хоть в работе, или по жизни – всё он вывернет наизнанку, извратит своей придуманной выгодой.
Никаких сдерживающих начал в этом норове нет. Потому что для него мерило всего сущего – деньги, и желательно больше. Шкатулка, мешок, самосвал – и так вот по нарастающей, пока лестничка из золотых монет не подымется к самому небу. Есть богатые люди – да много их – которые в самом деле трудом заработали свои крупные гроши, и зная цену деньгам, ищут значимый толк куда их приложить – к достоянию родины, общества, и на благо духовных свершений. А другие живут для одних лишь себя – будя в нищей среде, копят за пазухой хлебные корки; но вдруг внезапно разбогатев до величия мира, тут же бросаются искать махонькие щели во вселенной, чтобы спрятать туда золотой сладкий мякиш. И большой денежный рост подобного человека совсем несоизмерим с мелкой душой, которая под сердцем его занимает мышиную норку. Такое противоречие кошелька и души яво бросается в глаза любому, кто имеет понятие совести, благородства и милосердия. Очень стыдно бывает смотреть на поступки богатых людей, нравственность которых едва дотягивает до отроческой, штанишки на лямках. У бедных такой недостаток почти незаметен, потому что они живут своей жизнью в тесном мирке; а толстые да сытые всюду стремятся выпятить своё надуманное превосходство, и оттого часто совершают позорящие выходки, как обезьяны показывая прохожим задницу вместо радушия сердца.
Недавно этот человечек, о котором я пишу – крепкий здоровый представительный дядя – рассказывал в кругу таких же значительных товарищей – а с другими он не общается – о своей сиятельной – почти как в каретах с лакеями – турпоездке в иноземную страну, где люди живут много чище нашего, не бросают окурки, следят за дорогами, и даже городские тротуары – представляете?! – моют с мылом и стиральным порошком. Там в обычных магазинах охраняемые игрушечные уголки для детей, где можно оставить на время любое чадо – хоть самое капризное – и за ним терпеливо присмотрят. А ещё в этой стране удивительно радушные жители, которые дальнего путника так приласкают, что из объятий не вырвешься.
А мы… - и тут он понёс в разные стороны тяжёлой глинистой грязью, той что грубо да злобно разносит его иномарка, когда ненастье на улице и слякоть в душе. Мы такие сякие – жадные, подлые, ленивые, пьяные. И все товарищи ему справедливо поддакивали, праведно укоряя доставшийся им бескультурный народ. Потом они расселись по джипам да помчались на свой личный праздник, прыгая на ухабистой, в клочья разодранной, старой гравийной дороге – где уже сдохла целая груда покрышек, рессор и карданов. Эта дорожка пролегала вдоль их же забора, для них и сотрудников, и денег немножко просилась вложить, сущую мелочь из прибылей – но эти обезьяны с грязными жопами, ещё даже не выправившись в человеческий рост, вприсядку спешили к светлому будущему, спотыкаясь и падая на колдобинах, в ямах, но лицезрея впереди лишь горстку подгнивших бананов.
===========================

- Привет, юрбан. Я чёрная минутка. Давно меня в твоих гостях не было, вот и не узнал. Ты очень долго радовался в чужой приятной компании, веселясь собою на весь честный и добрый народ, а я это время в скуке пережидала, злясь на тебя, на дружков твоих правильных. У меня-то ведь сроду подобного не было счастья: как ни появлюсь средь людей, так все прежде улыбчивые начинают грустить огорчаться, как будто я светлое будущее вам перешла, да ещё поперёк на дороге нагадила. Вот ты чего за верёвку щас взялся? повеситься хочешь. Тоскливо тебе со мной, значит – и прежде благостный день уже кажется вечным изгоем судьбы, которому нет ни скончанья ни края. Ну что теперь сделаешь – тоже бывает; и лёгкая хмарь, надвигаясь от слабеньких облак, превращается в беспросветную тучу, из коей злобно и яростно хлещет кратковременный рок, фальшиво но грозно представляя себя вечным душевным ненастьем. А ты, глупый юрец, когда верёвку брал в руки, то подумал о том что ничего вечного нет на свете? Даже смерть всё равно новой жизнью оборачивается – а тут всего лишь погода недобрая, слякоть, или пусть хоть обстоятельства душу на минутку сломили – так ведь не до основанья, до бессердечия, и ты светлые замки снова на сердце построишь. В тыщу раз крепче прежних.
- Здравствуй, мой любимый юрочкин! Это я вернулся, твой благостный день, топоча копытами ражих небесных коней.
================================

Живёшь, веря в своё высочайшее предназначение и целью оправдывая средства. Лицемерие и подлость уже кажутся не запретными для простой души низменными пороками, а небесным соизволением для своего великого духа, который, веришь, рождён был прекрасным богом на всемирное деяние. Кто ты; пророк или сам господь, что убедил себя в праве хозяйски властвовать над другими, позволяя своей гордыне снискать на людей униженья, побои, и даже предательство? Ты преступил все мыслимые границы человечьей морали, которая уже не является для тебя главной заповедью земной твоей жизни – потому что сам считаешься рождённым для вечного бессмертья в другой высшей сути, а нынешняя бренная юдоль всего лишь малая толика будущего вселенского величия. Ты даже слов не находишь – мелки они, низменны – чтобы объявить миру свою судьбу и мессию.
================================

Бывает в моей душе так – что до визга, до тряски достаёт меня этот мир. И начинается с мелочей-то: ребёнок не вовремя взвоет, иль начальство взблатнёт на работе, то ли баба любимая лаской откажет – и уже вдруг морочится будто она другому далась, а прорабы меня ненавидят за норов, а дитё и не вырастет больше из слёзного воя.
Тогда прямо одна мне дорога – не влево ли вправо – а смерть. Которая становится, истинно, не ужасающим выходом из печальной судьбы, а верной надеждой души, до предела взбешённой мерзопакостной сутью. Даже адовы муки не пугают в сей миг: мне мнится что я, кой вынес безумие мира земного, обязательно должен оказаться в раю – по божьей решительной силе и его вековой справедливости. Но даже и если геенна – всё равно хуже этой юдоли не будет; потому что там я один, хоть и тысячи глоток орут, но чужих; а здесь близкие все, да родные, вроде сердцем желая добра, тут же словом и делом будто назло мне уродствуют.
================================

Стыдно … За себя ох как стыдно - думал я, подходя ко причастию. Оно ведь святое – а я кто? по сути своей мелкий бес с едва оперёнными белыми крыльями. Может быть, совершу ещё один, вдруг ли особо тяжёлый грех, и они отвалятся напрочь – я уже никогда не взлечу как мечтаю.
Проповедник видел меня не раз, слушал, обрящивал, и уже не глядит с осужденьем; в его глазах я даже вижу открытую усмешку вкупе с затаённым обывательским любопытством – ну как ты ещё наблудил, горемыка? рассказывай! – и глазёнки евойные чем-то похожи на протянутую ладонь побирушки, он ждёт тихих откровений словно звенящего злата. Как и меня, прельщает его сладость распутных блудниц: но за невозможностью открыто на людях грешить, телесами да чреслами, он тешит себя в своём сердце, рисуя порочные грёзы виденья химеры, облечённые моей блудной плотью.
Не мне, шаловливому зверю, укорять его веру, которая в сомнительной поповской душе вытворяет мятежные чудеса. И не ему, природному лису в заячьих веригах, судить меня за сумрачное неверие, которое хоть и силком, на цепях кандалов, но затащило мою упрямую душу в эту ветхую церковь.
==============================

… Уже воскресенье - словно бабочка рядом пятижды махнула. Её крылья - это папиросная бумага, и десяток таких дед Пимен выкуривает за день. Вот сейчас он стоит в табачном закутке клубного дворца, от лёгкого волнения смоля самодельную папиросу. Дружище Зиновий ему душу выложил на ладонь, и тогда уважаемый старик согласился выступить с трибуны. По повестке дня главным записан отчёт председателя, скучный как зимняя муха; но в клуб нынче селяне идут толпами, потому что остро назрел цирковой вопрос - по какому праву Янко называет людей золотыми вошами?
Дед оглядывает всех приходящих граждан, замечая таинки в глазах, а те кланяются ему приветливо. Кто радостен от предстоящей встречи, кто смел от рюмки самогона. Сердито прошагал мимо Калымёнок, лишь невнятно буркнув Пимену на здравствуй. Остановился надолго заболтай Красников, которому вечно спешить некуда. Неделю назад он поднялся на зорьке, отсидел с удочкой ранних петухов да солнца восход. Тут ему удача - жор соминый пошёл, шесть рыбин вытянул за четыре сигареты. Ну, за час получается. Вернулся домой он с лицом счастливого жениха, и сразу по дворам хвастаться. В каждой из хат превозносил Жорка свою добычу во два раза - а изб много. И вышло к остатку его вранья, что уж будто бы бреднем сомов тягал, а жена мешками домой сносила. Даже старенькие бабки досе пальцем показывают:- Ооой, бряхун!
Нынче Жорка при галстуке, и свежих носках. Поэтому не стыдится в душу заползти:- Деда, правда слухи ходят про твою свадьбу?- но отступил на полшага, опасаясь гнева. А Пимен лишь улыбнулся, занятый человеческими разгадками.
Жорик придвинулся опять, намеренно сберегая дедово доверие, и таясь от других.- Мне ведь за тебя радостно, что вся округа шепчется в один голос.
- Когда это правда шёпотом склонялась? брешут, конечно.- Но Красников не поверил, гляда на прехитренную улыбу Пимена. И поддержал слухи:- А я считаю, что Алексеевна - бабка ладная,- он на себе обрисовал весь бабий лад, даже по мотне похлопал ладонью.- Артём!- сорвался к громобою Буслаю. Тот Жорке неуклюже развернулся пивным животом:- Привет.- Здоров! Слыхал, как я мешок сомят прихватил?
- Да ну!- отмахнулся Буслай.- Таких мест в реке нет.
Услышав разговор, через плечи стоящих рядом мужиков протиснул себя Тимошка. Тыкая указательным пальцем перед утиным Жоркиным носом, он отчитал его за враньё:- Что же ты брешешь, Красой? мне недавно десятком хвалился сомов. Или память подвела?
Красников, не смутясь, рассмеялся вместе с мужиками, и дед Пимен легко похлопал Жорика по лысеющему темечку:- Выходит, дружок, что врань на вороту виснет.
Тут председатель Олег отозвал старика в уголок:- Отец, вы надумали как людей зажечь из маленькой искры?
- А ты подскажи, с какой червоточины начать, чтоб до крови сердца разбередила.
- Вспомните про войну. Тогда во трупных костях лежало наше полесье, а уцелевшие люди в пахоту впрягались за лошадей.
- Сто раз говорил, да уже не слушают,- брезгливо дед выпятил губы.- Для свежей памяти нужна новая война. А цирк - это детская радость, надёжа, и к нему следует подпустить светлячка. Я лучше прилюдно махну разноцветным фонариком-грёзой.
Смеясь кружевным речам Пимена, Олег увёл его на представительское кресло клубного зала. Смолкли разговоры, уполз из коридора табачный дым; изредка срывался смущённый кашель, да стукнула входная дверь, пропустив опоздавших.
Председатель одёрнул синий в полоску пиджак; мягкое эхо его берегущего голоса особенно сильно отозвалось под люстрой, густо сыпнув с потолка.- Добрый день, дорогие сограждане. Хорошее воскресенье приспело, сошли дожди. То ветры по просёлкам грязились, а сегодня воробьи купаются на песке.
Олег говорил не в пустой тягучий воздух обрывков перекрика и гама толпы; он светился вовнутрь людей, крадущими пальцами лаская их улыбки.- Поговорим о работе прежде. Ведь как жизнь начинается с любви, так и хорощий урожай сберегается севом. По весне были проблемы с топливом да запчастями, но трактора выгребли из хляби. Что сами добыли, а чем губерния подмогла. Надеюсь, мы и в этом году возьмём доброе зерно, колосок к колоску на ровной пахоте.
- И половину отвезём чужому дяде за сепарирование!- выкрикнул с задних рядов Мишка Чубарь, смяв папиросу от волнения.
- Нет,- ёмко отрезал Олег, будто плесневый ломоть ножом.- Монтажники дяди Зиновия обещают к жатве пустить новый сепаратор, в сотню раз круче старого. Там уже не допотопные триера, а скоростные барабаны, которые сортируют элиту: кукурузу и рожь, пшеницу и гречу.
Весь зал обернулся к Зиновию; даже дети малые зачесались его узреть, будто славного вождя. И дядька шепнул Серафиму на ухо:- вот видишь, дурачок, как нас честят. А ты потухшие звёзды с неба в копилку таскаешь, когда нужно было всего лишь обратиться к людям.
Председатель продолжил:- Хочу сказать, что при пахоте агроном заметил глубинные огрехи. И особо это касается тех краснобаев, кто соринку видит в чужом глазу,- возвысил он голос, косясь на Мишку.
- Ну что брехать?!- выхватился Чубарь с места, газету комкая; над головой её поднял словно знамя труда.- Все же знают, по каким буресьям я пашу каждый год, там пешком не пройти!
- Я не пёс уличный, и говорю правду. Старые механизаторы на этих огрёбах тоже поработали в своё время.
- Хватит вам уже бесноваться.- Дед Пимен привстал с палкой, ею Мишке махнул.- Уймись, сопеля, до окончания доклада.
По залу утиной дробью пролетел на излёте смех. Чубарь закурил в ладошку, а председатель хлебнул холодную воду. Откашлялся:- Животноводство наше подросло за счёт прибытка телят, а вот коровьи привесы остались те же. Двинулась кверху курятина, и яйца с нею.
- А то, что между яйцами, когда вырастет до земли?- Тимоха выкрикнул да спрятался за широкую спину соседа. Один из мужиков от окна ему ответил:- Когда ноги отрежут.
С начала разговора допустить бузы было нельзя, и Олег просительно поглядел в президиум. Оттуда зазвенел колокольчиковый голос профсоюзной секретарки:- Мужчины! потише, пожалуйста.
Установилась кривобокая тишина, переваливаясь в зале как утка с лапы на лапу; председатель опять потянул нить беседы.- Мы за мясо говорили. Свиней много держать не будем - только для школы, детсада и летней столовой. А в еду поросятина гуляет на каждом подворье, ещё городским остаётся. Уже по заказам стали резать.
- Трудом своим зарабатываем!
- Я не упрекаю, а для сведений сказал.- Олег обмахнул лоб платочком, маленьким в его кулаке.- По совету зоотехника занялись овцами, разведение их безотходно - шерсть да мясо. Вот есть ещё думка,- пред нацепил очки на уши, чтоб людей видеть ближе; листанул ненужные бумаги, будто ища в них поддержки:- что бы нам ондатр разводить? мех зверьков очень дорог, а питаются рыбой, обычными карасями. Особенного ухажёрства не требуют; дадим мы ондатрам отводной прудик - и пусть размножаются.
Знающий пахарь выкрикнул:- Ребята! про этих зверьков я сам читал в специальной книге! они приспособляются к условиям, как ящерки с разной кожей. Те зелёные, под цвет листьев, а хотят - становятся голубыми, будто радуга небес. Так и ондатры - дай им только воду, остальное додумают своим умом.
- Всё бы хорошо; да старый председатель, голова еловая, большой пруд арендовал жадным рукосуям.- Дед Пимен, опираясь на плечо соседа, поднялся с кресла, и оглянувши пристально сельчан, стал загибать пальцы ладони левой.- Рыбу они получили всю. Пять годков почти задаром. Теперь мужиков подпускают удить за денежки. Это раз. Никакой охраны природы от жадюг не дождёшься: карасей тягают мешками прямо в город, а карповых мальков, которые исподтишка разрождаться начали, оставляют гнить на болотине. Это два.
- Дедушка, чего ты злишься?- попрекнул Красников Жора, расхрабрённый крикливой бузой.- Ну, сдали в аренду пруд - так ведь это мелочи.
Старик даже визгом прорвался на льстивые Жоркины слова:- Мелочи?! Отдай, дурак, жену дяде, а сам иди к бляди!- Схватился Пимен за палку и прыгнул кузнечиком пред светлые очи баламута.- Речку отдай, да поле, и после леса наши - чем твои детишки кормиться будут?- стоял как виноватый раб перед ним бедный Жорик, и отступить было некуда. Рядом с дружком Буслай губу прикусил, словно горькую ягоду. Скривился от оскомины:- Возьмём завтра дышла тележные да погоним арендаторов заре навстречу.
- Оооо,- старик лапой махнул на глупость несусветную.- Верна пословица - коль в теле густо, то в голове пусто. С оглоблями попрёшься против наганов огнестрельных? силком тут не управиться.
- Это моя вина,- встал Богатуш посерёдке зала.- Я своим именем заключил договор на знакомцев из города. Что они вычистят пруд и запустят туда приживных мальков. Но меня обманули. Теперь мы должны разорвать аренду.
- Когда писался с ханыгами, то один был - а нынче мыкаешь. Ты весь виноват, до самого исподнего.- Пимен сопящими глазами оглядел мужика, кашлянув сердито.- И правильно говоришь, что бумагу порвать, иначе твоя глупость бедой обернётся. Чужаки на собрание не пришли, знать - не жить им здесь. Пусть улепётывают в свою тьмутаракань. Верно?
Громогласно ему подтвердили люди:- Верно!
Олег председатель стукнул кулаком по столу:- Закончилась кабала!- и оборотился к участковому, сияя победной улыбкой:- Май Круглов, ты слышишь народ?
- Слышу.- Капитан поднялся с места, спеша на сцену как долго жданый артист.- А если охранники за ружья схватятся - то на них и крест, сами виноваты.- Май потоптался хромовыми сапогами, будто пробуя деревянный помост. Сегодня он при мундире облечён властью.- Сограждане! Недавно я смотрел телевизор про отсталые народы земного шара. А почему так? зачем они мрут как мухи? ихнюю свободу и мощь подло высасывют жадные трутни, сиюминутно черпая богатства земель. Там малые ребятишки за день съедают лишь миску супа с краюхой хлеба, их ноги не держат ходить.- Капитан говорил спокойно, уверовав в правоту своих мыслей.- И я повидал на своей работе страшное людское бедствие. Оно коптит в сажу белые души; а для того, чтоб его уничтожить, нужно начать воспитанье с детей - потому что мы, взрослые, уже для сего мира потеряны.- Вздохнул Май приговорённый, хоть снова ему родись.- Сейчас перед нами выступит Янко, тревожный мужик.
- Он просто юродивый!- хохотнул громко Тимоха, трясясь припадком нехорошего смеха; и многие в зале заулыбались, ища средь соседей поддержку. Но Янка совсем не обиделся, хлопнул ладонью по колену:- Вот это да?! ты же наизнанку всё вывернул.- И чуть обождал, подбирая добрые слова для злых людей, надеясь прорваться в их шипастые панцыри.- Я когда вошёл, то сразу увидел скоморошьи личины. Бездумные и хитрые, трусливые - вы смотрели на меня, будто войной обьявить хотите. Но я сильнее всех, потому что правда моего природного естества выше корыстного лицемерия плутов. Вас здесь пять сотен человек собрались только ради меня, вы пришли жить моей жизнью - ведь в ней есть великая цель, а остальные обманны. Хочу я объяснить всем, какое будет счастье построить для детей цирк, зоопарк, или спортивную площадку. Но мы, видимо, ходим разными тропами - оттого что сладостная дорога к греху наезжена человечеством, а горькая тропинка благости едва протоптана одинокими праведниками.
- Это ты праведник?!!- яро возмутился нетрезвый Тимошка, втайне от жены успев хлебнуть из рукава. Его поддержали ехидным смехом дружки:- Гуляка и пьяница! Жену уморил с ребятёнком!
Схватил Янко отвердевший воздух, как огромный булыжник в тонну весом с новой цирковой опалубки, и потужась, метнул его на бедолажий сброд, целясь раздавить хоть одного негодяя:- Быдло окаянное!! и правильно я зову вас сучьим именем!!!- у Янки так сильно вздулись рёбра от злобы, что он не мог продышаться, глотая кусками удушье.- Великие люди славны своим работящим трудом: у них в настоящей жизни есть всепланетные гидростанции и дороги железные, поднебесные домны!- и льётся, льётся расплавленный металл в ваши лживые утробы, опухшие от лени да пьянства! Не мечтайте оправдаться перед страшным судом пустыми молитвами и копеечным подаянием. Даже деньги благотворительности уже распиханы по карманам воров, а детям нужна явая помощь.- Он, сгорбившись, подскочил к плакату цирка, тыкнул в него:- Вот ваша молитва. Вот!- и сбежал из зала со стыдом.
Никто не визнул противно. Олег председатель, дрогнув, кривенько улыбнулся:- Нельзя так разговаривать с обществом - его правота больше чем Янкина, хоть даже по головам.
- Не бывает большой правды и маленькой.- Вспыхнул в углу полковник Рафаиль, подожжённый случайной искрой.- Я приехал к вам из дальних краёв отечества, где подобная гнусная ложь затравила кровавую войну. Добрые люди!- обратился он к людям добрым, чьи глаза уже опалились огнём кулачного побоища.- Поймите, что великая неприкасаемая истина общества над человеком это лишь тирания властей и религий, которые владеют нашими умами. Телевизоры и газеты в уши кричат, молитвы и здравицы в ноздри поют - услышим ли мы после такой какофонии трепетную музыку своего сердца?
- Услышим. Ага.- У деда Пимена яростью заполыхали седины; а потом стало плавиться всё лицо, стекая кипящими морщинами к оскалённому роту. Переполняла старика бездумная ненависть, а поэтому сразу высказаться он не мог, и гневался, мычал:- Мммерзавцы отпетые, зззззапечные гниды,- заикался противно, словно гуттаперчевая кукла на костюмном балу, куда пришла голенькой:- вы подличаете героев отважных вровень с собой, чтобы оправдаться червивой душою - мол, все такие! а попробуйте, холуи проклятые, возвысьтесь до подвига!..
Бабы прятали детишек под юбками, уводя в даль светлую, пока не залитую чёрной кровью. Пацанята сходили молча, сжав в кулачках шоколад; а малые девки трусливо стали подвывать матерям, только сильнее распаляя бойню.

–>

болячка
29-Jun-14 01:31
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
В одной бригаде дело было. Я сам в неё попал сбоку припёкой, завербовавшись на подработку. Коллектив, конечно, неспаянный – сменный, как носки на хорошем проходимце. Трое взрослых мужиков, незнакомых друг с другом, и потому оберегающих свой покой от душевной смуты, которая всегда сопутствует таким вот лоскутным компаниям. К тому подстройся, этого не обидь, а тот какойто прилипчивый: лучше уж, сидя тихо в углу, свою кашу жевать – чем на виду у всех к чужому мясу подбираться. И хоть двое молодых заводил, что работали с нами, приглашали к общему столу с самогонкой – но нет. Сами-сами.
Ребятишки те настоящие оторвы. Где что украсть унести, а потом выгодно сбыть, они знали назубок, будто ещё в роддоме торговались с акушерками – вылезать или нет, и куда, и за сколько. Стройматерьялы налево таскать мы им запретили, так они хвать старую щепу да гнилой рубероид, и через забор его к бабушкам на деревню.
Я вот интересное заметил, что молодое поколение много легче нашего приноровилось к гибким временам перестройки и демократии. Уж больно у нынешних ребятишек хребет пластилиновый – во все стороны гнётся, куда ни толкни. Если у нас был хоть и изменённый, но всё же крестовый кодекс коммунизма – не украдь, не убий, помоги – то у них главная заповедь нынче – не опоздай к раздаче, толкайся и бей чтоб успеть. Когда мы со стыдом берём горсть электродов на домашние нужды, на справу – они тащат мешками, обозами всякую дрянь, лишь бы взять чтобы кучей у жадного сердца лежала.
А работать молодёжь не хотит. Вот этих двоих мне силком приходилось настойчивать – покорного вести, а упрямого тащить – вручая им рабочее оружие. Я таких называю самострелами: он легче себе указательный палец отстрелит, чем возьмёт в руки винтовку – то бишь лопату, лом и кувалду. И не дай бог куда отпустить хоть на пять минут – через час только нехотя приползёт.
Однажды утром сидим – досиживаем перед телевизором. Последние минуты до смены всегда самые сладостные, и ясно почему хочется, чтоб они длились вечно. Ведь там, за окном, восемь часов пыхтенья с лопатой и отбойником, да ещё на жаре, когда осколки бетона впиваются в брюхо индейскими стрелами. И хочется пить – а кругом только пески, барханы да саксаулы.
Тут входит весёлый прораб и говорит нам как обычно, что грядут великие свершения, что мы закроем пятилетку за три года – а помогут нам в этом два новых напарника – встречайте, товарищи.
Изза его широкой огрузлой спины, сминая кепку в руках как дедушка ленин, появляется невысокий мужичок некрепкой наружности, а следом за ним премолоденький богатырь, тёплый да губастый как валенок. Первый слегка хмурится для солидности, а второй смущённо прячет глаза с улыбкой предвстающего солнца. У мужичка множество ходок за плечами, судя по тюремным росписям даже на веках – а пацан, видно, и не целовался ещё взасос.
Тут-то наши заводилы показали себя во всей своей пластилиновой красе. Я никогда не видел, чтобы люди так быстро менялись, в натуре: ну через час, иль через сутки себя погодя – а здесь всё случилось одномоментно – стали цвиркать сквозь зубы слюной, бычиться на нас двумя пальцами, и сигаретки переложили в кулак как держат на зоне. А пацанёнка покровительственно захлопали по плечу – всё путём браток, мы с тобой, никого не бойся. Но сами затаённо поглядывали на новенького мужичка: приблизит ли он их к своей важной особе.
Приблизил. И подманил даже, в конце смены послав их на деревню за угощением. Те мчались наперегонки с радостью услужить авторитетному дядьке. Как же: этапы, вертухаи – тот самый блатняк да шансон, который они слушали по приёмнику, а тут он вживую поёт, распушив золотые павлиние перья.
Но я здраво ошибся, когда плохо думал глядя на их пьяный стол. Мужик этот, по прозвищу гуня, оказался назавтра настоящим работягой. Вместе со своим молодым пацаном он махался лопатой так, что мы втроём не успевали вскрывать отбойниками дорожный бетон для копки под траншею. А тех самых заводил, которые мечтали укрыться от дел за его тюремной спиной, он попросту говоря зачмырил: даже если кто из ребятишек просился покакать, гуня веско отвечал – тут волков нет, сери в яме. И по жизни мужик оказался путёвый, мы с ним иногда беседовали за бытьё. Мать свою очень любит, голубей обожает как и все подневольные люди, и здраво понимает мерзость всех своих прошлых грабительских делишек.- А что же ты на светлый путь не свернёшь с тёмной воровской дорожки?- спрашиваю я, поддевая ломом тяжёлые глыбы бетона и сворачивая их с нашей дороги, а сам словно бы показываю как надо чистить себе новое счастливое будущее.- Поздно,- отвечает он мне один на один, оттого что посвящать сторонних людей в нашу откровенную беседу я не хочу изза оказанного мятущимся человеком мне доверия, и он не желает тоже от своей одинокой тюремной стыдливости.- Я уже не видю в будущем ничего для себя хорошего, потому что потерял толковую профессию, нежную жену, и даже навыки жизни. Представляешь, я не умею жить как все люди-дюди. Моя вся судьба от ходки до ходки пуста, только пьянки-гулянки. Я давно разучился общаться с людьми – если что поперёк, то я сразу хватаюсь за нож. А в тюрьме хорошо: уваженье, покой и баланда.
Мы с гуней недолго разговаривали: вот так, накоротке, во время маленьких перекуров. Но после этого уже смотрели друг на друга не глазами, а душами.
Через десять дней мы не только получили премию за ударную работу, но и заказчик накрыл нам вкусную поляну. А спустя ещё месяц гуню посадили в кутузку, потом и в острог на долгие годы – у него по пьяной злобе опять нож оказался, бешено в кулаке бился и требовал крови.
================================

Чем можно дарствовать родине в высокопарное время патриотизма? Всякий ли пожертвует благополучием сытой жизни, зная что бойкот чуждых стран, объявленный его отечеству, обойдётся лично ему лишением заморских фруктов да овощей, подорожанием бензина в разы, и скачком цен до немыслимых вершин, с которых они будут широкоротыми нулями хохотать над прежней стабильностью.
Но и это всего лишь обывательское бытиё, коему пока не грозит голод да холод. А ведь есть ещё жизнь и смерть – первую возможно придётся отдать во спасение родины, со второю наверно суждено повенчаться навечно. Хорошо, если так: а то за отечество бывает остаться калекой. Не человеком с органическими возможностями – как говорят с телевизора – а закалеченным в калеку калеком, над которым жалостливо и скорбно склоняются люди с пустым подаянием, потому что в этих деньгах нет ни капельки веры в новую жизнь и любовь изломанного человечка, и редко кому удаётся снова воспрять из обрубка в цветущее дерево.
Жертвовать родине можно легко – но не зная судьбы окончательной. В сердце должна сохраняться надежда что всё обойдётся, будет как прежде и встарь, и желанное счастье придёт – но не гдето к комуто, а нам. Вот тогда без страха идти и на смерть – на нелепую, случайную, беспечную. Сознательно ж сдохнуть во имя других, хоть даже под пытками, способны герои одни, гастеллы матросовы. Величавое племя ЛЮДЕЙ.
==============================

Непонятная человеческая сущность – стыд да срам. В ней есть и физическая и моральная сторона неловкости положений, в которые попадают люди. Оказаться голым на виду у толпы или обделаться от недержания в магазинной толчее – это всё телесный позор, гадкий и грязный, но за него меньше грызёт совесть, особенно если свидетели больше в жизни не встретятся. Память только лишь иногда будет подкидывать эти воспоминанья, да тут же сама оправдает грех смехом.
Моральный стыд глубоко заедается в душу, словно бы вместе с желудочным соком разносясь витаминными молькулами по крови, по сердцу, запитывая и разум в систему обращенья – как бы мозги потом ни искали пустых оправданий преступку, а душа всё равно каждый раз содрогнётся, будто кару вменяя вину.
===========================

Я пристально смотрел ей в глаза, смущая влекуя горя. У меня нутро уже трещало от огня, всё в пылающих головешках – но снаружи только красное слегка бросилось на скулы, и не понять ей было, то ли это в самом деле зов души, порох плоти, то ль просто загар от липкого апрельского солнца.
- Юра, ты знаешь, надо сделать там – там-тамтамтам… - и я уже слабо слышал её буквы, нечётко слова; а один только трепетный голос, себя сам боящийся, проникал не в уши но куда-то сквозь барабанку на сердце, и он дрожащей хрипотцой своей был похож на испуганную лягушку которая быстро молотит лапками попав в бабкино молоко и всё ещё надеется выползти выпрыгнуть уже увязнув по самые зелёные лупатенькие глазёнки. Вот так безо всяких препинаний она мне чтото говорила о работе, не понимая себя – а я с бешеным мужицким восторгом находил в зелени её глаз множество новых, за неделю расцвётших букетов сирени.
================================

Пораньше сегодня ушёл Зяма с работы, чтобы проведать дружка - заболел Серафим. Не то что ходить, летать не хочет. Есть отказался. И пытает у дядьки разные странности.
- Зиновий, хочу тебя спросить, - вдруг надумал он важную мысль, и если бы Зяма промолчал, то по лицу пацана было видно - обратится к деду Пимену. А на выселки больному – ох, как далеко идти - и можно заблудиться, попав на волчьи клыки.
Дядька пожалел парня: - Чего тебе? спрашивай, - отложив хозяйственные хлопоты.
- Слышал я, в книгах читал, по радио, наяву видел: что искусство не горит. Верно?
Улыбнулся Зиновий, полыхнув в сумраке задвинутых штор сверчком сигареты. - Важное не горит; а дребедень всякая от искры зайдётся, от недоброго взгляда.
- Как ты думаешь: прекрасный человек - это тоже искусство? - огромные глаза у Серафимки, и в них умещаются метровые размеры картин да саженные плечи мраморных статуй. Прямо целый музей легко разместить в его детской душе; и Серафим от переживания будто выше стал - трепещет крыльями, беспокоясь по вечному. Ему бы дал бог слух да зрение - на музыку и живопись, вот это красота! - а крылья что? что перо мягкое? подушку ими набить, - сокрушался парнишка.
- Человек прекрасный - уже талант, почти гений, - восторгнулся Зяма. - В нём отвага и честь, справедливость и трудолюбие, воля, милосердие, благородство.
- А плохое в нём есть? - Серафим поднялся с лёжки, и скрестив ноги, уселся на диване.
- Думаю, да. Но самую чуточку. - Дядька подозрительно глянул на парня. - Я так и не спросил: где ты был, Серафимка? мы днями тебя заждались.
Малый, улыбаясь, потянулся к небесам: будто сладко ночи провёл да не выспался.
- В дальней дороге удачу следил. Устал с радостью как охотничий пёс.
Вскоре Зиновий ушёл за молоком, а Серафим остался в доме один, если не считать подпольных мышей, заговорщиков. Вставать с дивана не хотелось, но он испугался, что болезнь лишит его сил. Потому, кряхтя, стал на прхладный пол во весь рост; тут палубу шатнуло, и парень захлебнул солёной морской воды. - я брежу - пронеслось горячим ветром, а к телу, мокрому от брызг океана, прилипли знойные пески с острыми перьями лохматых кактусов. Серафимка крылья расправил, глаза поднял - да лететь некуда: на жгутах толстых лиан качаются голоногие обезьяны, закрыв спинами синее небо. Он бежать кинулся, за солнцем в горизонт, и казалось ему, что быстрее гепарда несётся по травам, земли не касаясь; но только лишь больными шагами переступал по половицам и втыкнулся в стену белёную.
Она настежь раскрылась; через порог стайкой зашли пингвины, переваливаясь в длиннополых костюмах, и Серафиму пришлось посторониться. Пятеро их - расселись за столом, без внимания продолжая беседу, тихую и несвязную. Над парнишкой летали маленькие самолёты как мухи: небритые лупатые пилоты ехидно ухмылялись его слабости, норовя стрельнуть из пушки прямо в лоб. Сил не было отмахнуться.
Он сделал два шага к крыльцу, к свежему вечеру, но в дверь протиснулась морда бегемота, и вместе с рамой на пол полетели крашеные наличники. Серафим закрылся руками от осколков, и не видя равновесия, упал навзничь.
Когда дядька Зяма вошёл в дом, Серафимовы птицы да звери ломанулись в свои страны света, давя друг дружку. Зиновий, встревоженно забегая, поскользнулся на крови, а потом пацана разбитого высмотрел.
- Серафимушка, родненький, да что с тобой! - заголосил он, тряся губами, и время потерял со страху; но оно само нашлось, и пока Зяма кудахтал, секунда минуте открыла окно, а та уже заорала играющей малышне во двор: - ребята! больничку скорее, Серафим разбился!
Вскорости приехала машина тёмным лесом за лечебным интересом, тормознула у ворот: - Где тут наш больной живёт?
Серафимка сам поднялся на ноги, опираясь на дядькино плечо. - Ты, Зиновий, только мужиков завтра не пугай. Я через пару дней возвратюсь.
- Лежи там, геройский малый. В палатах за тобой уход будет прекрасный - не то, что я. Как увидел тебя, так и разум потерял. А всего делов - грипозная простуда.
Зяма успокаивал мальца; но в больнице сам над врачом тяжёлой думой повис, распяв мозольные руки в серые оштукатуренные стены. - Говори, доктор, правду. Моё сердце вещун.
Врач потёр свой плешивый затылок, сгорюнившись над бумагами. - Облучился парень радиацией, - вздохнул признанием. Встал с кресла, сломав в пальцах карандаш, и от хруста деревяшки завыл покаянно: - Ну не может медицина спасти его! понимаете?!.. не может.
Дядька голову вскинул к тлеющей люстре, и закрыл ладонями мокрые глаза. Глотая позорящие слёзы, он промычал сопливым плачем: - сколько ему… жить осталось?..
Мудрый Зяма легко связал все разнородные нити в один клубок, и на работе допытался Еремея: что да где?
- Сбежал малыш наш. Вот так собрал вещи, и скрылся в далёких краях. Там, где гуляют пингвины любимые да носороги топчут землю, - хмыкнул мужик. Янко его за грудки, не уследил - кричит; насилу Муслим оторвал.
- Что я за ним, хвостом ходить должен? - пенится зло в Ерёминых глазах, и жёлтый туман через веки выплёскивает. А Янко скукожился от налипшей крови, какая бьётся в аортах да венах; когтями боевыми скребёт он: - Убью, гад!
Зиновий грохнул Янку сковородкой с грибами, рассёк скулу. – Ерёма, не томи. Признавайся как мальца проглядел.
Еремей глаза упёр в полицу, а самым краешком за чугунком следит - хоть бы голову не пробили. И Янко, волком глядя на Зяму, спрятал свою звериную натуру поглубже в логово, чтоб при случае напасть со спины.
- Я не стал его стеречь, сам отпустил, - признался Ерёма уже внаглую. А мужики будто не поняли: зенки их как пилы вращаются, скальп его снимая.
- зачем?! - шепчет дядька, и следом за этим хрипом ужасное должно произойти. - не юли, дурак, режь правду.
- Серафим хочет не жить каторжной душонкой, а порадеть для общества. Я ему только подмогнул.
- Ну и сука же ты, - встал Янка над сникшей головой с таким презрением, что в повинное темечко противно ему ножик всадить. Швырнул он серебристый клинок сразмаху, и наборное оперение закачалось в створке шкафа.
- Погоди. - Зиновий черканул взглядом, отсекая от лживого блуда Еремея, порядочного мужика. - Парнишка спас тыщи людей, а может мильёны.
Но Янка юродиво башкой покачал: - Ох, как вы спелись на поминах Серафима; тогда уж гроб ему заране сколотите. И Олёнке, сердечнице, которую в город свезли.
- Заткнись, пожалуйста, - всунулся Муслим с белым примиряющим флагом. - Товарищи мы, на людях братьями зовёмся.
Поскучнели они, раньше бывалые такими закадычными, что не дай бог кто чужой в нос одного пихнёт. Всей сворой бросались, оплёвывая втрое превосходящих противников.
Дядька Зиновий целого взвода стоил, а теперь у него из рук колкий топор валится, инструменты с пальцев выпрыгивают.
- Чего тебе хочется, милый? - спрашивает Зяма болезно, а сам к окошку воротится, чтоб в глаза не глядеть.
И слышит ответ слабый, кой приходится самому додумывать: - я молюсь... вот послушай, что я Христине сочинил, и вам тоже - когда предзакатным пожаром день выкажет слабость свою, огромные чёрные жабы плач звёздный на землю прольют; припустятся струи косые, вдогонки по окнам звеня, и сила на ноги босые поднимет с постели меня; мне станет свободно и зябко, на мокрую спину стекла присела больная козявка, ей крылышки ночь посекла; у ночи в припадке безумном шальным уходящим лучом убит её первенец, сумрак, убит разобиженным днём; день вечеру мстил за уход свой; я встал,тьма у гроба стоит - ты мальчику сумраку родствен, стань рядом - мне ночь говорит; с зажжёной свечой в изголовье стою и молитву служу - дай благости завтрашней новью, дай новую жизнь малышу, спаси, сохрани, ты ведь в силах, и сумрак, и ночь, порадей здоровье моё и помилуй раскаяньем завтрашний день… дядька, а киноплёнка цела?
- Да. - Зиновий улыбнулся тому, что парнишку тревожит. - Ты её закрыл собой.
Тяжко мужикам, что крохи Серафиму остались. Ещё хуже, как смотрит он на них, а вида не подаёт. Смеётся через силу, подлец, пытаясь развеселить. Только Янке самому убить его хочется; и Еремей увёл Христину из комнаты, боясь за неё.
Паучья сеть под глазами у парнишки, никогда этих морщин видно не было. Сразу ясно, что ночью не спит - всё думает. О чём?
Страшно Серафимке, может: ручки сложил да трясётся под одеялом. Столько красот и удовольствий он не познает никогда, столько земель не облетит, которые видел в снах. Муслим ему греет ладони - и брешет, брешет о необыкновенных чудесах, стараясь наверстать в шахерезадовых сказках непрожитую жизнь.
Уютно Серафиму, может: ручки сложил и ждёт того света. Кой в глазах его озарился предвестием обожествления души, простившей бренному телу все мелкие грешки. Стоит в ногах Рафаиль тишайший, мурлыча разные философские глупости. Про ненависть да войну, про доброту и мир.
Дед Пимен привёл священника. Михаил гордый окропил от бесов больничную комнату, попутно вразумляя Серафима: - Я стану просить за тебя. Но и ты, чадо, уповай на нашего господа.
А Май Круглов сказал просто: - Ты защитил нас, парень.
И Серафимке приятно стало; он улыбнулся без муки: - Идите домой. Когда я услышу, то позову вас.
Зяма подоткнул одеяло. Встал, и зашаркал со всеми во двор, оминая карманы слепцой за сигаретами.

–>

трепет
22-Jun-14 06:45
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
Тяжко быть некрасивым. Даже смертельно жить. Утром, проснувшись, все люди подходят к зеркалу, чтобы помять своё лицо если опухло, чтоб сбрызнуть его водичкой если подсохло – а монстр боится зеркал и страшится своей омерзительной рожи. Он и рад бы убрать обвислые щёки, подрезать торчащие зубы, и расшить поросячьи глазки вытаращенные в пустоту – но у него нет денег на операцию, потому что таким страшным доверяют только должности мусорщиков да уборщиц.
Любой прохожий на улице видит этого человека единственный раз в своей жизни, мельком ужаснётся и пропадёт навсегда в своё бытиё. А монстру каждый миг день год своего появления на людях кажется, что это один и тот же человек ехидно смеётся над ним, показывая пальцем, и словно бы всю жизнь следует по пятам, чтобы иезуитничать за спиной.
Для людей в погожий денёк светит солнце, лаская согревающими лучами; а для монстра здесь адово пекло, в котором он потеет от взглядов, от страха, тут же сгорая со стыда тяжёлым чёрным резиновым пеплом – как кукла которую с радостью купили для ребёнка, а он пять минут наигравшись бросил её в огонь, потому что страшная.
С такой рожей трудно жить, но легко умирать. Она ведь даже не успевает приобрести друзей, опаздывает хоть на мгновенье привлечь их своей прекрасной душой, открытостью речи и искренностью чувств – чтоб не дай бог стать ей другом, люди бегут со всех ног, драпают как от фашиста, и даже кажется с перебитыми ногами будут ползти из последних сил, крестясь и отмахиваясь.
Но вытащив это уродливое тело из петли и вдавив его неподатливый горб, вылупленные глазищи, торчащие зубы – в красный гроб – мы обязательно скажем какой великой душой обладал этот простой с виду человек – и душа нас услышит, содрогнётся от непоправимости смерти, а господь над ней сжалится и снова дарует ей жизнь. Она с надеждой и радостью вернётся в ожившее тело, восстанет из гроба счастливой – на те же страдания, на муки и пытки.
=============================

Вот идёт трамвай. Вот мы с мальцом в нём живём, конфетки жуём. Вернее, жуёт он один, потому что мои зубы ослабли уже бороться с едкой карамелью – я дома больше на мягкое мясцо налегаю, которое курочка бережливо откладывает на своей груди.
- Эгей…- шепчу ему в ухо, оттого что вокруг нас столпился народ, и галдит, торопясь на работу.- Скоро нам выходить.
А мальчонка не отвечает мне, занятый разглядыванием картинок в соседском планшетнике. Что там? ну конечно скоростные автомобильчики самой последней марки, на которых теперь даже можно летать – и многие, кстати, так делают, косморакетами стартуя из дорожных заторов.
- ты чтото сказал…- повернулся ко мне малыш. А в глазах такое мечтательное выражение, и на губах улыбка до самых ушей, что будто он оборзел всю нашу Землю с высоты птичьего помёта.
Этой конфетной сладости сейчас долго придётся объяснять обстановку, и я просто беру его за руку да и вывожу вместе с тельцем на свежий воздух под вольный ветер что с юга дул.
Он вдыхает морозные запахи булькающего в носу кислорода; он получает новорождённую толику природного озарения; а следом приходит к нему благородная мысль.
- Мы же деньги водителю забыли отдать!- Тёплая купель дышащего паром трамвая снова принимает моего мальца, даже не снявшего тулупчик и валенки; а я разинув рот от испуга нежданной потери, остаюсь на поверхности с призрачным крестителем отцом никодимом – который раньше меня соринтировался и тут же, как клуша перья приподняв рясу, прыгнул задом на сцепку вагона.
Я за ним; но поезд уже набирает ход и в окна кричат мне струсившие пассажиры, взявшие билет до через час остановки. Машинисту меня не видать: а я споткнувшись и падая лицом наперёд, чувствую как батька никодим успевает подхватить меня чем-то словно рыбу садком. Я висю карасём на кресте никодимовском, зацепившись об него капюшоном, а хвост мой дребёзжит сапогами по шпалам. В ушах отдаётся какой-то квадратный стук, будто к эшелону приделаты кубики вместо колёс – те самые, с буквами, которыми играл я в своём завлекательном детстве.
Мне было три годика, и батя купил мне коробку: я думал с конфетами и не слишком подарку обрадовался, но когда он вывалил кучу всю в кучу, да ещё тут же построил из них высотную башню и рядышком дом, то глазёнки мои расчетверились-размножились в разные стороны от великого счастья.
Когда я это вспомнил, то всякий стук и дребезжанье в моей голове прекратились; и я услышал тихую песню, про то что вот превращусь сейчас в перепёлку и полечу к батюшке своему, туда где работает он простым сельским ратаем, перепахивая небо на гектарные лоскуты – чтобы каждый из них обратился кто в зерновое полюшко, кто в сад-огород, а то и цветник дикой благоухающей розы. И так хорошо мне, словно ктото сверху поцеловал меня в губы, но не вытягивая изнутря жизненную силу, а вдувая ещё больших мощей, которых на земле ни у одного человека не сыщешь.
Вот бывало с кем так, что смотришь на белый свет своими человечьими глазами, а кажется что сквозь меня зрят любознательные очи доселе неведомого существа, в душе моей ране не появлявшегося – но доброго, до ужаса милосердного ко всем живущим на свете тварям, которому и едва слабое деревце станет дружком, и пиявка присосётся лучшим товарищем.
Очнулся я оттого что ктото бил меня по щекам.- снимите меня с креста,- прошептал я ему, ещё не видя лица, но уже представляя римского легионера с копьём, железной шляпой и в белых тапочках.
- Какой к чёртовой матери крест?!- раздался трубный бас мне подумалось что архангела.- Ты на трамвайной сцепке висишь.- Оказался то здоровый окладистый мужик с воооот такой бородищей, в которой наверное застревала даже капуста из борща, и потом прорастала новыми кочанами, а он каждую осень собирал дозревающий урожай.
Я смеялся сам над собой, и над всеми; а разгневанный водитель:- Сумасшедшие оба!- кричал на нас очень жиденько и испуганно.- За два грошовых медяка чуть под колёса не попали и движение из графика выбили! Тьфу на вас.
И все разошлись по своим делам. А мы с мальчишкой остались одни во вселенской снежной пустыне.
================================

- боже мой, как ты прекрасна в этом удовольствии, когда купаешься будто розовое голожопенькое дитя в моей ласке и нежности,- шептал я целуя ресницы и благодарные слёзы, слизывая капельки пота с трепетного покрасневшего чела, и чувствовал всем телом своим как трясёт её подо мной словно Землю, измученную долгим воздержанием покоя и стойкости, чтоб не взорваться, не зашибить оказией благополучное человечество; и вдруг прорвавшуюся раскалённой магмой поначалу в одном кратере маленького вулкана – а потом эта мелкая легкоусмиримая дрожь разнеслась возбуждённой нарастающей тряской по всем затаённым уголочкам планеты, где копились терпели великой мощью подавленные, но всё же непокорные силы божьей природы. Ураганы цунами землетрясения сметали всё живое и мёртвое с этой взбудораженной космической плоти – и только я в сей прекрасный жизнью ужасный смертью миг – её господь, обожатель и обладатель – мог повелевать и она мне покорна была, смиряясь ликуя моля.
==============================

Я счастлив своей жизни, мне всё в ней нравится; но если придётся умереть, то думаю что буду и смерти рад, потому что в ней много для живых неизведанного. А я очень любопытен.
Только это не мелкое обывательское любопытство. Сплетни и молвы, подглядка подслушка поднюшка за людьми меня почти не интересует. Признаюсь – почти – оттого что всё же краешком своей человечьей породы я сравниваю с собой как другие люди живут, и всё ещё немного завидую если они это делают лучше.
Но в тысячу раз больше нашего мещанского мирка мой разум взбудораживает бесконечие и непознанность вселенского мира – ведь должен он гдето кончаться и ктото ж задумал его, смастерил, и вот прямо сейчас совершенствует в краткий миг моей жизни. А если я через секунду умру, силком или волей своей – хоть равно эта воля не моя будет, а судьбинская – то через девять дней узнаю уже букварные азы смертной науки, через сороковины прочтут мне преподаватели – в белых перьях иль с чёрным хвостом – физику химию и анатомию моей души. А после ста по земным меркам дней меня призовёт господь. Будет ли он стариком иль мальчишкой, велик или мал – то неважно. Главное – чтобы он не отнял меня у меня самого, чтоб я и там осознал себя – есмь.
============================

… Очень ранним утром, когда вторые петухи только должны были пропеть, я играл с Олёной в футбол… На небе нахрапистом здоровые черти и маленькие крикливые бесенята гоняли против друг дружки лунный мяч. Видимо, молодые выигрывали, раз сплочённо они целовались да прыгали под самое седьмое занебесье после каждого забитого гола.
Болел я за малышей; но Олёнка не верила моим триумфальным лозунгам, и переживала, когда же её команда начнёт побеждать, шибче переставляя ноги, падая под любой опасный мяч. А я смеялся да подзуживал, прося свои звёзды плотнее сдвинуть створы ворот, чтобы ни один чёрт не вырвался из штрафной, сшибая плечами лёгонькие кегли бесенят. Я злорадством раззадорил жёнушку до слёз и ненависти: сбросив с плеча мою жалостливую руку, Олёна сломила сук от берёзы, оседлала как норовистого скакуна, вывернув ему челюсти до жуткой боли, и кругами ввинтилась в высь. Она соскочила посреди своих, визгнула будоражаще, призывая к беспощадному бою.
Долго я глядеть это безобразие не стал; а прыгнул в седло соседского летучего мотоцикла, и тот на двух костях вынес меня на футбольное поле. В первую атаку меня бросил азарт: луна металась в моих ногах, преданная настоящему футболу. Гол я не забил; остановила Олёнка изуверским подкатом, за что тут же получила предупреждение от рогатого арбитра. Зато её похвалили товарищи по команде.
Мои же бесенята опасались сталкиваться с соперниками в клинче, держась на дистанции, и растаскивали поле длинными пасами. Черти за ними не бегали, сбивая донельзя прокуренное дыхание, смолёное в адовых печах - они бесстрашно сходились к ближнему бою, лучше зная хитроумные уловки да западни. Команда стариков надеялась на опасные контратаки Олёнушки, а она уже отыграла два гола.
У меня заколола печень, раскрыв свой сонливый рот и плачась каждой травинке, пылевому облачку. Три раза я падал на колени, поднялся; а когда счёт поровнел, черти унесли меня в носилках. Над собою видел лицо жены, капал горький дождь из её глаз, и если это слёзы - пусть сопровождают меня даже на тот свет…
Точно, слёзы. Только не Олёнкины.
- Макаровна, чего ты плачешь?
- Да жить хочется. Ходила вчера на базар, разговаривала с девками, которым так же лет, как и мне. Они всё печалились за свои болячки - то шею ломит, то ноги крутятся – а я улыбала над ними, думая, что всё худое от меня далеко. Но под вечер сестрёна Тонька слегла с огромным давлением крови - и там, где в корыте купалась, даже подняться одна не сумела. Позвала б я соседок на помощь, да пока добегу туда и обратно, утонет моя Антонина. Так сама волокла её до постельки.
- Ты сеструху жалеешь?
- И себя тоже. Вот будто на пороге нашей маленькой спаленки я учуяла смерть, когда чёрную крысу в ногах разглядела. У нас сроду мышей не было, а вдруг припёрся здоровый пасюк - как пожива ему здесь. Ногами я его, и палкой била - только сбежал проклятый.
У Макаровны волосы сзади бантом подвязаны; на ногах карпетки новые, необуваные. И сарафан в цветах, а по ним бабочки летают.- Иду я, ребятки, докторшу звать. Если не в тягость вам, поможьте капусту полить.
Тут Умка во дворе кур дразнил, бросая им высохший помёт. Встрепенупся гребнем кверху :- Баба Макаровна, а можно я сам полью?
- Ну, раз вызвался - то геройствуй!- С тем и ушла.
Олёна мыла сливы занятая, но всё слышала.- Сынуля, трудно будет тебе. Может, и мы с отцом как слоны впряжёмся?
- Впрягаются лошади,- мать поправил малыш, и укоризненно покачал головой: эх, грамотейка, мол.
- Ах, вот ты как с бедной больной мамочкой,- Олёнка даже за поясницу схватилась; и согнула её невыносимая, и сломала здоровье.- За то, что такой добрый, что сердце у тебя ласковое, да слова поперёк не скажешь - работай один. А нам с Ерёмой тешиться некогда - скоро на речку пойдём.
Умка бросил наземь птичьи котяхи, через садовую калитку вприпрыжку пробежал на бабкин огород. Я поверх газеты смотрю, что он будет делать. Стоит, думает. Нахмурился. Чует, какое большое дело предстоит. Там вилков сорок капусты, на каждый надо вылить полведра. За один пробег две половинки - он же мальчонка. Ох, замучит пацана высшая математика.
Я жалостливо спрашиваю:- Тебе помочь?- Сын головой отрёкся молча, из волосьев сверкнули его сердитые глаза.
- Обиделся на меня, что мы с тобой купаться пойдём,- шепнула Олёна.
Малыш ушёл в дом за ведёрками; а когда вернулся, то нарочно грякал себя по ногам жестяными кадушками, стыдя нас. И поначалу летал прожогом - да силу не сберёг. На четвёртой ходке Умка устал; улыбаться пробовал, и бегать также, но скрёбся сандалиями по земле, а на виске билась раньше невидимая жилка. Олёнка уже умоляюще смотрела на меня, надеясь что-нибудь придумать - хоть какой капкан для гордого малыша. Тут я громко крякнул себя за забывчивость:- Вот растяпа, я ведь картоху не полил. Что же ты - сам льёшь, а мне не подсказал?
Улыбнулся русоголовый ландушек устало:- Я не знал.
Забрав из дома последнее ведро, пришлось мне растеряться перед воробьями на ветке:- Эй, хомяки летучие! где нам посудину под воду взять? Нас трое, и Олёнке не хватило.
- А у меня два. Я могу маме отдать.- Умка уже радовался придуманной работе.
И пошли всей семьёй на колонку. А идти - в даль светлую, к солнцу ясному, где рябина растёт пышнотелая. Стоит она руки в боки, на всех поглядывает; кого ветвями прикроет от жары, а кого и по заду хлестнёт за проказы.
На обратном пути сынишка распустил крылья, забежал вперёд, и я шепнул Олёнке:- Думаешь, буду картоху поливать?
- А я огурцы?!- засмеялась она в ответ.
Прикончив быстро огород Макаровны, мы разошлись ждать обеда. Умка нырнул баловаться в кусты, Олёна неспешно потопала к закипающим чугункам, я снова сел за газету. Тороплюсь, глотая строчки как хлёбки ароматного супа - с топлёными ломтиками сметаны на презелёных лопушках капусты. Легла картошка на дно, и оттуда маячит - боясь, что мы её съедим. А мне слышно с крыльца, как она скребётся по алюминиевому боку кастрюли, пытаясь вырваться на свободу.
Я облизнулся, свернул газету; но тут под передовой статьёй о трудах и заботах людских обнаружилась фотографическая заметка про мальчиков продажных. В нашем посёлке их писюнами зовут - с лёгкой руки одной местной курортницы, которая лет пять назад привезла с юга невесть что, и непонятно чем лечится.
Представился мне в сей момент Янка - плечистый да высокий - будто звонит ему из борделя сисястая мамочка:- пришёл заказ, выезжай, машина у ворот!- И бедный Яник, подавившись горячим пирожком, живо раздевается за ширмой, чтобы натянуть белые обтянутые трусики с ватными подкладками. Он что-то морочит нам с Верой в своё оправдание, несусветную брехню - а мне стало его нестерпимо жаль… я смял губернскую газету, мечтая о том, чтоб подобная еволюция рода человеческого не докатилась до мужиков и баб, до Верочки и Янки. Хоть он злой очень, словно в логове рос, но как бы ни корил меня за ошибки - всё же пример берёт. Поначалу шуткой втёхался в симпатию; потом влюбился беспробудно, хотя нос от бабы воротил - а теперь уже жениться затеял. Целыми днями на работе, и дома наверное, поёт нам про Верочку, рядом ли она иль вдалеке от него. Дядька Зиновий сказал мне тихо, что и с ребёнком он торопит невесту.
А на днях мой жестокий товарищ было не упал на колени в слезах, уговаривая Серафима принести ему с югов маленькую тигру - в скорлупке ещё.- Я,- говорит,- её воспитаю с мальства, и будет защита нашему семейному счастью. Тигра не собачонка,- тут он презренно взглянул в мою сторону.
Меня как обухом втемяшило - да он обзавидовался на моего Санька! Тото развернулся Янка к восходу солнца: жизнь прекрасна, а ране шею не мог повернуть.
Тут через мои воспоминания прыжком заскочил в хату Умка, поджавшись словно барьерный заяц; сейчас же из огорода раздался громкий зов Макаровны:- Еремееей!
Я повёл длинным носом по всем углам земных полюсов, и примагнитился к сыну, нехотя нашкодившему в который раз.
- Бабка идёт, машет по небу палкой, птиц разгоняет, сердитая. Что ты натворил, кроходел?
- Ничего.- Он глаза рассовал по карманам, и оттуда выглядывал мельком.- Яблоками чуточку побросался в крапиву.
- Брешешь. Я руки умываю, сам оправдывайся,- и только хвать за водою идти, а бабуля уже мне навстречу.- Здравствуй, Макаровна. Как живёшь?- Улыбка моя шире радуги.
- Виделись, зубатый. Твой серя мне банки на огороде побил.- Она глянула за мою спину, и узрела белявую чуприну.- Вот ты где прячешься, к отцу жалиться пришёл. Я на зиму без варенья останусь, ещё и виноватая. Повинись хоть.
Умка выснулся, потешно шмыгая носом, затянул как майский жук:- Жужубу, бубужу. Я не хотел их разбивать. Просто пулял в крапиву. Думал, они не нужны, раз ты выбросила. Банки маленькие совсем, а мама в большие закрывает всегда.
- Указывать будешь подруге своей, внучке Ульянкиной. Осколки все собери, и с крапивы тоже.
- Соберу,- промычал повеселевший пацан.
Во дворе Макаровна объясняла мне:- Стекляшки эти тьфу, а его поучить надобно, чтоб не всё озорство спустя рукава.
- Прости его. Я привезу тебе из города большие банки.
Бабка рукой махнула:- Да на что они, своих хватает. Не терзай малого, я его так взгрела - для остраски. Пускай уважает.
Вышла на крыльцо Олёна в чудном зелёном купальнике, открывающем любому взору её желанные прелести. Крутанулась предо мной. Даже Макаровна не удержалась:- Ах, и хороша ты, девка!
Я очень хотел жену захвалить, но сильнее кольнула ревность:- В дорогу накинь сарафан.
- Обязательно,- засмеялась Олёнка.- Это тебе я хвастаюсь.
Пообедав, всей семьёй мы пришли на речку. Искупаться, отдохнуть, поболтать со знакомыми.
А на пляже ждали аквалангистов. Горячие жареные люди кучковались группами по интересам, и живо обсуждали пьяную трагедию, округляя глаза от особо едкого замечания местного всезнайки. Больше всего ценились свидетели, но их было мало. Те два мужика, которые едва не спасли утопленника, стояли вдвоём загорелые и гордые; а возле них сужался круг любопытных.
Тут от пивной компании, нетвёрдо шагая, подошёл сляпый мужичонка. Ещё на полдороги к пляжникам он стал орать да материться, обращаясь ко всему народу, кого мог узреть мутными глазами:- Это Сенька Будка, друг мой! Мы только что пиво пили, он воблу чищеную оставил. Купаться пошёл.- Мужик размахивал руками, рыбий жир блестел на его грязных ладонях. И хоть неприятен он был до тошноты, но одна городская дамочка всё же заговорила с ним, брезгливо поджимая губы:- Мужчина, а вы его хорошо знаете? У него семья есть?
- Да как же?! Пацан с девчонкой уже школу доходят, в институты думают. Сенькина жена на маслозаводе с моей работают. Ещё никто из них не знает горя, я один тут был.- Мужичонка пригорюнился и пустил соплю, но сбил её в землю да ладонью вытерся.- Хороший Сенька, а вот же крестом его жизнь перекосило.- Он зашептал себе под нос, вспоминая, видно, и свои беды. На него перестали пялиться любопытные - приехали водолазы.
Двое бравых - жилистый стриженый мужик в наколках хулиганской отсидки, и атлетный парень, завзятый посетитель мышечной секции. Старший водолаз спокойно поговорил с первыми спасателями, уточняя место трагедии. А его молодой напарник в это время крутился всеми боками и позами перед красивыми девчатами. Он скрывал предстоящий страх, ужас как не терпя утопленников. Зная за ним эту немочь, старший пощадил парня:- Подгребёшь со мной к месту и кружись, а я труп вытяну. Потом вдвоём отбуксируем.
Олёна дёрнула меня за локоть:- Идём домой. Сегодня под душем обмоемся.- И весь вечер бродила по саду печальная, жалась к стволам яблонь и слив. С чего бы, кажись. Мало ли пьяных безумцев на свете, которые дурью поганят свою судьбу.
А нынче она вдруг пришла ко мне на работу. Перерыв, мои ребята в домино играют, я у крупорушки лежу; зашелестела сухая трава. Смотрю - стоит Олёнушка.
- Привет.- Она отвела с лица волосы, тихо улыбнулась.
- Здравствуй.- Я сел, скрестив ноги как божок, и почувствовал, что загорелись уши.
- А почему ты покраснел?
- Со стыда перед тобой. Много времени прошло с утра, я очень рад тебя видеть.
- И я соскучилась.
Только сейчас мы услышали радостные крики монтажников:- Олёна, привет! Здравствуй, Олёнушка!- Она помахала им обеими руками, как сигнальщик на корабле.
- А что малыш делает?
- Школьные книжки читает. Из нового класса.- И заспешила, вдруг перебивая дурную боль, сглатывая сердечную немощь:- Они большие, с картинками, ему больше всего понравились, и я долго его слушала, а после тайком к тебе побежала.
Я уже стоял рядом с женою, рычал на весь свет и себя, гладил рыжие волосы, желая успокоить её безмолвный плач.- Что с тобой, Олёна? обещаю, что не буду больше грехами порочиться, у меня внутри слом да разруха, всё в бомбу спрессовано, разорвёмся мы сейчас!- я с такой страшной мольбой смотрел ей в лицо, что она прикрыла глаза:- Ерёмушка. Я на этой земле всегда рядом с тобой, готовая делить горе и радость, боль, нужду. Мне только бы слышать твой ласковый голос, видеть твою лучистую улыбку, и не дай бог тебя потерять, ненаглядный мой.
- Хорошо б тогда жить вон в той голубятне, летая за крошками хлеба.
- Плохо.- Олёна потёрлась щекой об жёсткий воротник моей робы.- Голубиней я так не прижмусь к твоей промасленной куртке, не подышу. А чем бы ты волосы рыжие перебирал?- и наконец засмеялась,- перьями.
Я тоже улыбнулся, вдохнув с её темечка запах смешанных одуванчиков да ромашек, плутоватых сыроежек да кукурузы.- Ты как мельничиха пахнешь.
- А ты и мельничиху нюхал? обнимал вот так же?
Олёнка вроде шутила, но сама пытливой тревогой вглядывалась в мои глаза, и может быть бессознательно замечала жесты; понимая эту подлую взрослую жизнь, она хотела быть обманутой, не доверяясь тоске искренности.- Почему ты улыбаешься?
- Потому что рад тебя осчастливить. Если твоё сердце болит от мыслей про измену, то оно болеть не должно. А больше не скажу.
- Правды боишься?
- В жизни бывает всё. Вдруг я однажды случайной похотью предам нашу любовь, и лучше уж сейчас навсегда откушу свой язык.
- А ты сможешь предать? зная, что второй меня на свете не будет?
- Да ведь и ты не заречёшься,- я погладил белую шейку, но она стала каменной: жена застыла от моих слов. Лишь шепнула хрипло:- Ты так сказал, будто поникли лютики.
- Никогда. Твоя красота, доброта, нежность для меня только. Но мне нужна хоть видимость свободы, чтобы парить иногда в фантазиях, бродяжить по лесам, полям да кладбищам.
- А я ждать буду. Ты вернёшься из странствий небритый, запылённый, и мы с Умкой в твои обьятия бросимся. Только под твоим крылышком нам спокойно и счастливо…

–>

чертотень
15-Jun-14 19:35
Автор: sotnikov   Раздел: Проза
А ведь для человека, рождённого без органов чувств – но пришедшего в наш мир – этого мира и нет. Пустота.
Или всё-таки густота? тогда чем же она заполнена?
Вы только представьте себе – ни зрения, ни слуха. Первые два года ладно – они у всех коту под хвост. Но когда в голову вливается осознание самого себя как частицы вселенной, то изгою становится не по себе: он чувствует топот, прикосновения, тряску. Он хочет понять, он боится незнаемого – но ему никто не в силах объяснить что и как, потому что начать не с чего. Если бы он видел, то можно было показать звук осязанием музыкальной струнки кончиками пальцев: он отдаётся в мозгах пусть и не дореми-фасолью, но собственным камертоном, словно сердцем как медиатром играют на позвоночнике, натянув на него крепкие струны кишок. Если б он слышал, возможно было объяснить ему взгляд шёпотом, трепетом нежной симфонической мелодии: которая влившись мелководным прозрачным ручьём, вдруг откуда-то из мозгов вбирает в себя жёлтые, и синие, и чёрные потоки – а в пустой темени бытия вся эта цветовая палитра рисует на холсте слепоты картину подступающего мира.
Но у него ничего нет, кроме осязания; он тридцать лет такой же зародыш как в матери, и каждый свой миг словно заново выползает в жизнь – а мы и хотели бы у него спросить про его личную вселенную, и свою показать, да не знаем как.
============================

Когда-то давно дед, узнавший мя лучше себя самого, сказал в припадке полубешенства за мою отложенную вендетту – я поколол ему ножиком оба колеса на велосипеде – а ведь ты, сучонок, мстивый, хоть и не злопамятный.
Другой взрослый мужик – знакомый по юношеству – глядя на меня сверху вниз, с подступающей ненавистью назвал хитрой обезьяной, за то что я устроил прехитренную провокацию в дворовой компании, из которой все вылезли на волюшку как побитые собачата.
Это не вся правда, хотя козни да интриги моя лучшая окружающая среда. Но только в подленьком мелком сообществе, где люди как крысы кошки и псы воюют друг с другом, отравляя жизнь, строя пакости, сея сплетни. Я мужик очень мстивый за подлость, но здорово благодарный за доброе дело. Мне и большого-то блага не надо: справедлив будь со мной, честен да совестлив – и я тебя зацелую до дыр, а может и другом своим назову. Но не дай бог тебе стать у меня на пути своей немощью – лицемерием, трусостью, грязной подлянкой – тот нож, что ты сунешь в меня со спины, потом в твоей глотке сто раз обвернётся, дырявя не то что артерию сонную, но и каждый махонький капилляр – чтобы в тебе, падаль, и на слезу не осталось той пакостной кровушки.
А вообще-то, по чести скажу – жить для чужих прекрасных сердец мне много приятнее, чем для своего. Ведь простое спасибо горячим кострищем согревает холодную душу. А когда тех спасиб миллионы, то хочется разодрать себя на куски во славу добра и чёрному злу на погибель.
===========================

Когда бы я ни взглянул на небо – хоть грустным, или весёлым глазом – всё равно постоянно вижу летящую по нему жар-птицу. И только свою: рядом с ней никогда нет других. Она всегда летит слева направо, не важнясь как в этот миг располагаются стороны света. Единый лишь раз она оступилась, притормозила в полёте и зависла надо мной – я помню когда это было, что случилось потом, но никому не скажу. У неё синее брюхо – крупноватое для сидящей на яйцах самочки, но зато в самый раз для бедового загулявшего селезня. Красный гребень и длинный нос придают ему бравый вид королевской птицы; а за радужным хвостом словно бы заново рождается горизонт, восставая воздушными замками.
Я плету сеть. Я уже натаскал в железный сарай полтонны сталистой проволоки, и шью из неё крепкое рубище для этой спесивой высокомерной дичи. Я только жду, когда пролетят они вместе, вдвоём – самец мой и самочка. Вот тогда я размахнусь высоко далеко преогромной рукой, брошу сеть прямо в тютельку – и затяну их обоих на свой птичий двор, в сытый крикливый курятник. А потом уговорами ль, пытками, лаской – но заставлю в плену размножаться. И птенцы, оперившись, разлетятся по миру мечтами да грёзами, слепящим сияньем безумных желаний.
==============================

... Где же Олёнка? – дядька, предатель, разбередил душу, и уснул с песней праведника. А я лечу сквозь тёмные дали с яркими орденами майских звёзд, потаённо выглядывая места сердечных свиданий – с кем она? – и под рёбра втыкается острый нож ревности с того самого распятого креста, о котором говорил днём разнузданный Янко – может быть, моя любимая лежит на скомканной простыне измены, моляще вскинув руки.
Но это ещё не все мучения – душа моя, путешествуя по свету, заглядывала в окна и замочные скважины, в тараканьи щели самых порочных борделей, а наглядевшись разврата, вернулась ко мне на жёваных костях, еле отмахивая рваными крыльями. Она закрыла мне глаза как маленькому ребёнку, и усыпляя, шептала: –... Олёна любит тебя... любит...
А девчонка сидела на краю сыновьей постели, устало отчи