Добро пожаловать!  Регистрация  Автопилот  Вопросы..?  ?  
   
  НачалоАвторыПроизведенияОтзывыРазделыИтогиПоискОпросыНовостиПомощь   ? 
Вход в систему?
Имя:
Пароль:
 
Я забыл(а) пароль!
Я здесь впервые...

Сводки?
Общие итоги
Произведения
Авторы
 Кто крайний?
Елена Че

Поиски?
Произведения - ВСЕ
Отзывы - ВСЕ
 Проза
ВСЕ в разделе
Произведения в разделе
Отзывы в разделе

Индексы?
Начало
  Наблюдения (10)
По содержанию
  Лирика - всякая (5752)
  Город и Человек (361)
  В вагоне метро (25)
  Времена года (283)
  Персонажи (282)
  Общество/Политика (119)
  Мистика/Философия (626)
  Юмор/Ирония (626)
  Самобичевание (102)
  Про ёжиков (56)
  Родом из Детства (324)
  Суицид/Эвтаназия (75)
  Способы выживания (292)
  Эротика (66)
  Вкусное (36)
По форме
  Циклы стихов (127)
  Восьмистишия (268)
  Сонеты (80)
  Верлибр (146)
  Японские (176)
  Хард-рок (48)
  Песни (160)
  Переводы (168)
  Контркультура (8)
  На иных языках (24)
  Подражания/Пародии (148)
  Сказки и притчи (65)
Проза
• Проза (608)
  Миниатюры (335)
  Эссе (33)
  Пьесы/Сценарии (23)
Разное
  Публикации-ссылки (7)
  А было так... (443)
  Вокруг и около стихов (86)
  Слово редактору (7)
  Миллион значений (31)

Кто здесь??
  На сервере (GMT-0600):
  14:30:28  20 Nov 2014
1. Гости-читатели: 6

* * *
08-Jun-07 01:54
Автор: Ferrai   Раздел: Проза
Просто дождь.


Где-то дождь.


Мягкие, неподвластные … Капли падали на землю сплошным потоком.
Стеклянные, чистые … Ручейки спешили куда-то вдаль.

А где-то темное небо. Отдаленные раскаты грома. Сверкающие, порой, в облаках молнии.
Где-то шелковая трава и бескрайние луга.
Где-то глубокие озера с чистой водой.
Где-то дождь,
а где-то покой.


Полёт.
Свобода.


Она падала вниз.

Встречные потоки воздуха не давали дышать. Она задыхалась. Ветер хлестал невидимыми руками по лицу, не давая даже малейшей возможности вдохнуть. Глаза все видели, но веки не поднимались. Тела она уже не чувствовала. Оно стало частью стихии. Было где-то рядом, но скорее мешалось.

Кислород стал прошлым. Его больше не было. Для неё не было. Она задыхалась. Давило на ребра, но боль была какая-то чужая. Она летела вниз.

Что-то темное приближалось всё быстрее и быстрее, надвигалось тучей, … как беда.


Горькие, прозрачные …
Слёзы упали.

« _ » - Глухой стук.



Где-то шелковистая трава, бескрайние луга.
Где-то изящные молнии в облаках и приглушенные раскаты грома.


А где-то дождь.



Просто дождь.







6 июня 2007 г.
2 часа ночи
–>   Отзывы (4)

Записки участника чеченской войны
06-Jun-07 22:57
Автор: s.ermoloff   Раздел: Проза
Сергей Ермолов

Добро пожаловать в ад
Записки участника чеченской войны
роман


1


Я почувствовал, что жизнь медленно уходит из меня. Мне становилось трудно дышать, очертания предметов теряли свою определенность, солнце начало казаться серым. Но я не испытывал ни страха, ни сожаления. Ничего не боялся и ни о чем не жалел. В этом медленном возвращении в небытие был соблазн неудержимого приближения к вечности. Я увидел подлетающий ко мне снаряд, его искристую траекторию. Слышал глубокое плюханье. Снаряд разорвался в глубине сна и разбудил меня.
Моя разведрота совместно с 1 МСБ выдвинулась для проведения операции в районе села Баслар.
Мы шли лесом. Пробирались гуськом на расстоянии двух-трех метров друг от друга. Впереди - сержант Милешкин. Он хорошо ориентировался на местности. За ним шли саперы. Неожиданно Милешкин присел, подняв руку. Группа остановилась. Впереди оказался овраг, в котором могло быть охранение боевиков. Саперы отделились от нас и перебежками достигли устья оврага. Было жарко и душно. Хотелось пить, а до цели еще идти и идти. Вскоре саперы возвратились - путь свободен. Из оврага выбрались на окраину поля.
Короткий отдых. Все бойцы мгновенно сели. Несколько человек отошли в сторону по нужде. Через десять минут все поднялись и двинулись дальше.
В этот момент меня позвали к радиостанции.
- Как дела, старина? - спросил дежурный по оперативному штабу.
- Здесь тихо, - ответил я. - Если не считать шума, который поднимаем мы.
- Задержанные есть?
- Только Слепцов и я.
- Неплохо, - сказал дежурный. - Я свяжусь с вами позже. Следует опасаться худшего тогда, когда особенно тихо.
Шли молча. Впереди - дозор, по бокам - тоже. Слышно было только тяжелое дыхание, изредка брякало оружие.
Поднялись на ровную площадку и наткнулись на три полуразрушенные землянки. Возле них лежали недавно распиленные, еще не успевшие потускнеть доски. Но свежих следов поблизости не нашли. Заминировали подходы.
Мы спускались с холма, когда услышали приглушенные автоматные очереди. Стреляли в районе действий 1 МСБ. Там завязался настоящий бой и по звуку можно было определить, что он смещался в нашу сторону. Расстояние было не больше трех километров и мы побежали на звуки выстрелов.
1 МСБ шел нам навстречу и напоролся на «чехов» за Басларом. Им здорово досталось. Я связался с соседом через несколько минут после начала стрельбы.
- Восемнадцатый, у тебя все нормально? - запросил я первый батальон.
- У нас уже пятеро «холодных», - медленно отозвался первый.
Моя рота продвигалась вперед, развернувшись в боевую цепь. Солдаты держали автоматы наизготовку и вслушивались в стрельбу, которая эхом раздавалась со всех сторон. Разведрота должна была перекрыть боевикам пути отхода, и я занялся перегруппировкой. Поступил приказ не ввязываться в бой самому и ждать. Мне не хотелось распылять силы роты. Интервал между людьми был всего тридцать метров. Для разведчиков это все равно, что плечом к плечу. Я исходил из обстановки. Прорыв боевиков мог произойти в любом месте.
Я двигался вперед короткими перебежками, изредка замечая солдат между деревьями. Все шли осторожно, постоянно останавливаясь и вглядываясь, осматривали каждый подозрительный куст.
Где-то гремел бой, но я не прислушивался. В глубине души я надеялся, что автомат идущего впереди разведчика будет молчать, что боевики далеко и уйдут еще дальше. Лучше всего, если в самый ад.
Мы развернулись фронтом на запад и ждали появления «чехов», которые должны были попытаться отойти на восток, чтобы вырваться из окружения.
Солдаты расположились неровной цепью в пятнадцати - двадцати шагах друг от друга, тщательно замаскировавшись.
Я не был выдающимся командиром. Делал свое дело и не более того. Под огнем голову не высовывал, неприятностей старался избегать и верил в удачу, которая не даст погибнуть. Я не любил принимать решения за других.
Разведчики лежали неподвижно, прислушиваясь и поглядывая друг на друга. Впереди длинной очередью застрочил пулемет и на весь лес затрещало эхо.
- Там уже играют в ящик, - сказал кто-то.
Я услышал, как шальная пуля отлетела рикошетом в нашу сторону.
- Там кто-то уже обмочил штаны.
Рота еще несколько раз меняла позиции, пытаясь перехватить отходящие группы боевиков. Я старался растянуть боевую линию, чтобы не допустить охвата с флангов, но не был уверен, что «чехи» не нападут с тыла.
Я заметил какое-то движение между деревьями и застыл на месте, чтобы не выдать своего присутствия. Руки от волнения стали влажными.
Появились первые боевики. Они шли прямо на наши позиции, ни о чем не подозревая. Цепочка людей двигалась в нескольких сотнях метров от нас. Их было немного - человек двадцать.
- И чего их сюда несет? - спросил я. - Дороги им мало, что ли?
«Чечены» о чем-то совещались. Видно было плохо. Один за другим они спустились в овраг. Некоторое время никого не было видно, потом фигуры появились опять. Уже ближе. Вылезли из оврага и шли прямо на нас.
Я следил за перемещением «чехов» и, потеряв терпение, решил атаковать их. Одна из групп прикрытия открыла огонь. Первая очередь словно вспугнула пальцы, застывшие на спусковых крючках, с минуту стоял оглушительный треск автоматов, пока стрельба не обрела определенный ритм.
Боевики приближались, их огонь усиливался. Пули все чаще били в ствол дерева, за которым лежал я, срезали листья с ветвей. Нужно было менять позицию. Короткими перебежками я двинулся в сторону, стараясь выйти на фланг линии огня.
Мы попали под сильный гранатометный обстрел. Взрывы ложились так плотно, что не могли не испугать. Одна из гранат попала точно в яму, в которой сидел Силин. Я повернулся в его сторону и увидел, как на землю, обратно, падает то, что прежде было человеком, а сейчас сыпалось кусками мяса, костей и кровью.
Я видел, как несколько «чеченов» упали. Тогда «чехи» начали обходить нас слева, поспешно припадая и пригибаясь к земле.
Еще одна группа боевиков приближалась короткими перебежками. «Чехи» бежали, падали, снова бежали. Они стреляли не только впереди себя, но и отстреливались от солдат, наседавших сзади. Я уже ощущал себя в самом центре боя и позволил желанию выжить решить все за меня. Я крутился, приседал, прыгал и стрелял, не чувствуя ударов веток по лицу, стараясь не думать, а лишь реагировать на происходящее вокруг.
Впереди в кустах что-то мелькнуло, и в ту же секунду ударила очередь. Пули веером неслись сквозь листву, сбивая их и срезая ветки. Солдаты пытались остановить надвигающихся боевиков, почти в упор стреляя из «подствольников». Разрывы гранат слились в один сплошной гул. Но, казалось, что треск автоматных очередей еще больше усиливался.
Я выстрелил в сторону набегающих боевиков и бросился на землю. Конечно, я не попал, прозвучали ответные очереди. Пошатываясь, я побежал вправо, вдоль края зарослей, намереваясь зайти в тыл боевиков. Споткнулся, упал и двинулся дальше на четвереньках. Я прополз несколько метров до более укрытого места, достал гранату и, выдернув чеку, бросил ее. Граната взорвалась, далеко не долетев до цели. Я двинулся вперед, непрерывно стреляя в мелькающих между деревьями «чехов».
Пули свистели совсем рядом со мной. Впереди кто-то закричал. Очень сильный крик перешел в резкий визг, который, казалось, смог заглушить стрельбу и больно резал слух. Я ощутил мурашки на спине и подумал о том, что способен кричать так же.
Почти в то же мгновенье взрыв гранаты бросил Милешкина на землю. Он лежал, распластавшись на спине, а из рваных, пропитанных кровью брюк и ботинок торчали раздробленные белые кости. Солдат попытался подняться и обеими руками сжал окровавленные голени. Он не кричал, только неожиданно быстро качал головой из стороны в сторону. Я увидел, что его глаза уже закрыты.
Ясно мыслить в хаосе боя, среди криков и грохота стрельбы невозможно. Я чувствовал себя совершенно парализованным и беззащитным. Но вид приближающихся боевиков вернул мне способность двигаться. Я поднял автомат и прицелился в рослого бородача в обмундировании почти черного цвета. Я попал в него и «чечен», будто споткнувшись, внезапно упал и исчез из виду в кустах.
Солдаты передвигались рывками и перебежками. Обстановка становилась все опаснее. Приходилось бояться, что можем попасть друг в друга. Уже было поздно останавливаться и раздумывать. Неспособный думать мозг выхватывал и запечатлевал лишь отдельные эпизоды боя, которые мелькали передо мной с постоянно увеличивающейся скоростью.
Пахомов бежал между деревьев, вдруг резко остановился, обернулся и посмотрел на меня. Я бежал за ним и тоже остановился. Пахомов смотрел на меня и протягивал руки.
- Мама, - сказал он. - Я убит.
Он опускался, вытянув вперед ноги, и тяжело упал на ягодицы, скрестил руки на груди, откинулся назад и ударился затылком о землю. Он еще раз произнес «мама» и умер. Лежа рядом с ним, я расстрелял до конца магазин, достал у него из подсумка новый и перезарядил автомат. Нацепил на пояс еще одну «неприкосновенную». Ему она больше не понадобится. Его смерть перестала зависеть от него.
Я продвинулся немного вперед, чтобы иметь лучший обзор. Нашел очень удобную позицию рядом с толстым стволом поваленного дерева, оперся о него плечом и, защищенный с одной стороны, ощутил себя почти в безопасности.
Вдруг я увидел боевика, приближающегося сквозь кусты. Выстрелил по нему. «Чех» метнулся в сторону, уходя от пуль и тут же подставился Котову, лежащему по другую сторону зарослей. Тот мгновенно выпустил в «чечена» длинную очередь.
-Чехи» умирают слишком медленно! - крикнул мне лейтенант, вскочил и бросился вперед. Он был еще молод и, похоже, что ему нравилось воевать. Я позавидовал легкости, с которой он двигался. Мне так уже никогда не суметь. В движении я оказывался более уязвимой целью. Но все же мне пришлось подняться и броситься следом. Шанс выжить в бою для двоих всегда выше, чем для одного.
На бегу я открыл огонь из автомата, веером прочесывая «зеленку». Очереди раздавались со всех сторон и стрелять следовало осторожнее, чтобы не попасть в своих. Котов двигался быстрее и скрылся из виду в зарослях.
Не успев остановиться, я неожиданно выскочил на открытую поляну, которую покрывала только трава. На противоположной стороне рядом с деревом притаился «чех».
Мне очень хотелось его убить и я выстрелил. Но бородач, сидящий у дерева, даже не пошевелился. Я дал по нему еще одну очередь и только после этого догадался, что боевик уже был мертв. Я словно оказался в нереальном мире, в котором мне приходилось воевать даже с мертвецами.
Перебежав через поляну, я врезался в густой кустарник и поверх листьев увидел продирающегося сквозь «зеленку» боевика. Выстрелил по нему через ветки и листья. Не попал. «Чечен» отреагировал мгновенно, послав ответную очередь. Мне пришлось стрелять по нему из неудобного положения - перекатываясь по земле. Попасть из такой позиции практически невозможно, тем более, что я старался не столько завалить «чеха», сколько уйти от его пуль. Мне просто повезло, когда он двинулся в сторону от меня. Попасть в мою тушу, распластавшуюся на земле было совсем не сложно.
«Чечены» бежали мимо, не останавливаясь, стараясь нащупать меня короткими очередями. Когда свист пуль сместился немного в сторону, я приподнялся и выстрелил, но «чехи» уже успели скрыться.
Я дал еще одну очередь по зарослям кустов, медленно встал и осмотрелся. Плотность стрельбы не уменьшалась, постоянно прерывалась взрывами и мне показалось, что весь бой еще впереди. Ощущать это было неприятно. Я понимал, что мои шансы уцелеть уменьшались с каждой минутой. Присев у дерева, я перезарядил автомат.
Надо было двигаться. Встать и идти. Я с трудом поднялся и сделал несколько шагов в сторону выстрелов.
Когда кусты начали редеть, пополз и вскоре увидел «чехов», которые двигались большой группой и непрерывно что-то кричали.
Перебегая с места на место, я бил по «чеченам» короткими очередями. Тщательно, как на стрельбище, прицеливался перед каждым выстрелом. Но все мои пули летели мимо и боевики продолжали надвигаться. Перед ними словно двигалась стена огня, состоящая из непрерывного потока пуль и взрывов.
Я видел, как упал лейтенант Слепцов и на меня нашла оторопь. К горлу подкатился комок. Лейтенанту осколком гранаты снесло всю нижнюю часть лица. Лежа на спине, он захлебнулся кровью, которая выплескиваясь, заливала ему грудь. Он останавливал кровь руками, пальцами ощупывал лицо, словно ища подбородок, которого уже не было. Меня душило ощущение полного провала. Тело не слушалось. Я опять ощутил чужую смерть, как свою.
Я едва успевал замечать, что происходило вокруг. Около десятка боевиков обходили нас слева. Я бросился им навстречу, но несколько длинных очередей заставили меня кинуться на землю. Били с другой стороны. «Чечены» пробивались с разных направлений. Мою роту подставили под превосходящие силы противника.
Чуть различимые среди кустов фигуры боевиков быстро приближались. Я уползал в сторону от их пути, старательно вжимаясь в траву. «Чечены» беспрерывно стреляли и несколько пуль просвистели над моей головой. Очереди «чехов» стелились у самой земли, срезая траву. Пули летели так плотно, что меня спасла только небольшая яма, оказавшаяся поблизости.
Мне повезло, и я попал в «бородача», идущего в мою сторону. На секунду он замер, схватившись рукой за раненую ногу. Этого было достаточно, чтобы выстрелить уже прицельно и свалить его. Подбежав к еще дышавшему «чеху», я дал контрольную очередь в голову. В его карманах не оказалось никаких документов. Лишь несколько листков, исписанных неразборчивыми каракулями. Я забрал его магазины.
Из кустов выбежал сержант Девятов и чуть не завалил меня короткой очередью. Он тут же кинулся обратно и я побежал за ним. Впереди раздалась длинная очередь. Девятов отстреливался от нескольких бегущих на него боевиков. Я выстрелил по «чеченам» и упал на землю рядом с сержантом.
Затрещала очередь где-то совсем рядом. Пули летели со свистом, который неожиданно прекратился, словно ударившись обо что-то около меня. Повернув голову, я увидел, что Девятов уткнулся лицом в землю.
Вдруг в стороне левого фланга ударили пулеметы и гранатометы. «Чехи» оврагом пробивались вглубь леса. Я правильно сделал, еще перед боем осмотрев всю местность. Теперь было не сложно сориентироваться и занять удобную позицию.
Пробегая мимо кустов, я наткнулся на лежащего Толкачева. Его широко открытые глаза смотрели прямо на меня. Кровь струйкой текла из раны на голове, кожа была серой от налипшей на нее пыли. Губы приоткрылись и искривились. Он был мертв. Мне уже никогда не вернуть пять бутылок, которые он у меня занял в долг.
Каждую секунду я ожидал появление боевиков. Впереди и где-то сбоку слышались частые выстрелы. Ситуация складывалась очень серьезная. Внезапно из-за куста возник «бородатый». Машинально я вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Нас разделяло не более восьми метров. Наши очереди раздались одновременно и «чех» исчез так же неожиданно, как появился. Через несколько шагов между деревьями, но уже в другом месте, возникла фигура опять все того же боевика. Мы вновь обменялись выстрелами.
Я чувствовал, что мне не хватало воздуха, и что-то сжимало горло. Указательный палец до боли прижимал спусковой крючок автомата, который уже не стрелял.
Мои ребята пробовали атаковать, но через пол минуты выдохлись, наткнувшись на плотный огонь.
Я упал в грязь. По-видимому ручей: дождей давно не было. Над головой слышался свист пуль, заставляющий плюхнуться лицом прямо в грязную жижу. Я старался не дышать, но рот, нос, уши все же заполнились водой и грязью.
Солдаты залегли по склону оврага и беспрерывно стреляли короткими очередями. Опять раздалось несколько взрывов. «Чехи» пытались достать нас выстрелами из подствольных гранатометов.
Через несколько минут боевики один за другим начали отползать назад. Только пара снайперов осталась на месте. Они простреливали все пространство перед собой перекрестным огнем и казалось, что от их выстрелов «зеленка» становилась реже.
Шаров рядом со мной стрелял длинными очередями из пулемета, пока ему не выбило глаз и не разворотило затылок.
Обойти стороной стреляющих снайперов было невозможно. Пригибаясь, я делал резкие рывки с места на место уходя назад и ожидая удар пули в спину. Обычная неразбериха боя мешала мне ориентироваться. Я смутно видел солдат, прыжками передвигающихся между кустов. Каждый искал единственно верное действие, которое сохранило бы ему жизнь.
Я выбрал удобную позицию для стрельбы и залег. Примкнул новый магазин к автомату и полоснул длинной очередью, пристреливая пространство перед собой.
Котова рядом со мной ранило в руку. От боли он опрокинулся на землю, но быстро поднялся и схватил автомат. Неожиданно он резко выпрямился, как-то неестественно изогнулся, запрокинул голову назад и повалился вниз лицом. Я был так же не способен помочь ему, как и самому себе.
Никогда прежде возможность собственной смерти не казалась более реальной. В какое-то мгновенье ко мне пришло то ощущение, которое преследовало во сне, и я испугался. Ощущение сидело где-то внутри и от него было невозможно избавиться.
Я пробирался вперед, используя как прикрытие каждый куст. Вдруг, сквозь просвет в зелени, я увидел троих сидящих на корточках боевиков. Я распластался на земле и замер. Затем осторожно, сантиметр за сантиметром, поднял голову и, не спуская взгляда с «бородачей», наставил на них автомат. В следующую секунду дал длинную очередь. Все трое упали и лежали не шевелясь. Выждав минуту, я выстрелил в крайнего справа. Он был мертв. Стреляя во второго, я увидел, как третий рванулся в сторону, на ходу разворачиваясь и посылая в меня очередь. Мне показалось, что пули летят прямо в лицо. Было очень сложно не зажмуриться и не ткнуться в землю, а продолжить стрельбу на добивание. Я попал в него, но для верности расстрелял весь магазин в уже мертвое тело.
Спрятавшись в кустах, я с трудом восстановил дыхание и решил, что теперь было бы лучше двинуться в противоположную сторону. Было очень сложно выяснить, что происходило. Мимо меня пробежал Симонов. За ним гнались несколько боевиков. Я глубже присел в кустах и приготовился к стрельбе.
Когда "чехи" оказались на линии огня, я ударил по ним длинной очередью. Выбравшись из кустов и выпустив очередь в бородатое лицо, по широко открытым глазам, я побежал вслед за Симоновым.
Я бежал по тропинке, готовый в любой момент залечь и открыть огонь. Наткнулся на лежащего Симонова. Одна его щека была прижата к земле, глаза широко открыты, а в горле чернела дыра. Не трогая труп, я пошел дальше.
Следовало быть более осторожным. Я крался вперед уже медленнее, постоянно останавливаясь и оглядываясь вокруг. Перед тем, как выйти на открытый склон, я опустился на колени и разглядывал пространство впереди сквозь ветки.
Уходившие в сопки боевики, оборачиваясь, торопливо, не прицеливаясь, стреляли, все шире и шире разбегаясь по "зеленке".
Подошла воздушная поддержка. Четыре «горбатых» в пять заходов НУРСами полностью очистили сопку о «чехов».
Командиры взводов, которым удалось выйти из боя живыми, собирали уцелевших солдат, пересчитывали их, выясняли потери. Последствия боя выглядели страшнее, чем было в действительности. Но чтобы разобраться в этом требовалось время.
Но не успели мы отойти к «вертушкам», как сообщили, что 2-я МСР не возвращается. 2-я искала свой третий взвод, полностью состоящий из контрактников, который должен был находиться на блоке с восточной стороны села. Уже несколько часов со взводом не было связи.
Вытянувшись в цепь, подразделения двигались на запад. Обогнули невысокую гряду, за которой виднелись желто-серые крыши домов среди зелени. Село словно вымерло.
На восточной стороне села чуть в стороне от тропы громоздились большие валуны. Рядом с ними я увидел солдат, раздетых и разутых. Безоружные они лежали неподвижно. Лица были изуродованы до неузнаваемости, у многих отрезаны уши. Среди тел выделялась фигура лейтенанта Семенова. Я часто выпивал с ним. Сейчас, вместо озорных глаз в его глазницах торчали две автоматные гильзы.
Мы находили бойцов, чьи рты были забиты камнями. У каждого оказалось перерезано горло. Но крови было мало, она лишь немного залила грудь каждому трупу. У многих солдат были вырезаны языки и отрублены кисти рук. Нашли солдата, рядом с которым лежали его вырезанные внутренние органы.
Погибших несли на плащ-палатках, меняясь поочередно. Бойцы шли молча, подавленные увиденным.
–>  Полный текст (65535 зн.)   Отзывы (4)

Левокрылка
16-May-07 05:51
Автор: Александр Валаускас   Раздел: Проза
Заядлые горожане наверняка когда-либо примечали тот факт, что городские птицы – в первую очередь это касается, конечно же, голубей – во многом увечны в той или иной части тела. Либо хвост повыщипан, либо глаз бельмом закрыт, либо пальцев на лапке недостаёт… Так или иначе, хотят они этого или нет, а ветеранам уличных сражений никуда не скрыть своих боевых шрамов.
Мой же рассказ пойдёт не о голубе, а о ласточке, которая в одиночку свила себе гнездо под жёлобом точнёхонько над моим кухонным окном. Я зову её Левокрылкой из-за её неправильного с малолетства кривого левого крыла, и из-за этого своего телесного повреждения, когда она просто планирует по воздуху, её заметно уводит в соответствующую сторону. Но моя соседка не из слабого десятка. Бойкий её характер позволил ей настолько наловчиться в аэронавигации, что теперь она даже с увечным своим негнущимся рифлёным крылом управляется лучше того, которое должно было у неё быть согласно природному замыслу.
Все мы замечали, что когда птица – любая – приземляется, ей вначале необходимо полностью погасить свою скорость, работая крыльями в обратном направлении, а непосредственно перед самим местом посадки почти зависнуть в воздухе, и только тогда уже, высунув далеко вперёд хваткие лапки, коснуться ими жёсткой поверхности. Однако всё это оказалось недоступно Левокрылке.
На ровную поверхность ей приходится приземляться боком и даже почти хвостом вперёд, а затем ещё долго прыгать, прескакивать и гасить инерцию тела «ручным тормозом». А если она вдруг вздумала сесть где-нибудь на дереве, то и вовсе не тормозит: так прямо на лету уцепится мёртвой хваткой за ветку и долго потом раскачивается вместе с ней, ловя равновесие широко расставленными лучами хвоста, словно концами фрака пианиста. А иногда, если скорость слишком уж велика, даже сделает кувырок вокруг ветки, да и не один, и тогда она мне почему-то напоминает попугаев из тех, что любят развлекаться таким нехитрым способом в клетке на жёрдочке.
И в свою конуру она влетает таким же манером – не останавляваясь. Обычной птице вообще было бы трудно попасть внутрь гнезда – так уж оно архитектурно спроектировано – вначале подлететь снизу под жёлоб, а затем, уже под жёлобом, сверху втиснуться в узенькую щелку входа. Но Левокрылке это всё нипочём. Она со всего ходу, заведя назад крылья и сомкнув хвосты, влетает в него, точно пуля в десятку. Я, если честно, наблюдаю такие кульбиты с изрядной долей опасения, переходящего иногда в страх, потому что мне всегда кажется, что Левокрылка сейчас не впишется и угодит мне точно в форточку. Но даже понимая мозгами, что осечек ещё ни разу не было, всё же то, с какой скоростью она попадает в своё жилище, заставляет меня инстинктивно заслоняться от неё руками.
Во многом Левокрылка напоминает мне человека. Возможно, именно поэтому я её так подробно тут описываю. Большая часть её жизни протекла на моих глазах. К сожалению, я не застал того рокового случая, что сделал возможным называть Левокрылку этим именем (хотя и узнал потом, что это первоклашки над ней поиздевались), но зато я полностью наблюдал зарождение её левокрылого характера, становление её личности.
Ещё совсем молоденькой, с переломанным крылом, ужасно мучаясь от боли, она была жалостливой до слёз. Но я не мог ей ничем помочь, я её даже не смог бы её поймать – у меня нет крыльев.
Закон животных суров – кто успел тот и съел. А Левокрылка по тем временам, пожалуй, даже была скромна. Когда я пытался бросать ей зёрнышки и хлебные крошки, они даже не успевали до неё долетать – проворные воробьи оказывались тут как тут.
В нашем прибалтийском крае редко встретишь ласточку. Всё в основном вороны, голуби да воробьи с чайками. Но случаются и эти тоже. И вот однажды к моей героине наведался кавалер! Прынц заморский. Роскошный франт в сияющем фраке. Не знаю уж, чем он польстился, но только стал он обхаживать Левокрылку, и, видимо, тем самым спас от голодной смерти. Но именно его я считаю повинным в существовании нынешнего характера Левокрылки.
Дрались они страшно. Чуть не до смертоубийства. По каждому малейшему пустяку пускались в перепалку. А не успели до конца сойти ещё снега, как и расстались вовсе. И осталась Левокрылка одна, теперь уже, я так полагаю, навсегда.
Свила она себе непонятно каким способом гнездо, и вот уже второй год непонятно каким образом вынашивает птенцов. Надо заметить, что и в этом деле Левокрылке не везло: все птенцы выпадали из гнезда и, пролетев семь этажей, насмерть расшибались. Бывало, стоишь возле плиты, помешиваешь бурлящие макароны и тупо глядишь в окошко, и тут вдруг бумц! – что-то беленькое ударилось сверху о карниз и, не задержавшись, тут же скрылось из виду. Попервоначалу я пытался что-то сделать с мёртвыми птенцами, но всё без толку – мёртвых не воротишь. Так что потом даже и ходить перестал.
И вот однажды глядел я как всегда в окно. Дело было летом, солнце светило ярко, и потому тень от края крыши, переходящей в стену, лежала на асфальте внизу очень чёткая. Понятное дело – что-то меня в этом привлекло. Что-то в этой тени было не так: как раз в том районе тени, где должно было размещаться моё кухонное окно, срез крыши был не ровный, а с каким-то непонятным шевелящимся бугорком. Я открыл окно и посмотрел вверх: что же там у меня такое? Это был соседский кот.
Этот кот – тот ещё гангстер, практически настоящий матёрый волк. Я давно уже понял, что этот разбойник основательно положил глаз на мою Левокрылку, а теперь выглядел насколько уверенно, будто обладал на неё полными правами по закону. Он уже сидел на самом краю жёрдочки и тянул к гнезду свою неестественно изогнутую загребущую лапу. Вокруг него вилась в панике Левокрылка и всеми силами пыталась помешать котище, впрочем, тщетно.
Я понял, что без моего вмешательства дело может обрести катастрофический оборот. Я метнулся в кладовку за шваброй, а когда вернулся, кот ужё дожёвывал первого птенца. Это добавило мне решимости – и я принялся тыкать в него острым концом швабры. Однако это дало малый результат: мерзавец лениво, но при этом очень удачно отбивался от швабры как от досадного недоразумения, но не более того. Всё его внимание было устремлено к гнезду, где, я так понимаю остался последний птенец.
Тогда я совсем разозлился, перевернул швабру плоским концом и со всей силы шваркнул прямо по полосатому хищнику…, и в этот момент время словно остановилось. Как в замедленном кино я увидел, что мой удар оказался настолько неловким и неудачным, что даже ударом-то его назвать нельзя, даже не смотря на то, что врезавшись в жёлоб, швабра отрикошетила и выскользнула у меня из рук. Сам того не желая, я лишь подтолкнул кота вперёд – и тот не только успешно дотянулся до гнезда, но и даже больше. Видимо, после моего вмешательства кот потерял равновесие и сорвался с жёлоба, а протянутой лапой зацепился за ласточкино гнездо, чтобы это равновесие вновь себе возвратить.
Но на его, да и вообще всех присутствующих в этой ситуации, несчастье, ласточки вьют гнёзда слишком ненадёжно и некрепко, рассчитывая, что до них в любом случае никто не сможет добраться. А уж на вес здорового старого котищи оно никак не рассчитано, поэтому гнездо оторвалось от жёлоба и стало вместе с котом падать вниз.
Но кот не был бы бывалым морским волком, если бы сразу сдался. О, нет. Отнюдь. В то время как его сорвавшаяся задняя часть утянула его вниз, передней, отделавшись от бесполезного теперь гнезда, он совершил гигантский перелёт вокруг своей оси, как раз в ту сторону, где порхала Левокрылка. Когтями правой лапы от вонзился в шею ласточки, словно пытаясь за неё инстинктивно ухватиться, но где уж там увеченной ласточке удержать кота, когда даже прикреплённое гнездо не смогло это сделать?
Так они вчетвером и стали падать: сорванное гнездо с птенцом внутри; чуть дальше от меня – извивающийся, словно змея, кот; Левокрылка, трепыхающаяся в мельтешащих лапах кота; а дальше всех – отскочившая моя швабра.
Долетев до моего подоконника и ударившись о него, гнездо разбилось на многочисленные осколки, высвободив наружу беспомощного птенца, который от столкновения с карнизом изменил траекторию своего полёта и направился точнёхонько к коту, но тому до него уже не было дела.
Ещё целую вечность все они летели к земле, к своей погибели, пока я это наблюдал. А потом просто рассыпались по бетонному пятачку и так и замерли…
Потом я ещё несколько раз встречал того кота, волочащим задние лапы вдоль забора – видимо при падении повредил себе хребет. А через пару недель я нашёл его раздувшийся труп на пустыре возле тропинки. Никто не захотел его оттуда убрать. И каждый раз, проходя мимо и натыкаясь на него взглядом, я задаюсь одними и теми же вопросом: правильно ли я сделал, что принял участие в происшествии, должны ли мы…, имеем ли мы право вмешиваться в дела природы? Ведь по сути, если бы не я, то как минимум две души остались бы живы. Две души не были бы убиты.
–>   Отзывы (3)

Еще одна гипотеза
29-Apr-07 21:24
Автор: snom   Раздел: Проза
Однажды, … миллионов лет назад, в райских кущах первобытной Земли сидела на апельсиновом дереве очень симпатичная обезьяна. Звали ее Юю и была она по доисторическим меркам просто красавица. Невысокого роста, изящная и гибкая, с очаровательной продолговатой головой, Юю по праву считалась у местных обезьяньих парней завидной невестой. Особый шарм ее черненькому личику придавал длинный локон волос, спускавшийся с плоской макушки до самой нижней губы. Юю только что позавтракала чуть переспелыми апельсинами и, лениво наблюдая за невысоким полетом веселых попугаев, блаженно качалась на тонких апельсиновых ветвях. Воздух был прозрачным и вкусным, как связка бананов, по небу медленно ползли причудливые облака, с гор дул освежающий ветерок – все вокруг этим чудесным беззаботным утром дышало спокойствием и безмятежностью. Раскачиваясь на зеленой ветке, Юю размышляла о предстоящем втором завтраке и никак не могла решить, остаться ли на этом дереве, или переползти на соседнее, полное сочных манго.
И вдруг…



Небо покраснело и раскололось на две ужасные половины. В образовавшуюся трещину с воем ринулся ледяной луч и, скрежеща и извиваясь, врезался в землю прямо посередине изумрудной полянки под апельсиновым деревом. Окружающие деревья заволокло густым фиолетовым дымом, пахнущим глупым птеродактилем, упавшим в красную лужу на склоне местного вулкана, на соседних холмах зажглись разноцветные огоньки, а попугаи дружно заорали дурными голосами. От такого страшного катаклизма Юю ненадолго потеряла сознание, и только невероятной силы безусловный хватательный рефлекс не позволил ей свалиться с дерева. Юю пришла в себя оттого, что из возникшей посреди фиолетового дыма дыры послышались звуки, которых она никогда в жизни не слышала:
- Козыныч, твою мать! Я тебе говорил, что тормозить на параболе нужно в первой фазе! Ты чуть нас не угробил!
- Если бы я в первой фазе затормозил, тебя бы по этой параболе размазало как… Да выключи кулькулятор, сдохнуть хочешь?
- Я его еще вчера выключил, ты меня на понт не бери. Лучше череп пристегни, я не хочу тут один подыхать. Елки-палки, у меня батарейка вытекла, ну, едрен батон, попал!
- У меня тоже…
- Здесь дышать-то хоть можно? Козыныч, где у нас газощуп?
- Какой газощуп, ты на чем прилетел, товарищ космонавт? Череп пристегни, поле отключаю.
- Погоди, дай просохнуть.
- Наверху просохнешь, надо отключать, а то может развернуть.
- Давай!
- Все системы, кроме… Да мать его за ногу! Ни черта не работает. Лёха, отключаю!
- Да отключай же!
Юю замерла. Из дыры показалось неописуемое чудовище. Какие-то отростки, щупальца, рога и копыта. Самый уродливый бородавочник по сравнению с этим монстром показался бы идеалом красоты. Следом вылез еще один персонаж, не менее страшный. Они энергично размахивали своими отростками, а из шишкообразных наростов сверху доносилось:
- Смотри, тут полно зелени! Может, и кислород есть? О! Птицы!
- Что, проверить хочешь?
- Боязно как-то. Помнишь, на Медузе вот в таких вот райских кущах Митяй череп снял?
- Не, меня там не было…
- Да был ты там, не помнишь... Мы еще тогда по полсрока отмотали, а нас туда перевели. Клюкву тамошнюю собирать.
- Не, не помню… Я где только клюкву не собирал… Ну, а что твой Митяй? Копыта откинул?
- Не то слово. У него башка взорвалась. Сначала покрылась какой-то плесенью, а потом – бац! – и нету. Там такие червяки незаметные по воздуху летают, так вот они в крови размножаются как бешеные и сосуды не выдерживают. Полный алес капут, короче. Ну чё, думай, у тебя голова как у коня, скафандры один хрен через полгода накроются.
- Я тут, пока летели, определился…
- Раньше определяться надо было.
- Слушай, когда раньше? Ты еще день назад баланду хлебал, кто же знал, что этот козел ключи на столе оставит? Но я примерно знаю, где мы. От одного досрочника слышал. В этом секторе единственная обитаемая планета, на тысячи парсеков ничего подобного нет. Он говорил, что здесь была колония нуледиан, потом, правда, они отсюда свалили неизвестно почему. Улавливаешь?
- Чего улавливаю?
- Ты что, нуледиан не видел? Они так же как и мы дышат, только гелием, а не азотом, но это одно и то же.
- То-то я думаю, чего-то они какие-то не такие. Помнишь, один у нас в третьем блоке сидел? Вообще-то человек как человек… Только маленький очень. Козыныч, а, может, этот твой кореш чего перепутал? Ты смотри, это вопрос жизни… Я имею в виду, нашего с тобой экзистенциализма. Чего уставился?..
- Ну, Лёха!.. Я, короче, определился. Мы в пятом квадрате, я карту видел в швартовой. Думаю, можно здесь дышать.
- Попробуй.
Они замолчали и начали бродить по поляне. Юю очень боялась всяких чудищ, а также своей соперницы Ёё, которая постоянно хватала Юю за… Вообще, Юю была не смелого десятка. Поэтому, когда одно из безобразий подошло к апельсиновому дереву и определенно уставилось на нее, она вторично потеряла сознание.
- Ого! Козыныч, смотри, это же обезьяна!
- Ну и что, на Капеке такие же обезьяны водородом дышат, да и причем здесь флора и фауна? Тем более подохнем, тут наверняка всякой заразы летает по шею.
- Был я раз на одной планете в системе Бенони, мы с приятелем там работали понемножку. И вот там такие вот обезьяны в барах пиво подносят, ученые, что ли? И вообще у них там нормально обезьяну в кабинет отвести. Пятьдесят золотых. Ну, с обезьянами они там живут.
- Как это?
- Ну, что «как»? Обыкновенно! Ты вот на Арнии местных девчонок пробовал? Ну, у которых по четыре груди и по две этих… Это же такая экзотика! Туда вся наша галактика летает. И на Бенони точно так же. Для них, наверное, обезьяны – экзотика. Они и сами, правда, как обезьяны все, ну, вот и не брезгуют.
- Лёха, ну ты и… Ты о чем думаешь? Нам бы решить, как жить дальше, а ты все о том же. В полете мне все уши прожужжал о своей адвокатше, а сейчас про обезьян.
- А я о чем, по-твоему? Нас, может, тут никогда не найдут, место совсем глухое, я о дальнейшей жизни и думаю. А адвокатша, кстати, была… Как сейчас помню: возьмешь, бывало, дело на прочитку, ну, естественно, в отдельной комнате и в присутствии представителя защиты. Душевная баба была. Я ее тогда чуть не уговорил пистолет мне под подолом принести. Хе-хе…
- Да ты достал уже со своей отдельной комнатой! Здесь у тебя точно никаких адвокатш не будет.
- Это почему это? Пролетит кто-нибудь, подберет нас.
- Ага, и обратно на Алькатрас.
- Ты же ошейники снял… Как нас узнают?
- Ошейники, ошейники… А пальцы? А сетчатка?
- Ну, блин, Козыныч! Я больше в тюрьму не пойду. Что я там забыл? И нахрена мы тогда…
- Если бы не тот камень… У меня же все было настроено. Через неделю в Делле, а там… До границы всего четыре парсека. Пешком бы дошли…
- Ага, я сам чуть не обделался. Как лупанет по обшивке!
- А все-таки повезло нам, что мы сюда попали. Сидели бы сейчас в какой-нибудь ртути по шею, или на голом пепле. А здесь смотри: атмосфера, растительность, животные. Животные… Животные!!!
Осторожно открыв один глаз, Юю увидела, как из противоположных кустов на поляну выскочил молодой саблезубый тигр. Юю хорошо знала этого придурка. Бояться его, конечно, было нечего, по деревьям лазить он не мог, но по земле, надо признать, бегал быстро, хотя и очень громко. Далеко слыхать. В другое время Юю обязательно кинула бы в тигра гнилым апельсином, так, для смеха, но сейчас ей стало страшно интересно, что будут делать чудища с этим дурачком, - сразу съедят, или сначала немножко покалечат. Второй вариант, с точки зрения зрелищности, ей нравился больше, она уже представила себе как расскажет о битве чудовищ этой дуре Ёё, и та лопнет от зависти.
Но чудища повели себя как-то странно. Вместо того чтобы наброситься на тигра и разорвать его на мелкие кусочки, они сперва покраснели, а затем начали раздуваться. Глупый тигр при виде двух красных шаров сделал такую удивленную морду, что Юю чуть было не захохотала на весь лес, однако, чувствуя напряженность момента, она только нервно сорвала с ближайшей ветки апельсин. Чудовища между тем молча стали подкатываться поближе друг к другу. Тигр определенно ничего не понимал, но невиданные красные шарики его, как и любого дурака кошачьей породы, очень заинтересовали. Поведя для храбрости полосатым хвостом, он осторожно, своей (ха-ха) якобы бесшумной походкой, двинулся к чудищам, которые теперь были не чудища, а шарики. Юю услышала тихие голоса:
- Козыныч у нас в п-поле какие-то дырки, у меня скафандр красный изнутри. Надо его как-то прогнать, а то, боюсь, пробьет защиту.
- Чем ты его прогонишь? Разве что… Сейчас, погоди…
И тут он прыгнул. Юю так и запечатлела его в своей коротенькой памяти: распластавшегося над дырой, лапы с длиннющими когтями врастопырку, глаза черные-черные, а пасть такая огромная и зубастая, что мурашки по шкуре. Тигр врезался со всего маху в красный шар, отчего тот прогнулся и позеленел, с треском рванул когтями поверхность и вдруг, ошалело заорав, подпрыгнул выше апельсинового дерева, рухнул вниз и с каким-то утробным хрюканьем исчез в кустах.
- Видал?! – разнеслось над поляной. – А че ты думал, - 500 децибел!
Шар, который остался красным, медленно сдулся, снова превращаясь в шишковатого не-понять-кого. Второй, ставший зеленым, как бы нехотя перевернулся, и в его боку Юю увидела страшное черное отверстие, сочащееся густым, цвета спелой вишни соком.
- Лёха, ты что… Я же его ультразвуком. Он же… Ты же видел? – Услышала Юю сдавленный голос.
- Козыныч… Он меня, кажись, достал… Защиту пробил. Посмотри.
Бесформенная зеленая груда чуть шевельнулась, и из рваной дыры показалась… Юю чуть не вскрикнула от удивления. Из дыры медленно высунулась рука! Почти точно такая же, как и у неё, только белая и безволосая. Рука судорожно сжимала пальцы и была перемазана тем самым вишневым соком, вид которого почему-то был очень неприятен Юю.
- Козыныч, - сказала рука. – Он меня порвал. И ещё…
- Лёха, - чудище, напугавшее тигра, склонилось над рукой. – Лёха, ты погоди, сейчас, вот, блин…
- Козыныч… тут… у меня скафандр пробит, я, слышь, я… дышу воздухом… тут воздух… есть.
Из чудища выползли какие-то щупальца и полезли в дыру к зеленому.
- У тебя в животе… Лёха, у меня же ничего нет! Как же ты? Что же мне теперь…
- Козыныч, достань меня, плохо мне…
- Ладно, ты подожди, подожди… Ладно, отцепляю череп, провались оно все пропадом!
Юю увидела, как от чудища, звонко чвакнув, отделилась верхушка и снаружи оказалась голова, очень похожая на голову её двоюродного брата, которого все называли просто У. Это была нормальная голова, вся волосатая, с глазами, ушами, ртом и носом. И… очень красивая. У бедной обезьяны даже дух захватило. Куда там её дружку Уха-Оху! У него, негодяя, только одно на уме. Как бы самых толстых личинок первому сожрать. А такая голова, конечно, оставила бы самых толстых личинок своей подружке. И ещё бы земляных орехов накопала бы и ей принесла, а не слопала бы все на месте. Юю мечтательно вздохнула. А когда снова посмотрела на чудище с очень красивой головой, то снова (в который уже раз!) чуть не свалилась с дерева. Чудовище превратилось в прекрасного, стройного… Ну вот, скажем, вожак в их семье – старый Ёх. Огромный, сильный, очень злой. Все его боятся и все завидуют. Пузо у него до земли (ну, если вместе с древней гордостью, - так это самое у них называется) висит, руки длиннющие, а как рявкнет, так и не знаешь куда провалиться. Как даст пинка Уха-Оху, так он с дерева летит куда-то, потом только через два дня весь в репьях приползает и скулит жалобно. А все считают старого Ёха самым красивым… Но тут! Все, в общем и целом, то же самое. И руки и ноги, и живот и спина. Но и как-то все не так, как-то все гораздо красивее… Юю увидела, как новоявленный красавец запустил руки в зеленую кучу и достал оттуда еще одного, точно такого же прекрасного и стройного. Только второй был какой-то…
- Лёха… Я ничего, понимаешь, ничего не могу сделать, у тебя живот порван, а у нас даже аптечки нет, – услышала Юю.
- Мне холодно. Козыныч, я, в натуре, подыхаю, что ли?
- Ты брось это, держись. Как я здесь без тебя?
- Все, кранты. Руки холодеют. Козыныч, ты это… Если когда-нибудь будешь на Маури, найди там брата моего, Миху.
- Найду, найду…
- Скажи, что Толян с Первой ему привет передает, ну, и от меня тоже привет… Ох, как больно!
- Ты держись, Лёха! Боже, как глупо! Мы ведь и на Алькатрасе, и где только не были, сто раз сдохнуть могли… А ты - здесь, когда все почти кончилось!
Юю с любопытством смотрела на двух своих (конечно своих, она же первая их увидела) прекрасных друзей (конечно друзей, если тигр – их враг), и никак не могла понять, отчего один развалился на траве, а другой то нагнется над ним, то вскочит и бегает вокруг. Наверное, они просто устали в битве с тигром, и теперь хотят поспать. Вон, тот, который лежит, уже уснул, а второй сидит рядом на корточках и что-то шепчет. Юю вдруг вспомнила, что из-за всех этих потрясений и невиданных событий попустила свой утренний сон, и тоже решила немножко поспать. Глаза ее стали слипаться, и вскоре она заснула, полностью забыв и об ужасной молнии, врезавшейся посреди белого дня в изумрудную полянку, и о прекрасных чудовищах, и о нахальном тигре, которого они так смело и весело проучили.




Козыныч похлопал рукой по свежей, пахнущей дождем земле. Маленький черный холмик под высокой пальмой в обрамлении неестественно зеленой травы… Эх, Лёха, Лёха! Один, совсем один. Запас обеспечения жизнедеятельности – пять месяцев, если использовать скафандр через день – почти год. А что потом?
Он посмотрел вверх и увидел на дереве ту самую обезьяну, которую Лёха…
- Привет, красавица! – сказал Козыныч, и улыбнулся.
Обезьяна долго глядела на него маленькими умными глазками, потом протянула руку, сорвала апельсин и бросила его вниз.
- Спасибо, - поблагодарил Козыныч. – Похоже, ты меня не боишься. Ну, давай знакомиться. Тебя как зовут?
Обезьяна сморщила носик и показала Козынычу длинный красный язык.
- Меня зовут Адам. Я, – Козыныч ткнул себя пальцем в грудь, - Адам, а ты, ты кто?
Обезьяна помотала головой, оскалилась и выкрикнула что-то нечленораздельное.
- А, так, значит? Это мне и не выговорить. Ну, что же. Тогда я сам тебя назову. Была у меня в столице одна девчонка. Конечно, была она немножко покрасивей тебя, ты уж не обижайся. Ну, просто не такая волосатая. Звали ее Ева. Как тебе имя, нравится? Ну, вот и договорились.
Козыныч протянул ладонь к обезьяне:
- Ты – Ева.
Снова показал на себя:
- Я – Адам.
–>   Отзывы (2)

Вопрос Эволюции
27-Apr-07 17:44
Автор: snom   Раздел: Проза
Ненаучно-фантастический рассказ
–>  Полный текст (29842 зн.)   Отзывы (4)

Грязные среды и Чистые четверги
14-Apr-07 07:48
Автор: *ai   Раздел: Проза


Солнечные блики бегали по партам, словно напоминание о приближающихся каникулах. В немногочисленном классе сельской школы шёл урок литературы. Учительница с пафосом осуждала крепостную барыню, погубившую беспомощную Муму. Ей и в голову не приходило, что конфликт повести, кроме классового гнёта содержит нечто иное, и подневольный Герасим, решившись на свободу для себя, мог сделать совсем другой выбор, привязывая злополучный камень. Дети легко подхватывали и отзывались на робкие поиски внешнего врага, которого всегда лучше видно со стороны. Самой красноречивой обличительницей оказалась конопатая Ольга Пономарёва, любимица преподавателя, всегда очень точно и чутко улавливающая внутренние потребности правильного ответа. На перемене в дневнике красовалась жирная пятёрка.

Жизнь Ольги Алексеевны, как звали её подчинённые, почти удалась, если смотреть на неё глазами обывателя, мерилом ценностей для которого является короткое слово «вовремя» - посадить дерево, родить ребёнка, построить дом. И хотя развал Союза прошёлся по всем пролетариям и колхозникам как серп и молот, уровень жизни удавалось поддерживать на грани – «не хуже, чем остальные».
Домашнее хозяйство, хоть и отнимало много сил и времени, зато, кабинетный отдых с переливами из пустого в порожнее, помогал восстанавливаться для новых ратных подвигов во имя живота, своего и ближнего. Школьники : сын и дочь – будущая выпускница; старенькая, ещё недобитая на умирающей сельской дороге , копейка; воскресный натуробмен на районном рынке; спокойный, тихий муж, переходящий в разряд «ни рыба, ни мясо» в периоды задержки зарплаты; домашняя живность, живущая какой-то своей жизнью, как необходимая деталь сельского быта – обычная среда незамысловатой жизни простого человека.
Вечерние чаепития под просмотр, как и двадцать лет назад, выпусков новостей с победоносной хроникой озверевшего капитализма и ненормированной чернухой народного бытия, всякий раз поднимало самосознание семьи по принципу – мы ещё не скатились. Вот только сюжеты про дедовщину в армии вызывали какую-то затаённую тревогу, и , поглядывая, на своего сына-подростка, Ольга Алексеевна невольно сжималась от недоброго предчувствия.
На кухне в углу, под батареей, стояла картонная коробка, привезённая в воскресенье с рынка , где попискивали однодневные цыплята, напоминающие издали поляну, густо усеянную жёлтыми одуванчиками. Сверху над ними висела глянцевая иконка, обвитая по обычаю рушником, слегка потемневшим от копоти и пыли. Старая кошка у порога намывала гостей, а её единственный оставленный, видимо, уже последний в жизни рыжий котёнок, кувыркался под занавеской, играя с бахромой.

Утро ворвалось криком соседского петуха, звук которого больше напоминал злорадство по случаю удачного пробуждения спящих. Ольга Алексеевна вышла на кухню и в ужасе замерла перед коробкой с цыплятами. В ней спал Рыжий. Она схватила его, и в чём была, выбежала на улицу, проклиная мужа, забывшего закрыть дверь на кухню; себя, выбравшую такого мужа; жизнь, выбравшую её в это место и время. Следом за ней бежала кошка. Этот странный марафон длился минут пять, пока накопившаяся в руках рыжая ненависть не споткнулась о придорожный камень и со всего маху об него не разбилась. Отряхнув руки, всё ещё находясь в каком-то исступлении, как призрак в ночной рубашке, она побрела домой. Состояние передалось кошке, та сфинксом сидела у рыжего пятна, когда-то чудом избежавшего грязного ведра с водой.

Пересчитав цыплят, Ольга Алексеевна поняла, что Рыжий их просто грел. Она суетно перекрестилась на иконку со словами «Бог дал, Бог взял», сняла с неё потемневший рушник и пошла собирать для стирки грязное бельё. Наступил Чистый Четверг.

Кошка к вечеру так и не вернулась. «Обиделась»,- подумали домочадцы и отправились спать.

Утром, встав с кровати, показалось, что нога провалилась во что-то мягкое и прохладное. Хозяйка глянула вниз, перед ней лежала горка из молчаливых одуванчиков. Начиналась Страстная Пятница.

Вечером снова кричал телевизор голосами комитета солдатских матерей, сын возился во дворе с велосипедом. А где-то вдалеке плакала кошка.
–>   Отзывы (8)

О звездах
04-Apr-07 09:22
Автор: АртурК   Раздел: Проза
"Да, оно прекрасно. Разве что-нибудь в этом мире содержит в себе более смысла, чем это небо? Разве что-нибудь может быть более совершенно, чем эта бесконечность? Разве что-нибудь может быть таким же загадочным, как эта пустота?"
"Не знаю... Хотя нет, знаю. Может."
"В этом мире, на этой Земле???"
"Да."
"Ты всегда говоришь загадками..."
"Может быть. Но я не умею говорить по-другому. И я не могу сказать всего того, что чувствую. Даже сотая доля моих чувств не умещается в границах осязаемого, в границах этой реальности.
Нет, это ведь не значит, что они нереальны. Это значит лишь, что они существуют где-то внутри. Но я не прячу их. Да разве могу я спрятать их? Разве могу я спрятать себя самого?..
Опять я говорю какие-то глупости."
"Нет, продолжай, продолжай говорить глупости. Посмотри на себя, когда ты говоришь это. Ты же светишься! Иногда мне даже кажется, что ты почти счастлив- "
"Почти?"
"Да- "
"И только короткий шаг отделяет меня от того состояния, которое и должно называться счастьем."
"Ты читаешь мои мысли."
"Правда? Нет, ты ошибся. И я, похоже, тоже. Один короткий шаг - никогда. Это расстояние тем длиннее, чем сильнее я хочу его преодолеть. Каждый день мне кажется, что все возможно, что даже такая глупая надежда, как эта, имеет право жить, но каждый день приносит мне сознание того, что я все дальше и дальше ухожу от возможности обладать чем-то большим. Странно, никогда у меня не было ни малейшего повода надеяться, что это может случиться, что это возможно, но каждый день происходит это - каждый день я чувствую, что только что потерял последний шанс.
Ты смотришь на небо. Ты видишь звезды. Они рядом, они сияют. Они ярче всего вокруг. И ты находишь одну, свою звезду, и она светит ярче, чем все остальные, и ты уже можешь отличить ее от тысяч и тысяч других, таких похожих, таких одинаковых для кого угодно, но не для тебя. И когда ты наконец понимаешь, что есть эта звезда, ты понимаешь также и то, чем эта звезда никогда не может стать. Она никогда не сможет стать твоею.
Ее свет - сама мягкость, ее тепло - воплощение той нежности, которой ты не встретишь больше нигде в этом мире. Ты знаешь это. Ты чувствуешь это. Ты единственный понимаешь, для чего эта звезда была создана, и никто, кроме тебя никогда не увидит ее истинной сути, ее внутреннего смысла. Даже она сама!
Но именно тогда, когда ты начинаешь понимать все, ты вспоминаешь, что эта звезда удалена от тебя на такие расстояния, преодоление которых выше любых возможностей."
"А разве ты не продолжаешь верить, что возможно больше, чем то, что просто возможно, разве ты когда-нибудь перестаешь надеяться?- "
"На что?!"
"Просто надеяться. И ждать- "
"О да, надежда живет со мной и убивает меня."
"Нет! Ты говоришь "надежда, она убивает меня" - но разве это тебя убивает, разве не- "
"Нет, она может только мучить!.. Она убивает, но она никогда не даст тебе умереть...
Я уже не знаю, я уже ничего не могу понять. Да, она не убивает меня. Да, я вижу свет. Каждый день я вижу ее свет, я даже чувствую ее тепло, я чувствую все это прямо здесь. Но как могу я забыть, что сама она где-то там и никогда не будет рядом? Ведь тогда она не убивает, она просто заставляет меня жить.
Но кто сказал, что я хочу жить? Кто взял на себя право лишать меня собственной воли?"
"Да неужели ты думаешь, что оно у тебя когда-нибудь было! Неужели ты думаешь, что будь оно у тебя, это право, ты прожил бы хоть один день?!"
"Я не знаю..."
"Знаешь намного лучше других!"
"Может быть... может быть. Но в чем тогда смысл, а?"
"Ты спрашиваешь меня, в чем смысл? Зачем мы живем под этим небом, почему над нами миллионы звезд? Для чего мы вообще живем? - Нет, это даже не вопрос. Любой вопрос предполагает ответ, правильный или нет, но ответ. А кто, скажи, ответит тебе на эти вопросы?"
"В чем смысл ждать? В чем смысл хранить надежду, если ты даже не знаешь, для чего все это? Да твоя надежда получается даже глупее моей! Она бесцельна. И ты даже не знаешь, стоит ли она того, чтобы ждать. Для чего? Вот о чем я спрашивал!"
"Я тебя не понимаю."
"Понимаешь, но тебе страшно. Я же вижу - тебе страшно! Сколько лет ты скрывал от себя это? Неужели ни разу ты не чувствовал бессмысленности всего происходящего? Сейчас говоришь мне - "Небо... бесконечность... надежда...". Но ты обманываешь себя! Пытаясь найти смысл, которого не существует, надеясь на что-то, чего даже твое воображение не может дать тебе."
"Ты жесток сегодня. Может быть, впрочем, ты прав. Но если нет смысла в надежде, то тогда не смысла и в самой жизни. Как же тогда жить?"
"Извини, но я сам путаюсь в своих словах.
Я никогда не смогу объяснить тебе, для чего я живу. Я никогда раньше не задавал себе такой вопрос. То есть, конечно, задавал, но никогда не отвечал. Никто еще не смог ответить на этот вопрос. Но ты был прав, когда сказал, что это совсем и не вопрос даже. На него не возможно ответить словами. Ведь это ты хотел сказать?"
"Не понимаю, что ты имеешь ввиду, почему нельзя ответить словами... Можно, но это так сложно, почти невозможно... Если знаешь ответ, то всегда можно найти слова, чтобы ответить."
"Даже не знаю, как тебе это объяснить. Сейчас, когда ты говорил, что на такие вопросы невозможно ответить, я подумал - да, ты прав, я не могу ответить на вопрос "Зачем я живу". Но я также понял, что, хоть я и не знаю ответа, я прекрасно понимаю, для чего я живу. Мой разум никак не может понять и объяснить этого, но всем своим сознанием я чувствую, что знаю.
Смотри! Над нами, в бесконечной черной бездне, живут миллиарды звезд... Такие яркие, такие манящие... Но вот она - та звезда, про которую я говорил тебе. Миллионы людей видят ее, тысячи обращают свое внимание. Сотни людей восхищаются ею, некоторые даже обожают. Но только я один вижу, что она - единственная. Никто и никогда не увидит того особенного блеска, который отличает ее от тысяч других самых ярких и самых прекрасных звезд. Когда-нибудь эта звезда потеряет свою яркость в глазах других, но даже и тогда она останется самой светлой, самой теплой и единственной для меня. Я знаю, она никогда не будет моею, но я навсегда принадлежу ей. Именно это и объясняет мое существование - я уже не принадлежу себе и не могу отвечать на такие вопросы!"
"Жертвовать своей свободой ради какой-то непонятной добровольной зависимости - это ты называешь смыслом жизни? Это глупо. Неужели ты не знаешь, что люди всегда стремились к свободе, которая для некоторых становилась даже целью, хотя я и считаю свободу как цель не менее глупой. Ты думаешь, все они ошибались?"
"Я не жертвую своей свободой. Человек теряет свою свободу только тогда, когда думает и верит, что потерял. Я же знаю, что никогда не был так свободен, как сейчас. Да ты и сам только что сказал, что свобода как цель - настоящая глупость! И все эти люди - все они были вполне свободны, но лишь считали себя чем-то связанными. Они стремились к тому, от чего должны были бежать. Они стремились к безграничной свободе - а что может быть ужаснее этого?
Абсолютная свобода - это та бесконечность, которая окружает и притягивает нас, мы можем стремиться к ней, но когда достигнем - поймем, что стали жертвами своего недовольства. Когда у нас есть все, мы неизменно хотим большего. Мы готовы на все, чтобы получить больше, чем можем взять. Мы обманываем себя, говоря, что несвободны и рисуем себе смысл, которого нет и никогда не будет, цель, которая ни к чему не приведет. Мы заполняем пустоту.
А я знаю, что у меня есть все. Я уверен, что никто уже не сможет отнять того, что так дорого мне. Ведь свет той звезды, видимый только мне, навсегда остался в моем сознании, и ни время, ни расстояние уже не могут забрать его у меня. И, если иногда я и понимаю, что даже мои самые несмелые мечты не станут реальностью, то все равно я счастлив."
"Нет, ты никогда не был по-настоящему счастлив. Ты лишь придумал свой мир, создал в нем свой образ и считаешь, что этого мира вполне достаточно, чтобы быть счастливым. Но ты забываешь о реальности, ты просто уходишь от нее. Ты выдумал такой мир, в котором ты свободен и в котором ты счастлив. Но если ты выдумал этот мир, то, значит, ты несвободен и несчастлив в нашем, реальном мире"
"Да, я создал свой мир, но я не выдумывал его! Он также реален, как и я сам. Моя звезда - нет, это не нарисованный идеал, она реальна, она существует такой, какая она есть, а я просто увидел это. Я нашел этот мир."
"А ты искал его?"
"Нет. А может и искал, но не знал, что ищу."
"Даже если я поверю в реальность твоего счастья, то что мне делать с твоим идеальным миром? Ведь ты в нем одинок, создавая его, ты совсем забыл о других людях!"
"Нет никакого "моего идеального" мира! Мы все живем в одном мире, он реален, и я никогда не уходил из него. Неужели ты ничего не понял?"
"Ты сам сказал, что создал свой мир!"
"Я нашел его! Но это не мой мир, это наш мир! Ты же просто не видишь его! Ты живешь в мире, которого совсем не знаешь. Этот мир и есть тот самый, идеальный, о котором ты говоришь! Люди вокруг нас - они все - часть идеального мира, который состоит только из людей. И этот мир идеален только потому, что идеальны люди, которые его составляют."
"А как же звезды? А как же небо, черная бездна, бесконечность? Как же все, что нас окружает? Что это, по-твоему?"
"Ничто. Оболочка, скрывающая под собой реальность. А ты считаешь этот фасад единственным проявлением реальности. Ты никогда даже и не думал, что за ним что-то есть..."
"Да ты же сам только что говорил про звезды!"
"А ты так ничего и не понял..."
***
"Полчаса назад я говорил, что надежда убивает меня, что мои чувства не могут найти выражения в этой реальности. Сейчас, несмотря на то, что я так и не понимаю тысячи вещей, я наконец понял, в чем ошибался. Ничто в этом мире не создано, чтобы нас мучить. Сам этот мир создан нами и для нас. Для того, чтобы быть счастливым, достаточно знать, что наши чувства реальны, и что мы не обманываем себя. А я уверен в этом. И я счастлив."
–>   Отзывы (3)

Оно и пчёла
04-Apr-07 05:58
Автор: *ai   Раздел: Проза


Листаю сердцем старый фотоальбом с бархатом голубой обложки и жёлтыми металлическими уголками. Детство, школа, друзья, дети…На последней странице осталось время для Твоей фотографии, пока её нет. Зато потом, она не успеет пожелтеть, а даже , если и покроется осенью, я уже не увижу.

Современные , метко обозванные «мыльницы», никогда не передадут всей глубины образа, рассыпавшегося мигом чёрно-белых оттенков. Яркие лубочные краски отвлекают от сути, как погремушка, приручающая ребёнка к земным законам бытия, когда мир еще перевёрнут вверх ногами. Твой след не может быть: ни глянцем «Полароида», ни резким лубком холодной цифры.
Его нужно делать неспешно, вручную, соблюдая все ритуалы настоящего фотографического искусства.

Первый этап – самый важный. Съёмка. Она начинается задолго до появления образа. И начинается с темноты, именно она верная спутница и помощница, свет в это время – коварный враг. Чистота и глубина снимка зависит от чувствительности плёнки. Она, как хорошее вино с годами становится более эмоциональной и отзывчивой, как будто готовится всем своим существом принять, чтобы отразить лучший кадр пути. И понимаешь, если бы это произошло раньше, вряд ли удалось вобрать столько деталей и света. Готовую плёнку будущих событий в кромешной темноте накручиваешь на кассетную ось времени, осязая кожей пальцев квадратное решето кромок. Самое сложное – закрепить начало на выступ оси, неподатливость глади ускользает. Несколько минут или лет, и плёнка, обласканная тёплым прикосновением ,спиралью закручивается в полость кассеты. Засвеченный хвост, необходимая потеря и аванс будущих фотографий. Что там появится, лица или статисты? Жизнь или хроника, завязанная узелком на память.

Камера впечатлений - непостижимое из устройств. Она редко выглядит подобающе чуду, которое способна запечатлеть. Ведь она только средство, разыскивающее цель. Когда смотрим на снимок, не вспоминаем об объективе, связавшем негатив с позитивом. Восхищаясь искусством, забываем, кто стоит с перепачканными краской руками. Настоящий художник живёт не в человеке, он проявляется в картинах, гуляющих по аукционам, в мелодиях, летящих в поколения жизнью света, минуя авторское право по истечению срока давности. Но всё это будет потом, когда фотоаппарат сломается или будет потерян, доживая во времени грудой износившихся деталей.

События и люди учат нас сложным приёмам искусной съёмки. Три координаты опытного видоискателя создают шедевр, но иногда это не зависит ни от плёнки, ни от образа.
Три кита отражений – выдержка, диафрагма и расстояние, как трёхмерность мира, прошлое, настоящее и будущее, любимое русское троекратие.

Если бы не знать календаря, лишь времена года, сезонно и душевно наша встреча пришлась на осень весны. Время не предвещало ни буйства красок, ни развития событий. Оголённые выстуженные деревья чертили по небу иероглифы одиночества и запустения. Грязный снег кое-где щетинился подтаявшими острыми лучами, напоминающими упавшие сосновые лапы. Встретились, как веруют адепты теории вероятности, случайно. Лишь спустя время и события, понимаешь, что не может быть простым совпадением оставляющее длинный след. Каким бы он ни был: глубоким или приятным, ранящим окриком или легким касанием мелькнувшей улыбки. Всё, что трогает и задевает, падает на подготовленную почву.

У каждой случайности есть пароль: лунный звук, запах дождя, сиреневый оттенок, ключевое слово, а чаще, сочетание всего кода, как сложившаяся мозаика внутри тебя. Узнавая картинку в один миг, зрачок сердца открывает диафрагму ровно настолько, чтобы успеть вобрать образ и не засветить плёнку. Неуправляемый затвор щёлкает в глубинах подсознания. Поэтому бывает так трудно увидеть и понять логику происходящего по иррациоанльным законам. Оно не поддаётся мыслительной расчленёнке.

Чёрно-белые пляски в природе, в отличие от человеческого табуирования и отрицания, всегда или почти всегда находят гармонию и свободны от ханжества и лицемерия.

В среде наших общих знакомых и даже друзей ты была не пустой светской львицей, но загадочной разочарованной душой, умеющей держать на невидимой привязи почти каждого. Ты умела угадывать струны, касаясь которых у собеседника, отзывался чистый звук отражения. Разная музыка звучала на этих странных встречах. Когда тебе было скучно, зажигалось фламенко твоим виртуозным соло, забивающим фон визави. Если в твоей жизни намечался длинный серый период стагнации, могла позволить незамысловатый вальс, вызывая на откровенность, и собеседник мог часами кружить импровизации и воспоминания на тему «остров невезения» с подтекстом «ты у меня одна…».Редко, но просыпались приступы дружбы и тоски по женской общности, чистой , почти братской, и ты снисходила до подруг на час, обсуждая сто честных способов завоевания сердец и крепостей. Эти беседы походили на коллективные отчёты конкурса бальных танцев, с непременными: ча-ча-ча, танго, рок-н-роллом, вплоть до акробатических трюков уже на другой площадке.

Я не знаю, почему однажды тебе захотелось устроить внеочередное Первое апреля, выбрав меня муляжом бруска по отточке общественного остроумия. Под музыку степа объявили Чёрный танец…
Позже,я задумывался, почему именно меня ты выбрала на такую неблаговидную роль, ведь кроме незатейливых симпатий в общем хоре восхищения, тогда еще ничего не было. И понял, выбирают нам и за нас, великодушно позволяя жить в иллюзиях свободного выбора. Внешняя сторона событий, которыми мы связываем сюжет, лишь подводная часть айсберга, видимость и значимость которой исчезает вместе с нами.

Негатив от нашей встречи остался со мной. Если бы сразу выскочила разноцветная глянцевая картинка, не знаю, чем бы пришлось заполнять несколько лет. Именно копоть негатива подарила необычные , странные ощущения и мысли, выводы и поступки, которых, как кажется мне сейчас, просто не могло произойти совсем. Чтобы однажды…
Ты то появлялась, то исчезала из моей жизни. Порой казалось, что тебя не существует вовсе. Я до сих пор не могу понять, почему однажды, абсолютно вопреки здравому смыслу и желанию, внутри таки щёлкнул затвор. Может потому, что я понял и почувствовал одну простую истину, боль не приходит как наказание, скорее – указательный знак внутреннего пути. Интуитивно мы знаем о подводных камнях своих слабостей, но редко пытаемся, осознав , рассмотреть их при свете дня. Чтобы это однажды всё-таки произошло, нам посылают людей, которые не столько люди, сколько слепки мыслей наших внутренних проблем и тупиков. Они срабатывают как алкоголь, катализатором радости или горя, в зависимости от повода его появления на столе.

Пока я пил Тебя, пришлось пройти длинный путь, почти не вставая с места. Такой путь совершенно несоизмерим с обычными трёхмерными понятиями. Ни один учитель или книга не могли бы дать такого импульса. Ты помирила меня с самим собой, научила принимать реал бесстрастным зеркалом, просто отражая чёрное и белое такими, какие есть. Подарила целый Мир.

Теперь, иногда, я говорю ему : давай прогнёмся вместе! И чувствую, отзывается, и мы прогибаемся улыбкой, или ресницами, когда ложимся спать. Потому что ночью, очень редко, но, встречается Оно.

Легко или сложно, но обыденно проходится путь от любви к ненависти. Мне было интересно и дорого обратное. Постепенно путь превратился в кольцо переходов одного в другое. Оно легко катится, оставляя едва видимый след на земле. Хотелось ли остаться на одном из полюсов или дальше смотреть на превращения внутри и вокруг?... Скорее, второе, ведь ненависти так не хватает любви, а любовь с прививкой ненависти, лишаясь мыльно-розовой пены и декоративного флёра, оживает неторопливым мудрым естеством. Как природа, без вопросов и ответов, тихой поступью бытия. Когда пчёла, защищаясь, выпускает жало, она умирает. Но ведь человек никогда не нападает на пчёл и никому в голову не придёт упрекнуть её в бессмысленности защиты, приводящей к смерти. Но все помнят вкус мёда, даже если его не любят.

Я и Ты никогда не станем Мы. Только Оно. Стоит ли называть то, чему давно подарили длинный чужой синонимический ряд. Твоё и моё Оно капризный избалованный ребёнок. Едва уловимый, как запах дождя, призрак. Оно наверняка думает, что больше любви, сильнее веры и важнее надежды. И нет никакого желания доказывать ему обратное. Пусть живёт своей жизнью, как пчёла, не задумываясь о глупой жестокости жизни и собирает мёд.

Вокруг живёт подаренный для меня негатив. Внутренним увеличителем при красном свете светильника экспонирую его на бумагу, почти каждый день. В кювете с проявителем ещё плавают кубики льда той осенней весны. Когда-нибудь они растают совсем, и я опущу туда лист. Какие контуры появятся на нём, сейчас ещё не узнать. Но, если не успею, просто напишу на белом листе чёрным каллиграфическим подчерком одно слово.


Спасибо.

И закрою альбом, ведь я последний его созерцатель.

–>   Отзывы (9)

Контркультура
18-Mar-07 00:01
Автор: Елена Петухова   Раздел: Проза
Костя долго и мучительно просыпался от бульканья собственных кишок.
Вернее, он предпочел так думать в полудреме: было невыносимо жутко признаться самому себе, что странный звук, заполнивший собою весь дом, исходил вовсе не от его вдавившегося в матрас полусонного тела, а из кухни на другом конце квартиры. Клокотание было таким громким, что создавалось ощущение, будто сразу все водопроводные трубы вышли на единую демонстрацию протеста и что-то требуют, пытаясь перекричать друг друга.
Нехотя выскользнув из спасительных объятий сна, он еще какое-то время лежал в кровати и раздумывал, стоит ли докапываться до правды, а потом принялся уговаривать себя пойти посмотреть. Вот ведь закон подлости – в позапрошлый раз, когда родители смотались на дачу, в доме отключили свет, и он просидел в застрявшем лифте весь вечер, в прошлый – посреди ночи в соседней комнате рухнула полка, напугав его своим грохотом так, что он потом почти месяц заикался, да и сейчас что-то непонятное творится… Были бы родители дома – разрулили бы на раз два - а так самому надо, на то она и независимость…
В тесной темной комнате, в полвторого ночи мысль о независимости почему-то не вызывала того энтузиазма, какой сопровождал его многочасовые дневные дебаты с родителями. Наоборот, раздражала - надо было отговорить их уезжать! Так нет же - для этого ему пришлось бы признаться, что он, здоровенный бугай шестнадцати лет отроду, боится всяких глупостей! Теней на стене, необъяснимых шорохов, шагов, которые - не исключено – принадлежат соседям-полуночникам! Репутация после такого была бы напрочь порушена, а робкие завоевания последних лет, которые так сложно даются «домашним» мальчикам из приличных семей – были бы разом сведены на нет!
Косте на секунду стало стыдно своего страха. Скользнув в холодные тапки, он резко распахнул дверь, кинул настороженный взгляд в темный зев коридора и поспешно сделал несколько шагов к выключателю.
Щелк! Света нет. Щелк! Снова нет! Не веря, что стечение обстоятельств может быть столь роковым, он еще какое-то время мучил выключатель – безрезультатно. «Наверно, лампа перегорела!» - успокоил себя он. «Надо пробраться к тому выключателю, что в прихожей, а там – и до кухни недалеко!» - подумалось ему и он неожиданно приободрился, представив себя разведчиком, пробирающимся в тыл врага и делящим свой нелегкий путь на «стратегические отрезки». Собственно, там и делить-то было особенно нечего, квартирка то- всего ничего, но Косте почему-то уже не хотелось нарушать магию момента.
–>  Полный текст (10467 зн.)

Хранитель Горных Озер
16-Mar-07 01:14
Автор: ГЛАЗ   Раздел: Проза
Человек в пиджаке и тонких брюках искал что-то у храма в горном ущелье. - Как ты попал сюда?
Он наклонился, подбирая какие-то хрусталики, пиджак зашелестел. - Что ты здесь ищешь? Что там у тебя?
Усы его белы и огромны, ступни велики и легки. – Я же задал вопрос. Как ответишь ты мне, я ведь давно здесь?!

Человек взглянул в сторону идола, возвышающегося над воротами храма, и продолжал что-то собирать с земли.
Набрав полный карман, слегка приоткрыв взору, пришедшему с верха, и прошептал, изумляя нищего у дверей:
- Здесь полно слез страждущих и заблудившихся, я собираю их, так как Вы, всемогущий,
не успеваете выполнять всю свою работу. Простите.

Он прикрыл пиджак с серебристым светом внутри и зашагал тропой прочь.
Больше его никогда не было у дверей этого храма.

–>   Отзывы (12)

крылья
16-Feb-07 03:53
Автор: Donna Anna   Раздел: Проза
Я знаю, почему ты мне снишься.
Когда я взмахиваю крыльями и пытаюсь взлететь, то зачем-то смотрю вниз. Тогда я с размаху шмякаюсь на землю, а потом долго копошусь в грязной канаве с другими бескрылыми. Нам с ними очень весело. Иногда мы рожаем лысых и скользких малявок. Правда, через некоторое время они вырастают, но все равно ужасно противные. Когда их становится слишком много, канаву расширяют или же самые скользкие и зеленые переселяются в новую, которую делят на кусочки, чтобы не поссориться. Иногда длинные козявки не помещяются на выделенной территории, просят себе второй кусочек. Тогда им отрезают голову или хвостик, потому что все должны быть равны перед законом и нечего всяким длинным козявкам выпендриваться.
Говорят, из нашей канавы какой-то потайной ход ведет к большой луже, где живет главный бескрылый. Я никогда его не видела. Но рассказывают, что он не умеет пользоваться вилкой, потому что великий.
Я дружу с одним длинным козявкой, потому что ему отрезали голову и он теперь как все. Еще ко мне в гости заходит пара самых скользких и зеленых, им приходиться класть сахар в чай, они очень влиятельные.
Очень-очень редко кто-нибудь замечает мои крылья и меня пытаються выгнать из канавы. Это очень обидно, когда лысые скользкие малявки швыряют в меня дохлыми улитками, а их родители дают им за это что-нибудь очень вкусное.
Тогда я , отчаянно хлопая крыльями, чуть приподнимаюсь над канавой. Сквозь траву проглядывает маленький кусочек голубого неба, где паришь ты.
Наверное, поэтому я иногда вижу тебя во сне.
–>

ПлотоАд
07-Feb-07 01:25
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза


Всё что было раньше вспоминается как дурной сон, но и сейчас, здесь в психиатрической больнице я не чувствую себя человеком - меня заставляют мучить живые существа и всё что мне надо сейчас – это умереть, но всё происходит наоборот – моё тело продолжает убивать, в то время как душа рвётся к чистому и божественному…

Но в той своей прошлой жизни у меня было всё же меньше ограничителей, я мог издеваться над кем угодно и как угодно…

Брал банку пива и в угоду своим убогим потребностям проламывал ей череп, после чего до последней капли высасывал из неё пивную кровь. Тело несчастной обычно раздавливал, но с каждым разом всё больше и больше слышал её последний, тяжкий, томный вздох.

Оголял картошку и обнажённой кидал в кипящую воду. Варил заживо. Картошка выделяла пену, размякнув от высокой температуры, испускала картофельный дух.

Живьём сдирал кожу с бананов.

Брал в руки беззащитный лимон, и, что есть силы, сдавливал в руке – лопались лимонные сосуды, фонтаном брызгала жёлтая кровь, ручейками стекали прозрачные слёзы.

В который раз подряд снимал одежду с шоколадной конфеты, после чего клал несчастную в рот и, перегрызая ей позвонки, превращал некогда прекрасную деву в кашу.
Мог долго и мучительно высасывать из карамели жизненные силы, пока от жертвы не оставалось и следа.

Сладострастно вгрызался зубами в брюхо помидора, с остервенением рвал красную плоть.

Мог часами истязать жвачку, перемалывая её своими жерновами, превращая её в бесформенное уродливое существо, делая из неё инвалида.

Снимал скальпель с консервных банок.

Вырезал кишки у арбузов.

Паника началась очень быстро – я в ужасе ронял то нож на пол, то мясорубку себе на ногу…

В ужасе кричал:
«Я убийца! Я убийца!»

Меня успокаивали:
«Они же мёртвые, они же мёртвые…»

Конечно мёртвые, ведь я же убил их!

От колбасы в холодильнике постоянно отрезали кусочки тела.
Разговаривал с ней, пытался успокоить.

- Мне больно, мне больно… - вздыхала она.
- Ничего, я спасу тебя, - говорил я и прятал её в шкаф.

- Спаси нас! – все как один взывали сыр, яйца, сметана, хлеб, петрушка, крабовые палочки, хрен…

И я спасал их. Жалость ко всему живому переполнила меня. Нежно укладывал их на кровать, накрывал одеялом. Перебинтовывал надрезанный сыр, мазал зелёнкой зияющие раны яблочного пирога…

Вскоре возненавидел близких людей за то, что они делали с этими милыми, прекрасными существами никому не причинившими зла. Выгнал их из дома. Впрочем, вернее сказать, они сами всё поняли и сбежали…

А потом как-то по утру кинулся душить соседа – на моих глазах он свернул шею пивной бутылке.
Я забрал у него бутылку и похоронил несчастную во дворе, сверху поставил крест.

Всё живое, все твари божье, всё вокруг дышит, и хочет жить, и мы не имеем права лишать жизни других или заставлять их страдать, пусть это даже вопрос нашего дальнейшего существования.
Люди просто не видят, как яблоко корчится от боли, когда его кусают, как взывает к состраданию бутерброд, когда его подносят ко рту, как томно плачут пирожки в духовке, как теряют от боли сознание пельмени в кипящей воде, как падают в обморок макароны, когда их цепляют на вилку, как вылезают из орбит глаза у рыбы, когда её жарят на сковородке, как лопается кожа на яйцах... Люди не видят себя в этом животном образе убийц и извращенцев. А я увидел! Смог! Больше не буду причинять боль всему живому! Я человек!

Сегодня не стал в очередной раз доставлять мучительные страдания, стольким несчастным живым существам в тарелке супа – вместо такой ужасной трапезы, откусил себе палец, быстро проглотил, остался сыт и доволен!
Что ж жизнь многих сегодня была спасена… рад этому! Сделал это не только для того чтобы утолить чувство голода и спасти страдальцев - должен был почувствовать то же, что и чувствуют мои несчастные, святые братья и сёстры, изо дня в день, из часа час, из минуты в минуту. И почувствовал! Теперь мы вместе друзья! Я такой же, как и вы!
И теперь, завёрнутый в смирительную рубашку, я, ощущаю себя сосиской в тесте…



30082006 – 05092006
–>   Отзывы (3)

Притча о Божьей коровке
27-Jan-07 05:45
Автор: *ai   Раздел: Проза




          Я не люблю швейцаров. Нет, не тех, что стоят в золочёных ливреях у массивных дверей, а тех, кто дежурным по сердцу из всех пороков и добродетелей выбрал подобострастие. Эту скулящую пародию на веру и преданность. Восторженное, но холодное заискивание чужих правд и правил. На сильного он смотрит снизу вверх, на слабого - наоборот, и почти никогда – глаза в глаза. Так и проходит жизнь, вверх-вниз.

          Жил один праведник. И главной целью, по его словам, было обустройство внутреннего храма. Он без устали читал священные тексты, делал пометки, подолгу размышлял… А за окном шла жизнь, совсем не такая, как в книге. По дорогам куда-то спешили люди, даже не подозревая, что суетятся о пустом. Отшельник смотрел на них с высока и думал: «Какие глупые, разве можно так суетиться?» За дверью шумели его дети , хлопотала их мать. С годами шума становилось меньше и в квартире, и в его храме.
          А однажды приснился сон. Он оказался в горнем мире, и уставший ангел провожал его в новый дом. Там было сыро и холодно, а когда захлопнулись двери, стало совсем темно.
- Что это?- удивился праведник.
- Это – храм, который ты построил. Ты прилежно читал, но не жил. И кто знает, окажись в твоей книге противоположные истины, может, ты с таким же рвением изучал и их?

          Со следующего утра праведник начал новую жизнь. Он помогал ближним, подавал милостыню, молился за скорбящих и очень надеялся, что, наконец, постиг тайну бытия.
Сон повторился. И вновь провожал, уже, безразличный ангел. Обстановка приюта осталась прежней, только в углу мерцала маленькая свечка.
- Почему?- опешил он.
- Ты просто следовал книге: молился, подавал, помогал. Ты выполнял чужую волю, а сердце твоё молчало.

          Проснувшись утром, праведник подошёл к окну. Он ни о чём не думал. Открыл форточку и свежий воздух ворвался в комнату, неся за собой пряный аромат черёмухи и рассветного холодка. Какая-то кроха, занесённая порывом ветра, упала на стопку пыльных книг, лежавших на подоконнике. Беспомощно перебирая лапками, божья коровка пыталась перевернуться. Он аккуратно сгрёб её на ладонь и понёс на улицу, вспоминая, как пели в детстве: «Божья коровка, унеси на небо…». Посадив её на зелёное сердечко сирени, расплылся наивной улыбкой, осмотрелся вокруг, и простая мысль раздела швейцара и оставила человека: « Зачем строить искусственный храм, если живёшь в настоящем?» И если бы мог, увидел, как улыбалось его сердце.

Тогда он пошёл и написал эту притчу.
–>   Отзывы (4)

Царица природы
22-Jan-07 15:06
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
MUSKA DOMESTIKA.
Вы даже не представляете, с чем вы имеете дело! С каким уровнем сознания вы столкнулись. И на сколько миллионов лет это сознание старше вашего! Вы по сравнению с ним просто букашки, насекомые. Оно могущественней бога, любого бога, какого вы только способны представить. Для вас оно и есть - бог!
Мы должны сохранить сей шедевр. Подобной прелести форм, безупречной простоты не достигал ещё ни один вид животного на Земле. Совершенство! Гений выживания! Чудо природы! Идеальнейший организм, созданный в целях максимальной адаптации! Организм, рассчитанный по глубоко сокровенному алгоритму гармонии. По каким-то мистическим законам красоты. Красоты утонченной, скрытой, расцветшей, увы, прежде времени, почему понять её сейчас дано лишь горстке энтомологов, тех, кто способен разглядеть в этом насекомом блеск миллионов лет полирования. Миллионы лет ты летишь к нам сквозь круженье вселенной, сквозь время. Так лети без оглядки и дальше вперед, о, крылатая Афродита! Бешеный инстинкт размножения да сохранит тебя в вечности!
Ты летишь, виляя в полете, через невообразимый естественный отбор. Сколько жизней, сколько плоти истрачено, ради великой цели - высечь образец подражания всем прочим видам живого. Никакому виду, из всех исчезнувших и ныне здравствующих, не под силу сия великая цель, но ты, ты сможешь! У тебя уже почти получилась, и все те тонны плоти были истрачены не зря!
О, богиня выживания, по залитому кровью зиккурату эволюции уже восходишь ты на вершину, на трон в гигантском храме природы. И ты скинешь урода-узурпатора, воссевшего на твой трон, и храм вознесет тебе молитвы о пощаде, и все виды-ступени зиккурата подопрут тебе лапки.
В мире царила ночь мелких видоизменений, биоподстраиваний, физиоимитаций, несправедливое торжество случайного вида над всеми, ночь ухищрений крохобора, компромиссов труса, пресмыканья отжившего. Симбиоз примирил конкурентов, самца с самцом, даже естественного хищника с естественной жертвой. Выживание слабого стало нормой, каждая выскочка примеряла на себя венец природы.
Животные застыли в атавизмах, в архаичных моделях поведения. Не то, что роды и семейства - особи не развивались! подобно бесполым бактериям, воспроизводили себя копию за копией. Поколение за поколением. Виды дремали от скуки. Организмы зачем-то жили (хотя морфология их оставалась такой же, как и миллион лет назад).
И, наконец, свершилось! Еще ночь, но на горизонте уже алеет заря новой эволюции! нового вида! нового класса! нового царства!
Вот в рассветающих небесах показалась... Ты! Ты летишь к нам! Солнце золотит твои крылья. Семь цветов радуги играют по хитиновому тельцу.
MUSKA DOMESTIKA, или обыкновенная комнатная муха.
Если инопланетянин впервые окинет взглядом всё разнообразие жизни на Земле, вряд-ли он так сильно удивится человеку. Но, без сомнения, мало какой вид изумит и восхитит его более, чем Muska Domestika.
Homo sapiens со всей присущей ему наивностью считает свой вид выше Muska Domestika, однако Homo sapiens выше только по величине. В сравнении с мухой самый высокоразвитый представитель гоминид – примитив, малоэффективный для выживания организм, застрявший в своем биоразвитии. Вооружился какими-то научно-техническими протезами и возомнил себя за скачок эволюции.
Для мух человек не представляет серьёзной опасности, он давным-давно перестал эволюционировать. А мухи эволюционируют. Постоянно. День за днём, жизнь за жизнью, с каждой новорожденной мухой её становится всё тяжелее убить. Уже сейчас муха - образец совершенства для всех прочих видов природы.
Она – совершенство, но она не останавливается на этом!
В Сибири, на урановых рудниках уже появились длиннохвостые мухи, которые питаются пауками. Охотятся они следующим образом. Муха, прикинувшись обыкновенной, прыгает в путину, запутываться в нитях, с жужжанием хаотично болтается, возбуждая паука. Тот по нити съезжает, и вдруг муха из вопящей и беспомощной превращается в какую-то ненормальную, очень злую муху. Хаос исчезает в её движениях и становится видно - муха знает, что делает, и главное знает, что хочет. Муха хочет паука!
Тропические мушки-полосатики являются одними из наиболее мелких мух на планете. Они выжили благодаря групповому образу жизни и совместной охоте. Мушки-полосатики слетаются в рой количеством 160-170 особей, всем скопом садятся на паука и каждая рвёт в свою сторону. Эти насекомые практически невидимы без лупы; невооруженному глазу кажется, будто паук просто лопнул, до того молниеносно его разорвали.
Но наибольшее изумление вызывает мутация южно-американской мухи. Этот довольно крупный хищник не летает, крылья срослись на спинке в некое подобие панциря. Способ охоты до гениального прост: муха ловит и съедает паука, затем перебирается на его любимое место, в центр паутины. Теперь она, как и паук, в ожидании жертвы. Насекомые, попавшие в сеть, становятся ее добычей.
Подобные примеры эволюционного развития мух весьма не случайны.
Индустрия вытравила хищников, соперников по добыванию пищи. Мухи попали в мир, лишенный конкуренции. Фауна обрела темп развития флоры, флора снизошла до уровня декораций. Вся природа эволюционно застыла, поколение за поколением повторяя испытанные, элементарные формы миллионной, а то и стомиллионной давности. Сия косно-гармоничная среда, сама того не подозревая, создала все условия для предстоящего эволюционного взрыва. Условия созданы давным-давно, но никто из видов так и не решился взорваться. Для этого требовалась масса скрытой энергии, свободной энергии, нужно было не побояться всю ее выплеснуть в один миг, чтобы мутировать в нечто новое. Мутировать или копировать? Взорваться или биороботом снова и снова исполнять генетически заложенную в тебя программу инстинктов?
Ни одно животное не обладало необходимым количеством свободной энергии для эволюции, и потому все животные копировали прежние копии себя.
Такое прозябание видов не могло длиться долго. Первое же стихийное бедствие, техногенный катаклизм, слабый ветерок ледникового периода и все эти законсервированные во времени виды просто исчезнут с лица земли. Так бы и произошло, но мухи! Они – надежда природы. И, какое бы будущее не ждало Землю, мухи сохранят феномен жизни в любых экстремальных условиях, при катастрофе планетарного масштаба, даже в постядерном мире - мухи выживут!
Мухи - всё новые и новые. Их - милионны, миллиарды, единой статей они летят сюда и жужжат оглушительным хором: «Вы-жжж-жыть!!!».
–>   Отзывы (3)

Товарищ Сиргей
18-Jan-07 08:34
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
-А зачем строит из себя, пьяница? «Эй, шамана, привет!» кричал. Смеялся: «И-хи-хи-хи-хи», дурак! Как на мальчик на меня смотрел, а мне жена давно пора быть! Охоту могу ходить один!
-Не говори так, за спиной.
-Зачем не говори? Я тоже злой.
-Вот приедет завтра, тогда и руби ему всю правду-матку. Но прямо в глаза, а не так.
-Эх, жалко тебя, товарищ Сиргей. Честный ты. Жизнь не знаешь. Сломают тебя. А крепкий будешь - согнут.
-И кто же это интересно меня согнёт?
-Такие, как он. Их - много. Им Арсан-Дуилай помогает.
-Нету никакого Арсан-Дуилая!
-Нету?! Ой, не прав ты, товарищ Сиргей. Арсан-дуилай есть! Пока жив последний из черных мыслей, Арсан-Дуилай здесь - сила, самый-самый главный. Когда у нас мысли бросят чужой жену целовать, грабить, ругаться, Арсан-дуилай - всё, конец! Таламбуки убьёт его.
-Ты опять не понял, Чукутан. Никакого Таламбуки, ни Арсан-дуилая, ни…ни вообще ничего тама нет. Один космос холодный.
-И Таламбуки нету??? Какой ты смешной, товарищ Сиргей. Кто же сделал космос, звёзды, а? Землю кто сделал? Снег, деревья, птицы, люди? А?
-Ты прям, как мои бабка с дедом рассуждаешь. Они, правда, во Христа веруют, а ты…
- Христа!?
-Это бог русских, я тебе потом расскажу.
Чукутан лукаво прищурился: - А Христа значет есть?
-Нет его, убили две тыщи лет назад. Правда рассказывают, что он: «хоп-ля»!- взял, да и воскреснул. Фокус-покус!
-Правильно. Бог нельзя убить. Бог сам, кого хочешь, убьёт.
-Это не совсем бог был, сын его единородный.
-Правильно! Свой сын бог, конечно, спасал. А ты говоришь: нету.
-Чёрт, ну как тебе объяснить? Никакого бога, ни Христа, ни Арсан-дуилая, ни даже Таламбуки, их НЕ-СУ-ЩЕ-СТВУЕТ!!! Раньше, в детстве я тоже во всю эту брехотню верил. Тогда до революции все бедные люди верили. Никто и не догадывался даже. Но товарищ Ленин, он нам объяснил, нас специально этими религиёзными предрассудками душили…
-Зачем душили?
-Чтобы мы рабства своего не видели, понимаешь? Жизни своей тяжелой бессмысленной не замечали. Чтоб мы только работали и работали. И чтоб это рабство проклятое не мучило нас, а наоборот удовольствие нам доставляло. Самомазохизм! Верующими и глупыми легко управлять, а сами эти хозяева наши, все, как один, материалисты образованные. Они-т не верили ни во что.
-Человек должен верить. А то замерзнет в пургу. Заблудится ночью, к волкам попадет.
-Ты хороший пример привел, Чукутан. Человек придумывает себе богов в страхе перед силами природы. Но сейчас мы подчинили эти силы. Железная дорога! тракторы! электричество! радио! И это только начало. Скоро мы на сто процентов научимся природой управлять. Мы покончим с безграмотностью, с рабской нищетой, и вот увидишь, Чукутан, лет через 10-15 во всем мире не останется ни одного верующего в бога. Будет только наука.
-Это никогда не может быть. Один человек тихий-тихий у себя дома будет верить.
-Хочешь, скажу, во что я верю? Я верю не в придуманную, неизвестно где обитающую силу. Я верю в силу, которая существует на самом деле, рядом с нами, здесь на Земле. И не просто существует, а борется! Побеждает!
-Ты знаешь такую силу?
-Знаю!
-Чего это? Что?
-….Н-н-нет-нет, я не могу тебе об этом рассказать. Это… тайна.
-Ну, пожалуйста! расскажи! один раз! никому не скажу! правда! ну!
Сергей весело осмотрелся по сторонам и что-то придумал. Поднялся с рюкзака, порылся в дровах.
-Вот скажи сила это или нет?- подал он Чукутану полено.
-По голове можно ударить, даже убить. Но какой это сила? Деревяшка.
-А ты повнимательней смотри.
Чукутан с интересом вертел полено в руках. Оно почти нечем не отличалось от остальных дров. Береза. По годичным кольцам ей лет сорок, не меньше. Один торец - срублен, другой - криво спилен. Много сучков. Россыпь чёрных точек (какая-нибудь болезнь или жуки-короеды). Замершая в лед кора. С правой стороны лишайник. Значит, эта сторона смотрела на север, когда дерево ещё стояло в земле. Из-под торца растет зеленая ветка. Ага! Вот здесь под веткою был...
-А ну дай сюда! - Сергей выхватил у него полено и разломил пополам, - Видал? Труха промёрзлая. Хрясть и всё! Внутри - живого места не осталось. Березу срубили давно. Поленом оно гнило от дождей и ветров! На солнце прело! Зимой обледенело до сердцевины,- он погладил зеленую ветку, растущую из полена, - А веточка - нет! Всё равно борется, не сдается! Живёт!
Сергей пощупал почку на ветке:
- Оба! - он весь вдруг склонился над веткой.
-Чего там?
-Оба! Обалдеть! Ни-че-го-се-бе! Вот это да!
-Где? что? дай! покажи! ну! только посмотреть!
Сергей даже не услышал. Он осторожно расколупал ногтём кожицу почки, оттуда высунулся светло-зеленый листочек.
-Гляди, во, видал!
Чукутан потрогал. Листочек был мятый и липкий.
-Ух, ты! Как живой! А ведь февраль месяц, мороз ведь.
-Я тебе обещаю, эта веточка к весне распуститься и снова будет вопреки всему жить и бороться за солнце. Прошлым летом я здесь на каникулах вообще видел! Представляешь такой…. не, больше, вот такой вот здоровенный камень. А посерёдке - дыра. Мы с ребятами думали, просверлил кто-нибудь или пуля. А оказалось - такое же деревце сквозь камень проросло. По законам природы семя должно было так и остаться под камнем, сгнить, так и не родившися никогда, да? А это тоненькое деревце назло всем законам природы родилось и выросло, пробило, прогрызло камень, чтобы выжить, солнце увидеть. Вот она - сила, Чукутан! Камень - не камень, всё равно продолжай расти, пробивайся наверх, развивайся! И сила эта называется - жизнь!
-В неё ты веришь?
-Да! В слабых жизни почти нет. Но тот, в ком много жизни, чувствует её силу. Идет один против всех! Вот кто настоящий бог, Чукутан! Он что-угодно, любые чудеса творить может!
Дунул ветер. Сергей чуть не задохнулся от свежего воздуха в груди, и от хвойного леса вокруг, и от смолистого запаха таящих у костра дров и от дыма, уносящегося высоко-высоко на луну.
-Жизнь! она - вечна! Горы эти рассыплются, звезды погаснут, а жизнь будет жить!
-Всегда?
-Всегда!
-А мы?
-Мы?!…. -Сергей вдруг со всей серьёзностью посмотрел на Чукутана.
-Мы ведь умрем?.. Значет…
-…А мы с тобой разве не Жизнь? Вот, например, ты умер, закопали тебя в землю, а к весне у тебя на могилке - берёзка, только-только вот проросла. Откуда, спрашивается?
-Она из меня растёт!
-Правильно. Представляешь, в этой берёзке будет жить частичка тебя. И в детях берёзки - тоже. Может сейчас у тебя в руках не полено, а какой-нибудь давний твой предок.
Чукутан в восхищении погладил ветку. Подражая Сергею, расколупал другую почку. Почка приоткрылась, но оттуда вместо листка выпала прозрачная личинка.
-А-А-Ай!!!- Чукутан подпрыгнул на месте,- Быстрей! Сюда! Гляди, во, видал!
-Чего там?
-Смотри-смотри! Кры-лыш-ки! - Чукутан даже засмеялся от счастья. - На! Посмотри!
-Фу! Брось эту гусеницу! Воняет.
-А вдруг - живой?
-Живой. Не видишь что-ль - не шевелится. …. Эх, ты ещё столького не знаешь, Чукутан! На многое у тебя ещё откроются глаза! На всё то, чего бы ты никогда не узнал, если б не Советская власть! - Чукутан осторожно глянул на Сергея, и, согласно кивая ему, незаметно сунул личинку в рот и потихоньку зажевал.
-Чукутан, ты знаешь кто такой Ленин?
-Бог?
-Нет, конечно.
-Сын бога?
-Да нет же. Он - человек, обыкновенный такой с виду человечек: маленький совсем, пожилой, вроде нечем неприметный, глазки только блестят одни. И вот этот маленький, неприметный человечек недавно полмира перевернул. Миллионы людей освободил - бедняков запуганных, малограмотных. Всех он их с колен пОднял. Один маленький человек….Он не то, что мы с тобой. Только в себя верил! Один против всех шёл! И перед ним расступались. Знаешь почему?
-Почему?
-Да потому что он ничего не боялся! Никогда! И других людей научил не бояться! Правды не бояться научил! Понимаешь?
-Понимаю, товарищ Сиргей. Очень-очень хорошо понимаю.
-Как же тебе объяснить, Чукутан. Вот, допустим, есть правда и есть страх. И они - кровные враги, дерутся всё время, не выносят друг дружку, как твои эти, как их там? Таламбуки и,… ну вредный такой?
-Арсан-Дуилай.
-И Арсан-Дуилай. Так вот, к сожалению, Чукутан, страх всё-таки победил. Именно это Ленин и понял. Ленин - он не дурак был. Круглый отличник в гимназии. Университет закончил! Не зубрил, не учился, первого сентября пришел, сел и экстренно все экзамены за все курсы зараз прям так и сдал. Профессора чуть в обморок не упали. На 17-ти языках свободно разговаривал, без переводчика, с любыми дипломатами. Они только приедут в Кремль, а он им: «Гутен такт. Хау Дую Ду, товаищи». Дипломаты, конечно, в шоке. Попробуй теперь по-своему между собой, Ленин сразу поймёт. Это тебе, Чукутан, не моржам бивни отпиливать. Высшее образование! Умный был мужик, ненормально умный. Вот поэтому-то и дошёл своим громадным умом чего на самом деле в мире твориться и почему об этом молчат. Ленин понял: страх победил. Люди живут в страхе, их обманывают, сказки какие-то детские им рассказывают: про бога, про царствие небесное; а правду специально скрывают, чтоб люди не развивались, а так и жили бы дураками слепыми. Ленин один не обманул нас, сказал правду о том, что нечего нет.
-Я понял, всё понял!.. Спасибо тебе, товарищ Сиргей! Ты создаешь из людей - свободных! Умный Ленин, он сам догадался, первый из людей понял - ничего нет. Ты узнал от Ленина, сказал мне и сейчас я правду знаю. Понял правду! Я - свободный. И если не ты, товарищ Сиргей, Чукутан так и прожил в тайге, никогда не узнал, что ничего нет.
-Понимаешь, это очень просто узнать. Так было всегда. И так будет! Здесь не то, чтобы знание нужно, скорее мужество. Да-да, именно мужество перед правдой, какой бы она ни была. Я знаю, Чукутан, это сначала всегда кажется странным, но там ничего нет, это уже на сто процентов наукой доказано.… Если б они не скрывали от нас, столько лет предрассудков, средневековий, эксплататарства вовсе бы не случилось. Жили б мы с тобой в совсем другом мире, в мире свободы, равенства, братства. Давно б уже наступил коммунизм. И мне страшно даже подумать, сколько еще тысяч лет рабовладельчества и божих страхов могло пройти, если б он не отважился. Если б знал, но молчал, как другие.
-…Значет, Ленин маленький. Чукутан тоже маленький. Товарищ Сиргей, Ленин меньше меня?
-Чуть поменьше. Он по-сюда тебе примерно. Метр шестьдесят.
-Значет, он тоже всю жизнь один, без жены.
-Почему? У него Надежда Константиновна - жена.
-Ленин - красивый?
-Даже не знаю. Вроде так себе. Лысина вот здесь на голове. Глаза карие кажется. А на подбородке тут у него бородка такая вот не большая, рыжеватая была.
-Сиргей!! Его убили, да?!!
-Пытались. Стреляла в него однажды одна эсерка.
-Эсссэрка?! Женщина?! Зачем стреляла?
-Ей денег больших дали. На билет. Хотела за границу уехать, к буржуям, к хозяевам своим бывшим…. Если б не эта сука, Ленин бы ещё жил, да жил!!
-Значет уже всё, не живой?
-Умер он, Чукутан.… Умер… Инсульт головного мозга. Паралич, судороги. Ужас, как мучился перед смертью. Боль-то, сам понимаешь, какая. А он до самой последней минуточки парализованный в кровати обо всех бедных людях продолжал думать, всё переживал, писал ….
Сергей прервался. Чукутан сидел на корточках, спрятав в ладони лицо.
- Чукутан! - Сергей осторожно тронул его, - Да ты!.. Ты чего?
-Ничего.
-Это ж давно было-то. Одиннадцать лет прошло.
-Всё равно!- всхлипывал из-под ладоней Чукутан, - Другой Ленин, другой такой человек не будет, нет! Никогда!
Растроганный Сергей приободрился, встал во весь рост:
- Да, Чукутан! Да! Такие люди раз в тысячелетье рождаются! Ленин, он был один такой, и он умер,…Но это лишь его физическая оболочка умерла, это просто смерть мозга, понимаешь? А дело Ленина, последствия всех его поступков живут и продолжают действовать.
-А дети?- Чукутан со слезами на глазах подскочил вплотную к Сергею, - Дети остались от него?
-Не было у него детей, Чукутан.
-Ни одного?
-Ни одного.
- Глупые! Все-все они глупые!! - закричал Чукутан.
-Кто?
-Да женщины эти. П-тьфу! Красятся, зеркало смотрят, глазки себе, губы рисуют, а от Ленина ни одна рожать не могли.
-Ну, не надо так, всех женщин под одну гребенку. Не все они такие... Не все! - Сергей вспомнил свою Маришку: её губы, смазанные от мороза сладким вазелином, в солнечных веснушках ее лицо и кисти и грудь, её вязаные в цветочек варежки, по-детски пришитые к рукавам. - Ты не прав! Женщины, они…Понимаешь, женщины такие э-э-э….Они любят сильных!
Сергей прикурил папиросу от костра. Чукутан вытащил трубку, вырезанную из моржового бивня, но, поколебавшись, сунул её обратно в рукав.
-Дай-ка и мне ваших.
Они курили папиросы и смотрели в огонь. Глаза приятно поглаживала теплота. Ночь наступала, окружала холодной чернотой. Всё вокруг смолкло. Только в тишине потрескивали угли из костра. Только где-то далеко в лесу выли волки.
-Товарищ Сиргей, но если Ленин научил тебя правде, об неё страх убивать научил, значет ты никого-никого не боишься?
-Никого.
-А если твою шею будут душить жилой оленя, не испугаешься?
-Не-а.
-А если твой левый глаз будут пугать концом ножа. Скажут, что убьют, если не испугаешься?
-Я не просто не испугаюсь, я бороться буду.
-Но их же больше, они сильней!
-А мне наплевать! Раз они пытаются меня запугать, значит, они уже объявили мне войну. А значит, я обязательно должен бороться с ними на этой войне. Но головой, Чукутан, головой. Как Ленин.
-Я тоже хочу быть, как Ленин. Хочу бороться головой и никого не бояться. Однажды меня пугали ножом и жилой оленя, но я вырвался, убежал. Я верил в Таламбуки. Таламбуки спас меня, но не освобождал, как сделал Ленин.
-Хочешь его увидеть?
-Кого?
-Ленина.
-Он - здесь???
-Здесь, здесь. Смотри!- Сергей стал по очереди вынимать из карманов: монеты, купюры, почтовые марки, конверты, партбилет, коробок спичек, пачку папирос. И отовсюду выглядывал лысый старичок в костюме.
-Это он - Ленин, да? Серьезный! Ух, ты!- то и дело восклицал Чукутан,- Ого! Он тоже злой.
Сергей расстегнул отцовскую шинель, пошарил по своей белой рубашке с красным галстуком.
-На! Дарю!- сунул он в руку Чукутана что-то холодное.
-Это мне?
-Тебе, тебе! Меня всё равно после зимних каникул в комсомольцы будут принимать.
У Чукутана на ладони лежал пионерский значок.
–>   Отзывы (4)

Когда ты подходишь ко льву.
16-Jan-07 11:32
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
Ты подходишь ко льву, между вами всего два-три шага. Ты неотрывно смотришь ему в глаза. Ты смотришь, и лев не выдерживает твоего взгляда, хвост его поджимается, грива спадает, мышцы на бедрах дрожат, - вот когда ты чувствуешь себя настоящим мужчиной.
И многие из таких настоящих мужчин лезли поближе к клетке и хищным взглядом сверлили этого несчастного льва.
Крокодил, шимпанзе, верблюд, павлин, утконос, броненосец - масса животных жило в зоопарке. По диковинности лев многим из них уступал. К тому же на противоположной стороне зоопарка, на так называемой «аллее хищников», был выставлен целый прайд львов. Но именно возле этой клетки целый день толпился народ.
Лев, как лев, на первый взгляд в нем не было ничего необычного.
Но публику привлекал его страх. Людям, сначала настороженно подходящим, становилось вдруг очень смешно. Этот лев боялся воробьев, уже без боязни влетающих через решетку; крыс и мышей, скоблящих под полом. Он боялся грома и молнии, железного скрежета, крика, хохота, даже слишком широкой улыбки. Прямой, сердито-колючий взгляд жалил его в самое сердце, а зверски скорченная рожица бросала в дрожь. Словно человек он боялся всего, чего только можно представить. И все эти ужасы, так пугавшие льва, ежедневно творились вокруг его клетки, и что самое страшное: некуда от них не убежать и не спрятаться. Единственный выход - притаится, как будто тебя нет, вжаться в угол и сидеть неподвижно, каждый раз вздрагивая от очередной нелепой опасности.
Обычно лишь у недавно заключенных львов бывает страх; даже не страх, какая-то тревога; это скоро пройдет, как только львы привыкнут, забудут себя. Однажды утром они вдруг проснутся спокойными. Они всё поняли: они родились и всегда жили здесь в клетке, мир всегда был таким. День за днем, словно старость, у них появляются первые морщины жира. Серьёзность зверя, молчаливость зверя, тупое равнодушие, сон - постепенно захватывают львов, им становится лень рычать, двигаться, жаждать самку. Дни напролет они только лежат и жуют. Львы уверены - им повезло, они могут кругами ходить по своей клетке, а у других более мелких зверей клетки тесные, едва сделаешь шаг в сторону. Живи - не хочу, просыпаешься - тебе и чистая вода, и лучшего мяса по 20 кэгэ, никому в зоопарке не дают столько мяса. Лишь иногда во сне львы вспоминают кем они были, но, проснувшись, они тут же вспоминают кем они стали.
Лев боялся... Раньше он не был таким. Давным-давно его, еще молодого и невероятно сильного зверя, привезли сюда в большом дощатом ящике, откуда выпустили прямо в клетку. О, если бы он тогда знал, что безвылазно проведет в этой клетке ещё 11 лет, и неизвестно сколько ещё, но точно известно, что до самой смерти, если бы он тогда знал, он сошел бы с ума в первые же дни своего заточения. Но поскольку будущее было неизвестно, он всё время на что-то надеялся, чего-то ждал.
Сначала лев принялся бродить из угла в угол, ища выход из клетки. Когда стало ясно, что выхода нет, непонятное напряжение забилось в груди. Он и на воле не любил долго сидеть на месте, даже на своей территории, вечно слонялся по саванне, охотился на антилоп, убивал чужих львов, насиловал их самок, возвращался лишь утром. Здесь же нельзя сделать и пяти шагов. Это было невыносимо. Он не мог сидеть взаперти.
Первый день в клетке был самой мучительной пыткой, какую только возможно придумать. День медленно, тяжело, но склонился к закату, а ночь лев добил сном, он заставил себя уснуть. И что же: и завтра и послезавтра и неделя прошли, а он всё сидел в клетке!
Вот тогда ему и приснилась она - эротичная белая львица, еще юная, гибкая станом. В полнолуние серебрится ее шерсть. Лев догоняет, хочет залезть на нее, за загривок хватает зубами и миллион ее серебряных волосочков вскакивают дыбом от возбуждения; но она вырывается, клацает влажно поблёскивающие клычками; то отпрыгивает, то трется по-кошачьи, кружит вокруг, но опять не даётся, только в шутку царапнет за ухо и убегает неспешно, оглядываясь дерзкими глазами. Он бросается вдогонку, скачет за ней и не оторвать взора от её стройных бедер, от её бархатных подушечек с иголочками когтей, от её дышащей мускулами, вызывающе выгнутой спины, от её упругой груди, заостренной восьмью розовыми сосками. О, целовать каждый из них, львенком счастливым посасывать, как когда-то в детстве пил мать!
Она убегает, убегает. Вдруг останавливается. И он останавливается. Она глядит на него уже без веселья, вполне серьёзно и вот сама подходит, наземь ложится. Потягивается с клыкастым зёвом. Лев не видит ее глаз. Она отворачивается, нарочно смотрит куда-то в сторону. Но её хвост с пушистым помпончиком нервно покачивается.
Лев запрыгивает на львицу и по ней проскакивает заряд электричества. Её зрачки раздаются от возбуждения, глаза чернеют от этих гигантских зрачков. Лев зажимает ее между лап, наваливается всей тушей, кусает за шею, львица хрипло постанывает от боли, но не одергивает, не скидывает его, а терпит, потому что ей счастливо сейчас, хоть и больно. Он фаллосом нащупал ускоренный пульс её сырого влагалища. «Сереброгривая моя! львичка! лапушка! Тих-тих-тих! Потерпи, сейчас станет маленечко больно, совсем немножечко больненко, но очень хорошо!». Фаллос втрое удлинился, задрался к пупку, малейшее прикосновение пронзает его насквозь. Лев осторожно наклоняет свой мускулистый, сверхранимый фаллос под хвост львицы, втыкает в нее и львица взрывается оглушительным ревом. Ей больно и одновременно очень-очень-очень хорошо. В этом её вопле боли уже слышен приказ: ЕЩЁ! Лев втыкает поглубже, фаллос горячо-мокро-туго сжимает до яиц, не пускает; вдруг от самого кончика по всему льву запрыгали солнечные судороги, и львица тоже вся затряслась: "ХОРОШО!.. ЕЩЁ!... ЕЩЁ!". Лев еле сдерживается не заскулить от такого взбесившегося блаженства, но ему мало. Ему тоже надо ЕЩЁ! Он отводит фаллос для нового удара; в этот раз он дальше зайдет, пусть она заплачет, запищит, познав его силу. Он отводит, почти вынимает фаллос и всеми мускулами втыкает в неё до предела, львица подается вперед от толчка, и вот уже вместе они хором рычат: ХХХХХХХОРРРРРОШО!!!!
Среди ночи лев вдруг проснулся, облитый вонючим потом, один, совсем один. В клетке! Какой страшный сон. Страшный, потому что увиденное настолько реально, настолько счастливо и настолько невозможно, что он еще долго не мог поверить, что всё это просто сон. И сон закончился. Навсегда!.. Да что же это!? Что это опять заколотилось в груди, перехватило дух? Почему так больно стало внутри? Почему такое одиночество, такая тоска вдруг во всей вселенной? И, ч-ч-чёрт, почему эта клетка? Лев стал задыхаться от злобы и как никогда в жизни зарычал, заревел. Рёв эхом разлетелся далеко вокруг. И звери проснулись от страха.
Но самое трудное - это бороться не с жаждой любви и свободы, не с далекими снами-воспоминаниями, не с раздражением, которое вызывают у тебя люди, с утра до вечера, подглядывающие за тобой, снующие туда-сюда, туда- сюда. Самое трудное – это бороться с напряжением, что всё нарастает и нарастает у тебя изнутри. И никак не снять, не унять, не остановить это напряжение.
Оно растёт.
Лев старался отвлечься: на стайку мух, что копается в его помёте; на взгляды толпы, на тычущих пальцем детей, на собак в намордниках; на запах старого льва, им пахнет дерево пола, бетон потолка и стен, всюду царапинки от когтей, бедняга видимо долго жил здесь; и этот старый запах смутно внушал льву, что и сам он здесь не на месяц.
Через день напряжение возросло до того, что льву пришлось постоянно двигаться, чтобы хоть как-то снять напряжение. Он не мог больше ни лежать, ни сидеть, только ходил кругами, квадратами, ромбами, треугольниками. Лев уже не мог заставить себя заснуть, и вот день удлинился ночью,… а ночь следующим днем,… и следующей ночью,.. - а он всё ходит и ходит из угла в угол. Пять дней и ночей он не ел и не спал и ни на минуту не присел. На пятую ночь, вконец обезумев, он вдруг остановился - он заметил решетку. Удивительно, она всегда была рядом, а он не видел, всё время смотрел сквозь неё. И тут он всё понял. Ну конечно же, во всем виновата решетка! Это она не пускает на волю. Держит в этой тюрьме. Решетка! Как же он раньше не догадался? Холодная железная тварь! Думаешь, ты сильнее?
Лев напрыгнул на решетку и та задрожала от страха! Лев закусал, зацарапал её. Забился головою о прутья. Вот! Уже два подогнулись. Надо вдарить ещё. Надо только отойти в угол, рванутся бегом и изо всех сил врезаться лбом в решетку, и она вылетит, не выдержит такого сверхнапряжения.
Ночная тишь содрогнулась от рыка, грохота, скрежета, звона. Этот рык, этот оглушительный стон мгновенно прошёл сквозь неприступные железные прутья в другие клетки. Зоопарк проснулся и подхваченный стоном завыл, замычал, закудахтал.
«Что, всполошились, тихие зверьки?! Вам никогда не взорваться, вечно будете жить в своих клетках! Так и сдохнете в этой тюрьме! А я смогу! Надо только удариться снова, как бы ни было больно, как бы ни сыпали искры из глаз, но надо еще раз прыгнуть и врезаться».
Появились люди. Из-за общего гама они не могли понять что случилось. Весь зоопарк, каждое животное билось в истерике и кричало по-своему. Это было похоже на сумасшедший дом. Внезапно из львиной клетки грянул железный гром, люди вздрогнули от висящей красными помпончиками гривы, кровью размытой морды; единственный глаз бешено горел во тьме.
Льву стало казаться, что эта не он, это решетка бьет его в лоб черными прутьями. Бьет снова и снова . Он осел на бок, задыхаясь всё еще бегущим дыханьем. С левого края решетка уже подалась. Разочек толкнуть и откроется. И он выйдет.
Лев почуял вблизи потно-холодный запах страха. Запах усилился. Из сумрака ночи вспыхнуло два стражника. Один размахивал фонарем, второй лязгал погремушкой пустых консервных банок; оба бледные в страхе поглядывали не на льва, а куда-то в низ решетки, как раз под её выгнутый край. Оттуда пахнуло кислотой. Лев, пригнувшись к полу, подкрался ближе, прицелился.
Не то свинья, не то человечек в респираторе осторожно подползал к прутьям. Ага! Сейчас я тебя! Подползай…Подползай… Свинья вдруг вскочила и брызнула чем-то в клетку. Едкий запах обхватил льва, ужалил в ноздри. Лев чихнул и тут неожиданно для себя ощутил тяжелейшую вялость. Свинья мчалась прочь, раздваиваясь, расстраиваясь. Звездное небо, песочная аллейка, будочка-касса, разрисованная цветами и зверюшками, клумба с бархатцами, - закачались, расплавились, стекли на пол….

Снится: он подходит к решетке, ударом лапы сносит железные прутья. Люди в шоке застыли.
Общий крик взрывает толпу, все в ужасе разбегаются. Лев рвется за ними, откусывает по одному из удирающей толпы. Гонит их по узкой аллейке до ворот зоопарка. Толпе осталось выскочить наружу и броситься врассыпную. Но лев перепрыгивает толпу, приземляется у самого выхода. Люди бегут назад, прячутся в его пустую клетку, их набилось так много, что железные прутья растягиваются, как резиновые.
Лев оставляет их вечно жить в этой клетке, а сам выходит из зоопарка, прямо на африканскую степь.
Жара. На горизонте расплавленный воздух кипит. Отцветают саваны. Вон пасётся стадо голых людей, щиплют, как антилопы, траву, жуют, тревожно озираются по сторонам.
Лев ныряет в заросли высокой, соломенной травы, сливается с ней, невидимкой крадётся. Под жарким солнцем трава высохла в сено, шуршит под лапами и, раздвигаясь, предательски колеблется, выдавая льва. Он крадётся тише, медленней, его почти не слышно, но от шагов чуть вздымается пыль.
Заросли вдруг покачнулись. Лев застыл в полушаге.
Трава затрепетала волнами. Поднялось облачко пыли. Ветер подул в спину, холодком погладил потный загривок. И тут стадо людей вскочило над травой и все, как один, уставились именно туда, где прятался лев.
Он припал наземь, затаился. И хотя лев еще далеко и спрятан травой, люди всё равно стоят, раздувая ноздри и глядя прямо на него. Нет, они не могли увидеть его в зарослях. Они почуяли запах.
Ветер стих и люди забегали глазами, их ноздри сузились и застыли, как обычно; успокоенные они снова уселись жевать траву.
Не успел лев сделать и пары шагов, как всё опять повторилось. Снова проклятый ветер еще издали нашептывает о всяком его приближении.
Не показываясь из травы, лев лежал и слушал, когда стихнет ветер.
Ветер стих. Сейчас самое главное - уйти незамеченным. Лев отполз подальше за ряд кустарников. Обошёл стадо с противоположной стороны.
Он подкрадывается, теперь уже против ветра. Каждый мускул твердеет, изготовясь к прыжку. Лев пригнулся так, что грива метёт по земле. Здесь трава ниже, зато молодая - не шуршит, а заглушает движение. С приближением к стаду его шаг замедляется. В небе заклетали грифы – лев и не оглянулся наверх, всё его существо устремлено вперед. Уже близко. Теперь лев не идет, а ползет.… Чей-то обглоданный череп с рогами... С гудением пролетает пчела… След слоновой стопы... Еще след… Ядовито-желтые цветы, увенчанные колючками…. Легкий порыв воздуха дохнул в морду. Отлично! Давай, ветер, дуй! Шурши травой, пусть они думают: это просто трава качается на ветру, это не лев полезет, просто ветер.
Ветер уже дует пылью в глаза. Лев радостно морщится. Он переворачивает передние лапы и на их тыльной стороне продолжает ползти еще тише. Его невидно, неслышно. Он почти не дышит. Подползает, прижавшись вплотную к земле. Лев находится в пяти метрах от людей, а они даже не подозревают, спокойно чавкают травой, перекидываются тоненькими голосками. Он слышит детский смех, старушечье ворчание, кашель. Он чует их пот. Им жарко.
Стебельки травы между ними, лев легонько нажимает мордой – трава незаметно раздвигается и лев видит живых людей, в такой близи он еще никогда их не видел. Лев видит их, а они его нет. Весь его мозг прицеливается в глаза - он выбирает самого толстого, кто не сможет резко удрать, в ком больше всех жира.
Вот малыш играет с сестренкой. Дети - легкая, но плохая добыча. Жира в них почти нет, мясо напичкано сухожилиями и хрящами, как собачатина. Вот старик, тоже, как лев, с гривой, только седой. С трудом приподнялся. Чешет ногтями горб на спине. Прошёл, покашливая. Худой, как скелет. Вонючий гнилостными испарениями какой-то старческой болезни. Лев с отвращением отвел глаза. Вот девушка с темной кожей загорает на солнце. Из-за юности она очень стройная, то есть костлявая. Внезапно ее схватывает набитый аппетитными мышцами волосатый мужчина, схватил и взвалил на себя. Согнутая пополам девушка лежит животом у него на плече, она кричит. Стадо не обращает никакого внимания. Сейчас у самцов брачный сезон, подобные крики день и нощно раздаются в кустах.
Девушка брыкается, повиснув на мужчине; придерживая её за ягодицу рукой, волосатый мужчина идет в ближайший кустарник. Вдруг дорогу ему преграждает другой мужчина – менее волосатый, он моложе лицом, но мускулистее по телосложению. Он бьет себя кулаками о мясистую грудь. Волосатый отшвыривает девушку и набрасывается на молодого. Они обнялись, покатился покрытый мускулатурою ком. Лев кровожадно прицелился на живое, почти беззащитное мясо. Лев уже готов сорваться, и тут застыл на месте - совсем рядом с ним присела беременная женщина. Вздохнула устало. Позеленевшими зубами отщипнула травы.
У неё огромный круглый живот, словно она проглотила яйцо страуса. Беременная женщина погладила, обняла свой огромный живот. Она поддерживает его снизу, видно ей тяжело ходить с такой ношей. Щурясь на солнце, она сонно зевнула. Эта подойдет! За полгода малоподвижности, пока вынашивала ребенка, она стала вялой, набрала массу жира, плюс в ней почти готовый младенец и молоко.
Со скоростью растения лев ползет последние миллиметры. Спина беременной женщины и всё её стадо потихоньку подъезжают ко льву.… подъезжают….И тут женщина обернулась, глянула прямо на льва. Он замер. Кровь в нем остановилась и похолодела. Женщина смотрит ему в глаза. Учуяла? Услышала? Увидела? Или случайность? Он весь вгляделся в женщину - неподвижный, напряженный. Она без всякого страха смотрит на него. Снова зевнула и отвернулась.
Не заметила….
Никто не заметил…
Сейчас заметят!
Лев метнулся вперед, с трех шагов разогнался, оттолкнулся от земли и взлетел….
Увидев как стадо вскочило и убегает с оглядкой , женщина тоже вскочила, оглянулась и … оцепенела от увиденного: на нее невероятно медленно летел лев. Вихрь, рожденный его полетом, комкал пышную гриву. Лев летит, вытянув перед собой лапы и прямо в воздухе из лап выезжает десяток когтей.
Её оглушительно тонкий визг пронзил льва. Он подлетает, опрокидывает ее всем своим весом. Отгрызает грудь, полную жира и молока, и, воткнувшись мордой в рваную рану лакает парную кровь. Еще громче сверлит её тоненький визг, у льва зазвенело в ушах. Он отгрызает ей руку, рвёт зубами плечо, чтоб заткнулась. Но её обезьяний визг еще жив, он раздражает, он бесит льва. Лев сломал женщине хребет и так глубоко вспорол шею, что лопоухая головка свесилась на спину, налитыми кровью глазками уставясь на собственный зад. Наконец-то, умолкла. Последний стон захлебнулся кровью, последний хрип....
Уже содрана кожа, распластана туша. Уже первые стервятники кружат низко в небе, но никто не смеет приблизиться первым. Утолив жажду кровью, лев берется за мясо. Когтями вспарывает живот - от промежности до пупка. Из вывалившихся кишок, залитых черной кровью, заглатывает в пасть зародыша, с хрустом жует.
Лев переворачивает тушу и жрёт мышцы со спины, с ягодиц, с бедёр, с икр , откусывает везде, где побольше мяса.
Он ест до сытости, до боли, пока не станет тошно от одного вида человечины. Он знает : через три минуты после его ухода от женщины не останется ничего - ни кости, ни хрящика, гиены съедят даже зубы. Нужно вобрать в себя, как можно больше, чтобы хватило на неделю спокойных лежаний.
Глазки завистливо поблескивают из кустов. Лев ест и в промежутках между глотками урчит
на падальщиков, что не могут добыть себе еды, и вынуждены побираться огрызками. Грифы со стервятниками, шакалы, гиены, енотовые собаки, и люди - самые мерзкие из падальщиков. Люди вернулись, чуют - он слишком объелся, чтобы догнать их или охотится на них сейчас.
Лев ест, пока ему не становится плохо. Но как он не нажирается, всё равно бросив почти половину, еле волоча лапы, он уходит от растерзанной туши. Тяжко идти с туго набитым брюхом. Он ложится неподалеку, с отвращением наблюдает: люди уже набросились на останки и грызут, грызут, расталкивая друг-дружку локтями. И вдруг все они, даже беременная женщина в жутких увечьях, все поднимаются, и все, уставясь на льва, как зарычат:
- Ха-ха-ха!
Его разбудил шлепок по носу. И этот хохот. Кто-то бросил в него мокрой селедкой.
Лев открыл глаза, толпа мгновенно притихла. Ужасный лютый взгляд пронизали их: кто из вас это сделал? Кто этот герой, кто такой смелый? Я хочу посмотреть в эти глупые обезьяньи глазки.
Люди притихли - и в железной клетке лев настораживал. Он видит каждого из них, вперяется глубоко в душу. Толпа притихла, лишь одна пьяная обезьяна нагло щерится злой зубастой улыбкой. Обезьяна не убегает на четвереньках, не запрыгает с визгом на дерево, но напротив стоит и кривляется так близко, что осталось только настигнуть её одним прыжком и откусить ей лицо вместе с этой противной улыбочкой.
Обезьяна выдыхает рыбой и водкой: - Поешь, киска!- и единственная в толпе дико ржёт: - Хы-хы-хы-х!
Лев зарычал так страшно, что захныкала девочка в коляске, разлетелись голуби, клюющие крошки у зрителей из-под ног. В истерике засновали шакалы, лисицы, койоты, даже китайские канарейки и волнистые попугайчики стихли, ощерились перьями. Под неусыпным надзором стражи, за несгибаемыми прутьями нет животным покоя, они чувствуют, слышат: рядом смерть! Зоопарк притаится... И только эта пьяная обезьяна нагло лыбится своей зубастой улыбкой.
Лев рычит еще громче, но в этом рыке уже сквозит отчаяние - из клетки не вырвешься, не дотянешься до врага. Только-что ему снилась свобода. Свобода - это когда ты можешь убить каждого, кто тебе не понравился. Там в Африке была такая свобода. А здесь рычи-не рычи…
В львином рыке - отчаяние... Отчаяние появляется после 229 удара головой об решетку, когда, наконец, понимаешь: твоя грязная клетка закрыта навсегда. Ты обречен жить здесь и умереть здесь. Но ты привыкнешь, то есть потеряешь надежду. Тебе не вырваться, это ясно даже маленьким детям, льнущим к решетке, чтобы узнать какого размера у львов эти нехорошие штучки. Ты привыкнешь и будешь целыми сутками спать или равнодушно лежать, пожевывая с пола холодное, тухлое мясо, мертвое мясо, в котором нет жизни, нет даже крови…
Не вырваться..… Не вырваться!!.… И лев замолкает. Враг его, как это ни удивительно, остается живым, даже весело улыбается льву, словно бы ничего не случилось.
Люди смотрят на льва. А лев смотрит на людей. Люди, какие же они все одинаковые; один и тот же человек с одним и тем же лицом размножился на весь мир; один и тот же человек толпой собирается перед клеткой с одинаковой настороженностью на лице. Этот трус, слабак человек, но его слишком много. Только за вчерашний день его было около сотни. Если сотня зебр сговорится и вместе налетит на прайд львов останется один влажный песок. А людей больше сотни, их - миллионы, миллиарды и все – один и тот же человек. Боже, как они страшно похожи. Миллиарды близнецов.
Лев знает: улыбка людей - тоже, что оскал у зверей. Улыбаясь люди демонстрируют длину своих клыков, заранее намекая: «Не серди меня! Видишь какие они у меня острые? Загрызу!» Больше всего в человеке звери опасаются его улыбки. Она такая ужасная!
Раньше льву снилась саванна, тишина мгновенно приходит и уходит вместе с ним. Теперь ему снится лишь клетка; стайка улыбок, красные зубастые бабочки залетают внутрь и как зарычат: ХА-ХА-ХА!...
Лев в ужасе просыпается. Ночь. Тишина. Пахнет навозом и прохладой росы. Сквозь решетку сочится черное в звездочку небо. В клетках спят звери - сытые, отупевшие и всем снятся кошмары. Им снится: стая людей надвигается всё ближе и ближе к решетке. Люди улыбаются. Перешагивают через оградку, подходят к решетке. Не переставая улыбаться, люди обхватывают руками прутья, со скрежетом раздвигают их, шире, шире. Люди уже могут пролезть в овальный зазор. Один за другим улыбающиеся люди входят в клетку, обступают онемевшее от шока животное и вдруг хором, как зарычат:
-И-хи-хи!!!
-Га-га-га!!!
-О-хо-хо!!!
-Я-ха-ха!!!
Страшнее сна не придумать: незащищенным решеткой очутится среди рычащих от голода людей.
-Кхе-кхе-кхе!!!!
-Ха-а-а-а-а!!!
-Хры-хры-хры!!!

Днем опять пришли люди, много людей. Но лев, хоть и спрятался в угол, в душе оставался спокойным: пускай смотрят, пускай улыбаются, пускай тянут пальцы, всё равно не достанут. Оградка из чугуна, бетонные стены, пол, обшитый деревом, железная решетка. Им не пройти.
–>   Отзывы (9)

Миф
14-Jan-07 13:18
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
Слушайте, о, братья мои, агуланы! Я, Черенгой, Молчаливый Соловей, Преподобный шаман Бикмураза, потомок великого Лисура. 77 лет и зим, 77 вёсен и осеней жил-хранил я Историю нашу от мрака забвенья. И вам за мной жить-хранить. Слушайте ж, мой рассказ!
…Вначале не было ничего. Ни земли, ни воды, ни неба, ни звезд, одна черная вечная бесконечная Тьма.
Нашим временем не исчислить той Тьмы: век для нее - миг, вечность - час. Тьмы вечностей стояла в Мире Великая Ночь, и ни разу ничто не родилось, не вспыхнуло. Лишь безмолвие. Пустота. Лишь до самого края Вселенной - Тьма… Тьма…Тьма….
Так понимал Бог Богов Таламбуки чистоту Свою. В чистоте без конца и без края растворялся Он, всеблаженствуя.
Но однажды не стало Таламбуки чистоты. Соринка угодила Ему в нос. С омерзеньем чихнул Он и ... разлетелся в пыль.
И постиг Таламбуки: «Слишком долго упивался Я чистотой. А меж тем в прах одежды Мои обветшали, кожа истлела Моя, кость покрошилась. Один дух бесплотный остался. Что Я - теперь? Просто пыль».
Пыль, много-много пыли заволокло Тьму. Век от века пыль падала в пустоту, но не на что ей было упасть, ибо нечего ещё не было. И стала пыль падать на саму себя.
Пылинки падали друг на друга и становились песчинками. Песчинки падали друг на друга и становились камнями. Камни падали друг на друга и становились горами. Горы падали друг на друга и становились Землями. Земли падали друг на друга и становились звездами.
И вот мириады звезд сроились и упали друг на друга. Так зажглось Солнце. И за край Вселенной согнало Тьму.
И родило Солнце дочерей-близнецов: Луну и Землю. И была Земля, в точь сестра её Луна, пустыней пустынной - не живут животные, не цветут цветы, не растут растенья.
Таламбуки сказал: - Дождь! - и сверкнули молнии. И грянули громы. И хлынул дождь и шел он сто тысяч лет.
Так появилась вода. Сначала лужи, пруды. Затем реки, озера, моря. Моря слились, единым океаном Землю сокрыли.
Кончился дождь. Тишина воцарилась над океаном. Тишина звёзд в ночи, тишина солнечных дней.
Землю сплошь наполняла вода, только вершины гор выступали наружу. И до самого дна стояла вода недвижима, мертва. Не плавали в ней киты с рыбами, не качались медузы с тиною. Даже волны не ходили по той воде. Лишь бурлят со дна черные пузыри; всплывают и лопаются в дым. Это в подземном горниле день и ночь работает Таламбуки. День и ночь кует Он первых существ. По горящей безОбразной лаве бьет Своим молотом.
Раз ударит молотом по лаве - выползет червь-слепыш: ни глаз, ни ушей - одна пасть с хвостом. Вылез, зарылся в песок, и словно нет его.
Два ударит - вылезет черепаха. Выкопала червя, съела, в панцирь к себе схоронилась. Так неделю камнем лежит, пока не проснется от голода
Три ударит - выплывет рыба-сверло; завертелась, пробуравила черепаху сверлом, присосалась – один панцирь пустой отшвырнула.
Много раз ударял Таламбуки молотом, а всё выходят: гады морские, твари насекомые, нежити ползучи - одна страшнее другой. Грызутся, поедают друг-дружку; глазки хищные - так и стреляют по сторонам: где б кого съесть, да самому съеденным не остаться.
И ужаснулся Таламбуки творенью рук Своих. И зарекся не творить больше жизнь. И выбросил Он молот в самое пекло Земли. И опечаленный сел на дно, глядя на зря сотворенных существ.
А молот меж тем раскалился в подземном горниле, в самом пекле Земли, вынесло его вулканом на гору Кахарсунгу. Пал на вершину, но не остыл молот - столько было в нём жизни, до того был горяч он.
Вот подходит к раскаленному молоту Таламбуки, светом теплым прельщенный. Разложил на нём костер, пускай ещё боле нагреется молот, переполнится жизни. И бросает Таламбуки в костер воспылавший - траву, ветки, глину, камни.
- Дууух! - вдохнул Он жизни в огонь. Ярче вспыхнуло пламя, и сгорают: ветки - в жилы, трава - в волосы, глина - в мясо, камни - в кости. Таламбуки залил костер водой, она, в кровь превратившись, вскипела. Погас костер. На пепелище, свернувшись в клубок, человечек лежит. Крепко спит он и снится ему бесконечная Тьма. Толкнул его Таламбуки, человечек проснулся. Встал на четвереньки, за рыбой нырнул. С виду живой, полон сил, но лютый он, дикий какой-то, духа в нём мало. Весь он еще – зрение твари, пресмыкание гада.
И тогда поймал его Таламбуки, посадил себе на ладонь, набрал воздуха во всю грудь и как дунет:
- Дууууууух! - горы от выдоха Его отлетают, океан расходится, человечек на месте стоит, жизни набирается. Вихрь бьет по лицу, комкает кожу, трясёт человечка. И вспыхнул его тлеющий дух, аж кончики пламя из глаз засияли. И осознал себя человек.
-Гряди, человек! - возгласил Таламбуки, - Превеликим огнем ты пылаешь, ибо много жизни вдохнул Я в тебя! Испаряется вода, жарится плоть, сгорает дерево, железо плавится, камень рассыпается - ничему не устоять пред огнем, что раздул Я в тебе. И одолеешь всех существ - и ходячих и летучих и плавучих! И стихии покоришь! И власти всемирной достигнешь! Гори без страха! Но помни: во всякий миг огонь твоей жизни способен погаснуть, ибо ты - ничто, просто пыль! Без дыхания Моего ты истлеешь! И кровь твоя превратится обратно в воду! Кости - в камень! Мясо - в глину! Жилы - в ветки! Волосы - в траву! А свет-разум твой погаснет обратно во Тьму! И ничего от тебя не останется, только Тьма, черная вечная бесконечная Тьма! Она была прежде, Она пребудет потом, и лишь Она существует на самом деле!

Велик первый человек. Охотой, глубиной дум, поющей молитвой восславляет Творца своего.
Раз увидел человека Арсан-Дуилай. Проклятый, не могущ Арсан-Дуилай созидать, лишь разрушить. Позавидовал он Таламбуки и возомнил превзойти Его, сотворить создание красотой и совершенством превыше человека.
Вдавил Арсан-Дуилай в землю руку свою, глубокую яму отпечатала ладонь. И посеял он в яму побольше травы, да поменьше веток; побольше глины, да поменьше камня; огня вовсе не дал, лишь испражнил нечистоты свои и наполнилась яма. Капнул туда он семя своё и принялся ждать.
В полнолуние десять ростков взошли, десять пальцев. Вот две руки, голова показались. Туловище, ноги. И вышло из-под земли животное страшной красоты. Восхитился Арсан-Дуилай творенью рук своих.
-О! Всех тварей Земли ты прекрасней. Я, Арсан-Дуилай, во славу вечного имени своего создал тебя из грязей нечистот. Сотворил тебя, дабы возымела ты власть над сущими существами. Да не устоят пред твоей красотой!
Возгордилось животное, распрямилось, на задние лапы встало, пошло. Так возникла она, женщина. И была женщина красоты неземной, силы немерянной: ударом ноги валит носорога, ногтями броню рассекает, тушу свежует, грызёт еще теплую с кровью.
-Ешь побольше, набирайся силы. Я сделал тебя на зло Ему. Ему не посоперничать со мной, истинным богом, созидателем жизни…. Вон пасется Его тварь - че-ло-век! Иди и убей его, женщина!...
Велик был первый человек. Но прошло время, и заскучал он среди диких зверей, среди диких стихий. Одинок он, в целом свете нет подобных ему.
И вдруг видит он женщину. Идет она к человеку, не отличимая от него, но прекрасней стократ. Идет к нему, но глаза кипят гневом. Подходит, и как накинется хищным зверем.
И постиг человек, что женщина – враг.
День и ночь бились и бились они, не замечая времени, ничего не видя вокруг. Вспыхивает и сразу гаснет солнце. Встают и низвергаются горы. Вянут и зацветают леса. Шевелятся растения. Мелькают животные и вдруг падают замертво, оголившись в скелет, опускаться в землю.
Но всё бьются и бьются женщина и человек, и не может никто победить. И вот оба устали, остановились, и кругом застыл мир без движения. И коварная, как все женщины, зашептала, зашипела змея:
-Устал ты, че-ло-век, я устала. Поспим, отдохнем до утра, а там заново биться начнем.
Сама первой легла, уснула притворно. Глядя на нее и человек повалился, уснул.
Ночью, пока он спал, женщина на четвереньках ходила вокруг него, целое поле следов натоптала, поле ладоней ее и ступней, и каждую вскормила женщина камнем, глиной, травой, оросила рекой нечистот. В каждый след капнула семя своё.
Убоялась женщина не успеть - раньше проснется мужчина. И едва к рассвету взошли первые пальцы, стала за руки выдергивать из земли плоды свои, таких же, как она, женщин, дщерей своих. Взошла рать прекрасная дщерей, неотличимых от матери их, первоженщины.
Уснул человек с женщиной, проснулся окруженный тысячью копий ее. И где она среди них?
-На колени пади и взмолись, че-ло-век! - велят они хором,- Взмолись Господу нашему, Арслан-дуилаю! Взмолись или….
-Лишь Таламбуки - Господь!
Вместе накинулись женщины на человека. Ногтями, зубами вцепились, проткнули кожу, мышцы ему. Хруст раздался - сломились женские зубы и ногти о молот, коий Таламбуки в человека вложил.
Храбро схватился человек - один с ратью женщин. Бился, одну за другой втаптывал обратно их в грязь! Давил женщин. Вот осталась одна, самая первая, мать. Пуще всех она билась.
Человек вдавил ее по колена в глинистую почву. По пояс. По грудь. По шею вдавил, из земли торчит голова. Наступил ногой на темя; прекрасное лицо опускалась во грязь, воплем нежным о пощаде молилось: - Ты победил, победил, че-ло-век! Отныне я не враг тебе, я - раб тебе, повелитель!
Человек за волосы вытащил её из почвы, под ноги швырнул, и выдернул с корнем её гизельдере с четырьмя яйцами - теперь никогда не сумеет враг воссоздать себя и тем не станет бессмертен, человеку подобно. Яйца её оземь разбил, гизельдере мышам бросил, вечно голодным. И в слезах враг наблюдал, как мыши пожирают его гизельдере. И с тех пор боится женщина мыши.
И когда от гизельдерэ не осталось и мокрого места, провозгласил человек:
-Больше, раб, тебе не родиться! А остаток жалкой жизни твоей оставляю себе!
-О, благодарю тебя, повелитель! – и, клянясь рабом быть до смерти, лобызала женщина стопу человека, с завистью подглядывая на его гизельдере, на четыре яйца его.
Недаром пошел враг на рабство, ибо коварнее был, как все женщины.
Ночью уснул человек, подкрался враг и откусил у него пару яиц. Возопил человек, разбуженный болью.
Недалеко успел бежать враг. Настигнул его человек, вознес над ним каменный меч, на что враг лишь смеялся: - Теперь ты не убьешь меня, че-ло-век! Меня убивши – убиешь яйца, что уже во чреве моем, ибо я проглотила их. Отныне не смочь тебе зачать в одиночку. Без меня не воспроизвесть себе подобных!
И с тех пор вынужден человек из своих яиц осеменять яйца свои во чреве врага, иначе не родится опять человеку. Так стала женщина вынашивать его яйца и плодить род людской...
–>   Отзывы (6)

Мойдодыр
11-Jan-07 01:45
Автор: Чернигов   Раздел: Проза
-Хочешь приколоться?
-Мы покажем тебе животное!
Я ожидал увидеть собаку - при входе в столовую храпела кавказская овчарка, разжиревшая на пищевых отходах. Но повара привели меня к совсем другому животному. Они называли его Мойдодыр.
В старом грязном камуфляже, в полиэтиленовом переднике Мойдодыр ползал на коленях под столами и мыл тряпкою пол. В армии это была его основная работа.
-Т-сс! С-c-c*ебались! - наряд мгновенно исчез из столовой.
Подкрались со спины. Мойдодыр ногтями выгребал объедки из засорившегося сливного отверстия, когда над ним вдруг возник повар с арийской внешностью. Вместе с арийцем возникли его земляк Колян (тоже повар), Мухаммедов – "страшный сержант" и еще какой-то худой, бледный, с глазами. Весь их наружный вид говорил о том, что это люди серьезные и в армии занимают высокое положение: кирзачи смяты в гармошку, кожаный ремень болтается на яйцах, воротник распахнут, являя 12-слойную ослепительной белизны подшиву.
Ариец повернулся к Коляну:
-Зём, я вот думаю: продув макарон или дОбыча нефти?
-Не, Орбит, нежность вкуса!
И ариец приказал Мойдодыру «пожевать Орбиту»- да-да, именно вот эту половую тряпку. Бывшая кальсона, почерневшая от грязи, капала помоями, пахла.
-Не брезгуй, Мойдодыр. Гляди, чего здесь только нет, столько вкусненького за год налипло.
-Давай, Мойдодыр!
-Приятного аппетиту!
Повара весь день показывали мне как они круто зачморили наряд.
-Мойдодыр!!
-Оглох что-ль, Горшков? А ну зажевал быстро!
Мойдодыр выжал тряпку, для виду поколебался, но на крик: «Жуй, сказал!»- взял в зубы тряпку, которой только что вымыл столовую. Мыло пенились изо рта, песчинки скрипели на зубах, хлорка щипала язык, ноздри, глаза, но Мойдодыр без всякого отвращения жевал. Повара видно не раз уже заставляли его выделывать этот номер.
Все лица вокруг сморщились, словно бы ощутив кисло-горько-солёно-сладкий вкус тряпки, но на лице самого Мойдодыра не выразилось абсолютно ничего.
-Горшков, хватит! – не выдержал я, - Выплюнь её! Брось!- я сдернул тряпку у него из зубов.
- Э! Чё ты его жалеешь? Он же чмо! За горбушку х*й отсосет!.. – Колян обиделся, переглянулся с арийцем и тот тоже обиделся:
-Просто приколов не понимает.
Я сорвал им прикол. Повара явно разозлились на меня, но вся злость обрушилась на Горшкова.
-Горшков, х*й-ли ты не жуешь? Забил на меня, сука? Я тебе сказал: жуй тряпку? Сказал? А ну жуй!!
-Но-о-о он же сказал: « не надо»,- Горшков моляще посмотрел на меня.
-Серый, отстань ты от него, - сказал я арийцу,- Хватит.
-Не хватит! Ты его щас расслабишь, он потом работать будет медленно, ни х*я не торопиться. А мне еб*ть его опять, к скорости приучивать. Он же тормоз. Горшков, жуй! Ты чё, бл*дь, в уши долбишься?!. Прикинь, Колян? Совсем оху*л Мойдодыр.
-Пизд*ц тебе, Горшков! Я отвечаю, ты у меня сегодня ночью вешаться будешь! Я тебя до` смерти заебу!
-Жуй!!! - Ариец занес над Горшковым кулак и, увидев этот мальчишеский кулачок, Горшков вздрогнул, словно на него направили пистолет. Схватил зубами тряпку, зажевал тихо.
-Чё, как корова, жуешь! Быстрей!!
Горшков зажевал быстрее, но сейчас у него появилось выражение на лице. Он жевал, стараясь не чавкать, не видеть нас. Стараясь не плакать. Ему было стыдно. Я заметил его глаза, проблеск слезинок. Это не от хлорки, в нем ещё оставалось что-то человеческое.
В казармах его били за то, что он "не летает, как пуля" и "не шуршит, как жук". Били чуть ли не каждую ночь, все кто не брезгает, даже духи. Скоро Горшков научился работать с невероятной скоростью; казалось, он начал везде успевать, обслуживать до двадцати человек за день. Он стирал им подшивы, майки, носки, чистил автоматы, бляхи, сапоги, а сам ходил вечно грязный, небритый. Даже при его работоспособности ему не хватало времени хоть минуту уделить себе.
Через два месяца он начал хромать – его били по ногам, чтобы синяки не торчали. Ноги, слоновоподобные от побоев, не лезли в сапоги, и заживо гнили, даже ногти почернели и выпали. Эти ноги спасли его.
Построив роту по форме № 4, комбат осматривал внешний вид рядового состава. Среди чисто постиранной отглаженной шеренги вдруг - мятый воротник без подшивы. Но что было уж совсем возмутительно - над воротником выпячивался подбородок с щетинками. Комбат, используя силу крика, приказал " подбородку" немедленно выйти из строя. Горшков еле проковылял два шага вперед.
Комбат заулыбался:
-Симулянтишь мне, хромоножка?! В санчасть захотел - поваляться?! А ну-ко сымай кирзачи!
Исказив от боли лицо, с тяжким усилием Горшков стянул правый сапог...
Левый...
Увидев эти избитые, толстые от опухолей, гниюще синие, как у мертвеца, ноги, комбат в ужасе посмотрел на всех нас, застывших строем по стойке смирно. Человеческая стена стояла, молчала и краешком глаза подглядывала за ним....
На следующий день Мойдодыра перевели на постоянку в мед.изолятор - подлечится, и там же остаться в качестве кухонного рабочего.
Вскоре его ноги зажили, лицо пополнело, разрумянилось. Животная покорность, боль, унижения, страх - всё прошло. Остались лишь несчастные глаза человека.
–>   Отзывы (10)

Старик и Машка
09-Jan-07 11:20
Автор: *ai   Раздел: Проза

          Май плакал, испугавшись первой грозы и собственной дерзости. Капли стучали о стекло то настойчиво, то смиренно, будто просились в тепло ласкового дома. Белый шум дождя заполнял комнату, создавая ощущение покоя и тихой радости, когда так не хочется покидать уютный уголок. Кусты сирени, принимая удары, дрожали, будто проснувшиеся после долгого безмятежного сна. Вчера вечером они так и не отдали заветный цвет с пятью лепестками и желанье осталось внутри.

          Оно сидело в маленькой рыжей девчушке, рисующей за столом цветы простым карандашом.
          Звали её Вера, но называли Машкой. Одна из детских причуд. Когда однажды ей читали «Сказку про рыбака…» на словах «Не хочу быть столбовою дворянкою» девочка взяла отца за руку и тихо сказала:
- А я не хочу быть Верой…
На вопрос "Почему?" она объяснила, что чаще её зовут Верка мальчишки и девочки во дворе. Это грубо, а вот если бы её звали Маша. Даже Машка звучит ласково. Через несколько дней её так и называли. Это была первая победа личности. Приехав в деревню, для всей ребятни она уже была Машкой. Потом бабушка рассказала, что раньше у человека было два имени, и одно всегда скрывали от недобрых людей, чтобы не навлечь беды.

          Штрихуя лепестки последнего семицветика, она оглянулась на отца и весело улыбнулась.
- Ты опять считаешь свои счётки? Зачем ты это делаешь каждый день?
- Я не считаю, - послышался ответ, - я читаю себя. Если хочешь, научу, только по-другому. В древних буддийских монастырях ученикам давали такое задание. Нужно было из одного стакана перекапать пальцем в другой всю воду. Хочешь попробовать?
- А это трудно?
- Если думать о приятном: о том, что любишь или нравится, то - не очень. Неси…
Машка ловко спрыгнула со стула и принесла маленький стаканчик, каким продают специи на базарах. Там была вода. Ровно половина.
- Почему ты улыбаешься? - спросила она, - думаешь, у меня не получится?
- Нет, Маша, не думаю. Знаешь, мы с мамой почти всю жизнь спорим: стакан наполовину наполненный водой или пустой наполовину. Ты как думаешь?

          Машка немного постояла и побежала к раковине. Она открыла кран на всю мощь и наблюдала, как пузыристая струя шипела в стакане. Потом принесла полный стакан и важно заявила:

- Главное - это стакан! А воды в кране всегда полно. Я не люблю, когда вы спорите. Тогда вы похожи на старика и старуху.
- А ты – золотая рыбка?
- Нет, я - синее-синее море.
- А если воду отключат?
- Можно взять у соседей, - не задумываясь, протараторила она.
- У них тоже нет, - возразил отец.
- Тогда в колодце.
- В городе?
- Купить в магазине, сейчас есть большие бутылки!
- Магазин закрыт. Денег нет.
- Ну, тогда, только …

          Она выскочила за дверь и зачерпнула стаканом из кадки, стоявшей под водостоком. Вода была мутная с сероватым оттенком и плавающими черными крупинками.
- Ой, - удивлённо воскликнула Машка,- а где это небо запачкалось?
- На Земле, Маша. А знаешь, когда ты родилась, я действительно почувствовал себя стариком. Глубоким стариком. А давай, у меня тоже будет второе имя. Зови меня стариком, договорились?
- А «папа» будет твоё тайное имя? Ты чего-то боишься? – Машка погладила Старика по голове и заглянула в глаза. От детского взгляда можно скрыть ложь, но правду…

          Второй час Машка капала воду. Она старалась думать о приятном, о том, что любит… С каждой каплей стакан наполнялся цветами, котятами в лукошке, говорящими куклами, акварельными красками, мамиными пирогами, бубушкиными сказками, запахом сирени, папиными счётками, солнечными зайчиками соседских мальчишек, красивыми лицами, птичьми песнями, свечами на торте, даже мокрым носом телёнка Бяшки…

          С гордостью она поднесла стакан к Старику, который посмотрел на неё удивлёнными и тёплыми глазами, как смотришь на победителя, греясь его радостью. Он взял стакан в руки, немного подержал и выпил.
- Зачем ты выпил… мою любовь? Дашь мне счётки? Теперь я смогу…

          Глубокой ночью на кухне горел свет. Старик сидел за столом и капал.
Он старался, но кроме воспоминаний о Машке… Они были такими яркими, настоящими и живыми, что все остальные казались бледными призраками ушедшего прошлого.
- Странно, - подумал он, - что я смогу ей дать? Только вернуть её же любовь.

          Он вспомнил, как вчера они искали в сирени цветок с пятью лепестками, и Маша по большому секрету рассказала, что мечтает нарисовать такую картину, чтобы глядя на неё, можно было увидеть не только глазами, но и руками, носом и кожей. Как вот эту сирень, от запаха которой внутри становится легко и весело. А он, сколь не перебирал, не мог придумать ничего, кроме одного: пусть всё остаётся как есть. Обыденное, но искреннее желание.

          Утром на тумбочке у Машиной кровати стоял стакан с колодезной водой, а сверху плавал нежный пятилистник сирени.

          Старик уехал в город первым автобусом и, возвращаясь назад, сладко дремал, прижимая к груди пакет с акварельными красками и альбомом.

          К вечеру над его кроватью, закрывая оторвавшиеся обои, висел рисунок. В стеклянном цилиндре с сиреневой водой стоял цветик-семицветик с одним оторванным лепестком. А внизу неровная детская подпись «Спасиба за краски».
          Полный стакан любви, таинственной, как белый шум дождя.


–>   Отзывы (4)

Каменное солнце
06-Jan-07 13:41
Автор: *ai   Раздел: Проза

          Вечер опускался торжественно, словно сумерки в оперном театре. В шелест листьев иногда пробивался серебряный звон колокольчиков, играющих с легким ветерком. Старая деревянная беседка, похожая на маленькую пагоду, теряла краски, растворяясь в темноте. Издали доносились песни цикад да собачий лай, сопровождающий путника. По этой лающей эстафете можно было проследить весь путь прохожего и, даже, место его остановки. Лай стих. Во дворе напротив сначала зажёгся уличный фонарь, а после вспыхнули окна, расцвечивая убранство дома, пока невидимая рука не зашторила их. Резные ставни стали постепенно проявляться под уличной лампой, вокруг которой уже кружил хоровод мошкары и пара мотыльков.


          В беседке, на маленьком круглом столе в блюдце, с застывшими потёками , горела свеча, подрагивая язычком от легкого дыхания. Тени прыгали, и огненное гало, меняя форму, двигалось с ними в такт. Если долго смотреть на живое пламя, взгляд начинает растекаться и, кажется, что из глаз выплывают тёмные воздушные капли, растворяясь в ярком свете. Эти капли приходят из глубины. Они покрыты слоем бессмысленной пыли, заполняющей пространство памяти картинками, ощущениями и запахами, связанными в один образ узелками чувства и времени. Потянув за одну нить, можно извлечь целое событие…
          Чётки, отполированные годами, легко скользили вдоль подушки большого пальца. После каждой одиннадцатой бусины – одна разделяющая. Бусины…

          Янтарные камешки рассыпались по дощатому полу, а на руке осталась потемневшая от времени нитка. Мамины бусы. Подарок отца. Когда целое распадается на части, его становится больше. Свобода, полученная частью, сродни рождению. Как красиво они упали! Даже собирать не хочется. Ведь если их снова соединить, это будут совсем другие бусы. Но знать это будет только янтарь, нитка и рука. Солнце в камне, стрела времени и ладонь.

          Свеча медленно опускалась ближе к блюдцу. В окне напротив погас свет. Призрак детства растаял очередной каплей памяти. Сегодня он уже не просто понимал, а знал наверняка, что они рассыпались вовремя и неслучайно. Через полгода отец их оставил. Мама стала похожа на старую потертую нитку, смыслы с которой упали как янтарные бусины. По-детски, наивно пытаясь собрать всё воедино, он никак не мог найти последнюю. Он искал её, размазывая кулачками грязь и слёзы. Ему казалось, как только он найдёт и соберет бусы, отец вернётся, и всё будет по-прежнему: смех, снежные крепости, рыбалка, ночное…и янтарное солнце на любимой маминой шее.

          Он нашёл её сегодня. Сорок с лишним лет спустя, когда доставал из погреба банку с грибами. Яркий фонарик, привезённый в подарок из очередной командировки, светил как прожектор, и янтарная кроха, проскрипев по стеклу и освобождаясь от трёхлитрового пресса, полоснула по сердцу.
Спрятав её в задний карман, он поднялся, пытаясь не смотреть матери в лицо. За прошедшие годы столько вины и обид он выместил на эту бусину, что она должна была почернеть и пропасть навсегда. Но, ни время, ни земляной пол, ни его эмоции не смогли запачкать янтарное солнце.

          Перебирая в беседке чётки, и выпуская на волю тёмные капли, он увидел себя янтарной бусиной, наполнявшей нить новыми смыслами, как мог и умел. И ему на миг показалось, что он перебирает рукой те самые бусы, которые ещё не успели просыпаться на пол.
          На следующий день над кисточкой чёток из гематита сверкала рыжая капля янтаря.
          Спустя год в старом доме звенел солнечный смех живой куклы и бархатный голос колыбельной песни. Одна Вера пела для другой, маленькой Веры.
          А через несколько лет, малышка будет долго искать рыжую бусину папиных чёток. Её найдёт бабушка и круг замкнётся. Вечер упадёт как тяжёлый бархатный занавес.
–>   Отзывы (4)

Эпистолярная сага
04-Jan-07 10:39
Автор: makximus   Раздел: Проза
Письмо (зачеркнуто)

(Написал и подумал, что звучит с претензией на элиту. Поэтому прошу читать, как

«вкрапления в вязь повествования».)



Практическая ценность безумия более чем сомнительна. Но в схождении разума в бездну самого себя есть и приятные стороны. Как, например, новый вкус давно наскучивших предметов. Забавно ощущать на языке солоноватый привкус вишневой косточки. Да и, кроме этого, радует некоторая исключительность и неординарность, ибо, что бы не утверждали истории болезней – путь-то этот у каждого свой. К слову, я давеча гадал на шахматах. Бедный король – он остался один в окружении пешек. Судя по всему, запил от одиночества. Теперь гадаю – к чему все это выпало, да и староиндийскую кто ныне разыгрывает? Будь сосед в трезвой памяти – растолковал бы знаки. Я же путаюсь в этих символах. Мы с ним смешная пара. Он в здравом уме, я в трезвой памяти. Хожу из комнаты в комнату, нервничаю, смотрю подолгу в окна. Хотя есть надежда, что гадал я не на себя.
Кстати, листал книги и в итальянцах, единственном оставшимся томе «всемирной библиотеки», на странице Петрарки, нашел ромашку, подаренную вами. Сто лет не читал Петрарку. Восхитительно. Да и Данте, вы знаете, тоже чувствует меня и сопереживает. И другие, конечно. Но не так, как Петрарка. Ума не приложу, зачем я не продал и этот том. К чему мне их жалость, совершенно лишняя, ибо я доволен и своей судьбой, и сутью моего существования на третьем этаже, с которого если и прыгать – не разбиться? Помнится, я вплел высушенную ромашку в свою отросшую шевелюру и важно шествовал по квартире, пока цветок не рассыпался в мелкий мусор. Пришлось собирать его и посыпать этим своеобразным прахом голову. Прелестная женщина Мария – моя сиделка – страшно ругалась, когда чистила пол и пижаму. Она, увы, меня совершенно не понимает, но добрая, поэтому прощает мне это.
Она приходит сразу после ночных сиделок, которых я, честно говоря, не запоминаю совсем – уж как-то мелькают часто да без толка. А еще Мария замечательно читает книги. С безобразным выговором, совершенно без ударения и интонации. Вы бы слышали, как в её исполнении звучит Хармс. Я, уж простите за эту интимную подробность, похрюкиваю от удовольствия, когда слушаю. А вот сосед её совершенно не любит. Говорит, что у неё усы. Правда, глупость? Как можно обращать внимание на такую мелочь? Соседа извиняет лишь то, что ему никто не нравится, даже я. Он, знаете ли, странный. И совершенно бессмысленный. Мне иногда вообще кажется, что он галлюцинация.
И вообще жаль, что вы перестали стесняться меня и уже давно не заходите посплетничать о моих, все еще живущих вокруг вас, коллегах. Или о вас. Мне это было намного приятней. Я, понимая, теперь, когда вы точно уверены в своей невиновности, я становлюсь смешным и неуклюжим безумцем, недостойным внимания. Но все равно мне очень жаль.
Простите олуха, что это я все о себе, да о себе. Давайте я расскажу о вас? Мне немножко страшно доверять бумаге эти тайны, но, даст Бог, ветер будет милостив к ней и вымочит написанное в какой-то луже. Скажу – вы счастливы! Вы давно выбросили тот убогий голубенький шарфик, а шерстяное пальто спрятали в шкаф. И гуляете под мягким и теплым дождиком без зонта. У вас заманчиво стучат каблучки, у вас духи и, пусть простят меня циники, – маникюр. Я говорил, что гадал на шахматах? Вы там тоже прекрасны.

Вы там удивительно свободны и вас совершенно не донимают муки обязательств. Даже, как всегда по дороге домой, у седого зеленщика, который держит лавку. Лавка наполнена гнилостным запахом, полученным в наследство от предыдущего хозяина, который держал рыбный магазин. Но никому это не мешает. Вы не станете отвергать его мелочных комплиментов, а, верные своей красоте, улыбнетесь в ответ. И не станет от этого вас меньше. Жаль только, что зеленщик по глупости не оценит, что его стало больше, и пойдет тратить подаренное вами на комплименты другим женщинам. Вы же с помидорами и огурцами в черной сетке, зайдете еще в магазин за сигаретами и купите две пачки на ночь и, может быть, на утро. А потом по шумной и склочной железной лестнице с проржавленными временем ступенями, подниметесь к себе на пятый, в вашу любимую и гостеприимную каморку, по какому-то недоразумению разрезанную стеной на две части-комнаты, и с бездарно пришитыми к ним кухней и балконом. Я, помнится, когда-то бывал у вас и оставил в подарок картину одного художника, который предпочитал (а может и до сих пор предпочитает) писать на холсте портреты незнакомцев крупными мазками с каким-то нелепым колером, который, видимо, путал с колоритом. На ней изображен один ваш искрений друг. Я когда увидел эту картину на одном из тех безумных развалов живописи в горсаду, над которыми мы очень часто насмехались, не смог удержаться и купил портрет вопреки принципу моему не покупать банальности. Вы тогда еще долго смеялись над моим синим лбом и черным носом на портрете и никак не могли поверить, что сходство совершенно случайное. Так вот, этот портрет, по-варварски, скотчем, прилепленный к стене, встретит вас на кухне. Вы ему кивнете и станете готовить ужин.

Ужинаете, освободившись от условностей – салатом. Мелко нарезаете помидоры, срезаете с огурцов шкурку и шинкуете их, добавляете болгарского перца, сулугуни и кусочки маслин из жестянки. Бросаете туда черный перец и какие-то еще незнакомые мне специи, и заливаете оливковым маслом. По телевизору, как всегда, наворачивают круги бесконечные телесериалы. С тарелкой в руке вы сядете в кресло и, побранив себя за небрежность, проявленную в еде, под звуки голосов, путающихся в бессвязном сюжете, начнете есть. Дело в том, что вы счастливы. Уже который день, а может даже месяц.

В детстве вы представляли счастье как нечто осязаемое и огромное. Нечто такое, что должно обрушиться однажды на вас и погрести под собою, наделив тем самым чем-то ценным. Может, даже волшебством наполнить. А теперь в тишине пустой квартиры к вам приходит счастье. Вот так просто и даже обыденно село рядом, взяло вас за руку, прикоснулось к вашей холодной коже. Вам осталось только с силой выдохнуть воздух, завернуться в старый плед и заснуть. И целыми днями теперь думать, что счастье таким и должно быть. Вы гуляете с ним по городу, бываете в магазинах, врываетесь на работу и тихо сидите дома в кресле под бра, читаете вашего любимого Булгакова или воображаете будто смотрите телевизор.

Закончив ужин, вы оставите тарелку до утра на журнальном столике с хромированными ножками и выйдете на балкон. Может вы и замечали раньше, что вечерний воздух пахнет загадочно и волнительно, мешая в одну невообразимую кучу жаренные котлеты, вино, бензин и человеческий пот. Но только сегодня вы втянете этот невообразимый букет с наслаждением и без капли раздражения. И в этот момент наибольшего проникновения в мир с соседнего балкона услышите мужской голос:
– Не стоит вдыхать весь воздух! Оставьте человечеству.
Вы повернетесь и увидите странного брюнета с голубыми глазами, помещенного судьбой в скромный костюм серого цвета и белую рубашку. Для себя решите, что молод. Что послужило причинной для этой уверенности, сказать невозможно, лично мне кажется, что это очередная выходка счастья, стоящего у вас за спиной. В принципе, этот человек был до банального обычен, но две глубокие морщины, пересекающие почти весь его лоб, напомнили вам две трамвайные рельсы около той остановки, на которой я честно признался в собственном безумии и кардинальной невозможности во всех плоскостях, легшей между нами. Естественно, это знамение, решите вы и, улыбнувшись, ответите незнакомцу.
– Человечество слишком ненасытно, чтобы оставлять ему что-то, – вы улыбнетесь, – пусть уж лучше ему не хватит, и тогда возможно оно сдвинется с места и начнет думать.
Мужчина облокотится на перила и закурит.
– Вы жестоки. А как же дорогие вам люди? Может не хватить именно им. И что же, вы готовы пожертвовать любимым, родителями, детьми, принеся их в жертву вечернему аромату?
– У меня нет близких людей, – ответите вы.
Аркадия, вы всегда были максималисткой и революционеркой, и мне очень прискорбно, что мою теплую дружбу вы отбрасываете без сожалений.
– К тому же я слишком счастлива, чтобы думать об этом.
Мужчина выпустит дымок.
– Разве можно быть счастливой в одиночестве? – спросит он.
– Только в одиночестве и можно. Рядом с другими людьми мы всегда будем несчастливы. Счастье же одно, а так его придется делить как минимум на двоих. Будет хорошо, если участников этого общего счастья будете выбирать вы. А ведь всегда рядом полно людей, которые готовы, как пиявки, присосаться к вашему счастью без вашего разрешения, или даже увести его целиком. О! Если б вы знали, каких трудов мне стоило приманить счастье обратно.
– Долго?
– И долго, и нудно, – вы посмотрите на небо. Там в легкой дремоте у самого края горизонта застыли облака. И вдруг неожиданно для самой себя рассмеетесь. А потом посмотрите на незнакомца.
– Вам не кажется, что ситуация немного абсурдна?
– Почему же? – заинтересовавшись, произнесет он.
– Ну, как же? Мы с вами, почти под крышей, а значит совсем недалеко от неба, стоя на соседних балконах, ведем глупые разговоры о счастье.
– И что же в этом абсурдного? Люди любят общаться друг с другом, – ответит мужчина, – порой выбирая самые необыкновенные места.
Вы опять улыбнетесь и достанете из халата сигареты. Закурите и станете пускать дымок в небо, видимо в надежде, что он присоединится к другим дымкам и где-то там высоко они собьются в огромную тучу, которая прольется черным дождем и смоет… Вы знаете наверняка, что она должна смыть. Мне же почему-то совсем не хочется в это верить.
– Мы говорили о счастье, – продолжит он.
– А разве вам недостаточно уже сказанного? – спросите вы.
– Чудовищно мало! – скажет он. – Просто невозможно мало. Вы меня интригуете: к вам заходит счастье, а вы не хотите им делиться. К тому же, раз оно к вам зашло теперь, значит покидало, не правда ли?
– Вы очаровательно наглы, – и признаетесь, – мне это нравится.
Мужчина пожмет плечами.
– Я журналист. Мы предпочитаем быть прямолинейными. Иначе не впишемся в свои заветные две колонки и редактор все равно вырежет наше признание. Можно даже поспорить – это будут лучшие куски.
– Редактор глуп?
– Ну что вы! Он справедлив, как ваше счастье. Зачем обижать кого-то, подавая вместо привычных куриных ножек перепелок? Во-первых, могут обидеться другие повара. А во-вторых, потребитель может не сообразить, решив, что его кидают. Потребители всегда ищут какой-то подвох.
– Понятно. А почему же мое счастье справедливо?
– Оно нашло очень красивый объект применения себя.
Вы улыбнулись той особой улыбкой, то ли лукавой, то ли вызывающей, которой пытались обучить меня все годы нашего знакомства. Жаль только, что моя дремучая бестолковость не позволила усвоить эти нехитрые уроки. Вы тихо, почти на границе возможности услышать, скажете:
– Ну, вот вы уже сыплете комплиментами, словно какой-то неумелый герой французского романа. Века этак девятнадцатого, – атакуете вы.
– Наверное, я еще более неумел, чем они – комплименты надо было говорить сразу, – перейдет в контратаку ваш собеседник.
– Думаете, это помогло бы? – не захотите сдаваться вы.
– Совершенно не думаю об этом. Просто иногда приятно, вопреки привычной и профессиональной обязанности лгать, вдруг сказать правду…
– Особенно... – прервете вы его иронично, но он, не сбиваясь, продолжит:
– …когда за это ничего не будет, что поверьте, в данном случае, скорее наказание.
В любом повествовании линия действий всегда подходит вплотную к некой черте, можно даже сказать границе, за которой происходит путаница, способная как придать сюжету дополнительную энергию, так и разбить все, разместив каждый отдельный осколок на причитающееся ему место. В мое письмо это перекочевало из жизни, которая, как известно, лучшая сочинительница сюжетов. По-крайней мере, самая популярная. Да вы и сами, Аркадия, всегда благодаря своей женской интуиции, чувствовали наступление этого момента. Правда, чаще всего ваш талант просыпался именно в жизни, а не при чтении толстых книг, но так как страницы моего письма – это тоже ваша жизнь, поэтому ничего удивительно в этом нет.
– Ну почему же ничего? – скажете вы и бросите окурок вниз, – не откажетесь, если я предложу вам кофе?
– Это было бы чудесно. Кофе это как раз то, что мне сейчас необходимо. Но разрешите мне поинтересоваться?
Вы притворно рассердитесь.
– Если вы хотите узнать – не отравлю ли я вас, то, конечно же, это в моих планах. Но сначала я выведаю все ваши секреты.
Он поднимет правую руку, будто сдаваясь вашему праву травить и пытать его.
– Ну что вы! – торопливо промолвит он.– Я не настолько талантлив, чтобы придумывать такие интересные вещи. Я просто хочу вам сказать, что как-то некрасиво ходить в гости не представившись. Меня зовут Аркадий, а вас?
Вам захочется в который раз за этот вечер улыбнуться. Но вместо этого тихо произнесете:
– Аркадия…
– У вас замечательное имя, – улыбнувшись, скажет он, – Можно, прекрасная Аркадия, зайти в гости?
– Я же уже пригласила вас. Сейчас поставлю кофе. Вам хватит пяти минут дойти?
– Мне хватит пары секунд. Отойдите.
«Неужели он прыгнет?» – подумаете вы. Вы, безусловно разумная и ответственная, но даже вам нравится, когда мужчины совершают легкие безумства в вашу честь. И пусть расстояние всего полтора метра и прыжок смог бы осилить, наверное, любой, но сам факт. Вы отойдете. Аркадий же действительно решит прыгать. Он ловко заберется на перила балкона, умело балансируя, и прыгнет. Вы ахнете. Он же приземлиться рядом с вами и, будто удерживаясь от падения («обманщик!» – воскликнете мысленно вы), обнимет вас. Вы замрете. Должно быть, счастье тоже замрет, разглядывая мужчину. Вряд ли я буду честен, если скажу, что считал мгновения этого объятия. Оно просто затянулось. А в тот момент, когда вы попытаетесь отстраниться, Аркадий неожиданно поцелует вас.
Ах, Аркадия, Аркадия! Я совсем не хочу осуждать вас. Или обижаться. Я скорбный житель третьего этажа. В моем окне не живет солнце, не обитают птицы. Только ветка редкой в наших краях груши одиноко просится прорасти через форточку в кабинет. Все мною сказано. Все мной сочтено. И дни мои – долгие и пустые дни жалкого безумца, которому более чем достаточно общества унылой сиделки (две их, три, без разницы) и тех счастливо нераспроданных книг. Есть ли рядом со мной место? – спрашивали вы при прощании. Место, место, место – вторили вам трамваи, проносящееся мимо нас. Все сожрало безумие, – ответил я вам. Простите меня. Я по нашей всегдашней людской привычке думал только о себе. Да вокруг меня ничто не могло вытеснить хаос разума. Но я позволил себе забыть о вас. Хорошо еще, что пустоту, оставшуюся после меня, заполнило счастье, а не… не хочется даже думать о другом, которое тоже всегда требует, чтобы его впустили.
Вы оторветесь друг от друга.
– Кофе, – прошепчете вы.
– Кофе, – согласится Аркадий и выпустит вас.
У вас будут дрожать руки. Вы положете себе три ложки сахара вместо одной и не заметите этого. Кофе не убежит, хотя вы приложите все усилия. Чтобы хоть как-то успокоиться, вы спросите:
– Ва… тебе нравится работать журналистом?
Он пожмет плечами.
– Когда-то казалось интересным… Теперь… Я же и журналистом не работаю в общем-то. Я выдумщик. Креативщик… а не журналист. Журналист работает с фактами. Он жрет их и бродит между них. Мне всего этого не надо. Я беру мысль и облекаю её - обрекаю! - в факты. Фактов-то вокруг море… Берешь валяющееся без толку и пришиваешь его к мысли. Крепко, как только позволяет фантазия. И в печать.
Вы разольете кофе по чашкам, поставите их на стол, подойдете к Аркадию и положите ему руки на плечи.
– Так ты обманщик, – с улыбкой промолвите вы. – а меня ты сейчас не обманываешь?
– А что говорит твое счастье?
– Оно молчаливо. Только ходит туда-сюда.
– Думаю, не обманываю.
– Честно так думаешь?
– Да.
– Это хорошо. А о чем сейчас ты выдумываешь? Не секрет? – спросите вы и сядете ему на колени.
– Сейчас… На самом деле это не должна быть выдумка. На этот раз есть факт. И задание – посмаковать его.
Вы прижметесь к Аркадию.
– Интригующе, – прошепчете.
– Хотите расскажу?
– А зачем же мне было спрашивать, если я не хотела бы услышать историю.
– Резонно. Пропал человек. Уважаемый человек, серьезный, важный и старый. Был-был себе, а однажды ночью его не стало. Как будто и не было никогда. Поужинал в любимом ресторанчике, вышел в сумерки и в этих сумерках исчез. А так как человек не простой, многими регалиями отмеченный, пропажа взволновала общественность. Сейчас, знаешь ли, на власть принято пенять в таких сомнительных случаях. Я, честно говоря, тоже власть подозреваю, поэтому, когда редактор поручил мне расследование – не удивился. Кому, как не мне, поручать придумывать версии, не имеющие оснований, тем более, если текущий момент требует, чтобы правда так никогда и не… что там обычно делает правда?
– Всплывает, – скажете вы.
– Фу! – воскликнет он, – мы же с вами из приморского города и знаем, что всплывает.
Вы рассмеетесь.
– И что же ты напишешь? – спросите вы.
– Не знаю еще. Хочу написать правду.
Вы проведете рукой по его волосам.
– Правду? Даже если она не нужна вашему редактору?
– Она нужна мне, – скажет он и покраснеет. Вы почему-то огорчитесь. Вернее, как это – почему-то? Вам станет обидно, что не ваши поцелуи заставили краснеть, а какая-то правда…
– Зачем, – шепотом произнесете вы, – Аркадий, зачем тебе правда? Ты капризный?
– Будем считать это кризисом среднего возраста…
– Не обижайся. Просто если тебе действительно нужна правда, я знаю, кто тебе может помочь.
– Ведьма. Или колдун.
– Да нет, один мой знакомый сумасшедший, – скажите вы и наполните мое сердце радостью.
– Буйный?
– Милый.
– И видит будущее, прошлое и настоящее?
– Совершенно не важно, что он видит. Я все рассажу вам завтра. А теперь поцелуйте меня. Самое время начать целоваться – закат…

А за окном действительно недолгим паводком разольется закат. Но это не имеет никого отношения к моему письму, ведь расписание наших жизней совсем не зависит от него. Вот у меня все укладывается в циклы, между взлетами и падениями мысли, которой мешают сиделки и сосед. И редко-редко ночь – действительно то, за что мы её принимаем. Правда, это тоже своего рода сумасшествие…


Засим прошу быть снисходительным и не читать эту чушь,
Ваш старый и определенно грустящий друг.
–>   Отзывы (3)

Синдром Приобретённого Патриотизма. Часть4
03-Jan-07 22:11
Автор: Матвей Станиславский   Раздел: Проза
СПП

4.

Мы не будем темнить, если скажем прямо, что над красногвардейцем нависла очень серьёзная опасность, и это вполне закономерно, ведь поведение Розенгауза не раз давало понять, насколько это сложный и неуравновешенный человек, способный предпринять самые крайние меры, дабы упразднить любые проявления несправедливости, касающиеся его неординарной личности. Именно поэтому в ходе дальнейшего нашего повествования, мы попытаемся всячески это подтвердить, не забыв, конечно, удовлетворить интерес читателя, у которого и так наверняка уже назрел ряд вопросов.
А дальше происходило вот что:
Розенгауз окончательно перестал быть тем, кем нам доводилось его видеть. Теперь он не просто вспылил, теперь он взорвался, подобно атомной бомбе ( это если с нашим временем соотносить), и это было настолько очевидным, что не могло бросить и тени сомнения на достоверность происходящего.
-- Да я тебя на лоскуты порву, щенок! Да я тебя… Да как смеешь ты, рожа нахальная, дурить меня, а? Ты что позволяешь себе ваще? – Розенгауз разозлился не на шутку, его налитые кровью глаза могли сейчас сказать о многом, а рот капитана исказился в припадочном узоре, незамедлительно придавшем Джону некое подобие сорвавшегося с цепи пса. Он продолжал:
-- Ты что же думаешь, я совсем дурак? Да? Ты мухлюешь, сука, а я не вижу ни хера? Ты так думаешь? Так?
Alex посчитал нужным немедленно оправдаться, пока не стало совсем поздно:
-- Да вы что, товарищ капитан? Я не мухлевал, я не мухлевал!
-- Что? Что? Ты не мухлевал?
-- Я клянусь! Клянусь! Я не делал этого! Да что ж это такое…
-- Щенок! Ах ты щенок позорный!
-- Не трогайте меня! Не трогайте!
-- А ну иди сюда! Сюда, я сказал!
Alex, повинуясь инстинкту самосохранения, стал отчаянно отползать по полу назад, Розенгауз же постепенно вставал на ноги.
-- Сюда! Сюда! – орал он.
-- Я не в чём не виноват! Товарищ… Товарищ капитан! – вылупив на озверевшего в конец Розенгауза свои зенки, дрожащим и захлёбывающимся голосом клокотал Alex, всё при этом продолжая ползти, пока не упёрся спиной в койку.
Розенгауз уже подходил к нему, медленно но верно, не спеша вынимая в который раз уже свой незабвенный револьвер.
-- Убьёт! Точно убьёт, -- пропищал один из бойцов.
-- Нет! Что вы делаете? Не надо, товарищ капитан!
На лице Джона отобразилось недоумение: -- Не надо? Не надо, ты сказал? Едрён-батон, да я тебя щас в землю зарою, скотина!
Alex сжался что было мочи в железный скелет койки: -- Пожалуйста! Пожалуйста! Не трогайте меня! Я всё вам отдам! Отдам!
Подойдя, Розенгауз наклонился над бойцом, в его глазах продолжал отражаться всё тот же вопрос: -- Отдашь? А что ты мне отдашь?
-- Деньги ваши отдам! Все-все! С кошельком вместе! И часы забирайте! Не нужны… не нужны они мне… только .. только не надо…
- А ты что же, позорник, считаешь, что они твои по праву?
-- Нет! Нет!
Неожиданно Розенгауз приткнул холодное дуло своего нагана ко лбу бойца, да так сильно, что тот ударился затылком о ножку койки. Джон с заметным интересом наблюдал за реакцией солдата, но, я думаю, описывать её вам будет излишне.
-- А чего это ты такой напуганный? – словно насмехаясь, спросил вдруг Джон. – Что, помереть боишься? Сука! Чего ж ты раньше не боялся, чего ж ты, сволочь, в бой тогда первым шёл и ни хрена тебе страшно не было, а? Чего ж под пули лез? Объясни мне! Объясни, чёрт тебя подери!
Alex почувствовал, как холодный пот струится по его щеке, страх сковал напрочь все части его бренного тела, но тем не менее, он, всё же приложив всевозможные усилия, заставил выдавить из себя слова оправдания: -- Товарищ капитан… ну как же? Мы же все… мы же все… -- он оглядел перепуганных солдат растерянным взором, -- Мы же все за революцию… За дело… Как вы… Как вы сами сказали… Мы же за дело…
В ответ на эти, казалось бы, весьма убедительные доводы Розенгауз повёл себя непозволительно странно: -- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! За революцию? За революцию, ты сказал? Да что ты вообще знаешь про всю эту хуйню?! – от Розенгауза повеяло шизофренической прохладой. – Ради чего, скажи ты мне, свою жопу в огонь посылаешь? Ради какой великой цели? Ты, мудак, задумывался хотя бы раз, что это тебе даст, а? Задумывался, кому твой сраный подвиг нужен и это твоё геройство с ним вместе взятое? Нет? А я тебе скажу, кретин, что всё это на хуй никому не нужно! Что, думаешь родина у тебя в долгу теперь, да? Думаешь, дадут тебе красную звёздочку и до конца жизни своей грёбанной героем ходить будешь? Так? Баран ты недорезанный, да вас всех за дегенератов держат, а вы идиоты ведётесь как последние придурки! Вашу жопу на мыло пускают, а вы радуетесь! Чему? Чему, скажите мне? Я же вас всех от смерти спасти хочу, я вам помочь хочу, а вы всё только портите! Ещё наёбывать меня вздумали! Да вы говна куска не стоите, поймите это! Вас всех перебьют как тараканов и хуй кто вспомнит потом, что вы вообще существовали, а знаете почему? Да потому что никому до вас дела нет, вы ничтожество в глазах истории, вы пыль под ногами властьимущих! И к чёрту народность! Ваши имена будут читать разве что на похоронах, если конечно вам повезет ещё и вы их удостоитесь! Ясно вам? Запомните это, остолопы. Запомните! – с этими словами Джон обращался уже ко всем.
Такая пламенная речь не могла не вызвать определённого настроения в умах наблюдавших всю картину солдат. Никто не мог понять, что случилось с их капитаном, а именно, как он, буквально несколько часов назад хваливший их за успешное окончание боя, теперь выдаёт совершенно противоположные аргументы.
-- Не-е-е-ет! – раздался неожиданно чей-то пронзительный крик, и все механически повернулись к месту, откуда он исходил.
Кричал Бачило. Он всё это время спал, но , видимо, более чем громкие реплики Розенгауза заставили его проснуться. Грум сидел на своей койке, весь взъёрошенный и красный, слёзы снова украшали его гладко выбритые ланиты, но не это стоило сейчас принимать во внимание. К его виску был приставлен наган, который держала ЕГО собственная рука.
--- Нееееет! Ну почему? Ну почему? Боже мой! – солдат взвёл курок.
-- Стой! – раздался крик из уст Розенгауза, -- Ты что задумал, твою мать?!
Бачило был безучастен.
-- Опусти пушку!
-- Нет! Я.. Нет!.. нет!. – Бачило словно боролся сам с собой, слова давались ему трудно, губы надрывались от плача.
-- Опусти пушку, это приказ! – Розенгауз сделал шаг навстречу ему.
-- А-а-а-а-а! – издал Грум что-то вроде воя, Джон отчётливо увидел, как его палец напрягся над курком.
-- Одумайся, едрёны батоны! – Джон попытался подбежать к нему. Он смог схватить солдата за руку, но отвести её от виска оказалось не так-то просто, Бачило стал сопротивляться, причём довольно основательно. Раздался выстрел. Пуля, отрекошетив от стены, пробила потолок и ушла в небо. Бачило изо всех сил пытался опять подвести дуло к своей голове, Розенгауз изо всех сил не давал ему этого сделать.
-- Да помогите мне кто- нибудь! – в порыве борьбы выпалил Джон.
Alex в это время вскочил на ноги. Однако все находились в таком ступоре, что никто не попытался даже пошевелиться. Бачило продолжал сопротивление, пустив в ход зубы, он кусался и царапался, отпихивая при этом навалившегося на него капитана ногами.
-- Прекрати! Прекрати, сволочь – шипел сквозь зубы, терпя невыносимую боль, Джон.
Тут Розенгауз наконец заметил, что на ноге Бачилы краснеет его любимый носок. Джон, окончательно выбившийся из сил, попытался всё же стянуть его с неродивого мальчугана, но это ему не удавалось.
-- Да что вы стоите, едрёны-батоны… помогите… -- продолжал звать на помощь Джон.
Внезапно Ник Конопатенко кинулся на подмогу.
-- Держи его… За носок… За носок хватай…
Теперь уже вдвоём они стали всячески успокаивать в конец свихнувшегося Бачилу. Но тот и не думал униматься. Он брыкался, как жеребец, Конопатенко с большущим трудом умудрился всё же схватить его за ногу.
-- Стягивай! Стягивай! – приказывал между тем Розенгауз.
Вцепившись в это бедовое шерстяное изделие, Конопатенко стал что есть силы тянуть его вниз с ноги, Розенгауз занимался отбиранием пистолета, Бачило вопил: -- Зачем? Зачем? Отпустите! Отпустите меня!
-- Заткнись!
-- Отпустите! Дайте мне умереть! Зачем я? Зачем всё это?!
-- Тяни носок! Быстрее!
Конопатенко , конечно, тянул, да вот только нога Бачилы постоянно дёргалась из стороны в сторону, заставляя Ника повторять всем телом её хаотические движения. Но он не сдавался, держался до последнего, тем более, что потихоньку у него стало получаться. Розенгауз тоже был поглощён своим делом, он выламывал руки Груму, всячески препятствуя их опрометчивому применению в данной ситуации.
И всё же Конопатенко удалось, в конце концов, совершить этот поистине героический поступок: носок был благополучно снят с ноги извивающегося Бачилы. Розенгауз сразу же без труда отобрал у него револьвер.
-- Ты что делаешь, твою мать, а?! – с этими словами капитан обрушился на бедного Грума, но тот находился в такой дезориентации, что лишь хлопал глазами, как поруганный первоклашка.
-- Я? Я? А что… ничего.. А что я?
-- На! – Розенгауз вдруг с хорошего размаху врезал ему оплеуху.
-- Что это? За что? – схватившись за ошпаренную щёку, взвыл Бачило.
Розенгауз, ничего не отвечая, поднял носок, и, крепко сжимая его в руке, сказал:
-- Забудь про это, понял? Забудь, едрён-батон! – открыв дверь, Джон швырнул тряпку в темноту.
--- Не-е-е-е-ет! – Бачило, словно псих-одиночка вскочил на ноги и понёсся к открытой двери вагона и если бы не вовремя подоспевший Джон, точно бы сиганул вслед за объектом своего обожания.
Обхватив яростно сопротивляющегося бойца руками, Розенгауз повалил его на пол.
-- Нет! Нет! Нет! – сквозь слёзы рыдал Грум.
-- Успокойся! Успокойся, солдат! Всё! Всё, я сказал!
-- Ну за что? За что? – не унимался Грум.
-- Прекрати! Прекрати, это приказ!
С горем пополам Розенгауз успокоил-таки Грума, который в свою очередь снова разрыдался.
Тогда Розенгауз достал флягу со своим «Абсентом» и принялся насильно вливать его в рот неугомонному красногвардейцу. Бачило, кашляя и морщясь, с большой неохотой, делал мучительные для него глотки.
-- Вот так… Вот так…
Никто сейчас, конечно, не смог бы заметить, как Alex, осторожно взявшись за рукоять своего ружья, потихоньку вытянул его из-под своей койки. Также совершенно никто не обратил внимания на то, как солдат, ступая тихими, едва слышными шагами подошёл к Джону со спины, все были поглощены произошедшими событиями и вряд ли у кого возникла хоть малейшая догадка, что Alex не собирается оставлять всё как есть. А он именно об этом и думал, злоба и неумолимая обида не давали ему покоя. Боец решил действовать наверняка, хорошо размахнувшись, он обрушил на Розенгауза приклад своей винтовки, громко при этом выпустив воздух из лёгких. Джон, оглушённый диким ударом, повалился на бок, а затем, громко кряхтя и ругаясь, растянулся на полу, рядом со стремительно пьянеющим Бачилой.
-- Вяжите! Вяжите его, братцы! – во всю глотку заявил Alex и сам первым накинулся на лежащего без сознания Розенгауза. Стоило ли говорить, что солдаты не поспешили брать с него пример, ибо это было для них слишком неожиданным и отнюдь не логически закономерным происшествием. Пожалуй, только Конопатенко правильно понял своего товарища, и довольно быстро расстегнул и снял ремень со своих штанов.
Под всеобщее удивление и негодование Alex с Ником связали руки и ноги Розенгауза, потуже затянув их собственными ремнями. Капитан продолжал лежать на полу без сознания.

-- Нет, ну вы видели? Видели? Это что же такое было? Это как понимать? Что это за номер ваще? Сначала меня чуть не убил… Потом этого.. Бачилу вдруг спасать принялся. Что это за дребедень такая здесь происходит, кто-нибудь может мне объяснить? – это Alex, наконец, очухавшись от перенесенного им шока, выплескивал из себя сумбурно сбившиеся в нём эмоции. Бойцы, лишь почёсывая затылки, молча реагировали на бурные восклицания солдата.
-- Он чокнутый! Он точно больной на голову, я вам говорю! Это звездец какой-то! – Alex с трудом подбирал слова. – А этот? – он указал пальцем на неадекватого Грума. – Не, я так больше не играю. Вы как хотите, а я сваливаю отсюда, ну его на хрен, мне такое не нужно, чтобы меня мой собственный капитан прикончил! А за что? За то, что я у него честно в карты выйграл? Не-е… К чёрту…
-- Да подожди ты, -- запротестовал Конопатенко, -- Будь благоразумен, я тебя прошу. Он ведь тебя наверняка лишь припугнуть хотел, только и всего, осознаёшь?
-- Припугнуть? Да как бы не так! Я чуть со страха не помер, я в штаны чуть не насрал здесь, а ты мне припугнуть говоришь! А ты видел, какие у него глаза были? Видел?
-- Ты слишком возбуждён, я понимаю, психология вещь не простая, однако…
-- Да что однако? Что однако? Едем неизвестно куда с четырьмя вагонами под замками и одним больным на голову начальником. Тут точно что-то не чисто, я с самого начала подозревал, с самого начала! – Alex не пытался скрыть своего нервного состояния.
-- Это неоспоримо, это чертовски неоспоримо, -- поддакивал ему Конопатенко.
-- Хм, ещё бы. А ты слышал, что он только что сказал??? Слышал?!
Конопатенко впал в откровенное замешательство, говорить ему стало непреодолимо трудно: -- Слы-шал. Слышал. Парадокс…
-- Не, он точно чокнутый. Чокнутый! – Alex не находил себе места, -- Не, так дальше нельзя. Нельзя, здесь что-то не то!
-- Это очевидно.
Alex сел на койку, взглянул на лежащего без движений Розенгауза, затем на распластавшегося рядом Бачилу, который к этому времени уже возымел более ухоженный и человеческий вид, но пока ничего не говорил, кроме нечленораздельного мычания и пыхтения. Гвардейцы же продолжали чесать репы.
-- Так, пацаны, я не успокоюсь, пока всего не узнаю, -- проговорил затем Alex отнюдь не без жизнеутверждающей интонации, -- Пора бы во всём разобраться. – Он встал и с решительным видом одёрнул ворот своей рубахи. – Кто со мной?
Понятное дело, ни на кого, кроме Конопатенко в этой ситуации рассчитывать было нельзя, да и он сам понимал это очень хорошо.
-- Ты, умник, пойдём со мной, -- даже как-то скомандовал ни с того ни с сего Alex, обращаясь, конечно, к Нику.
Конопатенко немного недоверительно взглянул на него:
-- Я… Я?
-- Ты!
Ответ Ника был более чем конкретный:
-- OK, Let`s go!
Вдвоём они, кинув лежать на полу связанного капитана с Грумом и плюнув на красногвардейцев, которые тем не менее, с явным интересом выслушали их диалог, направились в голову поезда. Их намерения состояли в том, чтобы добиться правды от Жменя, по их мнению, кто кто, а он уж точно должен был быть в курсе всего и просто обязан дать все сколь возможно вразумительные объяснения.
Надо ли говорить, что машинист опять потерял любую связь с реальностью. Мало того он не потрудился исполнить поручение Розенгауза не поить гвардейцев: те, вдрызг пьяные, тихонько спали в углу, причём под одним из них образовалась даже сомнительного цвета лужица. Сам Жмень с трудом вязал лыко ( если так можно выразиться) и встретил вошедших в царство паровоза людей с радостной улыбкой.
-- О-о-о-о! Привет, солдатики!
-- Маму так приветствовать будешь, -- огрызнулся Alex и тут же зарядил Жменю в морду.
Ничего не подозревающий машинист плюхнулся на одного из спящих солдат, из его носа хлынула кровь.
-- Ну что, водила, твою мать, допрыгался?!
Жмень ничего не успел ответить, как Alex, подскочив к нему и схватив за шманты, задал новый вопрос: -- Давай-ка, расскажи нам, куда это мы едем, голубчик!
Василий сразу же включил дурку: -- О чём это ты… Как куда… В Москву, знамо дело… Революцию вершить…-- он проговорил эти слова с откровенной злобой, сплёвывая сочившуюся кровь.
-- Революцию? Да как бы не так! Прощелыга подзаборный, слышал я, как вы к ней относитесь! Не води меня за нос, понял? Выкладывай, немедленно!
Жмень, туго соображая, отвечал: -- Да что выкладывать.. Что выкладывать тут, ей-богу… Я ж вам сказал…
-- Ах ты сволочуга, не бреши, понял?!! Что в вагонах? Что в вагонах, отвечай! Быстро!
Услышав вопрос, Жмень явно испугался, да и как могло быть иначе, ведь их главный с Розенгаузом секрет вот-вот мог открыться.
-- Я ничего не знаю! – с видом не понимающего о чём речь воскликнул он.
Тогда Alex выхватил из рук Конопатенко винтовку и приткнул её штыком к шее машиниста: -- Говори-и-и-и…
-- НЕ знаю! Не знаю я!
-- Подержи, -- передал Alex винтовку в руки Конопатенко и пока тот держал на прицеле ошарашенного машиниста, стал обыскивать Жменя.
-- Что ты ищешь? – поинтересовался между тем Ник.
-- Ключи, ключи от замков.
-- Может, они у капитана?
-- Где ключи? – очень злостно проорал прямо в лицо Жменю Alex.
Но тот лишь пробухтел что-то несуразное.
-- Так, будь с ним, глаз с него не спускай – почувствовав себя уже полновластным командиром приказал Alex Нику, -- Если начнёт чё мудрить – стреляй! Понял?
-- Ага!
Сам же Alex поспешил вернуться в вагон, где обескураженные солдаты очень живо обменивались своими пустопорожними мнениями.
Припав к лежащему капитану, Alex первым делом вынул у него из кармана револьвер, а потом уже приступил шарить по его одежде в поисках заветных ключей. Вскоре он был вознаграждён удачей.
-- Что происходит? – схватил его вдруг за руку Бачило.
-- Отвали!
-- Нет, я хочу знать! – пьяные глаза солдата искренне смотрели на раскрасневшееся лицо красногвардейца.
-- Ты хочешь знать, да? Я тоже вот хочу знать и сейчас узнаю, если ты не будешь мне мешать! – Alex резко выдернул свою руку из объятий Бачилы. После этого, звеня ключами, целенаправленно пошёл к двери, которая вела к следующему вагону.
Солдаты, как загипнотизированные, побежали вслед за ним.
В руке Alex держал связку ключей, которую он только что извлёк из кармана Розенгауза, но какой именно из них открывает замок, одиноко висящий на железной двери, ещё нужно было выяснить.
-- Сейчас… Сейчас мы всё узнаем… -- постоянно приговаривая себе под нос, истерично выпаливал Alex. Меняя один за одним ключи, он поочерёдно вставлял каждый из них в проржавевшую скважину, испытывая всё тот же знакомый до нельзя ему азарт. Красногвардейцы, стоящие за его спиной, с огромным любопытством следили за каждым его движением.
В эти секунды Розенгауз стал приходить в себя. Открыв глаза, он сразу попытался пошевелиться, но вдруг с удивлением обнаружил, что сделать это у него нет никакой возможности.
-- Едрён-батон… Вот уроды – только и смог выдавить из себя Джон. Отчаянно он стал дёргать своими связанными частями тела. – Вот козлы.
-- Товарищ капитан, товарищ капитан, что с вами? – еле ворочая язык, подполз к Розенгаузу Грум.
Джон сразу обратил на него внимание. Бойцу по причине излишней залитости было чрезмерно трудно разговаривать, но он всё же превозмогая ступор, овладевший им, буквально выколачивал из себя слова: -- Почему вы лежите? Почему … кто вас связал? Кто…
-- Неважно, Грум. Не важно. Сделай милость, развяжи меня. Побыстрей.—очень назидательно потребовал Розенгауз.
-- Развязать? Но как же? Вас же кто-то связал, значит … Так оно и надо.
-- Что? Да что ты плетёшь? Быстро освободи меня, это приказ!
Бачило и не думал. Он сказал: -- Приказ? Товарищ капитан, я не знаю что такое приказ. Я сам по себе, вот. Вы меня простите, но я никому не подчиняюсь и вам в том числе.
Услышанное повергло Розенгауза в ярость: -- Ты что городишь? Да я тебя под трибунал сдам! Развязывай немедля!
-- Нет, товарищ капитан, не буду. Вы, я думаю, этого заслужили. – и Грум как ни в чём не бывало, отвернувшись от Розенгауза на другой бок, захрапел сладким сном.
Джон просто потерял дар речи, чего- чего, а такого он никак не ожидал, но в любом случае он оставался далеко не в выигрышном положении.
А всё потому, что отчаянный Alex уже во всю орудовал связкой ключей во вспотевшей руке и ничто не могло воспрепятствовать ему, желание узнать правду было настолько сильным и неугасимым, что буквально разрывало солдата на части. Ключ за ключом беспрепятственно входил в скважину, скрежетал и скрипел под неистовым напором бойца, который уже к этому времени не отдавал себе отчёта в происходящем.
Наконец желанная цель была достигнута, рука уверенно провернула нехитрую систему замка, и он открылся. Alex, не колеблясь ни секунды, толкнул дверь от себя и то, что так жаждало его существо, предстало перед ним во всей своей красе. Нельзя забывать, что и остальные не побрезговали посмотреть, что же скрывал от них таинственный и непонятный Джон Розенгауз.
Красногвардейцы обступили дверной проем так плотно, что даже ненароком впихнули внутрь вагона, того, кто его открыл. Alex и сам не заметил, как оказался в нём.
-- Ну и что это за херня? – совершенно не понимая, словно обманутый и рассчитывающий на куда большую по скандальности находку, изрёк Alex, едва обвёл трепещущим взором содержимое вагона.
Вагон был доверху забит, нет, просто завален самым что ни на есть настоящим барахлом, о предназначении которого можно было лишь смутно догадываться. Разноцветные коврики и дорожки, всякие шарики и банты, шторы и торшеры в полной беспорядочности были нагромождены одна на другую. Сопровождали сию неисчерпаемую ничем картину абсолютно непонятно зачем стоящие по углам спальные кровати, подпёртые перинами самых различных размеров и видов, а подушки, которые всё-таки должны были лежать на этих кроватях, находились почему-то на полу, сложенные стопками чуть ли не до потолка, причём уже изрядно покрытые пылью. Ко всему прочему довершали всё это великолепие какие-то полусамодельные шкафчики из красного дерева, очень причудливой формы, которые тоже, как и всё здесь, пребывали в тотальной хаотичной беспорядочности. Нельзя не упомянуть и про настольные спальные светильники, и про красные абажуры с махровой каёмкой и ещё кой-какие предметы явно интимного характера. Великое-превеликое множество зеркал, от больших до малюсеньких также лежало здесь, и именно это, это и ничто другое, находилось в первом вагоне, секрет которого так неожиданно открыл для себя Alex вместе с красногвардейцами. Удивлению, прочно спаянному с разочарованием, не было предела. Ни у кого в голове не могло появиться не малейшей догадки, зацепки даже, чтобы хоть как-то объяснить увиденное, но, тем не менее, это являлось вещью крайне необходимой, так как никакой ожидаемой логической развязки не последовало, а всё только наоборот усугубилось до неизвестной крайности.
Alex, конечно, открыл рот чтобы, сказать какие-нибудь слова, но они вдруг неожиданно сгорели внутри него безвозвратным пламенем.
« Кто я и зачем я здесь, если не знаю всему этому цели и смысла, почему всё это здесь, со мной, почему я вместе с этим и оно со мной здесь? Куда я с этим и оно куда со мной? Где решение ему и ответ где? Не знаю… Не знаю я… Не понять этого… Нельзя понять и объяснить нельзя. Никто здесь рядом не скажет. Почему? Да не знает потому что. Или знает? Тогда где ответы на мои вопросы, где они? Смысл всего, где он? Пропал куда, не появился? Не захотел? Я один думаю над этим и не знаю, но ведь должен быть кто-то, кто знает, кто сделает так, чтобы я не терзался больше, чтобы свет пролился мне и жизнь моя разрешилась, судьба с нею тоже. Заодно. Чтобы узрел я, чтобы все узрели. Зачем я, и оно зачем. Всё это. Это всё. Что здесь, сейчас, со мною. Чтобы все поняли, увидели, познали все в один миг прекрасный и не мучались больше, и я чтоб спокоен был. Только ответ нужен. Один, навеки, настоящий, такой, какой надобно, какой разбудит мя и тя, и всех. Отпустит нас от плена, развеет ветром, заберёт от мира ненасытного. Вот такой нам нужен, такой, громогласный, красивый, чарующий и живой. Так где найти его только, где напиться им без остатка? Неясно! Не видно! Где искать утешения сердцу грешному, где молить прощения и избавления? Не слышу, не вижу… Тишина везде и спокойствие, грозное, беспросветное… Неуединённый я, несвободный, в тюрьме маюсь, хочу на волюшку, дык кто ж отпустити, кто разжалобит? Кто даст обет покаяния долгожданный?»
Мгновенное помутнение рассудка прошло так же быстро, как и началось. Всё завершилось очень быстро, едва взгляд не упал на яркую цветастую надпись, сделанную на куске погрызенного мышами картона. Сразу её и невозможно было заметить, даже несмотря на столь заметно выделяющуюся на всём фоне окраску, но Alex всё же наткнулся на неё после некоторого помешательства, которое внезапно одолело его.
На картонке было аккуратным и чётким почерком выведено « BORDELLE LA JOUN IZMAILOVICH». Тут же некоторые сомнения на предмет того, откуда взялась приписка «Измайлович» рассеялись, видимо, по какой-то причине зафиксированным осталось только отчество упомянутого гражданина, а это уже не имело само по себе какого-нибудь значения.
Первое слово, которое прочитал Alex на вышеупомянутой табличке, смутило его куда больше, чем всё остальное. Слово показалось ему до боли знакомым, ни раз слышанным в определенных кругах, но точного и логически сформулированного определения ему дать он не смог. Его разум тут же ринулся в бой со своими воспоминаниями, гвардеец возымел задумчивый вид, перебирая в своей голове всевозможные жизненные факты, надеясь всё же получить максимум полезной информации. Но, как он не старался, озарение к нему не приходило. Нужна была помощь. Однозначно…
« Я ищу, ищу, но не вижу. Как же оно там.. Борд.. Борде… Бордэ… Ах, нет! Нет! Не то! Всё не то! Что же оно значит? Что значит сие сокровенное слово? Конопатенко, вот кто мне поможет!»

–>

Ученик готов...
02-Jan-07 09:26
Автор: kaj   Раздел: Проза
          Эти слова, отпущенные на ветер в предрассветный час, исчезали, оставляя белую полосу как сверхзвуковой, кажущийся с земли бумажным оригами. Когда волнистый след таял, истончаясь и натягиваясь в невидимую леску облачного воздушного змея, Он слушал, как суетится пульс в ожидании неведомого.

          Он приходил сюда каждый год. Осенью. Деревья, отыгравшие летний водевиль, преображаясь на прощание, смиренно отпускали одежды на ещё теплую землю, укрывая собственные корни. Вмиг постаревшие листья готовились вернуть долги истокам ради клейких весенних почек. Межсезонье нравилось мудрым и неспешным возвращением к изначальной гармонии, течение которой не прерывается порогами разочарований и внутреннего неприятия. События спокойны в своей необратимости словно минутная стрелка инерционных часов. Пока движешься, время плывёт, но стоит уподобиться сфинксу, и она, созвучная ритму жизни, замирает, отрекаясь от времени вместе с тобой.

          Он по сей день так и не смог понять, было ли встречей то, что произошло в усыпанной листьями аллее. Его появление там было так же случайно, как встреча с двойником, и необычна, словно миг узнавания незнакомого ранее человека. Он в очередной раз ушёл из дома, места, не ставшего своим ни после многих лет, обещавших привыкание, ни памятью трогательных событий, оставшихся как зарубки роста на дверном косяке. Осёдлость и привязанность с детства не были его добродетелью. Диагнозом на всю жизнь прозвучали слова знакомого врача, который успокаивал родителей после очередных розыскных мероприятий – "синдром бродяжничества". Вспоминая разговоры деревенской бабки об успехах самогоноварения, он представлял себя мутной бражкой в почерневшей от вечной сырости бочке. Иногда хрустящей капустой, смиренно ждущей обеденной плахи. Непонятное слово «синдром», помесь сини и ипподрома, пугающее холодным и чопорным наукообразием, не оставляло шансов на излечение и звучало как приговор, опущенный круглой печатью на амбулаторную карту.

          Когда все форпосты и стоянки бродяжки были рассекречены, а мосты сожжены стараниями родителей, остался лишь один путь для отступления. Мальчик научился выпадать из реальности. Спасали книги. По-своему он любил и родителей, и то, что они высокопарно называли очагом. Но ощущение «чужой» преследовало, как неуловимый хвост играющего щенка.

          То, что для нормальных людей считалось счастливыми жизненными вехами: рождение, элитарное образование, престижная работа, удачное бракосочетание, своевременное потомство и беспроигрышный развод, в его системе ценностей располагалось в графе «подвиги». И хотя его натура щетинилась, как испуганный ёж, при появлении на горизонте очередной «вехи», она не могла оказаться сильнее того безразличия и внутреннего пацифизма, сосредоточенного в словесном конформизме «Хрен с вами, раз надо, так …»

          События детства странным образом расставляли ударения и знаки препинания на его попытках найти свой путь. Первый урок помрачения светлых намерений был получен в предновогодний день. Шестилетка, оставленный дома в долгожданном одиночестве, решил нарядить ёлку. С проворством обезьяны забравшись на высокие антресоли по пирамиде из кухонного стола и табуреток, он извлёк старый фанерный чемодан с искусственной целлулоидной красавицей, утопающей в гирляндах, игрушках и годовой пыли. Предвкушение рукотворного сюрприза для домашних и боязнь не успеть до их прихода придавали действу настроение волшебства – воздушно-бессознательного и чего-то Настоящего. Электрическая гирлянда не горела. Проверяя её включенной в розетку и дойдя до оголенных проводов, он замкнул собой цепь, став на несколько мгновений подобием лампочки и заводной игрушки на полу. Она билась под напряжением, благодаря которому вилка, наконец, выскочила из розетки, остановив смертельный танец. Руки были в белых волдырях, сознание медленно возвращалось, и первые слова, дрожащие в телефонную трубку: «…меня почти убило, приезжай…»

          Детство – это милосердие короткой памяти и беспощадность жесткого диска подсознания. Уже спустя несколько дней розетки перестали быть врагами. Только в глубину внутреннего мира упал якорь… желание радости другим через боль. Как тормоз и вечные оглядки - «А стоит ли?».

          Год спустя урок взаимоотношений школьному новобранцу с подачи классной преподнесли родители. Школьный друг из отстающей учебно-дисциплинарной группы был признан недостойным внимания и участия. Вето на дружбу. Для ребёнка предать близкого по шкурным интересам так же неестественно, как сделать обратное для многих взрослых. Бунт был нелепым по незнанию и дерзким по исполнению. Обрывки фраз о сведении счётов с жизнью через вскрытие вен остались двумя насечками на внешней стороне руки. Откуда знать в семь лет, каким консервным ножом и где открываются эти самые вены. Знание придёт гораздо позднее, как жирная точка той детской истории предотвращенного предательства.

          С тех пор мой герой усиленно осваивал внутреннюю подводную лодку, покидая поверхность реала по первому требованию души. Там были свои законы, где не нужно было приспосабливаться или кого-то прогибать. Невозможно было не знать, что тень, отбрасываемая деревом, может рассказать о нём едва ли не больше, чем оно само. Друзья там молчали, потому что понимали без слов и принимали самые невероятные выходки вместе с их последствиями. Там были любимые, которые не спорили за лидерство, а умудрялись любить не только его, но и друг друга. И все это казалось настолько реальным и естественным, что настоящее отошло на второй план и существовало лишь как досадная необходимость и несовершенство конструкции. Однажды пришло осознание, что пора наводить мосты между внешним и внутренним.

          Он сидел на скамейке в предрассветный час, наблюдая за хороводом осенних листьев. Один кленовый лист багряного оттенка упал рядом. Он взял его в руки и подумал: «Какой необычный цвет крови. Почти как тогда, в детстве. Только с тех пор оказалось, что самое страшное – предать самого себя. Разменяться на суету удобств и инстинктов, чужих фраз и привычных навязанных правил. Вот лист. Он тоже поступает как все. Но почему в этом нет ощущения навязчивости, обреченности, а только истина и мудрость? Чем люди отличаются от листьев?…»

          Эта была первая, еще неумелая попытка ступить на дорогу, ради которой, может, он и появился на свет. Где он только не искал её. Фотография. Психология. Живопись. Музыка.
          Багряный лист поселился в его любимой книге. Он стал главным героем художественной фотографии, натюрмортов, психологических этюдов.
          Со временем всё вернулось на круги своя. Книги. Своя реальность. Слово.

          Обычное, которым мы сорим, как семечками, забываем, как сон и изводим, как тараканов.

          И непостижимое! Он видел Слово, как живую и возможную реальность, создаваемую красками мысли на подвижном жизненном холсте. Он понимал, что сила собранных звуков несравнима ни с одной другой. Он чувствовал его дыхание и настроение, как радужные переливы мыльного пузыря, в кажущейся пустоте которого смысл и условия существования.

          Это новое пришло в осенний день и осталось почти единственной примиряющей нитью. Прошло немало лет. У него появились ученики, но он всегда смеялся и говорил, что им не повезло, потому что это сущая нелепица - быть учениками ученика.

          Осенние посиделки в аллее превратились в творческий ритуал, вроде чайной церемонии, и происходили в моменты зарождения нового словесного ребёнка. А Учитель…
Учитель к нему обязательно придёт, когда Ученик сам поверит в то, что он готов.
–>   Отзывы (4)

Две попытки воздушного шарика
25-Dec-06 11:11
Автор: makximus   Раздел: Проза


Как и любой книжный шкаф, мой не мог обойтись без существа вредного и самостоятельного. И хотя мне казалось, что одного меня достаточно, чтобы привносить на полки неразбериху, пластмассовая фея всегда находила возможность поучаствовать «толикой своего разумения» в общественной жизни. Причиной её поведения, скорее всего, стал сам факта покупки, как тогда казалось с целью оказания помощи одной несчастной кукле. Затея эта закончилась фиаско, и мы договорились, что она больше не будет размахивать своей пластмассовой палочкой. Но боевой характер постоянно (и безошибочно) заставлял её выныривать в самой гуще событий.
- Уважаемая фея! – обратился к ней я, - Мы же с вами помниться беседовали об ограничения вашего вмешательства в жизнь моего книжного шкафа.
- Ну что вы, ну что вы. Я хоть и не настоящая фея, но договоры соблюдать умею. Да и что я могу без своей палочки?
- Вам напомнить?
- Так я и не вмешивалась! - возмутилась она, - я давала советы. Это совершенно разные вещи.
- Хм, - усомнился я.
- Вы не справедливы! – с укором произнесла она.
Вот! Именно с обвинений в несправедливости все и началось. У меня некоторое время на книге греческих мифов лежал зеленый воздушный шарик. Прибывал он в некоторой бездеятельности и скуке, из-за чего увлекся чтением. За этим занятием его и застала фея.
– Несправедливо! – воскликнула она.
– Что? Что не справедливо? – спросил он.
– Как что? – удивилась фея, – Ты же настоящий воздушный шарик! И вместо того чтобы парить! Высоко! Под самым потолком! Валяешься как тряпка. Почему ты не там, - она ткнула пальцем в потолок.
– Хм, – задумчиво произнес шарик, - Хм, ты, наверное, права уважаемая фея. Но что-то мне говорит, должно быть внутренний голос, что если я прибываю в таком состоянии, значит в этом есть какая-то логика и первопричина.
Фея покачала головой и укоризненно спросила:
– Неужели воздушному шарику, гордому потомку орлов, по душе растительное существование на пыльной книге?
Книга обиженно кашлянула, но ничего не сказала, ибо они у меня вообще не разговорчивы. А шарик, отчего-то застеснялся.
– Ну не то, чтобы по душе. И не такое уж растительное, – пролепетал он.
– Так воспари же! Лети! Танцуй в потоках воздуха, будь самим собой. Не спорь с предназначеньем!
Покряхтел воздушный шарик да встал со своей удобной книжки. Осторожно подобрался к самому краю, заглянул за край и не то чтобы испугался, а так, совсем чуть-чуть, засомневался.
– Прости, уважаемая воздушная, тьфу, пластмассовая фея, а доводилась ли вам самой видеть, чтобы подобные мне – парили и, как вы говорите, летали?
– Сама нет, конечно, но ты можешь мне верить, иначе, почему ты – шарик – воздушный? Твое название, очевидно, указывает на твою принадлежность к воздуху. Так что не бойся, делай шаг! Становись Богом воздуха!
Опять покряхтел шарик, и так как лежал на греческой мифологии, а не на учебники физики, решился сделать шаг. Ему повезло что был он резиновый, не разбился, а просто обидно шмякнулся. В этот момент мне как раз и понадобился воздушный шарик. Подошел я к шкафу. Смотрю - лежит. Поднял его и спрашиваю.
– Ну что, воздушный шарик, полетаем?
– Хватит! – выкрикнул он, – налетался уже.
– Подожди, но ты же сделан специально, чтобы летать.
– Садисты! – прокричал он, – полеты не для меня. Верните на мифологию. Ну, пожалуйста. Пожалуйста!
Я развел руками, не понимая, что случилось. Рассказала все обиженная на фею книга. Пристыдил, насколько мог фею, но, к сожалению, уговорить шарик заняться полетами мне не удавалось. Что я не делал, и что не обещал.
– Кхм, – услышал я голос старого солдатика со второй полки, - разрешите обратиться?
– Конечно, разрешаю, – произнес я.
– Может воздушному шарику нужно объяснить, что первый полет был неудачным, из-за того, что он был функционально не готов.
– Не готов? – спросили мы с шариком хором.
– Насколько я помню свою боевую молодость и десантирование с балкона, перед тем как использовать воздушные шары, как транспортное средство – их надували.
– Надували? – воскликнул шарик.
– Ну, конечно! Надували, - хлопнул я себя по лбу.
– А может быть судьбой мне предназначено лежать на мифологии? – спросил шарик, но не сопротивлялся когда я взял его в руки.
– Я тебя положил – я тебя и надую! – сказал и, набрав в легкие воздух, начал.
Теперь воздушный шарик парит около люстры, в принципе довольный, только изредка просит вернуть на мифологию или хотя бы почитать вслух об Икаре.

Конец.
–>   Отзывы (3)

Дочка
23-Dec-06 16:16
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Этот человек знает всю мою неадекватность насквозь, и, не всегда легко её воспринимает, мы знакомы год и ему пора было бы уже привыкнуть к ней, но каждый раз придумывая что-то новое, я хочу удивлять, а он ужасается…

Сегодня идя к нему в гости, я купил бутылку мартини, набрал фруктов, колбасы, сыра, шоколадку - такой вот нехитрый набор двух гламурных особей мужского пола.

- Привет!
- Привет!
- Как дела? Как папа? Как кошка?
- Они в норме. Как у тебя?
- Терпимо.

Вот и все слова. Теперь можно гулять. Начало положено.

Наверное, он бы, более спокойней отнёсся к моим словам, скажем после третьего бокала «напитка ангелов», но я сделал ему предложение, поднимая первый:
- Артём у меня есть к тебе предложение.
- Говори.
- Я хочу, чтоб мы завели ребёнка.
- Что???!!!
- Ребёнка. Мы с тобой.
- Каким образом?
- Естественным Артёмка. Ну, как это обычно делается. Ты и я. Давай попробуем. Это будет так чудесно.
Артем в шоке роняет бокал на пол.
Я сохраняю невозмутимое спокойствие:
- Я хочу, чтоб это была девочка.
Артём сжимает зубы и, шипя, произносит
- Пошёл вон из моего дома!
- Я очень хочу, чтоб у нас была девочка, мы будем растить её, холить и лелеять, ни в чём ей не отказывать и в тоже самое время она всегда будет жить рядом с нами, мы никому её не отдадим, наша девочка, Артём, наша лапочка, я всегда мечтал о такой девочке и именно с тобой я хочу растить её, наш ребёнок, Артёмушка, наш и только наш, это так чудесно, не отказывай мне, пожалуйста, я должен себя в кого-то вкладывать, мне это так необходимо, ну, пожалуйста…
На моих глазах появляются слёзы.
- Урод! – тихо поизносит Артём и хватает меня за горло, - я сказал, пошёл вон из моего дома психопат!
Я, понимая, что это может быть последний шанс в моей жизни вообще что-либо сказать, хрипя, произношу:
- Я хочу, чтоб мы назвали нашу девочку Дружба…
Артём отпускает моё горло:
- Псих… настоящий псих… кретин…
Потом он улыбается и достаёт новый бокал, чтобы произнести тост в честь рождения нашей девочки, неповторимой, драгоценной…
–>   Отзывы (3)

Собачий суп
20-Dec-06 07:03
Автор: Uchilka   Раздел: Проза
СОБАЧИЙ СУП

Опять сгорел дотла собачий суп.

Прихожу домой, а собака безропотно фыркает носом в щель (хорошо, что год назад сосед спьяну дверью ошибся и обматерить было некому, пока доски расшибал пинками)...

Так. Немедленно: плиту выключить, кастрюлю огнедышащую — в ванну, окна настежь и бегом на улицу с собакой.

И так всегда. Куда ни ткнись — всё на нервах.

–>  Полный текст (18673 зн.)   Отзывы (5)

Любовь
19-Dec-06 01:22
Автор: Xallas   Раздел: Проза
Октябрь.

Они сидели за столом друг напротив друга и курили, гора окурков уже высилась в пепельнице рядом с бокалами пива. Батарея пустых бутылок сиротливо смотрела горлышками в потолок. Он худощавый, среднего роста брюнет, смотрел пьяными глазами на то, как она затягивается дешевой сигаретой. Дымом провонялась уже вся одежда и запах не проходил даже после стирки. Она в ответ глядела на него и молчала. "Странно", - сказал он, выпуская дым высоко под потолок. "Что странно?" - она удивленно поднимает бровь. "Смотрю на тебя, а думаю о смысле жизни". Она разочарованно машет рукой. "Ты псих", "Знаю!". Немой диалог продолжается. Они настолько разные, что просто теоретически не могут понять друг друга, они вообще не понимают, почему вместе. "Что ты во мне нашла?", она пожимает плечами, это ее любимый ответ на все вопросы, "А ты?". Плевок в угол комнаты. Она скептически покачивает головой, ей безразличен этот жест. Она докурила, потушила бычок в пепельнице, посмотрела на обшарпанные стены кухни, сладко потянулась, едва не мурлыча, как кошка и почти прошептала "Пойдем?". "Пойдем - отвечает он, вставая и обнимая ее за талию". Они уходят в спальню. Предательская мысль, мелькнула в голове и ушла "Может только поэтому мы вместе?".

Ноябрь.

Темно. Уже половина двенадцатого ночи. Телефонный звонок. Это она. Болит голова, говорить совсем неохота.
-- Алло...
-- Это я, - голос ее разносится в больной голове вселенской грустью. Его это не трогает, ему все равно.
-- Привет, как дела?
-- Нормально,- "ну-ну так я и поверил" - думает он, - приходи ко мне сегодня.
-- Не могу, - быстрый взгляд на часы, - я хочу повидаться с семьей, давно их не видел. - Это предлог, он просто не хочет видеть ее. Она понимает это.
-- Я-а-сно, - протягивает она, ей, наверное, сильно обидно. - а я для тебя совсем ничего не значу? - вопрос задан с наигранным равнодушием. Она просто физически чувствует, как он пожимает плечами.
-- А что ты можешь для меня значить?! - он уже начинал злиться на этот бесполезный разговор, хоть он только и начался, - я знаю тебя всего два месяца, жил раньше без тебя, проживу и дальше!
-- Да?
-- А ты как думала?! - вся желчь в вопросе-ответе.
-- Ладно, пока...
-- Спокойной ночи ... - гудки.
Он положил трубку. Какая-то новая тональность, новый оттенок боли попытался разломить череп. Он застонал. Сейчас он сделал то, чего думал никогда не сделает. Он почувствовал, что влюбился.

Декабрь.

Декабрь выдался холодным. После теплого ноября резко выпал снег, и теперь метель загоняла ледяные кристаллики прямо под воротник на голую шею. Ему наплевать. Горло болит невозможно. Сигаретный дым делает только хуже, но он упорно запихивает его себе в легкие.
Район старых хрущевок. Балконы зависли, словно мешки под глазами, еще запомнилась старая облезлая кошка и бомж на трубах. Он бы сам сейчас посидел там, замерз сильно, но теплое место занято. С ним всегда в жизни так. Бычок еще не успел долететь до земли, как вторая сигарета оказывается у него в зубах. Едва не прокусывая фильтр, дрожащими отмороженными пальцами подкуривает. Опять взгляд на балкон. Он сам не понимает, что хочет там увидеть - ее нет дома.
Она ушла с работы еще днем, якобы домой. Уже полночь, сотка молчит, и противный червяк ревности ест изнутри. Ему надо создать невыносимые условия, например, отравить организм никотином и тогда ему будет противно и он уйдет. Сжавшись в углу около подъезда в комок, засунув руки в рукава наподобие муфты и выкуривая -дцатую за сегодня сигарету он понимал, как глупо сейчас выглядит. Ну, придет она, и что он ей скажет? Устроит скандал? Как будто ей есть до этого дело, ведь она наверняка придет пьяная. С другой стороны ждать столько и не дождаться глупо. Она придет и увидит, как он ее любит, столько ждал. "Ей похуй!" - шепчет разум. "А вдруг нет?" - соблазняет еще какая-то сука внутри, даже отдаленно на разум не похожая.
Он не дождался. Выкинул пустую пачку и на деревянных ногах пошел домой, по дороге поскользнулся и, долго не вставая, смотрел на звезды. Метель кончилась, и их было видно как никогда. Он понял, что ждал не напрасно - такую красоту он давно не видел. Проводил взглядом падающую звезду, загадал желание. Звезда упала прямо около него, рассыпавшись искрами горящего табака. Романтика вечера была безжалостно растоптана сапогами быта. Он встал, отряхнулся и зашел в подъезд, дома разделся и лег спать. А потом болел. Долго.

Январь.

Они занимались сексом. Он методично раскачивался над ней, она в такт движениям постанывала. Задним фоном играет Metallica, он шепчет губами подпевая. Кажется уже восьмая песня. Руки устали, он опирается на локти, а потом и вовсе заваливается на бок. "Ты кончишь или нет?!" - вопрос задан повышенным тоном, кажется он прослушал, как она задала его в первый раз. "Извини" - он откидывается на спину и тяжело дышит. "В следующий раз все будет нормально, обещаю", - короткий поцелуй в ухо и они идут курить. Она, завернутая в одеяло, и он в одном трико. Балкон встретил их замороженными окнами и облачками пара изо рта. Интересно почему они пошли именно на балкон, а не на кухню например. Их этот вопрос озаботил только когда бычки, сделав красивую дугу, упали на заснеженный асфальт.
Так, попить воды и выключить музыку! Второй раз за сегодня слажать было бы верхом наглости. Надо же иметь хоть каплю уважения к партнеру, она так старается. "Партнер, партнер", - он посмаковал слово, выключая компьютер. "Нет, "партнер" неправильное слово. Мы же не бизнесом занимаемся, а любовью",- кивок самому себе. "О чем я думаю?!",- он сам себе поразился. В который раз за сегодня, да и за жизнь тоже. "Долго ты там еще?". "Иду, иду!",- он залетает в комнату и с разбега прыгает в кровать. "На чем мы остановились?",- вопрос риторический, он уже зарылся головой у нее между ног.

Февраль.

В феврале он опять болел. Слонялся по комнатам целыми днями и курил-курил-курил, а еще жрал успокоительные пачками. Спокойный такой, как удав. Не ходил - ползал. Сегодня все по-другому. День без никотина и успокоительного. Депрессия давит на плечи не хуже второго атмосферного столба. Он сидит прижавшись лбом к окну, изредка отодвигаясь и смотря в образовавшуюся проталину на белый, скучный мир. Одно мгновение, и кусочек чистого от инея стекла покрывается тоненькой пленкой льда. Лоб опять ложится на стекло.
Они почти не виделись последнее время. Куда ему с такой температурой, да и у нее дела. Он старался не думать о них. Звонок раз в два дня. "как дела? Нормально..." ля-ля-ля - это было уже не пойми чем, а скорее тем, что должно было быть с самого начала.
"Бля... в кого я превратился?",- он откинулся на диван и сжал себе виски. "Всего за месяц стал размазней". Он поморщился, как от зубной боли, мысли о ней его утомили. Поворот регулятора громкости и колонки бахают по ушам. "...нагнавший страху. Здравствуй и... пошел на хуй!",- несется по комнате "Мой Маленький Мир" Психеи. Скучно.
Стук в дверь. Кто это так поздно? Он раздраженный, в одних трусах, потопал открывать. На пороге стояли друзья, в белых от снега шапках, притопывали и улыбались. А еще у каждого в руках пакеты. "Чего так поздно?",- спросил он, пропуская всех внутрь. "С ДНЕМ РОЖДЕНЬЯ!!!",- сводный хор пятерых балбесов чуть не оглушил. "Блин, а я и забыл! Спасибо!",- на кухне уже гремели бутылками, и что-то маняще скворчало на сковороде.
"Что-то ты совсем раскис",- пива было уже выпито изрядно, и народ сытый и довольный прихлебывая из кружек и дымя сигаретами решил спокойно поговорить. Он наоборот, приходил в себя. Просто они не видели его раскисшим. Это был лучший его день за пол года. И прошел он без нее.

Март.

Звонок в дверь. Это Она. Он точно знает, они договаривались встретиться. Минута, и Она улыбаясь входит в коридор, снимает перчатки, потирает красные от мороза щеки. "Привет!",,- он постарался сложить в слово всю нежность. Потянулся, обнял ее, зарывшись лицом в мех дубленки, пахнуло морозом и таящим на лице снегом. "Ну-у",- легко отталкивает она. "Дай раздеться!". Причесывается, входит в комнату, "Что нового?",- она с любопытством оглядывает обстановку, как будто здесь в первый раз. "Да ничего, все по старому",- он опирается на косяк и смотрит на нее. Сам не может понять, что изменилось. Она стала совсем другая. Смотрит на него как на маленького мальчика - знает, что подмяла под себя. Ей это не доставляет удовольствия, ей нужен сильный мужчина, а не носящийся по ее следу щенок. Он не понимает этого. Они никогда не понимали друг друга. "У меня статья вышла",- говорит он, протягивая газету. Она глядит с интересом. Всегда хвастает перед знакомыми, что он журналист. В ней тоже смешались чувства, презрения и гордости. Сегодня, по его мнению, победит второе. Он рад. Значит, иллюзия проживет еще на день больше.



Апрель.

Поздний вечер. Центр города. Они идут обнявшись. "Куда пойдем?",- спрашивает он, зная ответ. Пожимает плечами. Так он и знал. "Ну пойдем в то кафе, где мы сидели в прошлый раз",- утвердительно кивает он вперед. Внезапно она останавливается и, всем телом прижавшись к нему, шепчет. "Я тебя не люблю! Я тебя просто обож-жаю!",- именно так, растягивая "ж-ж", словно шмель, обожравшийся меда. Следующий миг и он ощущает, как ее рука юркнула ему в штаны. Вокруг люди. "Где? Не вижу!",- думает он и закрывает глаза. Картонные фразы, картонные жесты. Как он устал от них. Она пьяна, он нет. Из принципа. Ему противно. Он понимает, что это конец, она тоже. Сегодня он прогонит ее. Захочет ударить, потом посадит в такси и отвезет домой. Приедет, упадет на кресло и чуть не умрет от того, что сделал. Руки шарят в поисках сигарет. Находят. Он подкуривает и курит одну за другой, не думая ни о чем.
В комнате погашен свет и люстра, цветы, оконные рамы играют на стенах миниатюры из театра теней. Короткое представление - занавес. Они ждут следующей проезжающей машины, чтобы в свете фар показать свое мастерство. Фоном играет тихая спокойная музыка. Он скрючился на кресле. Изредка прихлебывает пиво. Между каждым глотком затяжка сигаретой. На диване сопит друг. Ему некуда было идти и он пришел. Если бы нет - пришлось бы напиваться одному. Вот так всегда - помогают люди, от которых этого совсем не ждешь.

Май.

Последний месяц их отношений. В принципе это и отношениями уже назвать было нельзя. Просто ни у кого не хватало смелости сказать, что это все. "Финита, так сказать, ля комедия",- кажется так говорят. Он залпом выпил полбутылки пива. "Мне больше нравится это - ин вино веритас",- он прокашлялся. "Правы были древние. Истина в вине! Замечательное выражение",- он пьяными глазами посмотрел на отражение в окне. Мысли скакали в голове словно стая перепуганных сумасшедших зайцев. Он уже не помнил о чем думал несколько минут назад. Значит добился того, чего хотел - перестал думать о ней. Усмешка. Он попытался изобразить на лице самую гадливую, какую только мог. Назад - в рабочий режим циника. Ага, как же! Он встал, попытался сосредоточить взгляд на одной точке. Перед глазами плыло, пол вдруг резко прыгнул навстречу лицу. И вот он уже лежит на грязном линолеуме, свернувшись калачиком и изредка поскуливая, когда очередной щуп кошмара проникал в голову.
"Ты же понимаешь, дальше так не может продолжаться, мы просто слишком разные люди!,- она смотрит на него. Заросшего, с недельным, а то и больше перегаром, курящим уже третью сигарету за 10 минут. Он не понимает, не хочет понять. Как ему объяснить? Ее начинает уже раздражать его общество. "Блядь, знала бы, что так получится, вообще бы с тобой не связалась!",- он все-таки вывел ее из себя. Он ухмыляется. Встает, смотрит на нее, наверное, самым трезвым взглядом за последнее время и стареет, сразу лет на пять. Хотя нет. Он слишком молод, чтобы стареть. Просто взрослеет и глаза становятся грустными-грустными, безразличными. "Я понял!",- тихо говорит он. "Пока...".
Он ворочается на полу, смешно вывернув ногу. Он еще не знает, что видел, наверное, первый в жизни вещий сон.
..."Что ты во мне нашла?", она пожимает плечами, это ее любимый ответ на все вопросы, "А ты?". Плевок в угол комнаты...




25.09.05-27.09.05
(с)Дмитрий Казаков
–>   Отзывы (6)

Маленький жираф
15-Dec-06 13:30
Автор: Джулия Коронелли   Раздел: Проза
Жираф был маленьким. У него даже чёрные пятна ещё не прилипли к жёлтой нежной шкурке.
Когда он пытался достать самое нижнее яблоко с самой маленькой яблони, прибегала шимпанзе, корча рожи срывала плод и прыгая по дереву вверх смеялась вот так : -Хо-хо- хо! Или так: - Хи-хи-хи! Какая разница, все равно - весьма обидно.
Маленький жираф наклонялся, пытаясь сорвать губами нежную ромашку, но его длинная шея вместе с большой головой перетягивала туловище, и он падал оттого, что его плохо держали коротенькие маленькие ножки. Он вставал с земли и шёл к кусту лавра, жевал его противные, жёсткие листья, то и дело чихая от едкого, маслянистого привкуса, и крупные жирафьи слёзы падали в траву, притворяясь там росой.
Однажды, маленькому жирафу надоела такая жизнь, он решил измениться: вырасти и стать как все; только бы не щипать снова и снова противный кустарник, чтобы ущипнуть шимпанзе за ухо и хотя бы один раз испытать блаженство от сладости трав и цветов.
В джунглях он нашёл длинную лиану, один её конец привязал к кокосовой пальме, а другой - держал сам, прыгая через неё как через скакалку на трёх свободных ножках. Сначала не очень-то получалось, но маленький жираф был упорный и стал тренироваться: а после расчертил песок на квадратики и скакал то на одной, то на другой, то на передней левой или правой ножке аккуратно стараясь попасть плоской косточкой плода манго в центр каждого квадрата.
По утрам он бегал вдоль берега реки, по вечерам - тоже, а днем скакал и прыгал, забывая о пище и воде.
Сначала ему было очень трудно: сильно болели ножки и спинка, он похудел и устал, ночью плакал от безысходности и нелепости этого странного мира,- на самом-то деле ему совсем не хотелось быть большим и таким как все, а хотелось, что бы его любили таким, какой он есть.
Но когда солнце стало светить и жарить всё сильнее, а русло реки поменяло свое направление, наш маленький жираф понял, что вырос и окреп.
Он без труда теперь мог достать яблоко с самой высокой ветки, аромат цветов оказался действительно – прекрасен, а шимпанзе боялась дразниться.
Шкурка жирафа стала пятнистой, как мантия короля. Он мог быть важен; его слушались даже тигры и слоны, поскольку считали мудрым.
Жираф же приходил по ночам к кусту лавра и втихаря жевал его противные, жёсткие листья, то и дело чихая от едкого, маслянистого привкуса, и крупные жирафьи слёзы падали в траву, притворяясь там росой.
Мудрый жираф понимал, что мир так и остался несовершенным не смотря на то, что сам он изменился, что вокруг много маленьких жирафов и он не в силах им помочь, пока те сами не захотят изменить себя и этот Мир. Пока он размышлял к нему подбегала маленькая дочь старой шимпанзе, корча рожи срывала плод и прыгая по дереву вверх смеялась вот так : -Хо-хо- хо! Или так: - Хи-хи-хи! Какая разница, все равно - весьма обидно.
–>   Отзывы (7)

Синдром Приобретённого Патриотизма. Часть 3
26-Nov-06 03:13
Автор: Матвей Станиславский   Раздел: Проза
СПП

3.

-- Что случилось-то, господи боже?
-- Да ты что, едрёна-батона, совсем ничего не помнишь?
-- Ничего. Ну помню только, как белые напали, стрелять начали… Ну ещё как мы с вами, товарищ капитан, в овраге лежали… потом это… как я гранаты кидал.
-- Ну а потом?
-- Потом… потом как удирали помню. Вот
-- Ну а как носок натягивал, что совсем не помнишь?
-- Носок? Ах да! Помню, как натягивал, а потом… Не, вот потом, как раз не помню. А что произошло? Мы их… победили? Да?
Грум совершенно сбитый с толку лежал на своей койке, окружённый весёлыми солдатами и серьёзным Розенгаузом, который сам, признаться, был в восторге от проделанных Грумом фантасмагорических действ.
-- Ну а что всё-таки случилось? – не унимался он.
-- Ну что- что, тебе красная звезда полагается, -- со всею важностию произнёс Розенгауз. – Герой ты у нас.
-- Как это? Не понял… Я?
-- Ты, ты, едрёна-батона. Ты наш отряд от смерти спас и меня в том числе, -- сказал Джон и на сей раз улыбнулся-таки своей, как всегда, коронной улыбкой.
--Но… подождите…как? А где Трифонофф?
-- К сожалению, мы его потеряли так же, как и ещё 15 человек вместе с ним, но если бы не ты…
-- Что они все… погибли?
--- Спокойно, Грум, едрёна-батона, это же война, так что относись к ней как к должному. Но я тебе говорю, ты спас всех остальных, понимаешь? Благодаря тебе мы все живы и едем дальше, етить твою мать, -- сказав это, Розенгауз заметил, как на глаза бойца стали наворачиваться слёзы.
-- Ты герой! – крикнул вдруг кто-то из солдат.
-- Ты настоящий герой, Грум!
Бачило, однако, не отреагировал на бурные восклицания, а лишь вытянул из кармана свой носок и прижал его к груди.
-- Храни тебя бог! – сказал Розенгауз и перекрестил парня, который к этому моменту уже просто рыдал взахлёб.
Никто не стал его успокаивать, все хорошо понимали, что Бачило только сейчас осознал всю важность той роли, которую ему довелось сыграть. Жаль только, что об этом у него не осталось совершенно никаких воспоминаний.
-- Красную звезду… Мне? Красную звезду… звезду, -- сквозь слёзы лепетал Бачило.

-- Послушайте, солдаты! – торжественно произнёс Розенгауз, -- Сегодня для вас состоялось боевое крещение. Я надеюсь, что вы все это хорошо понимаете, едрёна-батона, теперь вы смогли сами сполна ощутить на своей шкуре, что такое война, что такое смерть и гибель близких людей. Ощутили?
-- Ощутили, товарищ капитан.
-- Очень хорошо, едрёна-батона. Собственно говоря, я вас с этим и поздравляю, ребята. Ещё пару каких-нибудь часов назад вы были никем, вы были желторотыми наивными юнцами, едрёна-батона, которые и винтовку-то как следует держать не умели, а сейчас… А сейчас, не могу не восхищаться тому, что вижу перед собой теперь настоящих мужиков. Вы только что продемонстрировали свою храбрость и мужество, доказали, что не просто так вступили в ряды красной армии и что стоите того, чтобы сражаться во имя Революции. Я горжусь вами, бойцы и честно говоря, нахожусь в полнейшем недоумении.
-- Да, товарищ капитан, единственное, что смущает, так это гибель наших ребят. Оказия, если не сказать больше, -- это был Конопатенко.
-- Согласен с тобой, Ник, -- проговорил Розенгауз, -- Мне тоже их очень жаль, поверь, но, едрёна-батона, согласись, что при том раскладе, который у нас был, мы бы все уже были мертвы, если бы не Бачило. Врагов оказалось минимум в три раза больше, и чудо, что мы вообще остались живы.
-- По-другому это никак не назовёшь, это уж точно, однако, рассуждая по принципу нигелированной прагматики, я прихожу к выводу о трансцендентных формах познания, а именно мне остаётся неясным, как Бачило удалось, подвергшись аутентичной метаморфозе, совершить сей акт, исход которого нам всем выдался случай наблюдать.
-- Хм.. Действительно, Ник, я сам был глубоко поражён этому событию и нахожусь в стопроцентной прострации, да я думаю и остальные тоже, так ведь?
-- Так!
-- Вот видишь…
-- А я бы хотел докопаться до сути всего, товарищ капитан.
«И чего это он такой настырный? Едрёна-батона, завидует что ли, что звезду не ему дадут?» -- подумал Розенгауз.
Конопатенко между тем продолжал:
-- Видите ли, товарищ капитан, всё это весьма и весьма странно, трансцендентно, я бы даже сказал, но всему должно быть логическое объяснение…
-- Едрёна-батона, не могу с тобой не согласиться, если ты такой умный, может, поведаешь нам, к каким результатам ты пришёл в процессе своих рассуждений?
Конопатенко невольно оказался в центре круга, солдаты смотрели на него мутными глазами, выражающими, однако, нескрываемый интерес ( и это несмотря на то, что никто из них ни черта не понимал из разговора двух людей, но, тем не менее, правом свободной интерпретации обладал каждый).
Конопатенко, широко размахивая руками, принялся вдаваться в подробности. Мы всё же, дабы не загружать читателя излишними заумными фразами, не будем пересказывать в точности монолог просвещённого до нельзя солдата, а лишь очертим его в двух словах: Конопатенко высказал предположение, что Бачило являлся сыном одного очень известного генерала и обучался под его чутким руководством в некоей школе особой секретной подготовки, где он и научился всем этим трюкам, продемонстрированным им в недавнем бою. Розенгауз же на это отвечал полным несогласием, подкрепляя свои доводы о невозможности этого факта, ибо Бачило в этом случае просто-напросто никак не мог попасть в этот поезд.
« Может быть, он секретный агент?» -- думалось между делом Розенгаузу. – « Надо бы его всё-таки проверить. Позже, когда проплачется, проспится и уже будет в состоянии разговаривать».
В общем, как и в прошлый раз, между Ником и Джоном завязался горячий спор, и мы проследим только его концовку:
-- Я же вам говорю, он сын генерала! Я уверен, уверен!
-- Да какого генерала, едрёна-батона, ты в своём уме? Подумай сам, чёрт тебя подери, никогда в жизни генеральский сын с нами здесь не оказался бы!
-- А я говорю, что оказался, я вам заявляю совершенно определённо, товарищ капитан!
-- Да не попал бы он сюда, ну как тебе втемяшить? Это я тебе говорю, понимаешь ты или нет, я! Я! Я!
-- Да как не хрен!
-- Чиво? Чиво ты…
-- Ой, извините…
Розенгауз в приступе горячки схватил солдафона за ухо и хотел уже было врезать ему оплеуху, как следует, но его руку остановил Бачило, вдруг появившийся среди бойцов.
-- Не надо, товарищ капитан, -- заплаканным голосом произнёс он, -- Мы в бою 16 человек потеряли, а вы тут всякие споры разводите.
Розенгауз явно опешил, даже опустил глаза, ясно понимая, что Грум в этой ситуации прав был как никогда.
-- Дело всё в этом, я же говорил вам, -- ещё более гундосым голосом промямлил Бачило и кинул свой носок в центр круга. Все тут же уставились на этот уже ставший легендарным шерстяной предмет.
-- Никакой я не генеральский сын и ни в какой школе не учился, -- сказал Грум и опять громко заревел как белуга.
-- Чего это с ним, всё плачет да плачет? – поинтересовался один из солдат.
-- Всплеск меланхолического депрессива. Пройдёт, -- хладнокровно констатировал Конопатенко и нагнулся, чтобы поднять носок.
-- Ну? И что скажешь, едрёна-батона? – поддевающим тоном обратился к Нику Розенгауз.
Конопатенко держал носок на вытянутой руке, зажав другою нос.
-- Трудно сказать, товарищ капитан, требуется основательная экспертиза, но я, честно говоря, за неё не взялся бы. Весьма инфернальное благоухание издаёт сей предмет, -- с трудом выговорил он.
-- Вот и отдай его владельцу, едрёна-батона, а то только и делаешь, что философствуешь тут.
Гвардеец послушно передал носок Бачиле, и тот, кстати, тут же перестал ныть, лишь по его грустным глазам пробежало безнадёжное « я тут не при чём», а так он оставался спокоен.
-- И всё же ты герой, Грум, -- положил ему руку на плечо Розенгауз, -- А что касается погибших, то приказываю всем почтить их минутой молчания. Немедленно!

Отдавая однообразное «три-та-та-три-та-та» ( так и хочется « мы везём с собой кота» добавить), революционный поезд продолжал своё движение. Ещё один день остался за плечами, ещё один из многих кровавых боёв ушёл в историю, оставив на её страницах свой глубокий печальный след.
Жмень под вечер выглядел на удивление бодро, если не считать ужасного запаха перегара, которым он то и дело одарял окружающую действительность. Он пребывал в хорошем настроении, особенно обрадовался, когда его навестил Розенгауз, появившийся, как всегда, внезапно и незаметно ( всего скорее из-за того, что цвет его кожи сливался в единое целое с всеобъемлющей чернотой спустившегося сумрака).
Джон, в отличие от Василия, выглядел куда более подавленным и расстроенным.
-- Что это вы, товарищ капитан, грустный какой-то? – забеспокоился за своего начальника Жмень.
-- Да где ж тут не грустить, едрёна-батона, когда такие дела творятся. Ума не приложу, как нас смогли вычислить?
-- А, вы всё об этом думаете ?
-- Ну конечно, едрёна-батона. Посуди сам, белые успели нам даже засаду организовать. Как только они про нас узнали? Как? Мож настучал кто? Немудрено, если ещё до места не доедем. Это ж не дай бог, едрёна-батона. Кто знает, может тут этих белорылых полным-полно по округе бегает, а мы ничего об этом не ведаем, -- высказав вышеупомянутые мысли, Розенгауз достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, затем, прикурив папироску, развернул его. На нём была схематично изображена карта, и не трудно, я думаю, было догадаться, что она представляла собой ни что иное, как маршрут движения, по которому они сейчас ехали.
-- Где мы находимся? – осведомился Розенгауз, протягивая листок Жменю.
Машинист, профессионально стрельнув глазом, незамедлительно ткнул пальцем в прочерченный отрывистыми линиями отрезок:
-- Здесь!
-- Точно? Это где-то полпути.
-- Ну да, так и есть, товарищ капитан.
-- Уверен?
-- Ещё бы… Что ж вы мне совсем не доверяете что ли? – немного обиделся Жмень.
-- Да хрен тебя знает, ты же пьяный всегда!
-- Товарищ капитан! Вы это бросьте, пожалуйста. Мне пьяному жить хочется, а трезвому дык всё хуже некуда. Я уж лучче пригублю маленечко, чем вот так мучиться буду, ей богу. Света белого не видеть, лучче мне, во как!
-- Да ладно, ясно мне всё с тобой, Васька, – по-дружески сказал Розенгауз. – Ты только не обижайся, о`кей?
-- Как вы сказали?
-- Ну хорошо, то бишь, едрёна-батона?
-- Да как на вас обижаться, товарищ капитан, когда вы у нас один такой, я других, как вы, не знаю.
-- Ну ладно, ладно, полно тебе, едрёна-батона. Я без тебя тоже не смог бы обойтись, поверь.
Жмень, польщённый этими словами, расплылся в самодовольной улыбке, редко кто ему говорил в жизни подобное, поэтому он придал этим словам просто огромнейшее значение, тем более что сказаны они были человеком, которого он уважал безмерно.
-- Вот только зря вы Аркашу так, товарищ капитан, добрый малый был, -- проговорил с грустью затем Жмень.
-- Эх-эх-эх, Васька, Васька, ты пойми, что по-другому я не мог, у нас тут с тобой очень серьёзные дела, чтобы не жертвовать кем-то, понимаешь, едрёна-батона? Всё должно было остаться в строжайшем секрете, никто не должен был знать о том, что мы поменяли курс, поэтому я так поступил.
-- Оно ж понятно, товарищ капитан, понятно, -- вздохнул Жмень.
-- Только вот, едрён-батон, не вышло ни хрена! – поменяв тон на злобный высек Джон. – Не вышло, едрёна-батона! Белые знают о нас, теперь надо смотреть в оба, иначе…
-- Кранты нам! – закончил мысль Васька, проведя ребром ладони по своей худощавой шее.
-- Вот именно, чёрт подери. Так что будь на чеку, я тебе ещё пару бойцов приставлю, чтобы понадёжнее было, пусть стоят, караулят. – Розенгауз на секунду задумался, затем добавил: -- И только чур не поить мне пацанов!
-- Да было бы чем…
-- Скажешь тоже, -- усмехнулся Джон, -- Я тебя слишком хорошо знаю, небось самогонкой на неделю запасся, а? Прощелыга чёртов.
-- Ну есть немного, -- виновато отпарировал Жмень и как-то сконфузился даже.
-- Смотри мне, -- Розенгауз постарался выговорить эти слова максимально запугивающее, однако он хорошо понимал, что на Жменя подействовать они не могли ни при каких обстоятельствах. Василий готов был бухать хоть под дулом винтовки, хоть под угрозой прямого попадания в ад. Ничего не боялся этот человек, ничему не верил.
Позвав ещё двух бойцов, Розенгауз покинул голову поезда.

Несмотря на поздний час, солдаты, конечно, не спешили ложиться спать, слишком свежи были воспоминания, требуемые ещё долгого словесного обсуждения, да и Розенгауз, хорошо понимающий возбуждённое состояние своих бойцов, не мог отказать им в этом. Они того стопроцентно заслужили. Сам капитан находился в специально отведённой для него комнате, ограждённой от остального пространства вагона двумя фанерными стенками. В комнате ничего не было, кроме небольшого письменного стола, двух стульев, дряхлой лампочки под потолком, ну и, пожалуй, единственного изыска во всём поезде – разноцветной занавески, бережно покрывавшей мутное стекло окна.
Alex застал Розенгауза за писаниной, Джон, совершенно отрешенный от мира, что-то усиленно строчил на обглоданном клочке тетрадного листка и не заметил вошедшего без стука солдата, пока тот не подал голос:
-- Так что же в остальных вагонах?
Розенгауз даже сначала не понял, то ли этот вопрос прозвучал у него сам собой в мозгу, то ли он сам произнёс эти слова, повинуясь некоему бессознательному порыву.
--- Ч-ч-что… -- растерянно поднял глаза на солдата Джон.
Alex слыл человеком находчивым и сбить его с понталыку делом было не из лёгких:
-- Очень хотелось бы знать, товарищ капитан, будьте любезны, скажите.
Розенгауза немало смутила такая прямолинейность бойца, и он не сразу даже нашёлся что и ответить.
-- Присядь, -- попросил он, спрятав между тем исписанный листок в ящик стола.
Alex спокойно сел на второй стул и, сложив в замок руки, уставился на своего капитана как ни в чём не бывало.
-- Ты где так штыки научился метать? – явно стараясь перевести разговор в другое русло, спросил Розенгауз.
-- А-а-а.. штыки. Ножи скорее, чем штыки. Это у меня с детства. Увлечение такое, вот.
-- Похвально-похвально, солдат. Давно я подобного не видел.
-- Да ладно, вы, товарищ капитан, ничё тут такого нет, я и не то ещё могу, -- довольным тоном произнёс Alex.
-- Во как? Например.
-- Я ещё жонглировать ими умею, вот.
« Дурачком прикидывается. Точно». – смекнул меж тем Джон.
-- Ну даёшь, чё и в самом деле?
-- А то!
-- Покажешь, может?
Alex, улыбнувшись, придвинулся поближе к Розенгаузу и, глядя ему прямо в глаза, почти шёпотом сказал: -- А вы взамен на это расскажете мне про вагоны?
«Вот прицепился как банный лист к заднице. И что это ему всё так любопытно, едрёна-батона»?
-- А с какой целью интересуешься? – несколько загадочно проговорил в ответ Джон.
-- Ну как, с какой, интересно всё-таки. Мы уже с пацанами спорить начали, ну я и решил вас спросить. А что, мож секрет какой?
Розенгауз замешкался на секунду, но тем не менее не позволил себе упасть лицом в грязь.
-- Во как, едрёна-батона, вы даже спорить начали? – он был явно недоволен.
-- А то! Ну знамо дело, вагонов-то пять, а мы только один занимаем.
-- И давно вы над этим думаете?
-- Ну как, да нет, недавно. Со вчерашнего дня.
-- Со вчерашнего? Ага. Ясненько.
« А не такие уже они и дураки, как кажутся, надо с ними поосторожнее».
-- Хорошо. Хорошо, боец. Я отвечу на твой вопрос.
-- Честно?
-- Честно-честно. Обещаю, но только при одном условии.
-- Да? Ладно. И что за условие?
-- В карты любишь играть?
Alex от такого вопроса сразу пришёл в восторг, лицо его тут же засветилось всеми цветами радуги, он даже вскочил со стула, чем привёл Розенгауза в состояние тотального негодования.
-- В карты? В карты, вы сказали? Товарищ капитан! Товарищ капитан! – замельтешил Alex, буквально выкрикивая эти фразы. – Ещё бы! Ещё бы! Конечно, люблю! Вы что! Меня хлебом не корми, дай только волю!
- Тише! Тише! – попытался тщетно успокоить взбудораженного бойца Джон. – Спокойнее, едрёна-батона.
-- Да как спокойнее, когда вы о картах заговорили! Товарищ капитан! Неужто сыграть хотите?
-- Ну да.
-- Со мной?
-- Ну а с кем же?
-- Что, прямо сейчас?
-- Хм… Едрён-батон, конечно сейчас, а когда же?
Alex затрясся всем телом, на лице отобразилось безудержное волнение, плавно переходящее в маниакальную озабоченность. Солдат в момент превратился в единый комок азарта, который ничем уже очевидно невозможно было унять.
Глядя на него, Розенгауз пришёл к выводу такому противоречивому, что и не знал, куда себя деть, никак его представление о закоренело-провинциальных жителях не вязалось с увиденной им реальной картиной, столь неправдоподобной и неестественной, что в это трудно было поверить.
-- Но учти, дружище, что я на просто так не играю, -- предупреждающе проинформировал гвардейца Розенгауз, надеясь всё же на отказ со стороны того. Но Alex был неудержим:
-- А кто вам сказал, что на просто так, товарищ капитан? Приготовьте деньги.

Размеренную болтовню красногвардейского коллектива нарушили две фигуры, резко появившиеся из капитанских покоев. В одной из них солдаты без труда узнали своего любимого командира, нервозно мнущего в руках потрёпанную колоду карт. Другим человеком оказался Alex, выглядевший на редкость весёлым и самоуверенным. Сначала никто не понял, что, собственно, будет происходить здесь в ближайшее время, но Джон быстро поставил всех своих подчинённых в известность. Тут же немалый интерес прочитался в их одинаково трезвых глазах, тема боя была закрыта в немедленном порядке, и уже буквально через минуту солдаты внимательно назирали за расположившимися в центре вагона мужчинами. Усевшись прямо на пол, они встретили друг друга пытливыми взглядами.
-- Предупреждаю, что я лучший игрок при штабе, едрён-батон, так что советую в последний раз подумать, стоит ли тебе со мной играть. – многозначительно проговорил Розенгауз, всё так же мусоля старенькую колоду.
-- Ничаво-ничаво, я тоже не лыком шит, -- совершенно не испугавшись выпалил Alex. – Сдавайте, товарищ капитан, и с богом.
-- Ха-ха, -- тут же засмеялся Джон. – А ставки мы будем делать? Я же предупреждал.
-- Конечно. Ваша? – выражение лица гвардейца стало вдруг напряжённым.
« Ну держись, смельчак. Сейчас схлопочешь по первое число, едрёна-батона», -- подумал Розенгауз, хитро улыбнувшись.
Затем Джон достал из кармана кошелёк и вынул из него рублёвую купюру.
-- Ну что, малыш, не много для тебя? – надменно поинтересовался он.
Все взоры солдат обратились к их сослуживцу, но тот абсолютно спокойно полез к себе в карман. Его грязная рука с чёрными не стриженными ногтями незамедлительно вытащила идентичную денежную еденицу, что повлекло за собой всеобщее удивление.
«Деревенщина? И при деньгах?» -- пронеслось мимолётно в голове Джона, но лишних вопросов он всё же решил не задавать, а лишь предвкушая, как всё содержимое кармана бойца перекочует к нему, принялся-таки сдавать карты. Правила были просты до безобразия: тот, кто побеждает, забирает всё, и немудрено, что играть предстояло в подкидного «Дурака».
-- Козырь треф, товарищ капитан, -- проговорил Alex, чем вызвал у Розенгауза раздражение, будто он сам, видите ли, этого не заметил.
-- Да хорошо, едрён-батон. У меня шесть. – Джон, естественно, показал карту.
-- Начнём, -- потирая руки и всё сильнее разгораясь в приступе азарта, вымолвил Alex.
Ничего не ответив, Розенгауз уверенной рукой сделал первый ход.
Недавнее оживлённое состояние вагона теперь исчезло, видимо, безвозвратно. Все сохраняли, как им казалось, весьма уместное молчание и внимательно следили за каждым движением двух игроков.
С самого начала сразу стало ясно, что удача далеко не на стороне красногвардейца, козыри всё никак не хотели идти ему в руки, зато Розенгауз был явно не обделён вниманием фортуны, она снисходительно посылала ему карты с изображёнными на них чёрными крестиками.
Alex старался как мог, это было очень хорошо по нему заметно, стоявшие рядом бойцы конечно же переживали за него и болели, хоть и не показывая этого внешне, однако их поддержка вряд ли могла хоть как-то помочь незадачливому солдафону, приложив конечно же немало усилий, он в конце концов проиграл.
-- Ну что, едрёна-батона? – усмехнувшись, произнёс Розенгауз, забирая деньги. – Я ведь не случайно тебя предупреждал. Просрёшься ведь. Вот и просрался.
Alex всё же не выглядел расстроенным, наоборот, его настроение стало даже более приподнятым, нежели оно было до начала игры.
-- Да уж, товарищ капитан, так и есть. Эт бывает. Давайте ещё.
Такой поворот дел не мог не удивить Розенгауза, да и не его одного. Он всё никак не мог понять, то ли Alex обычный самоуверенный тип, то ли он глухой дурачок ( которым кстати он и стал, исходя из особенности игры), а может, он вообще что-то замышляет? Тогда что, да и откуда у него деньги?
-- Ещё? – не поверил своим ушам Джон. – Ты что рехнулся? Едрён-батон, средствами хоть располагаешь?
Alex лишь молча кивая, достал ещё один рубль из своего волшебного кармана. Солдаты восторженно хмыкнули.
-- Во как. Ну что ж… -- Розенгауз не стал больше ничего говорить и положил свою купюру.
Началась вторая игра. По первым минутам она не шибко отличалась от предыдущей, Розенгауз вновь захватил инициативу, он играл с чувством, смакуя каждый ход, кидал карты с силой, сопровождая всё это вспомогательными задорными репликами, типа: « А вот! А вот так?! А так?» ну и т.д. и т.п. Alex не был противоположностью Джону в этом случае, он не менее живо и эмоционально реагировал на весь ход игры.
В конце концов у них на руках осталось пять карт: две у Розенгауза и три у гвардейца. Джон был полностью уверен в победе, тем более, что следовал его черёд ходить. Он уверенно пошёл с козырного короля, ничуть не сомневаясь, что Alex его немедленно заберёт, а дальше Джон рассчитывал завершить всё шестёркой, вальяжно опустив её на плечо бойца.
Alex с ничего не означающим видом посмотрел на лежащую перед ним карту, Розенгауз уже принялся улыбаться, а солдаты стали настолько смирны и неподвижны, что походили на тех экспонатов, которые в изобилии представлены на выставке восковых фигур. Повисло ещё более тревожное молчание, игроки с неподдельным упорством смотрели друг другу в глаза, будто это могло благоприятно повлиять на исход игры.
Розенгауз про себя уже праздновал победу, уже насмехался он над бестолковым солдафончиком, осмелившимся противостоять его капитанским способностям, как вдруг с сожалением для себя обнаружил, что его червового короля накрыл туз такой же масти, причём положила его ни чья-нибудь рука, а рука оппонента.
Конечно, вагон на это отреагировал. Солдаты в разнобой охнули, Розенгауз насупился.
Широко улыбаясь, Alex откинул карты в отбой. У него остались ещё две, у Розенгауза одна, правда, козырная, хоть и шестёрка.
«Да хрен там, сейчас отобьюсь», -- ничуть не сомневаясь в результате констатировал он про себя.
Все ждали. Монотонное молчание по-тихоньку озвучилось брезгливыми перешёптываниями, за спинами играющих. Это была кульминация.
Осторожно, словно боясь хоть как-то повредить уже и так изрядно попорченный кусок картонки, который являлся в данном случае очень важной смысловой единицей, Alex вытянул его из своей левой руки правой и так же аккуратненько положил в центр игрового поля. Непременно взгляд солдата перевёлся на лицо Розенгауза. Тот выглядел не понарошку рассеянным.. Одновременное удивление, вперемешку с разочарованием ворвалось к нему в душу.
На полу лежала козырная семёрка.
-- Во как?! – грустно-погребальным тоном произнёс Джон. Очень не хотелось ему признавать поражение, но от этого никуда нельзя было деться. Он сдался. Alex забрал деньги.
-- А ты молоток, едрён-батон! Чеснослово не ожидал от тебя.
-- А то! – неизменно радостно воскликнул Alex.
Все с интересом ждали продолжения, и оно незамедлительно наступило, Розенгауз предложил сыграть ещё один раз, да и как же могло быть иначе, где это видано, чтобы его обыгрывал какой-то простак, Джон такого просто не мог себе позволить.
-- Играем! – без доли сомнения выкрикнул Alex.
Пошёл третий заход. Он коренным образом отличался от двух предыдущих. Всё происходящее уже не было украшено тем загробным молчанием, которое наблюдалось раньше. Бойцы уже в открытую проявляли своё отношение к происходящему, вели себя куда более оживлённо. А как они оживились, когда Alex снова выйграл, трудно было даже передать. Вагон наполнился энергией неугомонного мальчишечьего задора, под ещё более раскисшую физиономию Розенгауза они стали будто назло ему скандировать имя их нового героя.
« Чёрт! Это как же! Это что же такое было, едрён-батон?! Да как такое вообще… Не… Ну надо… твою мать», -- такие мысли сокрушённо блуждали в голове Джона.
-- Мухлюешь? – как-то отчаянно брякнул он.
-- Вы что, товарищ капитан? Никогда, клянусь! – ответ гвардейца был весьма убедительным.
-- Ну смотри… Смотри… Играем снова, -- уже вполне по-командирски сказал Джон и принялся тасовать колоду.
По истечении ещё некоторого времени он снова сидел в дураках.
В вагоне поднялось нешуточное волнение, даже Розенгауз не смог сразу заставить всех замолчать. Слишком бурные эмоции переполняли солдафонов.
Постепенно на лице капитана стал отображаться гнев.
-- Ещё, бля! – уже срывающимся голосом проговорил он.
-- Товарищ капитан, может, не надо, а то знаете ли… -- догадываясь, чем всё могло закончиться попросил Alex.
-- Нет-нет, всё нормально. Давай-давай, не отнекивайся, -- поддельно добро попытался сказать Джон.
Alex, конечно, будучи как оказалось, человеком на редкость азартным, не мог отказаться данному предложению.
-- Ставка два рубля, -- твёрдо отсёк Джон, ну а затем принялся биться из последних сил, он старался как мог, сидел уже весь потный, прилагал все, какие только возможно усилия, применял все известные ему уловки и опыт, напрягал до изнеможения извилины, но несмотря на это, победить солдата в очередной раз ему не удалось. Ещё два рубля с лёгкостью переправились к своему новому хозяину.
-- Чёрт! -- уже не скрывая своей злобы, крикнул Розенгауз со всей силы швырнув оставшиеся карты. Это обстоятельство всё-таки заставило всех притихнуть. – Хрен с тобой. Опять выиграл, мерзавец!
Alex выглядел виноватым, хотя чем было вызвано это состояние объяснить не мог.
Розенгауз полез за кошельком и, кинув его перед собой, жестяным голосом произнёс: -- Здесь двести рублей. Играем?
-- Но мне нечего противопоставить!
-- Не важно! Не важно, мать твою, главное – сыграй со мной, -- Джона уже стала бить лихорадка.
Прикинув, какая сумма на кону, Alex всё же на свой страх и риск дал добро.
И снова игра. Это был настоящий бой, бой интеллекта, бой разума и психики, исполненный ничуть не меньшего трагизма и мощи, чем любой другой. Двое мужчин, абсолютно отрезав себя от всего окружающего их пространства, от всего живого и мёртвого, от осязаемого и узнаваемого, придались с ожесточённой лихостью игре, которая полностью овладела ими до самого конца. Это была настоящая драка, трудно передать словами, насколько сильно могут влиять на умы людей обычные размалёванные карточки. И это было делом даже не денег, нет! Это было делом чести. Обычный солдат и советский капитан сошлись в громовом противостоянии, ничего не жалея и не перед чем не останавливаясь.
Бой длился довольно долго. Но успех, как бы немыслимо это звучало, снова оказался на стороне красногвардейца.
В этот раз Розенгауз просто побагровел, крепко обжав голову руками, стал просто сидеть, немного покачиваясь взад-вперёд, его голова была мокрой от пота.
Никто не смел хотя бы пикнуть в этот момент.
Alex боязно потянул руку к кошельку.
-- Стой! – гаркнул вдруг Джон, затем принялся снимать с руки свой Rollix. – Ты знаешь, что это за часы? – капитан безнадёжно потерял над собой контроль.
-- Н-н-нет… -- ответил Alex, но уже потихоньку страх стал закрадываться ему в душу.
-- Я ставлю их против кошелька и всех твоих денег!-- очень величественно произнёс Розенгауз. – Хотя они и стоят в пять раз больше, но это не важно. Ты будешь ещё играть со мной?
Alex всё-таки был не из глупых и всегда умел во время остановиться, в отличие от Розенгауза, который дошёл уже до крайности.
-- Не-не, товарищ капитан. Я не буду, пусть часы у вас останутся, ей-богу.
-- Нет, боец. Давай играть, ёкараны бабай. И не вздумай отказаться, понял меня?
-- Но.. но… Товарищ капитан…
И тут Розенгауз выхватил пистолет, резким, очень резким движением приставил он его ко лбу перепуганного до смерти солдата.
-- Ты будешь играть, -- по слогам, чеканя каждую букву, проговорил Джон, чем ввёл несчастного в такое состояние, которое на языке Бачилы именовалось бы «трансактивным очковым помешательством».
Alex невольно поднял руки вверх, солдаты не менее напуганные происходящим, отпрянули назад. Лицо Розенгауза исказила гримаса ярости.
-- Сдавай, -- сквозь зубы прошипел обезумевший капитан.
Бедный солдатик, находясь под дулом шального капитанского нагана, принялся выполнять столь конкретное пожелание своего командира.
Убрав револьвер, Розенгауз как ни в чём не бывало, взял карты.
Alex сразу понял, что надо поддаться, иначе конец мог быть более, чем печальным. Началась игра. Но то, что происходило дальше, не поддавалось никакому мыслимому объяснению, как солдат не старался, к нему постоянно шли хорошие карты, он просто ничего не мог с этим поделать. Словно его кто-то заколдовал, словно какая-то неведомая напасть приключилась с ним, везение в одном случае являлось неотвратимым крахом в другом. Мало того, последними картами, оказавшимися в руках гвардейца, как назло, были две шестёрки, которые он с большой неохотой выложил в конце на пол. ( Повесить их на погоны я бы ему не советовал).
Такого позорного исхода вполне могло хватить, чтобы Розенгауз совершил какой-нибудь из ряда вон отвратительный поступок.
Alex задрожал всем телом, он просто-напросто не знал, что ему делать, то ли брать честно выйгранные им часы, то ли действительно сделать вид, что ничего существенного не произошло.
Но об этом мы узнаем в следующей главе.
–>

Синдром Приобретённого Патриотизма. Часть2
26-Nov-06 02:12
Автор: Матвей Станиславский   Раздел: Проза
СПП

2.

-- Подъём! Подъём, будёновцы! Быстро, быстро! – голос Розенгауза, как всегда, был звонким, но в отличие от вчерашнего вечера, ещё и весёлым.
Солдафоны на ходу разлепливая свои глазища, повскакивали с коек. Ещё туго соображая и пытаясь собрать в своих головах остатки увиденного сна, они, как полусонные муравьи, принялись одеваться.
Розенгауз внимательно наблюдал за этим процессом.
-- Пошустрей! Пошустрей, ребяты, – то и дело прикрикивал он. – Эй, а ты чё там, едрёна-батона, возишься? А? А ты? – поочерёдно обращался к ним Джон, но совсем даже без следа строгости и злобы. Его настроение было хорошим как никогда, и ничто на свете не могло его испортить.
По московскому времени натикало где-то около 7 утра. Поезд стоял посреди непроходимого леса и болот. Прохладное солнце, только-только осветившее горизонт, висело жёлто-красным блином на полусером небе, являясь-таки предвестником удачного дня.
Стоянка была совсем даже оправданной. По плану остановка должна происходить не чаще одного раза в четыре часа, в противном случае это могло естественным образом сказаться на мочевых пузырях желторотых новобранцев. Да и вообще проветриться им бы не помешало совершенно точно, а посему никто и не удивился столь раннему подъёму.
Гвардейцы быстро выскакивали из вагона, потягивались, подставляя свои отлёжанные тела приятной прохладе осеннего утра. Ну и тут же, как стадо баранов, принялись разбредаться по лесу каждый по своим делам.
-- Скажите, товарищ капитан, -- обратился к Розенгаузу уже вернувшийся из кустов Грум Бачило. – Я вот всё хотел спросить, а что находится в остальных четырёх вагонах?
Розенгауз в это время сидел на пеньке и, тихонько покуривая, что-то напевал себе под нос, скорее всего какую-то еврейскую песенку.
--- М-м-мда-а-а. Хлопчик, хлопчик. Ну сам подумай, что там может быть?
-- Ну в любом случае что-то архиважное, что-то такое, благодаря чему мы будем вершить революцию.
-- Вот именно, вот именно, Грум, -- Розенгауз положил ему руку на плечо. – Ты, главное, не спеши, всё скоро сам узнаешь, договорились?
Бачило смутил загадочный тон Розенгауза, с каким он произнёс предыдущую фразу, но он всё же решился продолжить расспрос.
-- Но товарищ капитан, позвольте извиниться за моё крайнее любопытство, но я никак в толк не возьму: на всех дверях замки и всё такое прочее. Весьма занимательная протекция…
-- Ну не торопись же, я тебе говорю. Обещаю, ты узнаешь об этом первым, солдат, -- слова были сказаны как-то чересчур искренне, с такой убедительностью прозвучали они, что Бачило поверил в их правдивость совершенно не колеблясь.
Повисло некоторое молчание. Бачило решил последовать примеру своего командира и тоже закурил.
-- Товарищ капитан, -- спустя минуту произнёс Грум. – Разрешите вам кое-что показать.
-- Валяй.
Гвардеец залез в карман своих штанов и вынул оттуда небольшой свёрток. Затем с трепетом увлечённого ботаника принялся его разворачивать. Розенгауз наблюдал за этим без какого-либо видимого интереса.
-- Вот, поглядите, -- протянул ему предмет Грум.
Им оказался носок из красной шерсти с вышитыми на нём контрреволюционными лозунгами, но если всмотреться лучше, то без труда можно было увидеть, что эти самые лозунги представляют собой ничто иное, как вышитую белыми нитками фигуру обнажённой женщины. Носок был каким-то необычно большим, скорее напоминал гольф, причём от него исходил весьма специфический запах.
-- Что это, едрёна-батона? – полюбопытствовал Розенгауз.
-- Это мой талисман, товарищ капитан. Я всегда ношу его с собой. Он оберегает меня от всевозможных напастей, помогает во всём. С ним я чувствую себя уверенней и спокойнее. А когда мне становится особенно трудно или страшно, я надеваю его и, вы знаете, всё тогда разрешается само собой, честное слово.
-- Во как?
-- Именно так. Он достался мне от моей бабушки.
-- И что ты действительно веришь, что этот самый носок способен уберечь тебя даже от смерти?
-- Конечно, товарищ капитан. Едва стоит мне его надеть, страх перед смертью полностью отступает.
-- Да ну, едрёна-батона. Только дурак не боится умереть.
-- Ну почему же, вовсе нет. Да, человеку свойственен инстинкт самосохранения, но он распределяется исключительно на парапсихологическом уровне, а это, смею я вас заверить, чистой воды провокация.
«Ишь как заговорил. Интересно», -- подумал про себя Розенгауз и сказал:
-- Обоснуй.
-- Всё просто. Смерть, по убеждению многих, есть ничто иное, как проявление остро переживаемой формы душевной кастрации, она наступает вследствие негармоничного баланса между слабой и сильной харизмой личности. Но если взглянуть на проблему поглубже, то мы ясно увидим, что это не так. Во-первых, перед самой смертью нам как бы видится неожиданный всплеск божественной энергии, он длится всего мгновение, но этого вполне хватает, чтобы очиститься от земной скверны. Это своего рода катарсис, проходя который человек испытывает некоторое профилактическое действие на все каналы своего рассудка, иными словами, он исцеляется, а впоследствии уже переходит в иное, крайне противоположное состояние. В науке такое состояние именуется термином «Climax hаos», к сожалению, непереводимое на русский язык. Во-вторых, уже само существование человека предопределяет его к совершенно закономерным видоизменениям, это хорошо видно на примере эволюции нашего вида. Так вот, когда наступает время, так сказать, видоизмениться, тогда человек чувствует это особым органом, находящимся чуть ниже копчика. Этот удивительный, смею заметить, орган посылает нашему мозгу определённый сигнал, опять же получивший в науке соответствующее название.
-- И что за название? – осведомился Розенгауз, уже всерьёз поглощенный рассказом.
-- Даст бог памяти… Если не ошибаюсь, на латыни это звучит как «Shuherus nahujs», хотя есть и русский эквивалент. По-моему « трансактивное очковое помешательство».
-- Да ну?!!
-- Именно так, товарищ капитан.
-- Хорошо, и что же это за состояние, о котором ты говоришь?
-- Весьма абстрактное, товарищ капитан, состояние. Находясь в нём, человек перестаёт ощущать движение времени, его интеллект, как бы это сказать, высвобождается, хотя бывают и побочные действия, выражающиеся, как правило, в непроизвольной дефекации. Но это не так часто. А вообще это тот максимальный порог очищения души, который в принципе возможно достигнуть.
-- Ты откуда всего этого понабрался? Тоже, небось, кучу книг прочёл, как этот… Конопатенко? – недоумённо спросил Розенгауз.
-- Да нет, товарищ капитан. Я постиг это практическим путём, на своём, так сказать, личном опыте. Но, честно говоря, носок тоже сыграл здесь не последнюю роль.
-- То есть как, надев его, ты смог увидеть истину?
-- Ну примерно…
-- Эх-эх-эх, хотел бы я на тебя посмотреть, когда ты, едрёна-батона, в настоящем бою окажешься, как от пуль да от шашек тебе этот носок увернуться поможет, -- засмеялся Джон.
-- Не, товарищ капитан, вы понимаете всё чересчур буквально. Я же только что говорил об абстракции и аморфности данного состояния.
-- Ха.. Ну проще говоря, об иллюзорности смерти как таковой, я правильно понял?
-- Не совсем. В широком смысле, конечно, смерть – понятие вполне реальное, но всё зависит от того, под каким конкретным углом зрения на неё посмотришь. Здесь важно помнить о правилах Трёх Разводов, а именно: Разводе Совести, Разводе Мышления и третьем, Разводе Ног. Первое правило заключается в том, что, едва оказавшись перед лицом смерти, мы должны абстрагироваться от всех своих слабостей, существующих в нашей душе, причём не отождествляя ни в коем случае их с греховодностью собственной личности. Второе правило состоит в отключке от рационального и трезвого ощущения реальности, ну а руководствуясь последним, мы должны пробить себе путь в саму суть сокровенного чувства, живущего в нас постоянно и вне зависимости от чего бы то ни было.
-- Витиевато изъясняешься, Бачило. Я бы, пожалуй, из всех этих трёх правил остановился на последнем, оно мне как-то больше по душе.
-- Да, наверное, вы правы. Оно наиболее надёжно и несёт в себе самый основной сакральный смысл, нежели остальные два. Честно говоря, я на него только и опираюсь.
-- Поэтому у тебя баба на носке? – ухмыльнулся Розенгауз.
Вопрос Розенгауза неожиданно вогнал Бачило в краску, он, наверное, даже обиделся, но всё же постарался не показать этого своим видом.
-- Это не баба, товарищ капитан, это Луня Отлучница, покровительница мужской слабости. Не то, что бы я ей поклонялся, но тем не менее… -- последняя мысль прозвучала настолько неубедительно, что Розенгауз сразу смекнул: красногвардеец врёт.
-- Хм, это твоё дело, едрёна-батона. Мы сейчас не об этом. Я вот, что тебе скажу. Не знаю, действительно ли всё так, как ты мне сейчас наговорил со всеми этими твоими терминами и высокопарными умозаключениями по поводу того, что есть смерть ( если честно полёт твоей мысли остался для меня за гранью понимания), но одно я знаю точно, и моё знание не подлежит никакому оспариванию.
-- Крайне любопытно.
-- А истина, по-моему очевидна, мой друг. Смерть потому такое неконкретно-прозрачное явление, что здесь просто-напросто больше некому умирать. Мы все, кто родился, вырос и живёт в этой стране на самом деле уже давно мёртвы, понял ты меня, едрёна-батона? А от сюда и следует, что и действительно, чего же нам смерти бояться-то, коль мы все уже того.
Бачило, услышав эти слова, явно занервничал, быстрым движением достал ещё одну папиросу. ( По его ошарашенному лицу стало вдруг сразу заметно, что Розенгауз только что открыл для него новую истину, что-то такое, о чём он раньше и не имел представления).
Некоторое время солдат находился в комотозном состоянии, смотрел постоянно в одну точку и пытался поймать хотя бы какую-нибудь мысль, проносившуюся в его голове с умопомрачительной скоростью.
-- Да что с тобой? -- щёлкнул у него перед самым носом Розенгауз. – Понял, значит?
Грум лишь кивнул, но вымолвить хотя бы слово был пока не в состоянии.
В это время солдаты уже вдоволь погуляли, покурили и надышались свежего воздуха. Розенгауз решил оставить ненадолго обалдевшего Грума, дабы навести порядок. Он заявил приказным тоном, чтобы красногвардейцы проследовали в вагон. Подгонять их не пришлось, желторотики, шутя и пихаясь, послушно принялись заходить внутрь поезда. Розенгауз оглядел их властным взором.
-- Так, а где Трифонофф? – озадаченно вдруг спросил он.
Гвардейцы лишь пожали плечами.
-- Кто-нибудь видел, куда он пошёл, едрёна-батона?
Один из будёновцев отозвался:
-- Товарищ капитан, я ходил с ним вместе по нужде, но он почему-то остался в кустах.
-- Ну и какого хрена, скажи ты мне?
-- Не знаю, товарищ капитан, -- несколько виновато ответил солдат.
-- В какую сторону вы пошли?
-- Туда, -- показал пальцем тот.
Розенгауз сразу разозлился, он больше всего в жизни ненавидел, когда что-то шло не так. Он просто терпеть не мог, когда его планы рушились, особенно, если виной тому была непробиваемая человеческая глупость. Это и вызвало в нём такую чрезмерную раздражительность.
-- Идём со мной, Грум, -- резко схватив того за руку протараторил Джон и буквально потащил его за собой. Бачило, не ожидая столь резкой смены событий, аж дрогнул всем телом, но, конечно, сопротивляться не стал.
Пройдя в глубь леса по указанному маршруту, они оба застали Тука за весьма непристойным занятием.
Бачило от такого вида просто пришёл в негодование, посему спросил у своего командира:
-- А что это он делает?
-- Это ты у своей Луни Отлучницы спроси, -- еле пытаясь сдержать смех ответил Розенгауз. (Видимо, он посчитал совершенно неуместным употреблять перед своим подопечным буржуйское выражение «дрочить» лишь по той причине, что в обывательском лексиконе вряд ли существовало хоть какое-нибудь более-менее вразумительное определение для столь неординарного процесса).
А именно этим и занимался сейчас Тук. Наедине с природой, птичками, ну и самим собой, конечно. Он стоял к Джону и Груму, повернувшись спиной, штаны его были спущены до колен, и он, лишь мелко подрагиваясь, негромко постанывал в такт совершаемым им манипуляциям.
Именно в этот, не побоимся этого громкого слова, решающий момент, как раз и произошло одно из ряда вон выходящее обстоятельство.
Неожиданно из кустов, прямо рядом с достоинством Тука, появилось начищенное до блеска лезвие шашки. Оно взялось неведомо откуда, причём так резко и быстро, что отреагировать на его внезапное появление попросту было невозможно.
Розенгауз с Грумом, конечно, не могли из-за спины Тука зафиксировать сей достоверный факт, но зато пронзительно-резкий звук «шу-уууух» донёсся до их слуха совершенно отчётливо.
Тук не успел даже пикнуть, как его яйца в мгновение ока оказались на самой верхушке близлежащей сосны. Он лишь проводил их стремительный полёт глазами. Вслед за этим печальным событием последовало сразу же следующее: кусты вмиг раздвинулись и из них выскочил человек, сжимающий в руке ту самую окровавленную шашку, которой он только что лишил Тука его самого дорогого сокровища.
Не задумываясь, он проткнул шашкой Тука, словно кусок туши, и, отпихнув ногой так и не успевшего ничего сообразить солдата, преспокойно перевел взгляд на Грума с Розенгаузом.
-- Ну что, господа, не ждали? – с какой-то необъяснимой ненавистью проговорил он.
Тут же кусты за ним зашевелились, захрустели, и из них стали появляться люди один за другим. У каждого в руке было по обнажённой шашке, а на поясе висело по добротному нагану. Всего за каких –нибудь 15 секунд их число выросло до тридцати, а то и более человек.
Бачило вопросительно посмотрел на Розенгауза, но тот, лишь выкрикнув непонятную Груму реплику « вотсдефака!», моментально отпрыгнул в как нельзя кстати находившийся возле него овраг. Он сумел при этом схватить Тука за шиворот, и он тоже скатился вниз вслед зав своим командиром.
--- Кто это такие? – не на шутку застремавшись прокричал Грум.
-- Кто, кто? Белые, блядь, не видишь, что ли?
В это время враги стали приближаться к оврагу.
-- Гранату! Гранату, быстрее! –прокричал Розенгауз, вынимая пистолет.
Бачило почувствовал, как его стало колотить, но всё же смог, хоть и с немалым трудом, отцепить с пояса гранату и швырнуть в наступавших белых. Взрыв прогремел над самой головой, послышались крики и мат.
-- Бежим! Скорее, твою мать! – тут же встрепенулся Розенгауз и, в очередной раз схватив Грума, потащил за собой.
Требовалось выиграть время, пока белые придут в себя после взрыва.
Джон и Бачило бежали со всех ног, однако до поезда оставалось не менее ста метров. Перепрыгивая через кочки и поваленные деревья, они неслись навстречу единственной возможности остаться в живых, но добежать им не удалось. Бачило, зацепившись ногой о какую-то корягу, упал, поэтому Розенгаузу пришлось остановиться и полусогнутому подбежать к распластавшемуся на земле Груму.
-- Вставай! Бегом, вставай! – проорал ему в ухо Джон, почувствовав, как пули засвистели над его головой.
-- Поднимайся, чёрт тебя подери!
Однако Грум и не попытался этого сделать. Несмотря на нависшую угрозу, он принялся лихорадочно шарить по карманам.
-- Что ты делаешь, а? Едрёна-батона, нас же сейчас завалят!
Но Грум, казалось, не слышал обращённых к нему слов, их смысл пролетал мимо его сознания. Достав носок и, скинув сапог, он стал натягивать дрожащими руками этот кусок красной тряпки себе на левую ногу, совершенно при этом ничего не видя и ни на что не реагируя.
В это время началась нешуточная пальба. Белые, видимо, окончательно очухавщись от гранаты, мобилизовались и стали продолжать преследование. Вскоре они уже были на расстоянии всего каких-нибудь двадцати метров. Розенгауз, как мог, отстреливался, лёжа на животе рядом с Грумом, но быстро понял, что силы далеко не равны, да ещё и этот Бачило очень мешал делу спасения собственной и его, Джона, шкуры.
-- Здавайтесь! – постоянно кричали белые, прятавшиеся за деревьями от пуль, выпускаемых из нагана Розенгауза.
-- Хрен вам! Хрен вам, сволочуги белогвардейские! – отвечал на это Джон и продолжал отстреливаться.
Неожиданно из кустов появился пулемёт. В руках его держал пучеглазый мальчишка, лет пятнадцати, но в его взгляде присутствовало столько злобы и невообразимой ярости, что создавалось впечатление, что этот юнец вполне испытанный в боях зрелый воин.
-- За революцию – у – у – у! – прокричал он и открыл огонь.
Розенгауз, накрыв собой Грума, прижался что было мочи к земле. Трава в районе полуметра стала коситься от бешеной работы пуль. Поднялся громкий треск, в воздухе запахло порохом.
Неизвестно, чтобы произошло дальше, если бы не пришедшие на подмогу красногвардейцы. Они, едва услышав стрельбу и похватав винтовки, ринулись отдавать свои жизни за верное дело революции. ( Это объяснялось очень просто: внушение партии полностью заблокировало их мозги и рассудок, напрочь вытеснив из него все здравые мысли, если, конечно, они вообще могли там родиться).
-- Гвардия, к бою! К бою! – завопил со всей силы Розенгауз, не поднимая головы.
С всеустрашающим криком «Ура!» красногвардейцы ринулись в атаку.
Пацанёнка с пулемётом завалили сразу же, с остальными пришлось повозиться. Заняв свои позиции, красногвардейцы в первый раз в жизни начали стрелять по живым людям. И у них это получалось очень даже неплохо. Пять человек со стороны белых были убиты сразу же, другие всё-таки успели лечь или спрятаться за деревьями.
Протяжное и долгое тра-та-та наполнило лес вперемешку с невыразимыми человеческими криками и стонами, оно понеслось вдаль, пугающим эхом отдаваясь на весьма внушительном расстоянии.
Оказавшись под перекрёстным огнём, Розенгауз продолжал лежать на земле, прижимая голову обеими руками. Бачило, уже наконец натянувший свой злополучный носок, последовал его примеру.
-- Лежи, бля, не дёргайся! – приказывал ему через каждую минуту Розенгауз. В это время будёновцы потихоньку продвигались вперёд, оттесняя врага в глубь леса. Но это длилось недолго, пока численное преимущество было на стороне красных. Едва они достигли уровня Розенгауза, белые полезли из кустов как тараканы.
-- Сколько их?! Сколько, едрёна-батона? – уже обращался к подползшим к нему солдатам Розенгауз.
-- Не вижу, товарищ капитан. Около сотни! Откуда они взялись?
-- Да хрен его знает!
-- Что?
-- Да не знаю я, чёрт тебя подери! Осторожно! Да куда ж ты палишь, едрёна-батона!
«Тра-та-та-та-та-та!», прозвучала долгая очередь из ещё одного вражеского пулемёта.
-- Гранаты! Кидайте гранаты! --- чудом уворачиваясь от летящих в него пуль, вопил Розенгауз.
Красногвардейцы, безоговорочно подчиняясь приказу, кинули несколько гранат в самую гущу врага. Мощные взрывы подкинули их тела как тряпки на несколько метров, а потом, превратив в кровавые ошмётки, приземлили на деревья.
Но белых оказалось слишком много: уже через мгновение новая партия вывалила из леса. В этот раз досталось красным, несколько человек подкосило. Белые наступали стремительно, постепенно перенимая инициативу. Стрельба плотным и обильным грохотом буравила окружающую действительность, пули решетили всё вокруг, с треском и омерзительным звоном молотили они деревья и камни, почву и траву, расщепляя всё живое на небольшом клочке земли.
-- Слева! Борода! Слева!
-- Вижу, товарищ капитан! Но их слишком много!
-- Махно! Махно!
-- Меня ранили!
-- Держи левый фланг!
-- Я не могу!
-- Держи левый фланг, ради бога!
Обстановка приближалась к критической. Ещё несколько красногвардейцев упало замертво. Но тут неожиданно Бачило вдруг выскочил из своего укрытия и помчался как угорелый, сам не ведая куда. Всё внимание вмиг переключилось на него.
-- Что ты делаешь, ёханы бабай! Стой, придурок! Стой! Застрелят! – кричал ему вслед Розенгауз, но в этом не было абсолютно никакого смысла.
Однако отвлекающий манёвр выдался на славу. Пока враги, недоумевая, ловили в прицел этого шизанутого паренька в красном носке, гвардейцы успели перезарядить ружья. Казалось, у Бачило не было ни единого шанса, ведь в его сторону было направлено по меньшей мере около десяти винтовок, но то ли это чудо, то ли редкая улыбка фортуны, попасть в него не удалось ни одной. Бачило, быстро вырулив в направление поезда, скрылся из виду.
-- Предатель! – произнёс кто-то из солдат, но времени на раздумья больше не оставалось. Атака возобновилась тут же. Ещё пару брошенных гранат ( а бросал их ни кто иной, как Ник Конопатенко) поправили дело не на много. Белые стали распределяться по лесу, а не толпиться в кучу, как в самом начале.
-- Держитесь! Держитесь, бойцы! – вновь разрывался Розенгауз, тем не менее предчувствовавший не хороший конец данному мероприятию.
Белые очень быстро перегруппировывались. Их действительно оказалось намного больше, чем красногвардейцев, поэтому их натиск долго сдерживать они не могли. Вражеское кольцо стремительно сжималось, белые стали в плотную подходить к розенгаузевским солдатам, но те сражались на удивление смело. Какая-то непонятная сила овладела этими людьми, наотрез обрубив у них чувство страха и боли. Из последних сил дрались красногвардейцы с врагом, совершенно не думая сдаваться.
Но Розенгауз, имевший уже кое-какой опыт в бою, быстро оценил ситуацию:
-- Отходим! К поезду! К поезду! -- с этим криком он стал пятиться назад. Его примеру последовали остальные, видимо осознавшие всю безвыходность своего положения.
Но отойти оказалось не так –то просто. Белые перегородили вскоре все пути для отступления и скорее бы без труда раздавили Розенгауза с его солдафонами, если бы в этот момент не появился Бачило.
Он внезапно вынырнул из кустов. Весь его вид внушил бы ужас кому угодно. Это был уже совсем другой человек. Героя голливудских боевиков напоминал он теперь (хотя откуда, конечно, в то время могли знать, как выглядят такие герои). Весь обвешанный гранатами, с двумя наганами по бокам, а в руке была крепко зажата рукоять пулемёта «Maxim», приставленного к плечу. У Грума даже изменилось лицо: каменное, твёрдо уверенное в себе, без доли малейшего пессимизма смотрело оно на врага, причём его пересекала поперёк чёрная полоса, намалеванная какой-то краской неизвестного происхождения. В уголке рта дымился окурок, оттого один глаз Грума щурился, но это придавало ему ещё более героический вид.
-- Ну что, черти, поиграем? – с самодовольной улыбкой изрёк Бачило и, не вынимая окурка изо рта, вскинул пулемёт. Тут же раздалась длинная очередь. Медленным и размеренным шагом Бачило следовал вперёд, расстреливая всё живое в радиусе пятидесяти метров. Розенгауз и остальные солдаты смотрели на него, открыв рты, абсолютно не понимая, когда он успел провернуть этот фокус с переодеванием, да и вообще, что это за хренотень.
Но одно стало ясно точно: Бачило спасал ситуацию. Его появление быстро сбило белых с понталыку, этот потешного вида паренёк с носком на ноге, с перепачканным лицом да с «Максимом» умудрился создать для них огромную проблему. Остановить его могло разве что выпущенное в упор пушечное ядро.
Бачило шёл напролом, его сумасшедшие глаза бешено вращались по сторонам, он словно гипнотизировал своего врага этим поистине безжалостным взглядом. Белые падали друг за другом, не успевая даже нажать курки своих винтовок и наганов, они штабелями ложились по всей округе, прошитые огнём пулемётной очереди.
Отстреливаясь, Грум прорубил путь к отступлению и мало того, загнал врага в глубь леса, это и было самой подходящей предпосылкой, чтобы отходить.
Розенгауз потянул своих людей назад к поезду, пока у Бачило ещё оставались патроны, чтобы сдерживать врага.
-- За мной! Уходим! Бегом, бойцы! – продекламировал он и побежал. Красногвардейцы устремились вслед за ним.
Бачило же никак не мог успокоиться. Азарт полностью поглотил его. Он не последовал за остальными, пока не перебил белых всех до последнего.
-- Жмень! Просыпайся, твою мать! Поехали, поехали! – распихивал спящего машиниста Розенгауз, когда уже все солдаты и он в том числе достигли поезда.
Жмень очухался довольно быстро. Слава богу, он был одним из тех людей, которым никогда не приходилось долго ничего объяснять. В любом состоянии он умел адекватно реагировать на все просьбы и приказы.
-- Что стряслось? – лишь спросил он, заметив потрёпанный и возбуждённый вид своего командира.
-- Нас вычислили, едрёна-батона! Белые!
-- Как так, товарищ капитан?
-- Да хрен его знает как! Вперёд давай, быстро!
Жмень, больше ничего не спрашивая, принялся разгонять поезд.
И вот, когда, казалось бы смерть миновала, когда враг был уничтожен и оставалось только как можно быстрее уезжать, все надежды вновь бесследно рухнули.
-- Конные! Конные! – послышался чей-то пронзительный крик из солдатского вагона.
Розенгауз, выглянув из кабины машиниста, понял, что красногвардеец действительно не ошибся: пять лошадей с восседавшими на них белыми, резво преследовали только начинавший набирать обороты поезд.
Враги скакали, подняв шашки высоко над головами. Розенгауз, перезарядив пистолет, лично стрелял по преследователям.
-- Неуловимые мстители, херовы! Да на! На! Получай, белогвардейская гадина! – постоянно кричал он, нервозно паля из своего револьвера. Но попасть на ходу в конников оказалось не так то просто, зато те без проблем простреливали вагоны.
Но на помощь опять пришёл Бачило. Никого не предупреждая, он вылез из двери вагона и полез на крышу.
-- Дайте пулемёт мне, ща я задам им джазу! – с какой-то сумасшедшей радостью проревел он сверху.
Солдаты не долго думая протянули ему его любимый «Maxim». И опять не смотря на то, что по Груму стреляли, ни одна пуля даже не задела красногвардейца.
Бачило незамедлительно лёг на крыше, выставив пулемёт впереди себя. Прикурив очередную папироску, он приступил к так полюбившемуся им делу – безжалостному и жестокому расстреливанию себе подобных.
Двух лошадок ему удалось снять, но ещё трое зашли с боков и оказались вне поля его зрения. ( Следует подчеркнуть тот факт, что в то время поезда ещё не умели ездить быстрее лошадей, а если и умели, то не намного).
Тут за дело взялись остальные бойцы. ( А как же, каждому хотелось стать героем, тем более, что Бачило и так уже тянул на красную звезду).
Едва белые поровнялись с вагоном красногвардейцев, опять началась перебранка. Пальба и ругательные перекрикивания продолжались ещё долго, один из белых даже набрался наглости спрыгнуть с коня и прицепиться к поезду.
-- На, сука! – проткнул его штыком Alex. Белый не сразу разжал руки, прежде чем его кинуло под колёса.
Остальные два сопротивлялись до последнего. Довольно продолжительное время в них никто не мог попасть и только Конопатенко, обуреваемый героической спесью смог разрешить партию в пользу красных, перепрыгнув на вражеского коня. Как ему это удалось, осталось загадкой даже для него самого, но сделал он это поистине красиво. Вцепившись в шею белогвардейца, он принялся его душить. Тот, лишь истерически хватая воздух, оказался полностью дезориентированным, и никакого труда не составило впоследствии скинуть его с лошади.
Самым поразительным здесь было то, что Конопатенко смог повторить свой трюк с перепрыгиванием, только в обратном направлении.
С последним врагом разобрался Alex. Великолепное умение метать ножи пригодилось ему как раз вовремя. Штык от винтовки, описав в воздухе полукруг быстро достиг своей цели. Это была шея оставшегося белого. Брызгнув изо рта кровью он, подкошенный, слетел с коня, размозжив себе голову о чугунный рельс.
-- Ур-р-р-р-ра-а-а-а-а! -- тут же завопили красногвардейцы. Розенгауз помахал им рукой из кабины машиниста и тоже присоединился к всеобщей радости и ликованию.
Хоть и не без потерь, но красной армии в очередной раз удалось выстоять под жестоким натиском врага, это вселило огромный кусок гордости и любви к своей безграничной родине в сердце каждого поучаствовавшего в бою солдата.
Ещё долго не могли прийти в себя будёновцы, просто сидя и сохраняя продолжительное молчание, ехали они дальше в своем прокуренном вагоне навстречу куда более серьёзным и опасным приключениям…
–>   Отзывы (1)

Синдром Приобретённого Патриотизма Часть 1
25-Nov-06 15:33
Автор: Матвей Станиславский   Раздел: Проза
СПП

1.

Я видел этих красногвардейцев. Все, как один, высоченные, в длинных плотных шинелях, в тяжёлых кирзовых сапогах, с аляповатыми будёновками на красивых крепких головах. За плечом у каждого по новенькой винтовке. Человек двадцать шло, а может, и тридцать.
Пели что-то вроде:
« Мы не виновники злостных поллюций,
Порадуем вас, свершим революцию!».
Все провожали их, широко раскрыв свои раззявые рты. Махали платочками, кричали. Короче говоря, одна митусня, да и только.
Гляжу, дедуля в рваной тельняшке выскочил из толпы и ухватил за руку одного из красногвардейцев. Затем побежал вслед за ним, что-то всё орал ему в ухо. Совсем, как молодой смеялся, показывая всем и вся свой беззубый от старости рот. И пусть на него никто не обращал внимания, пусть всё это внимание было приковано к солдатам, торжественно марширующим по влажной осенней траве, но я точно видел – наплевать деду. Глубоко так, совершенно.
Ведущий ( а звали его Ник Конопатенко) выглядел, как всегда, бодро. Сегодня был явно его день, ибо его лучезарная улыбка могла осветить путь на несколько километров вперёд. Два огромных глаза-яблока смотрели на этот мир с чистой совестью и великодушием, давая понять, что жизнь для этого человека только начинается. Его звонкое « Левой! Левой!» вселяло в толпу ощущение безграничной радости и уверенности, передающейся по цепочке от одного к другому. Многие перед ним даже снимали шляпы. Другие ошалело хлопали в ладоши. А вот ещё кто-то…А этот пьяный мужичонка в борьбе за то, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на своих кумиров, распихивая толпу, получил по морде. Но ничего, это того стоило.
Много людишек пришло проводить красных. Да и неудивительно, ведь они – настоящие герои. Герои своего народа, да что там, времени, эпохи.
Даже дети и те это понимали. А что говорить о взрослых? По ним и так всё видно: орут, беснуются.
Поезд уже ждал. Стройным шагом подошли солдаты к этому железному змию. На нём красовалась, как и полагается, цветастая надпись с ярко пурпурной звездой посередине. Она гласила: « К миру и процветанию. Ура!». Эта надпись, наверное, как заклинание подействовала на весь собравшийся здесь люд. По ликующей публике прокатилась ещё большая волна восторга. Словно завороженная стала она провозглашать в то же мгновение: « Власти – звезда! Власти – звезда! Ура! Ура! Ура!»
Только вот мне послышалось что-то среднее между «песда» и «мзда». Скорее даже первый вариант, но не будем на этом особо зацикливаться.
Красногвардейцы остановились у железной двери одного из вагонов. Настал священный момент прощания. Послышался глухой рёв трубы. Бабы запричитали. Дети заплакали. Поднялся трудновыносимый гул и стон.
Тут же из вагона появился капитан Джон Розенгауз, удивительная смесь негритянской и еврейской крови. Человек сразу видно сильный и опытный, хорошо знающий своё военное дело, однако не потерявший былую лёгкость и обходительность.
-- Тише! Тише, господа! Прошу вас! Спокойнее!
Но никто не отреагировал. Гул и вопль продолжался.
-- Имейте совесть, господа! Сегодня такой знаменательный день! Сегодня праздник, а вы?
Люди успокоились только, когда Розенгаузу подсунули громкоговоритель:
-- Друзья, мы понимаем вашу горечь, ведь сегодня вы отправляете своих сыновей на войну. Это очень тяжёлый и ответственный момент как для вас, так и для нас. Но тем не менее. Пожалуйста, сдерживайте ваши эмоции. Я прошу вас подумать о том, какие чувства будут вас переполнять, когда ваши отпрыски принесут в своих руках долгожданную победу, когда они, пройдя огонь и воду, преодолев миллионы трудностей на своём нелёгком пути, сумеют-таки одолеть нашего общего врага. Когда он будет повержен, буквально уничтожен вашими же собственными сынами. Знайте, что наше славное отечество не останется перед ними в долгу, оно сполна отблагодарит их за то великое и правое дело, которое предстоит совершить им. Подумайте, насколько наша родина будет им благодарна, каких почестей удостоит она своих героев! Так что не плачьте, опять призываю я вас. Вы будете по-настоящему гордиться своими сынами, обещаю. Ну а сейчас нам пора в путь. Я обещаю так же, что мы будем сражаться честно и смело. Будем биться до последней капли крови, никого и ничего не пожалеем мы, только бы наша родина в конце концов вдохнула запах свободы.
Тут красногвардейцы громко продекламировали хорошо заученный текст:
« Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!
Что не порвёмся, что прорвёмся!»
И опять:
« Клянёмся! Клянёмся! Клянёмся!»
Эта речь произвела должное действие на присутствующих. Они вновь закричали «Ура!». Вы знаете, я тоже купился на это.
Последний раз солдаты помахали своим сородичам, попрощались на словах. Ну а потом под бурные овации и восклицания направились внутрь вагона.
Толпа тут же нахлынула ко входу. Розенгауз учтиво отпихивал людей.
-- Всё, Васька, трогай! Трогай, а то они нас до завтра не отпустят!
Машинист, по имени Василий Жмень, послушно дал гудок. Дверь вагона закрылась, и поезд с характерным шипением тронулся.
Люди побежали вслед за набирающим скорость поездом. Стучали кулаками по вагонам. Продолжали выкрикивать победоносные лозунги. Но вскоре поезд разогнался настолько, что поспевать за ним уже не представлялось никакой возможности. Вдалеке виднелся лишь последний вагон, постепенно превращающийся в небольшое серое пятнышко.
Все стояли и заворожено глядели на это самое пятно. Пятно, воплощающее в себе всю силу и мощь русской красной армии, её непоколебимость и справедливый смысл… Пятно, стремительно увозившее ещё молодых и совсем юных храбрецов навстречу новым и поистине тяжёлым испытаниям…

…На дворе стоял 1917 год. Довольно суровое время. От красной армии требовались неимоверные усилия, прикладывать которые предстояло в первую очередь им – молодым и толком ещё не успевшим постичь всех даже азов жизни человекам. Они с большим трудом понимали, чего от них хотели, ещё сложнее было уяснить каждому из них, какая ответственность и груз ложится на их плечи. Их мальчишечьи глаза открылись не более двадцати лет назад, за это время, как им всем казалось, они успели уже стать взрослыми, созрели для великих дел и поступков, ведь не зря же благочестивая родина оказывает им такое доверие.
Эшелоны шли изо всех провинций. Россия- матушка во все времена славилась безвозмездным и самоотверженным геройством, проявляющимся всегда в тот момент, когда в этом была особенная необходимость. 1917 год тоже не исключение. Юноши добровольно и в огромном количестве вступали в ряды красной армии. Руководствовались агитационной пропагандой партийной системы, и что самое главное, эта самая система действовала безотказно во все времена. Она, как огромная голодная губка впитывала в себя все соки молодых и ещё далеко не разумных душ, ищущих подходящего отвода для своей кипучей энергии. А если сюда ещё добавить юношеский maximalism? Отличная, надо сказать, черта характера, свойственная чуть ли не каждому первому человеку, дожившему до 18-20летнего возраста. Именно эта черта, как раз и являлась доминантой, на которой и держалось это грандиозное зомбирование нации под названием патриотизм.
А кому, как не ребёнку можно внушить что угодно, особо при этом не напрягаясь? Властьимущие старались изо всех сил, создавая различного рода красные кружки, кстати « Комсомол» тоже их изобретение, весьма удачное и хитрое, поскольку сумело поработить не 1 миллион честного люду. Но кто мог знать тогда, что на самом деле из этих вот зелёных пацанят с девчатами делают просто-напросто послушных исполнителей чужой воли, выгодной для холёных прожравшихся пролетариев. Эти самые пролетарии тщательно продумывали каждую свою очередную программу, готовились серьёзно и основательно. Там не было места ни вольнодумству ( это понятие, пожалуй, тогда себя ещё не изжило), ни разгильдяйству ( хотелось бы иначе выговорить это слово), ни лености. Нация сколачивалась из трудоголиков и просвещённых. В первую очередь под эгиду того самого просвещения должны были попадать люди из числа молодёжи. А как же иначе, ещё с незапамятных времён бытует известное мнение, что будущёё напрямую зависит от сменяющего поколения, и в России тоже не дураки сидели. Только вот жаль, что инструментом являлось как раз оно, это молодое поколение.
Что это? Социальная несправедливость? Или хитрая уловка? Преимущество в интеллектуальном развитии старших позволяло им использовать младших не по назначению. Партия занималась всеми сферами человеческой деятельности, как то: воспитание, образование, размножение и проч. Всё существовало под строжайшим запретом. На всём застыла печальная гримаса табу, окружающая действительность оказалась забита напрочь красными лозунгами, афишами, не осталось совсем вольного пространства для новых мыслей, для светлого полёта фантазий. Всё было строго регламентировано, расфасовано в умах заиндевелых обывателей. Люди научились верить любому сказанному слову. Хотя, может быть, именно поэтому мы и победили всех своих главных врагов. Именно благодаря этому редкостному качеству беспрекословного подчинения и ещё скорее обычной интеллектуальной необразованности нам удалось воспитать такие немаловажные свойства души, как мужество, смелость, ненависть к врагам и т.д и т.п. Заметьте, чего нам это стоило. А дальше всё просто. Это подобно манне небесной, запредельному голосу из невербальных измерений. Этот потусторонний голос говорил : Убей!—и мы убивали. Не пей! – и мы не пили, ну и т.д. Как по библии прямо, хотя в то время мы ей не очень-то верили. А может, нам хотелось? Ну если не убить, так выпить точно. Хотя опять же в этом был определённый плюс: возможно, при другом раскладе я бы и вовсе не родился, а всё из-за тотального запоя славянской нации. Сейчас уже ничего не запретишь, а жизнь лучше не стала – и из этого, пожалуйста, сделайте вывод тоже.
Мы не получили от всего этого ровно никакой пользы, да и нельзя было её получить в нашем-то положении. Кому выгодно становиться глупой пешкой в руках умных королей? Всё от этого только страдало: страдал менталитет, страдала личность от неудовлетворения естественных потребностей. В то время мы не имели возможности наслаждаться дарами жизни, мы просто были отрезаны от неё огромными железными воротами. Понятия «удовольствие» для нас просто не существовало, от этого, наверное, мы такие злые сейчас. Это то, что закономерно передалось нам в генах от наших отцов. Плата очень высока, этого отрицать нельзя и за многое мы уже заплатили, а если что-то и осталось, так это только потому, что есть и другие более продвинутые нации, сумевшие с течением времени внушить в наши очумелые бошки, что кроме запретов должны быть ещё и грани, которые можно и нужно переступать для нашего же собственного блага.
Я бы здесь провёл аналогию с амнезией. Ничего нельзя сделать по причине глобального беспамятства, отсюда незнания. Другими словами мы просто забыли, что такое жизнь как она есть. Нас всех посадили на одну иглу, вкололи ровно столько, чтобы мозг не мог адекватно воспринимать действительность, а все свойственные человеку инстинкты были заглушены и брошены на самое дно дремучего подсознания.
На нас одели махровый халат невежества, искупали в большевистских истерических идеях, просунули в петлю революционного самодурства, потуже затянув её насколько можно. Вокруг витала волна научного гипертрофированного лицемерия. Это всё равно, что бесплатно раздавать конфеты на празднике, а потом дня через два заставлять за них отрабатывать, вкалывая безбожно. Но самое главное, это делалось так умело и профессионально, что даже ни у кого из не то чтобы тысяч, миллионов (я об этом уже говорил) не возникло и малейшей тени сомнения, что всё это правильно и по-другому быть не может. Глобальная подстава царила ещё очень долго, и опять же только благодаря титанической работе ума определённых людей её удалось продержать не один десяток лет. И конечно, оппозиция – слово старое, даже очень. Живя по закону «горячих голов» она имела наглость появляться в самые неудобные для верхушки моменты, переломные во всех смыслах. Только разницы никакой. Старые методы никогда старыми по-настоящему не станут. Сопротивление было и будет всегда, и это тоже один из принципов существования власти.
Живя по законам джунглей, человек , к сожалению, не постиг искусства учения на своих ошибках. Это единый и сплошной круговорот, продолжающийся ещё со времён первобытнообщинного строя и по сей день. Проблема неразрешимая, по крайней мере на моём веку этого точно не случится. А всё по причине животного страха, внушённого нам и оставленного в наследство с тех самых пор, когда мы боролись, как это принято называть, за светлое и беззаботное будущее.
Нас умело поимели дескать за правду, да за такую, о которой на самом деле мы не имели не малейшего представления. В нас вливали ровно столько, сколько мы позволяли, садили ядовитые цветы в рыхлую почву наших мозгов, закостеневших настолько, что невозможно было хоть как-то их протрезвить. Революция свершалась, умирали люди, побеждали определённые классы, и как результат всего этого великого процесса под названием История в стране сформировывалась новая иллюзия, гибрид древних идей о равноправии с добавкой ультросовременных взглядов на порядок мироустройства. Иллюзия эта всем хорошо известна, от мала до велика. Только опять же разглядеть кучи говна и шлака, оставленных коммунизмом, мы можем только сейчас, пройдя очень длинный путь развития и получив соответствующий опыт.
Очень обидно. Даже не по себе от всего этого беспредела, так искусно сумевшего выдать себя за порядок и совершенство.
Хочется спросить, а в чём же тогда справедливость? Когда она по-настоящему наступит, сколько её ждать? Прошли сотни лет, а всё осталось по-прежнему. Нет ни равенства, ни свободы, ни простого человеческого счастья. Осталось лишь раздражённое сознание, расплавленное на солнце бесконечных надежд.
Остаётся только отдать дань людям, которые во все времена, во что бы то ни стало не опускали руки. Они выступали в роли прорицателей, несли то самое совершенное знание, способное пробудить от закоченевшего сна, пробить железобетонную стену тупости, свойственную всем окружающим. Лучи здравого мыслительного прогресса посылали они на землю, не считаясь ни с собой, ни с эпохой…

…Одним из таких как раз и был Джон Розенгауз, сын отца – еврея и матери-африканки. Как так вышло, оставалось загадкой даже для него самого, но, тем не менее, он был безгранично благодарен своим родителям за то, что они произвели его на свет. Ибо Джон обладал редкостным умом, свойственным, как и полагается, всем евреям, да к тому же ещё и недюжинной терпеливостью, так когда-то понадобившейся рабам с чёрного континента. Служил в красной армии он совсем недавно, однако умудрился уже в свои 25 лет получить звание капитана. Естественно, здесь не обошлось без расчёта и смекалки, но Джон привык всегда добиваться намеченных целей и никогда не проигрывал. Обязательно нужно добавить, что сей человек законно слыл общим любимцем среди своего окружения и считался одним из лучших офицеров по праву.
-- Ну и как себя чувствуете, бойцы? – весело обратился он к солдатам, уже занявшим каждый своё место в вагоне. Те не ответили ему, но на их лицах Розенгауз отчётливо проичитал «Зашибись», это его успокоило внешне, но никак не внутренне:
-- Ну а чё молчите? Воды в рот набрали что ли? Едрёна-батона, мож обоссались все уже, а? Мы ж только отъехали. – Розенгауз улыбнулся после этой фразы своей козырной улыбкой, которая умела разрядить любую обстановку.
-- Нет, товарищ капитан. Я, по крайней мере, сухой! – сказал один из бойцов.
Розенгауз громко расхохотался.
-- Как звать-то? – сквозь смех спросил он.
-- Тук Трифонофф, -- немного сконфузившись ответил тот.
-- Хорошее имя, хорошее, - ответил Розенгауз, продолжая смеяться.
Трифонофф застенчиво опустил глаза. По лицам остальных пробежали лёгкие ухмылки. Вероятно, каждый подумал про себя: « Ты на своё посмотри, козёл.»
-- Ды ничаво, -- похлопал по плечу Тука Розенгауз, потом обратился ко всем:
-- Ну дык что, знакомиться будем, едрёна-батона?
Всё-таки он умел производить положительное впечатление. Причём делал это как-то сразу. Ему удавалось моментально расположить к себе кого угодно -- хоть чёрта, хоть дьявола, поэтому и этот случай оказался не исключительным.
Ещё Джон имел привычку выделять. Он словно сортировал людей по полочкам, естественно вначале он смотрел на своих подчинённых как на единообразную людскую массу, но затем, хорошо присмотревшись, уже буквально через полчаса общения понимал, кто чего стоит. Это было ещё одно его замечательное качество.
Сразу ему приглянулись трое. Это Ник Конопатенко, ведущий, Грум Бачило и Алексендер Дер Вильгеншнауцер, но мы для удобства будем называть его просто Alex.
Вот как схематично обрисовал главные качества этой тройки Джон:
«Ник Конопатенко. Хороший малый. Обладает редкостной сноровкой для своих лет, внешне спокоен, сразу видно – глубокий рационалист.
Грум Бачило. Не обделён холодной расчётливостью, в меру размерен, умён. Такого можно поставить решать задачи особой важности.
Alex. Притворяется простаком, на самом же деле глаза у него хитрющие. Хороший дезорганизатор. Или death. Посмотрим».
Такие выводы сделал про себя Джон Розенгауз, рассматривая своих подчинённых. Остальные же явно не входили в его планы – обычные отморозки, тупо нахлобучившие на себя шинели с ярко красной меткой на лбу.
«Прилепили бы лучше к жопе, мудилы, оно бы там точно к лицу вам было».
Солдафоны быстро привыкли к своему командиру. Под весёлый стук колёс и его смех они совсем забыли про то, КУДА, собственно, направляются.
- Едрёна- батона – ( это было скорее любимое высказывание капитана) – А вы, я гляжу, уже освоились, а? Партизаны? Очччень хорошо. Теперь поведайте-ка мне дураку, какого хрена вы сели со мной в этот поезд, а?
Взгляд капитана выражал в этот момент не то, что бы потаённую недоброжелательность, но от него явно повеяло вдруг чем-то таким нехорошим и на удивление подозрительным, что красногвардейцы вдруг притихли.
-- Да ладно, шучу! – расхохотался опять Розенгауз.
( Всё-таки тёмный цвет его лица и курчавые волосы не давали гвардейцам полного релакса перед своим командиром, он их смущал где-то на уровне подсознания).
Однако заданный к его глубокому удивлению вопрос не остался повисшим в воздухе. Кто мог знать, что это была обычная проверка на сообразительность. И Розенгауз в очередной раз убедился, что не ошибся в выбранных им людях.
-- Я лично хочу самореализоваться, товарищ капитан, -- подал вдруг голос Ник Конопатенко.
-- Поточнее, пожалуйста, если можно, -- серьёзно сказал Розенгауз, глядя ему прямо в глаза.
-- Поточнее, это примерно так: мой отец, дед, мой прадед, и ещё чёрти знает, сколько их там в моём генеалогическом древе, всегда, сколько я их помню, любили пить самогон. Все без исключения. Я рос, постоянно подвергаясь этому негативному влиянию с их стороны, этому чрезмерному и грязному действу, именуемому попросту деградация (вероятно, он хотел сказать degradation, но постеснялся пока показывать свою выдающуюся образованность простого деревенского парня). Поверьте, товарищ капитан, я за свою жизнь насмотрелся дерьма столько, что если бы принялся выгребать его лопатой, то мне бы понадобилось ещё как минимум две таких жизни. Но моё сознание подсказывало мне, что пить водку – не моё призвание, я это видел уже потому, что непреодолимая тяга к новым знаниям не покидала меня ни на секунду. Мой отец так и не научился читать, зато я прочёл к данному моменту по меньшей мере тысячу книг. Я изучал труды Ницше и Канта, Локка и Хайдеггера. Из лирики мне были близки Шекспир, Блок и Маяковский. Я с особенным вожделением впитывал в себя Толстого и Достоевского, и вы знаете, товарищ капитан, именно они помогли мне выбрать правильный путь. Я знаю это также хорошо, как знаю то, что мы все с вами – одного поля ягоды, взращённые у изголовья силиконовых фрустраций. Я знаю, что не ошибаюсь. Мой трезвый и ясный ум постоянно говорит мне, что я избранный сын прогрессивного капитализма, овладевший инертным искусством технократии. Мои способности выходят далеко за рамки перцептивного мироощущения, дрейфующего между едва уловимыми гранями нонконформистской школы, которая безвозвратно канула в самую глубь поверженного снобизма. Гуссерля говорил, что «законопатить человека можно только одним способом -- всадить ему в грудь долговязую идею равенства». Я с этим не согласен, товарищ капитан. Моё внутренне «ЭГО» отстоит крайне далеко от этого мнения, поэтому я хочу доказать, что Гуссерля был не прав, он просто обманывался, как ребёнок. Я хочу одной силой революции показать свой протест лжелейбористским знаниям, вот в чём я вижу своё предназначение, товарищ капитан.
Ник заткнулся также неожиданно, как и начал говорить.
По Розенгаузу нельзя было сказать ровным счётом ничего, но опять же только внешне. Внутри он весь кипел: « Что?.. что он там сказал насчёт этого… нонконформизма?» -- подумалось ему в этот момент.
Все молчали, не зная, что им делать. То ли смеяться, то ли сохранять серьёзное спокойствие. Каждый чувствовал, что нужно показать свою грамотность, выделиться, чтобы потом быть на хорошем счету у капитана, но как ИМЕННО это сделать, никто не знал.
-- А вот я… -- вдруг подался чей-то голос.
-- Тихо, -- резко гаркнул на него Розенгауз, даже не повернувшись. – Что ж Ник, твои доводы верны, но позволь спросить, если, конечно, ты не против?
-- Я весь во внимании, товарищ капитан.
-- Если, как ты говоришь, при всей утопичности позиционального учения выход кроется только в нейтрализующей роли революции (в чём ты отчасти прав, смею признаться), то каким же образом будет возможным воплотить в жизнь энергию Противостояния, когда ни у тебя, ни у меня для этого не сложилось никакого хоть сколь вразумительного подспорья?
-- Зато есть первичность цели, проявляющаяся в чёткой концентрации Верхних умов, как считаете, товарищ капитан? -- весело выпалил Конопатенко.
Розенгауз задумался лишь на секунду:
-- Возможно, -- был его ответ, -- Но здесь есть одно весьма существенное противоречие, касающееся именно довода об «избыточном суверенитете». Суть его в плебействующих сгустках пропагандизма, он настолько охмурил низшую сферу, что у неё нет никакой возможности для самоликвидирующего пантеизма, а это может плохо сказаться на приросте валового сегмента, как ты считаешь?
-- Товарищ капитан, вы абсолютно правы, однако, я вижу выход в неперебойном прессинге умов, он должен продолжаться, по моему мнению, ещё года три, тогда, возможно, и наступит закономерное отмирание пустозвонных процессов в Системе. А это немаловажно при нынешней шерпотребности действующего аппарата.
-- Да быть такого не может, -- вскричал вдруг Джон Розенгауз. – Послушай, если мы все как один будем свято следовать мистическим учениям о передовой субординации, то скажи мне на милость, когда же проявится настоящий капитальный прирост линии Свободы? – Розенгауз крепко сжал зубы. На его лбу выступили крупные капли пота. Обстановка накалилась, трудно было даже предположить такой поворот событий каких-нибудь пять минут назад.
Вид Ника Конопатенко, однако, оставался невозмутимым.
-- Товарищ капитан, при всём к вам уважении, позвольте задать вопрос и вам?
-- Ну?
-- Скажите, будьте любезны, а если вам вдруг придётся очутиться вне прострации глобалистского Откровения, скажем, примкнуть к левому крылу, вы тоже будете пессимистично декларировать о судьбе христианской догматики?
Всё внимание солдат ежесекундно устремилось к их капитану, они хоть и не понимали мозгами всей сути разгоревшегося перед ними спора, но зато явственно ощутили масштабность серьёзности сложившейся ситуации. Это было хорошо видно по Розенгаузу, он готов был вот-вот взорваться. Его чёрное лицо в миг окрасилось в бордовый цвет, послышался хруст сжимающихся кулаков.
Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы грозность сложившейся обстановки не нарушил громкий звон баяна.
Серж Гулякин решился вдарить в меха. Весёлый малый, а главное – добрый, поэтому и нашёл, что противопоставить двум спорщикам.
Он весело запел:
«Не забуду , не забуду, не забуду
Мать родную, Мать родную.
Гадом буду, балабуду,
Не забуду, не забуду».
Голос у паренька был что надо, полился из него живительной влагой на всё пространство вагона, заполнил его цветастыми лучами, теперь ни о какой ругани не могло быть и речи. Солдаты тут же отреагировали, стали прихлопывать и потопывать в такт зазвучавшей музыке.
-- Ладно, -- махнул рукой Розенгауз, -- Я думаю у нас ещё выдастся минутка-другая, чтобы поговорить, а? Едрёна-батона?
-- Непременно!
Поезд потихоньку набирал обороты. Незаметно сумерки легли на бесконечные поля и равнины, окунули в свои чары леса и луга, сделав это осторожно, незаметно. Всё живое послушно притаилось, замерло. Тишина и спокойствие воцарились на всей матушке-земле, и лишь изредка издаваемые гудки паровоза вперемешку со звуками выпускаемого пара разрывали эту благодатную глушь спящей природы.
Уже вскоре и совсем стемнело. Солдатам было приказано спать. Предварительно поев хлеба с солью и луком, покурив махорки и поболтав о том о сём, они улеглись по своим койкам. Качаясь вместе с вагоном, они быстро заснули, убаюканные песней железных колёс.
Только капитан Джон Розенгауз бодрствовал. И не случайно. У него было ещё одно очень важное дело, которое он попросту не мог не выполнить.
Около двух часов ночи он вдруг встал со своей койки, протёр глаза, а после медленным и размеренным шагом направился к двери перехода в голову поезда. Возле неё остановился, зажёг спичку и поднёс её к часам. Увидев, сколько показывают стрелки на новеньком Rollеx`e, Розенгауз улыбнулся, но в этот раз какой-то совсем другой, не свойственной ему улыбкой. Не долго думая, он покинул вагон со спящими красногвардейцами и перешел в паровоз. Жмень, уже изрядно подвыпивший, весело поприветствовал своего начальника.
-- Ну как, скоро? – тут же поинтересовался Розенгауз.
-- Скоро, товарищ капитан, скоро. Вон видите тот лес?
-- Ну, вижу!
-- Вот его проедем и там сразу. Километра два ещё!
-- Отлично. Он точно не подведет?
-- Зуб даю, -- щёлкнул по своей прокуренной пасти машинист. – А-а…Товарищ капитан, вы это… того… принесли?
Розенгауз неодобрительно взглянул на Жменя.
-- Да послушай ты, тебе чё мало? Вон на ногах еле держишься, а нам ещё сутки пилить, едрёна-батона! Угробишь на хер!
-- Да не угроблю, -- тут же принялся оправдываться Жмень. – Я вам честно говорю, я как того.., дык енто, лучче веду, ей-богу! – и он опять щёлкнул себя по зубу.
-- Да чёрт с тобой, -- Розенгауз достал флягу из внутреннего кармана и протянул её Жменю: -- На, только не переусердствуй.
-- Что вы, я чуть-чуть совсем, -- Васька ловко откупорил флягу, немного поболтал содержимое, словно определяя количество налитой жидкости, затем присосался к горлышку.
-- Но-но-но, --прокричал Розенгауз, пытаясь отнять сосуд с бесценным содержимым, когда Жмень уже сделал явно больше трёх глотков. – Харе, дядя. Едрёна-батона, ты хоть ваще соображаешь, чё делаешь, а, твою мать?
Жмень лишь тупо кивнул на это как нельзя кстати пришедшееся замечание, сказав лишь: «Кусачая», на что Розенгауз автоматически ответил:
-- А ты что думал? Absent, это те не хухры-мухры.
-- А…Понятно.

Аркадий Дуркин всю жизнь проработал стрелочником. Эта профессия была им освоена блистательно. Никто во всей округе не мог похвастать таким потрясающим умением переводить стрелки, как это умел делать он. Естественно, гордости не было предела, правда, за эти сверхчеловеческие способности ему, к сожалению, частенько приходилось расплачиваться. Синие бланжи редко сходили с его лица, нос, тот вообще ломался за жизнь не меньше сотни раз, однако всё это были сущие пустяки. Дуркин вовсе не отягощался жестокими страданиями от этих побоев, ибо весь смысл своей интересной жизни видел в непрерывном совершенствовании, а что могло этому помешать? Он бесконечно верил, что его дар – это дар свыше, за который он будет вознаграждён по праву, поэтому об отказе от своего любимого дела не могло быть и речи, тем более, что ничего другого-то он вовсе и не умел.. Мало того, Дуркин слыл человеком весьма ответственным, уж если кто попросит перевести стрелки, то кто, как не Аркадий выполнит данную просьбу со всей серьёзностью и строгостью. На него действительно можно было положиться, и все это знали.
Жмень долго не думал, кого выбрать из своих друзей-стрелочников, так как более подходящей кандидатуры найти попросту не представлялось возможным. А дело крайне важное и срочное. Договориться с Дуркиным не составило труда, единственное, что он попросил взамен на выполненную просьбу, так это литр самогона. Видимо, счастье существования данного персонажа всё целиком помещалось в мутной бутылке с дремучей жидкостью. (Честно говоря, для Жменя тоже).
Всё было давно договорено. В 2.30 ночи Дуркин уже сидел возле развилки железнодорожных путей. Его деревня находилась как раз на периферии, так сказать, на распутье. Всего в каком-нибудь километре от его дома главная железная дорога страны отпускала от себя ещё одну младшую сестру. Эта самая сестричка резко отделялась от старшей и, круто повернув, уходила градусов на 90 в южном направлении. Практически никто не знал, что данный факт имеет место. Ни на одной карте страны этих путей не существовало, и лишь самые посвящённые о них имели представление, но особо не интересовались. Кому в то время могло быть дело до какой-то необозначенной нигде развилки, ведь в стране гремела революция. На такие мелочи просто никто не обращал внимания.
Так вот, Дуркин получил конкретные указания: проходящий на этом месте 13 октября поезд перевести на южный путь и сделать это около 2.40 – 2.45 часов по московскому времени в немедленном порядке.
Предвкушая, какую пируху закатит Аркадий, он естественным образом согласился без лишних колебаний. Надо же, целый литр лишь за то, чтобы колупнуть железным ломом где следует. От такой авантюры отказался бы разве что сумасшедший, а так как Дуркин под данную категорию явно не попадал ( в этом он был уверен абсолютно точно), то и никакой проблемы настоящая просьба для него составить не могла.
Он тихонько сидел у развилки, потягивая скрученную самокрутку, и совершенно не обращал внимания на зловещую луну, выглядывавшую из облаков. Только слух его работал как положено, улавливая лёгкий шелест травы да трескотню дальних деревенских костров.
Вскоре послышался нарастающий шум. Это заставило Аркадия подняться на ноги. Уже через минуту впереди появился свет. Дуркин улыбнулся и вышел на колею поприветствовать приближающийся поезд.
-- Это он? – поинтересовался Розенгауз, увидев очертания человека, отражённые от пучка света паровозных фар.
-- Он-он, -- проснулся Жмень. (Да, представьте, он спал).
-- Может, затормозишь? – грубо пробасил Розенгауз.
-- А как же?! – Жмень резко опустил рычаг до упора.
Расчёт его оказался на удивление верным, и это не смотря на дозу принятого алкоголя. Поезд затормозил в метре от развилки.
-- Здравия желаю, товарищи! – прокричал Дуркин и подбежал к поезду. – Да здравствует революция!
- Да не кричи ты так, -- недовольно огрызнулся Розенгауз, спрыгивая с подножки паровоза. Затем проговорил уже гораздо тише:
--Всё готово?
-- А чё тут готовить, оно ж того… раз… и готово.
-- Отлично. – Розенгауз полез во внутренний карман своей шинели. – Держи.
Дуркин с нескрываемым удовольствием взял обёрнутый в газету бутыль. Понюхал.
-- Свежий? – недоверчиво спросил он.
-- Свежий, свежий, -- улыбнулся Розенгауз и, как водится, похлопал мужика по плечу:
-- Ну а теперь за дело, брат, торопиться надо.
-- Ды конечно, конечно! – радостно пролепетал Дуркин, затем, аккуратно положив бутыль на землю, подошёл к развилке. Закатил рукава, взял лом.
Розенгауз возбуждённо сопя, наблюдал за очумелым мужиком. Тот же спокойно вставил лом между рельсами, так же спокойно надавил на него всем своим весом. ( Мы уже говорили, что дело это для него было привычное, однако рельс не поддался с первого раза).
Розенгауз весь напрягся, даже закрыл глаза, лишь слушая, как Дуркин кряхтел над ломом.
И всё же у него получилось: когда Розенгауз уже с открытыми глазами стоял напротив него, дело было сделано. Рельсы передвинулись.
-- Всё, товарищи, проезжайте! – с чувством выполненного долга прокумекал Аркадий.
Розенгауз ничего не ответил, лишь махнул рукой Жменю, чтобы тот перевёл поезд на другой путь. Жмень тут же принялся выполнять отданный приказ: паровоз и прикреплённые к нему пять вагонов, успешно преодолев развилку, оказались на соседних путях. Когда последний вагон пересёк стрелку, поезд остановился.
Розенгауз, однако, не поспешил в вагон. Его недавно сказанные слова о недостатке времени словно и не были произнесены. Он явно не торопился. Складывалось громоздкое впечатление, что он хотел ещё что-то сообщить Дуркину, что-то такое важное и необходимое, от чего просто немыслимо было отказаться. Лицо его вдруг стало каким-то озабоченно-смурным. Печать непробиваемой задумчивости отразилась на нём, а глаза покрылись неестественной коркой безразличия. Розенгауз тревожным истуканом стоял и сумрачно глядел на обрюзгшую фигуру Дуркина, траурно вырисованную кистью ночной красоты.
Аркадий же воспринял это как совершенно закономерный факт, да и какая ему разница, ведь то, ради чего он здесь находился, уже полностью принадлежало ему, а всё остальное его просто не волновало.
-- Замкни обратно, будь добр, -- ледяным и дребезжащим голосом произнёс Розенгауз, продолжая стоять совершенно не шевелясь.
-- Пожалуйста, -- Дуркин поспешил исполнить своё последнее, как он надеялся, поручение.
Уже после того, как рельсы вновь вернулись на место, а лом был выброшен, Дуркин наконец подошёл к своему бутылю. Нагнулся и, подняв его, прижал что было мочи к груди. Лицо его выражало трепет безграничного счастья, опьянявшего его, наверное, не меньше, чем любая доза самогона. Аркадий повис в небытии, его глаза сомкнулись, повинуясь чарам глубокого до безобразия транса. Весь мир стал для него недосягаемым и провалился куда-то далеко-далеко, время остановилось, всё замерло в едином чудодейственном вдохе, вобравшем в себя энергию вседозволенного рая, тело сковали тёплые фибры удовольствия, а после, собравшись в сладчайшие сгустки, понеслись по нему зубодробильной пульсацией, быстро-быстро, туда, где вопрошая и трепеща, ожидал их измученный мозг.
Картина трогательная, можете себе представить, насколько. Казалось, уже ничто на свете не в состоянии разрушить маленькое счастье маленького человека, никакая сила, никакое обстоятельство. Однако, это было не так. Улучив подходящий момент, Розенгауз вновь потянулся во внутренний карман шинели. Но не за папироской и не за очередной бутылкой самогона.
В ту же секунду в его руке возник пистолет, который незамедлительно направился на Дуркина. Ни тени жалости, ни сострадания не мелькнуло в глазах Розенгауза. Его лицо оставалось по-прежнему каменно-спокойным, не выражающим абсолютно ничего. Всем его существом овладела всеобъемлющая мощь хладнокровия, которая с невиданным упорством прорвалась в самые потаённые глубины его потрепанной души.
-- Да упокоит бог твою душу! Аминь! – еле слышно выдавил из себя Джон и уверенно нажал спусковой крючок.
Пуля прошла навылет. Через сердце. Дуркин лишь несколько дёрнулся, из уст ужасающим комом вырвался глухой хрип, а затем уже практически мёртвое тело свалилось на мелко посыпанную щебёнку, мгновенно окрасившуюся в грубовато настойчивый бордовый цвет.
Дуркин застыл лёжа на спине, его бездонные серые глаза устремились в звёздное небо совсем, как живые. Луна, уже не такая зловещая, отразилась в них не надолго, а потом исчезла, спрятавшись за облаками, и теперь, вероятно, не скоро вернётся. Ветер слегка поиграл с его волосами, поласкал ещё розовые, не успевшие остыть щёки и тоже, уподобившись ночной красунье луне, скрылся во мраке.
И тем не менее Аркадий выглядел счастливым, даже теперь, ведь его руки по-прежнему сжимали этот бесценный подарок судьбы, заслуженный им честно и справедливо. Он всё так же, как и раньше улыбался своей глупой и добродушной улыбкой.
Джон Розенгауз ещё некоторое время постоял молча, о чём-то подумал. Последний раз взглянул на стрелочника и, сохраняя чёрствое выражение лица, быстрым шагом направился к поезду…
Жмень дал длинный гудок и они тронулись…
–>   Отзывы (3)

о снах. о счастье
20-Nov-06 05:40
Автор: Мертворожденный   Раздел: Проза
...вот заснул так, чтоб "сегодня", т.е. еще до полуночи. Время для меня диковинное, бывает раза три - четыре в год. И снится...

..., что мы с отрядом возвращаемся к месту стоянки. Разведгруппа вышла на охотничьё зимовьЁ, по рации отрапортовали, что "точка чистая, "незаметённая""... А в РД у всего взвода - полный комплект сухпая, у меня на ремне фляга с хорошим коньяком, Акл прихватил 500 чистого медицинского - на то он и "сан". А У Черепа, я догадываюсь, - его самый главный НЗ - в нагрудном неуставные 300 хорошего шотландского вискаря. Но - не это главное. Главное - что можно будет уже через 5 часов скинуть эти ненавистные лыжи, на кончики которых я с отупевающей и наростающей злобой любуюсь последние трое суток, что называется - "не вынимая", Лечь - не на снегу, а в тепле, под крышей, и спать - почти што 5 часов... А уже потом... Там стационарная РС, и нам пообещали вертушку, и по 10 суток отпуска - каждому, потому, как "задание выполнено"...

...что Миха пообещал, что всё будет "тип-топ", Прогноз - самый, что ни-на-есть прекрасный, на пляже таки поставили станцию. И баллоны - там тоже есть. Свои тащить не надо. И заправка - не кислородом говенным, от которого можно и кессонку подхватить, а сжиженным воздухом, горным, чистым, с ноткой можжевельника, что растет неподалёку. И что со шторморвым - синоптики ошиблись. А впереди - 40 часов погружения. И днем, когда вода - как слеза младенца, и видно у каждой медузы каждую прожилку, у краба - каждый глазик на гибкой ножке, а у рапана - че это тупое /цензуред/ жрало и высрало. И каждую рыбоньку. И луч солнца, что пробивается сквозь сорокаметровую толщу... И каждую песчинку, и каждый камушек. И будет - ночное - со ставольтными фонарями, когда испуганые твари морские устремляются на свет, сгорая от любопытства...

...что папа таки взял обещанный еще три года назад отпуск и мы с ним вдвоем уже садимся в вагон, что отвезет нас на Байкал. И будут вечера у костра, пробуждения из промёрзшей за ночь палатки - бегом к воде - ледяной и теплой одновременно. Будут восхождения на смешные маршруты - которые мне вовсе не кажутся смешными - ведь мне всего 12. А пока - мы только садимся в вагон. И на пероне - мама и совсем еще маленькая сестричка. А впереди - еще трое суток дороги. С остановками, на которых нам будут предлагать пирожки и кедровые орехи. Где в купе - чай по 5 копеек в граненных стаканах и в железных подстаканниках и открытое весь день окно. Где он, папка - еще даже не седой, а я - еще не знаю, что мы не взяли карабины и мой любимый фонарик, что мне на день рождения подарил Тимка... Но знаю - чт мы - уже садимся. И сейчас - поедем...

... и еще что-то. Неясное, но невыразимо хорошее. хорошее не тем, что есть, а тем что будет. И будет еще лучше. Настолько лучше, что невозможно представить - так хорошо и просто.

И, задолго до того, как проснутся все в доме, еще часов в пять - в полшестого - просыпаюсь. Немыслимо. Это не моё время. В это время - я - только ложусь. Устраиваюсь поудобнее, ворочаюсь в поисках своего места, своей позы, своих снов... А тут - такая ерунда - уже просыпаюсь.

Просыпаюсь. Просыпаюсь с мыслью, что надо - ЭТО запомнить. Записать. Сохранить. Это ценно. Всё остальное - шелуха. Наносное. Ненастоящее.

И - не могу.

Как та собака - все понимая - сказать не могу.

Горько оттого.

А в душе, на самой глубине, в самых сокровенных уголках теплится чуство понимания. Понимания того, что важно - не чуство хорошести и всеблагости, а необратимости, неотвратимости хорошего. Грядущего хорошего. Это и есть то самое, неуловимое и невыразимое словами СЧАСТЬЕ.
–>   Отзывы (2)

дорога
14-Nov-06 22:32
Автор: Антон Маслак   Раздел: Проза
Мой профиль вырисовывают буквы. Каждая из них раскрывает меня, но все же целостности не добиться.
Из тротуарной плитки невозможно создать живой образ, можно только выложить к нему дорогу. И вы уже ступаете на нее, чувствуя ступнями холодную и шероховатую поверхность гранита. Вы с трудом делаете шаг, хотите развернуться и уйти, но возможно что-то останавливает вас. Какая-то мысль, мне неведомая. И за первым шагом следует второй… третий… четвертый… Но, вас ждет разочарование. Ибо я не знаю о чем писать. Я ничего нового дать не могу, так как я черпаю знания из того, что уже давно создано, и пережито. Вы просто тратите время, читая этот пустой текст. Мне нечем вас заинтересовать. Обычные мысли. Обычный творческий кризис. Я вытягиваю из себя слова как занозы. Тушу очередную сигарету и снова берусь за пинцет. Я проживаю эту жизнь, не зная своего пути. Иду по одной дороге, раздумываю, и снова меняю направление. Но всех их не пройти. А времени остается все меньше и меньше…
–>   Отзывы (8)

Бесконечная история.
02-Nov-06 07:56
Автор: Грейс   Раздел: Проза
Вместо эпиграфа:

Баньши - в кельтской мифологии женский дух, таинственно причитающий, стонущий, вопящий; в Ирландии и Шотландии верили, что их привлекают необычные дома, и что они появляются, предвещая смерть кого-либо из членов семьи.
(http://izbakurnog.historic.ru)

- Почему ты плачешь?
- Потому что ты скоро умрёшь, господин.
- Да, я знаю. Дракон оказался сильнее. Я должен был победить его, чтобы снять проклятье с рода Лларда. Но я не сумел, как и многие до меня.
- Да, господин, лучшие из потомков Лларда вот уже тысячу лет сражаются с драконом. И никто из них не был так близок к победе, как ты сегодня.
- А что толку? Дракон жив, а я умираю. Мне больно и хочется плакать. Но истинный кельт не должен плакать. Плачешь ты. Почему?
- Потому что баньши всегда плачут, когда кто-то умирает. По-другому баньши не умеют.
- И это я знаю. Но ты плачешь как-то по-особенному. Тебе жаль меня?
- Да, господин. Я не хочу, чтобы ты умирал.
- Почему?
- Потому что мне каждый раз больно видеть это.
- Каждый раз? Ты уже видела, как умирают воины рода Лларда?
- Нет, господин. Я уже видела, как умираешь ты.
- А разве я уже умирал?
- Да, господин. И я не хочу вспоминать, сколько раз.
- А ты не ошиблась? Это был именно я?
- Да, господин. Здесь я не могу ошибиться.
- Почему?
- Потому что… потому что, когда умирают другие, я просто плачу.
- А сейчас? Сейчас ты плачешь как-то иначе?
- Это очень сложно, господин. Каждый раз мне кажется, что я умираю вместе с тобой.
- Но ты всё-таки не умираешь?
- Нет, господин. Баньши бессмертны.
- Да, мне рассказывали. Но ведь кельты-то смертны. Как же получилось, что я умирал, а потом оживал снова?
- Это моя печаль воскрешала тебя.
- Странно, я никогда не слышал ни о чём подобном.
- Раньше такого и не было. Но ты действительно оживаешь. Поверь, господин, у меня было время проверить.
- Хорошо, пусть так. Но почему же я ничего этого не помню?
- Ты помнишь, господин. Ты знаешь. Но знание скрыто от тебя, иначе ты просто не смог бы жить.
- А откуда ты знаешь, что я знаю?
- В последнюю секунду перед смертью ты вспоминаешь. И от этого становится ещё больней. И тебе, и мне. Нестерпимо больно, господин.
- Тогда не печалься так обо мне. И я больше не воскресну. А тебе не придётся больше страдать.
- Не могу, господин. Я не могу забыть тебя. Я хочу смотреть на тебя, любоваться твоей силой и красотой. Но мне больно смотреть, как ты уходишь от меня. Я хочу снова увидеть тебя, но знаю, что в минуту встречи ты опять будешь умирать.
- Так что же делать?
- Не знаю. Наверное, то же, что и всегда. Ты будешь умирать, а я буду плакать. Это всё, что я умею.
- Но я опять воскресну?
- Да, господин. Пока я грущу о тебе, ты будешь оживать снова и снова. И опять будешь драться с драконом.
- И кто победит?
- Я не знаю, что будет, господин. Я помню, что было. Но мне бы очень хотелось, чтобы однажды ты победил. Иногда в мире происходит то, что по всем законам не должно случиться.
- Но когда я оживу, ты придёшь ко мне?
- Конечно, приду. Перед смертью.
- А раньше?
- Раньше нельзя. Да и ты всё равно не вспомнишь обо мне.
- А если вспомню?
- Тогда ты сразу умрёшь.
- Но ведь это несправедливо.
- Мир вообще несправедлив, господин. Но в нём существует любовь, и ради этого стоит терпеть всё остальное. Ты сам мне так говорил.
- Да, действительно говорил. Я вспомнил.
- Вспомнил? Значит, пора. Прощай, господин. Я буду ждать тебя.
- Прощай. И спасибо, что поговорила со мной о любви. Ради неё и вправду можно терпеть всё остальное. Правда, мне не довелось испытать её. В этой жизни. Но когда-то давно я ведь любил, не так ли? И с тех пор ты принимаешь облик моей возлюбленной.
- Вот теперь, господин, ты и в самом деле вспомнил. Да, я прихожу к тебе в образе твоей Морривен. Но ведь ты же не против? Знаешь, как хочется, чтобы кто-то был рад моему приходу? Не проклинал, не отталкивал, но и не торопил. Просто поговорил бы со мной. Пусть даже и не долго.
- Я бы поговорил ещё, но, видишь, уже ухожу… Прощай.
- До свидания, господин. Я бы хотела, чтобы мы встретились как-то иначе. Всё на свете меняется. Может, когда-нибудь, после встречи со мной ты останешься живым. Я… ты опять недослушал меня, господин. Да и вряд ли тебе нужно об этом слышать. - Если тот, кого оплакивала баньши, не умирает, должна умереть сама баньши. Хотя, как знать, вдруг и этот закон можно изменить?..
–>   Отзывы (2)

Приглашение.
27-Oct-06 01:16
Автор: Грейс   Раздел: Проза

Случаются иногда такие дни, когда лучше бы было и не просыпаться. Так и лежала бы себе, укутавшись с головой в одеяло, пока твой разум путешествует по далёким сказочным мирам, и делала вид, что в этом и состоял высший замысел Творца. Тысячи лет развития цивилизации были нужны ему лишь для того, чтобы насладиться твоими волшебными снами. А все попытки шумных, неуклюжих и надоедливых существ, именуемых родителями, разбудить тебя - ни что иное, как нарушение божественного предопределения. И остаётся лишь сонно удивляться долготерпению Всевышнего, до сих пор не прекратившего этот беспредел несильным, но убедительным и по возможности беззвучным ударом молнии. Тебя-то их бестолковая суета давно уже достала.

Так нет же! Выясняется, что и Творец тебя тоже предал. Поразвлекался положенные восемь часов и свалил куда-то по своим делам. А ты обречена возвращаться в эту дурацкую объективную реальность, заранее зная, что ничего хорошего или даже просто забавного тебя здесь не ожидает. А до следующего сеанса связи с параллельными мирами ещё целая вечность -часов четырнадцать, если не шестнадцать. И как ты собираешься выкручиваться из положения - ни одну из высших сил ни капли не волнует. Ну и ладно! Вот присню себе завтра какую-нибудь тягомотину - будете знать.

Стоп! В доме стало подозрительно тихо и кофейно-ароматно. - Перерыв на завтрак. Значит, нужно быстренько нащупать в темноте тапочки и халат и совершить героический марш-бросок в ванную. Только бы не встретиться в коридоре с превосходящими силами противника. (Блин, вот что значит папочка-военный!) Сразу же начнутся заботливые вопросы: "Как ты себя чувствуешь, доченька?" Придётся выслушать подробный инструктаж - когда и какие лекарства принимать, сколько свитеров на себя нацепить, и на каком расстоянии от окна находиться. А мать ещё обязтельно дотронется тебе до лба и сокрушённо покачает головой, как будто и в самом деле чувствует температуру лучше, чем градусник. По сравнению с этой экзекуцией, повторяющейся каждое утро уже целую неделю, сама болезнь кажется всего лишь маленькой дополнительной неприятностью.

Слава Аллаху, или кто там у них сегодня дежурный, на этот раз удалось проскочить. Теперь можно включить воду на полную и сидеть в ванной хоть полчаса, игнорируя все попытки вступить в контакт. Не слышу, и всё тут! Здесь у меня изначальное преимущество - рано или поздно предки вынуждены будут капитулировать. Они у меня - ребята дрессированные, и никакие природные катаклизмы не могут помешать им прибыть на службу в точно установленное время. Даже я. А уж мелко исписанный мамочкиными наставлениями двойной лист из общей тетради, подсунутый под чайник на кухне, я как-нибудь переживу. Честно сказать - попросту не замечу.

Всё! Хлопок закрываемой двери. Две минуты ожидания на случай применения врагом тактической хитрости, и можно разбаррикадироваться. Хоть и маленькая, но всё-таки победа! Первая за неделю.

Нет, это ж надо было умудриться заболеть в первый день каникул! Что за дурацкая привычка!
Ладно - в школе,когда в этом ещё были какие-то положительные моменты - сладкий сироп от кашля, мандарины, мультики. А что прикажжете делать целыми днями в пустой квартире теперь? Книги? Огромное вам мерси! После экзаменов не то что вид, запах бумаги вызывает тошноту. Телевизор? Ещё то развлечение! Но, можно подумать, у меня есть выбор. Придётся вспомнить детство золотое, перевести тумблер IQ в крайнее левое положение и попытаться получить удовольствие от просмотра мультсериалов. Вудди Вудпекер. Потом Спайдермен. Корткий перерыв на кофе с бутербродами. Чудеса на виражах. А что - не так уж и плохо! Даже сильно притворяться маленькой и глупой не пришлось. Обед. Поливка цветов - если забудешь, мамочка голову отрвёт, даже такую всю больную и несчастную. И по новой - Скуби-Ду, Гаргульи, Сильвестр и Твитти. Господи, до чего я докатилась! Ужасно жалела, когда это невинное удовольствие закончилось и начались серьёзные взрослые передачи. Шоу "Окна", например. Это уже точно без меня. На самого Нагиева ещё можно было бы посмотреть. Но его гости! Интересно, таких шизоидов специально по всей стране отлавливают, или выращивают в секретной лаборатории из генетически изменённых материалов? Нет уж, я лучше телевизор выключу, вдруг они заразные?

Однако чем-то же нужно себя занять. Может, позвонить кому-нибудь? Бесполезно. Институтские подруги разъехались. Кто в Эмираты, кто в родной Череповец. Одноклассники? А вот про них попрошу при мне больше не вспоминать! Если только лет через десять, когда над всем этим можно будет просто посмеяться. И то - сомневаюсь. И всё, не будем больше об этом, OK ?

Музыку хотя бы включу, всё интересней, чем с собственной тенью разговаривать. Так ведь действительно тронуться можно! Что там у нас? Земфира? - Ага, подойдёт. "Мне приснилось небо Лондона..." Знаете, мне недавно приснилось, будто мы всей группой плывём на теплоходе в Швецию. Хороший такой корабль, большой, чистенький. На "Титаник" похож. Ха-ха. Так вот, всё было очень мило, пока я не поняла, что мы приближаемся к порту назначения. На этом сон оборвался. Представить себе Швецию, даже во сне, я не смогла. Обидно, конечно, но объяснимо, если дальше Риги тебя ни разу в жизни не вывозили. Хотя, скажем, какое-нибудь Средиземье, Шир или Мордор я себе всегда легко представляла. Ещё до фильма.

Так, следующая песня. - "Прости меня моя любовь". Это мы, пожалуй, пропустим. Дальше. -"Девочка, живущая в сети..." Блин, Зяма, хоть ты-то не издевайся! Долбаные хакеры со своим дурацким вирусом! Идиоты-журналисты, запугавшие лохообразных телезрителей до полусмерти! Сколько не объясняй папаше, что поражены только майкрософтовские серверы, а рядовому юзеру бояться нечего, он всё равно твердит, словно автоответчик: "Это очень дорогая вещь, доченька, и мы не можем так рисковать. Нужно дождаться, когда вирус обезвредят". Ему легко говорить, а если сеть для тебя - единственная связь с миром? Всё! Прости, папочка, но плевала я на твои запреты. Меня нет. Я сбежала в интернет.

Ага, сконнектило быстро. Для начала заглянем в "Серебристые Гавани". Можете что угодно говорить про толкиенистов, но на мой взгляд там больше настоящей жизни, чем во всех ночных клубах культрной, криминальной и номинальной столиц, вместе взятых. Столько интересных людей ни на одной улице не встретишь. Опс! Navigation error. Повторить. - То же самое. Что за Motherboard-fucker! Попробуем зайти заново. - The page cannot be displayed. Вот тебе, бабушка, и свобода слова! Неужели действительно вирус? Да нет! Админ перестраховывается, должно быть. Тоже мне - бесстрашный король Арагорн назывется! Вы, батенька, дундук, а не дунадан. Ещё к себе в Калининград приглашал! На яхте, говорил, покатаемся. В штанах у тебя яхта, со сломанной мачтой! Ну, с этим героем всё понятно. А где же все остальные - Кирдан-Корабел, Лучиниэнь, Митрандир, Торин-Дубощит, Йовин? Не могли же они все сразу исчезнуть? Нужно проверить почту.

М-да... Знаете, ребята, это уже, откровенно говоря, не смешно. Я, конечно, из-за экзаменов не всегда вовремя отвечала на ваши письма, но вы же должны понять... Или не должны? Что если никто из них ничего мне не должен, и я очередной раз всё сама себе придумала? Размечталась о настоящей жизни, да ещё и других убеждала. Боже, ну неужели и здесь всё точно так же, как и во всём остальном мире? Много красивых слов и обещаний, а когда раз в жизни понадобится даже не помощь, а просто сочувствие - ничего, тишина. Ни одного сообщения за неделю. А может, в "сомнительных" что-нибудь затесалось? Нет, СПАМ - он и есть СПАМ. Разве что вот это: "приглашаем принять участие в Дикой Охоте". Что-то смутно знакомое угадывается в этих словах.

Кажется, месяца два или три назад один из виртуально-эльфоподобных знакомых дал мне ссылку на какую-то литературную тусовку, и я там побродила от нечего делать. Не скажу, что было очень интересно, но один рассказик запомнился. Странный такой. Чуть наивный, немного претенциозный, но завораживающий. И там, если я ничего не путаю, говорилось как раз о Дикой Охоте*. Это что-то вроде ежегодной тематической вечеринки для нечисти. И правильно - должны же и всякие там упыри-нетопыри как-то оттопыриваться. В общем, ничего себе рассказик. Потому и слова запомнились. И вот, надо же какое совпадение! А может, и не совпадение. Нужно проверить, всё равно больше заняться нечем, разве что повеситься. Но это обождёт. Ну-ка, ну-ка...

Ого, какой слог! - "Тёмный Господин предлагает тебе вспомнить о своей истинной сущности и присоединиться сегодня ночью к Дикой Охоте". И внизу маленькая приписка: "Click here!" Что ж, красиво, ярко, но как-то глуповато. Очередные ролевые игры. Спасибо, наигралась! А если кликнуть, можно и в самом деле вирус подцепить. И тогда папочка такое устроит - лучше и не пытаться представить. Но настроение мне это смешное послание всё-таки слегка исправило. Даже першить в горле перестало. И вялость прошла. Появилось желание что-нибудь сделать. Полетать, например. Забавно! Температура, вроде бы, с утра была нормальная.

Смотри-ка, ещё одно письмецо пришло. От того же отправителя. Вот ведь упорные ребята! Интересно, что они ещё хотели мне сказать? - "Ты ведь всегда чувствовала себя чужой в этом фальшивом мире! Ты же хотела, чтобы твоя жизнь была настоящей, полной событий и впечатлений! Так вернись же туда, где твоё место, где ты действительно нужна! Click here!"

Что-то мне вдруг стало неловко сидеть в своём любимом кресле. И неожиданно пронзительно укололо в спину между лопаток. Да ещё и луна как-то слишком пристально уставилась на меня сквозь оконное стекло. Может, ей тоже интересно, что я намерена делать? А много ли, собственно, я теряю? Еще один, двести двадцать девятый облом я уж как-нибудь переживу. Зато если и в самом деле предлагают что-то необычное...

Ещё одно письмо. Чувствуют они, что ли, что я всю эту чушь читаю? Только тон послания изменился: "Или тебе больше нравиться воевать с отцом за право включать компьютер по своему усмотрению?" Я еле сдержала звериный рык негодования. Да как они смеют так со мной разговаривать! Что ж, при встрече я дам им парочку уроков вежливости. И эти наглецы ещё пожалеют, что вообще родились на свет! Только бы выбраться из этого тесного, неуютного помещения. "Click here!"

Да нажимаю я, нажимаю! Думаете, легко управляться с компьютером когтистой тигриной лапой?




* - "Доброе слово". Амарга и Кира. http://zhurnal.lib.ru/s/shatt_i_a/000001.shtml
–>   Отзывы (4)

Яблоки
01-Oct-06 20:25
Автор: Alex Gerd   Раздел: Проза
Живое...
–>  Полный текст (4710 зн.)   Отзывы (4)

День
14-Sep-06 22:59
Автор: Антон Маслак   Раздел: Проза
Сегодня я пристрелил еще один день. Он неожиданно выпорхнул из влажной листвы не до конца выкорчеванного яблочного сада, и уж было взмыл высоко в небо, как я, вовремя его заметив, навел дуло ружья и… Бабах!!! Всё. Это тупое существо, медленно пикируя, скрылось за горизонтом. Только его и видели.

Мне ничего больше не остается как вести подсчет уничтоженным дням. 10300 – вот моё число. С каждым разом времени на прицеливание уходит всё меньше и меньше. Но я не смогу выстрелить, когда закончатся патроны. И День не скроется мертвой тушей за горизонтом. И тогда наступит вечность. Вечность, которая будет потешаться надо мной и моими руками, безвольно опущенными и сжимающими бесполезную железяку.
–>   Отзывы (5)

Тень
06-Sep-06 11:41
Автор: Nemo   Раздел: Проза
История произошла в одной из реальностей с кузеном моего друга. Или с братом его жены. Или с другом племянника его деда. Я уже не помню. Потому что история это не про него, а про его Тень.


Жила-была тень. И все у нее было как у обычных теней. Днем пряталась от солнца за своим создателем, а ночью была всем, кроме одного маленького пятнышка посреди комнаты. Треклятый фонарь светит все время в одно место. Как будто трудно освещать сначала правую сторону, а затем левую. Тогда бы тень знала, что находится посреди комнаты, а так, это было ей недоступно. Днем как-то забывалось, а ночью попасть в это место было невозможно. Так и жила себе, была. Сама для себя не замечая, понемногу росла, и в каждый момент времени могла знать о том месте, где сейчас находится, все больше и больше, естественно днем, потому как ночью она была всем, кроме маленького окошка посреди комнаты. Очень дотошно тень изучила пространство между первым и вторым рядами в классе №3 1-й гимназии. Потому что три года подряд почти каждый день она находилась там, примерно на уровне 3-4-й парты. Три царапины, вздутая краска на пятой доске, если считать от окна, кривая ножка парты, нечего интересного, одним словом. Когда тень стала еще чуть больше, рядом с ней начала появляться другая тень. Конечно, и раньше рядом были тени, но с этой почему-то приходилось соседствовать дольше остальных. Что ж, времени много, можно пока изучить этого соседа. И через время тень начала осознавать отличия своего соседа, она была чуть прозрачнее и легче, меньше и пластичнее, да, наверное, она. Очень хотелось защитить ее легкость, не дать кому-то заслонить пылающую чистоту. Тень с нетерпением ожидала ночи, чтобы соединиться с легкой и нежной ней. Но как только начинались сумерки, они расставались, и тень мучилась в этой комнате от одиночества и уже совсем не думала про маленькое окошко посреди пола. Но вот однажды, когда начало смеркаться, и тень с ужасом думала о расставании с легкой и нежной ней, они не расстались, а отправились в комнату. Там горели свечи, и их огоньки больно кололись, но обезумевшая от счастья тень не замечала этого. Вот сейчас, зайдет солнце, и они превратятся в одно целое. Так и случилось, а их хозяева соединились только, когда исчезли их тени. Так продолжалось долго, безумно долго, а потом закончилось. И как тень только не пыталась оторваться от своего хозяина, как не проклинала его существование, так и осталась безмолвным помелом. Потом появилась другая соседка, менее легкая и менее пластичная, она не очень нравилась тени, но с ней тоже приходилось сливаться в этой комнате. Теперь все происходило гораздо быстрее, но не менее мучительно. Потом были соседки еще и еще. И в такие ночи тень пыталась отдаться мыслям о невыносимом окошке посреди пола, потому что думать о том, что легкость и нежность той никто не убережет так, как ты, было еще более невыносимо. Время текло, именно текло, медленно и тягуче. И тень все реже стала бывать на улице, все больше между кроватью и стулом в комнате, иногда на кухне, но тоже все реже. Приходила одна из последних менее легких и совсем уже непластичных долго сидела рядом, а потом уходила. А однажды ночью, фонарь перегорел, а тень перестала двигаться, раньше, даже когда хозяин сидел и не двигался, тень как-то меняла форму, а теперь совсем перестала, съежилась и исчезла. Она успела понять две вещи: невыносимое окошко посреди комнаты - не окошко вовсе, а дверь, в которую теперь можно уйти и еще, что надежды защищать лёгкую и пластичную ее теперь нет, а значит, можно уйти. И ушла.
–>   Отзывы (3)

Одиночество
30-Aug-06 06:36
Автор: Владимир Люльчак   Раздел: Проза
Люди веками пытались избежать одиночества…
Или привыкнуть.
Несогласный – проклинал его, смирившийся – не замечал, духовный (или как его?) – наслаждался…
Но это не важно!
Важно другое. То, что оно было всегда. Было, есть и обязательно будет. А значит оно необходимо.
Для чего?

Ты думаешь, что одиночество – это когда тебя не понимают? Нет. Объяснить можно что угодно, было бы время и желание…
:
-Одиночество – это когда ты знаешь что всем вокруг от тебя нужно.
-Одиночество – это, когда ты воруешь кусочки чужой жизни, чтобы наполнить свою.
-Одиночество – это когда ты гонишься за мечтой, не имеющей для тебя ценности.
-Одиночество – это, когда ты говоришь сам с собой, даже если говоришь с другими.
-Одиночество – это когда тебе безразлично то, что кому- то рядом плохо.
-Одиночество – это не то, когда перестали любить тебя, это то, когда перестал любить ты…

Одиночество приходит неслышно. Оно может застать тебя и в тихом уголке, и среди шумной толпы.
Ты еще в самой гуще событий, но это уже одиночество. С его приходом все вокруг, как бы убыстряется, набирает темп. Мелькают лица, сливаясь в одно – безликое. Люди, поступки, события заводят, вдруг, нескончаемую круговерть, стирающую сам смысл…
Ты начинаешь лихорадочно искать того, кто помог бы тебе избавиться от одиночества, но не находишь. Ведь каждый сам ищет «спасителя»…
Для своего одиночества.
У вас разное одиночество…
Но…
Одиночества не нужно бояться. Оно естественно. К тому же оно, все равно не отступит. Пока необходимо тебе…
Необходимо?
Зачем?
Хотя бы затем, чтобы заставить задуматься. Это сигнал: «Бип, бип, бип…». Будто кто-то невидимый включил кнопку, и невозможно уже поддерживать прежний ритм жизни…
Единственный способ уйти от одиночества – остаться одному.
Отодвинуться от повседневной суеты и осмыслить…. Тогда, возможно, из одиночества родится мудрость, сила, которая нужна человеку, чтобы жить.
Одиночество – это урок.
Затянувшееся одиночество – урок, который ты так и не собрался выучить.

Если бы не было одиночества, человек навсегда остался бы обезьяной…

Обезьяны не бывают одинокими…

Как часто мы пытаемся избежать того, что, в сущности, помогает нам жить.

–>   Отзывы (6)

ДО ВСТРЕЧИ, ДРУЖОК
29-Aug-06 14:14
Автор: Владимир Люльчак   Раздел: Проза
ОН – маньяк, 45 лет.
ОНА – девочка 12 лет.

Сталь
ОН: (до встречи 40 минут)
В темноте что-то звякнуло. Проскрежетал, мелькнув светящейся щелью лифт. Голоса. Топот. Тишина. И вновь только ветер подвывая, шевелит пыль по лестничным площадкам, шуршит бумажками и клочками пакетов.
Ночь. В разбитое окно слышен приглушенный звук улицы.
Кругом квартиры (в них люди), но это не в счет. Здесь не их территория (от света до света, перебежками).
Тут другое. Пусто. Мертво. Темно. Царство бетона.
Бетон сильный и злой, он сплетается вокруг тебя зубастыми маршами лестниц. Вокруг. Но не трогает. Он живой. (Он терпит. Пока.)
Щель (ловушка), за ней железный скелет лифта, обделанного изнутри пластиком, чтобы (обмануть) уверить людей в дружелюбии. Но это тоже бетон (сталь) человек здесь чужой. Заблудившийся прохожий робко жмется к (чему? к чему здесь можно прижаться?), и пытается скорее проскочить темное пространство между исписанных стен. Надписи сделали люди, грязь – тоже. Но это уже не их (он все отнял себе).
ОН (бетон (сталь).
Он величественной струной (застывшим вихрем) возвышается над городом, неся на себе жалкие гроздья ячеек-квартир (мечта многих).
Жалкие существа таятся в них друг от друга, (враг от врага), закрывшись слабой скорлупой от мира пестуют (нянчат) свое (?) самолюбие… -“не зря, в общем”.
Но все это чушь. Просто бетон (сталь) их, пока что терпит. На долго ли? И вдруг вздрогнет (не скажу когда) стряхнет надоевшие довески (скорлупки), и оголив свою истинную сущность взлетит к давно уже ждущим его звездам, унося на пыльных лестничных пролетах зазевавшуюся старушку. И плевать, что это кому-то покажется не эстетичным (растопыренные клочья арматуры и…)
…холодно.
Ноябрь на дворе. Ребятишки бесприблудные, (коноплю курить негде), все окна в подъезде повыхвостали.
Ветер. Он с низу идет. Воет.

Жду.
Чего?

Не хочу никуда идти. Здесь хорошо – природа дикая. Грязь, холод, ветер…
злость (чистая без злобы – бессильной ярости).
Хочется кого-нибудь убить!!! Или, по крайней мере (еще лучше) стать им (бетоном, сталью), затаиться, выпрямиться влиться частью железобетонной громады, холодной и бесстрастной.
Суки, дауны, твари, копошащиеся черви с необъятной манией величия. Ненавижу. Трясет. Остро. Жестко. Хорошо-о-о.
Идет!
Сдвигаюсь чуть в право. Сталь тишины, сталь в руке, дыхание (мрази?). Трясет. Хорошо.
Удар.
-Ну что ты трепещешься…
Тепло, мокро, запах… Трясет.
Ровная поступь шагов.
Дверь, улица, звезды (холодно) чистые. Хорошо!
***
Совсем рядом светятся огни большого города, жгут ночь фары рычащих автомобилей, полыхают неоновые вывески, зазывая любителей острых ощущений. Острых (ухмылка победителя). Маленькие радости жизни.
Слышу повизгивание девок у ближайшего кабака, довольное хрюканье крупного самца. Уломал (сошлись в цене). Залазят в машину. Машина начинает ритмично раскачиваться (музыка). Босая ступня упирается в тонированное стекло изнутри.
Маленькие радости.
Менты.
Ленивая полосатая машина с притушенными мигалками подруливает к ларьку. В ларьке пиво.
Менты. Кровь на руке. Прикрыть.
-Как дела, ребята?
Ухмылки.
Девочка (15-12 лет?) – пьяная.
-Куда, гражданка? Протокол? Минет? Похоже протокола не будет.
Тусклые ряды светящихся окон, пламя неоновых вывесок. Все как и должно…. Кому?
Лужа (тоже разноцветные сполохи), помыть руки. Теперь в троллейбус, Катюха дома заждалась…


Песня
ОНА: (до встречи 28часов)
Как хороша жизнь в нашем любимом городе, хороша и красива.
Весной, когда листья только-только начинают распускаться улицы охватывает нежная зеленая дымка.
Тихие улочки (летом) пыльно нежатся под лучами летнего солнца…
Лениво ползут сквозь жару авто и пешеходы. Тяжелые от листьев кроны деревьев склоняются над тротуарами, дают обильную тень. А летний дождь, лужи по которым как и хочется с диким визгом бежать босиком, спасаясь от звонко топающего по небу грома. Капли, заползающие (щикотно) за воротник.
Осень, золото. Нежный (терпкий) не уступающий духам запах листьев.
Время мечтать.
Зима, школа, мел, парты, звонок. Не важно… снег за шиворот….
-Сам такой!
Учителя, ответы у доски, записки, первая любовь, экзамены.
И вновь город покрыт зеленеющей (набирающей силу) дымкой.


Сталь
ОН: (до встречи два года)
Желание убивать есть у всех. Даже у самого мерзкого подонка, и то, где-то в глубине души копошится…
Почему? Потому как дерьмо…
Все (как могут) стараются увернуться, но хлебать все равно приходится.
Сначала в детстве, когда оказывается, что мама тоже может лгать, потом в школе, где добрые учителя старательно выковывают из тебя удобное орудие для творческой мастурбации…
Хуже всего в семнадцать, уже понимаешь, что такое (где, как) говно, понимаешь, что жрать (и других кормить) все равно придется, но привыкнуть (смириться) еще не успел.
Потом легче (жена, дети, работа) забываешь, свыкаешься.
Дети (а что ты им сможешь дать)? Воспитываешь (ломаешь, как тебя когда-то).
Но иногда (и тогда) приходит это, одно-единственное, что ты можешь сделать сам.
Желание убивать.
Чисто. Ясно. Честно. Единственная реальность, подвластная только тебе.


Песня
ОНА: (до встречи 9 часов)
Утро. Шаловливый солнечный лучик пытается пробраться через пушистые заросли ресниц. Ласковое, ласковое солнышко, здравствуй! Из кухни доносится звяканье посуды, тянет запахом вкусных бабушкиных пирожков. Пора вставать, ведь сегодня мы едем за город. Здорово. У меня самая лучшая в мире бабуля. Сильная, спортивная, и, не смотря на годы – красивая. Встаю (родители на работе) яркий, оранжевый рюкзак, купленный бабулей специально для походов, уже собран и стоит в прихожей, дожидаясь нерасторопных хозяев.
-Бегом, Иришка, умываться и вперед, позавтракаем на природе.
Голос бабули звонкий, по девичьи молодой. Бегу под душ, где теплые колючие струйки сгоняют остатки сна. Растираюсь жестким полотенцем, бодрая, счастливая впрыгиваю в приготовленную еще с вечера одежду.
-Тебе пирожки нести. Бабуля протягивает вкусно пахнущий пакет – давай быстрее на троллейбус, к электричке успеть надо.
Весело (натужно) воет троллейбус, звонко стучат колеса электрички. Лесной перрон (три дощатых лавки, вкопанные недалеко от путей), щебет птиц, запах леса.


Сталь
ОН: (до встречи 1год и 8 месяцев)
Сначала приходит… желание… желание… желание… желание, оно периодически возникает у всех, но в большинстве случаев оканчивается лишь фантазиями (спустить пар если достали) в которых человек с наслаждением отрывает все что придется своему обидчику. На реальные действия, обычно не хватает (сил, времени?) нет – навыков. Того образа мышления, что присущ каждому выросшему без предрассудков человеку.
Я решил тренироваться.
Знал, что рука с первого раза, может и не поднимется (хотя сути-то это не меняет). Я точно знал, что когда (наконец!!! – то!), смогу кого-нибудь убить – обязательно изменюсь (стану лучше, чище, честнее). Это все знают (!), еще Достоевский (помните?) писал… да только, в угоду общественному мнению… ну ладно, классики (мертвые) вне обсуждения. (У писателей герои, вообще никогда до конца ничего не доделывают (боятся писатели, (герои бесстрашны).
А я доделаю.)
…Вот, все, решил (сейчас много водителей убивают)… Чем? Да, молоток, твердый, рукоятка удобная (сразу насмерть). Все…

Тачку взять не проблема, махнул рукой – затормозила. Сажусь. Водила веселый такой, истории рассказывает. Но постепенно, видно понимать, что-то начал. Затих. Едет по адресу. Глухое место. Напряжение. Достаю водку, пью.
Во рту противно, но в голове ничего не меняется. Накатывает напряжение. Страшно. Пытаюсь шутить, водитель вздрагивает. Испуганные глаза в зеркале заднего вида. Я сзади. Остановишься – ударю. Аккуратно. И сразу пакет на голову, чтобы мозгами не забрызгать. Шуршат колеса, машина, свернув по ухабистому (частный сектор) проезду, останавливается. Ночь. Мокро. Молоток прилип к внезапно онемевшей ладони. Мыслей нет. Напряжение. Лицо водителя (обернулся), вдруг становится несоразмерно большим (видно каждую пору). Изо всех сил заставляю руку подняться. Нет.
Голос. Он что-то спрашивает. Хрипло. Не понимаю, в голове: “Да-нет, да-нет…”. Нет, не в этот раз, ведь будет же еще…
Отпустило. Называю адрес в центре. Пот сбегает за воротник футболки. Уже отпустив машину, вспоминаю, что не заплатил. Ничего, он и так счастлив. Точно знаю – счастлив. Допиваю оставшееся в бутылке, иду домой.


Песня
ОНА: (до встречи 7 часов)
В лесу – хорошо, а с бабулей особенно. Стена деревьев темная, загадочная расступается и выпускает нас на цветущую полянку. Это наша полянка. А вот и наше кострище возле березки. На березе гнездо. Сейчас оно нежилое, бросила птица дом, не смогла пережить потерю.
Вообще-то это мы виноваты. Весной (два месяца назад) тоже сюда приезжали. С пирожками. Поели, цветы, (я) для венка целую охапку собрала. А потом играли, бабуля медведем притворилась, за мной вроде как побежать (догнать, сожрать) хочет. Я визжу, вокруг березы прыгаю (изображаю, что страшно). Потом за сук уцепилась, полезла. Как получилось (не знаю), но (тряхнуло?), птенчики из гнезда, прямо в костер и попадали.
Ревела, я тогда сильно.
Хорошо бабуля успокоила (она очень хорошая):
-Ничего, - говорит – ты же нечаянно, поплачешь – полегчает.
А птица, тогда все над гнездом носилась, звала, кричала. И с тех пор тут (в гнезде) нет никого.
Бабуля, рюкзак, пока я про птичку думала (жалко), уже разложить успела. Полог от комаров (вечером), натянула, с костром возится.
-Иди, - говорит – внучка, пироги доставай (хорошая у меня бабуля).

Солнце светит, лес вокруг стоит загадочный. Хорошо. Сказка. Аппетит волчий, не завтракали же. Сейчас поедим, грибы собирать пойдем.


Сталь
ОН: (до встречи 11 месяцев)
Почему я всегда выбираю ночь? Зов предков, что ли? (Днем это делать намного безопасней.)
Но… все же – ночь.
Аллея.
Одинокий прохожий. Камень в руке.
Главное чтобы никого навстречу не было.
Ближе. Ближе. Он тоже убыстряет шаг, но я… Бли-и-иже. Уже четко виден его стриженный затылок. Камень в руке круглый, теплый, от него (энергетика, что ли) по всему телу разливается необоримая сила. Теперь понимаю: в древности человек взял его в руки, а выпустить уже не смог. И не от человека это зависело, камень (оружие) его выбрал. Нашел, взял и оставил себе.
Затылок взъерошенный. Он (человек) почти бежит. Догоняю. Накатывает знакомое ощущение напряжения, но в этот раз оно уже почти приятно. “Вот он ты – маленький, хочу казню, хочу…” Черт, навстречу подвыпившая компания. Вывалили, как из ниоткуда. Он резко сбавляет скорость, оборачивается.
-Закурить есть?
Беру сигарету. Идем рядом.
Отпущу? Да, наверное. В душе чувство удовлетворения собой (ведь по сравнению с первым разом это уже прогресс). Хорошо, чисто, красиво (хочется петь). Город сияет огнями. Захожу в летнее кафе беру пиво. Подходит приятель, девчонки, болтаем, смеемся.


Песня
ОНА: (до встречи 2,5 часа)
Грибов, целых два ведра набрали (до этого ведра в рюкзаке прятались). Едем домой – засыпаю. Навалилась на бабушкино плечо (оно пахнет костром лесом и не смотря ни на что – пирожками), мягко, хорошо. А в городе (бабушка разбудит), сразу бегом на троллейбус, надо успеть, он последний (а то топать сем остановок). Мама с папой, наверное, уже заждались.


Сталь
ОН: (до встречи 40 минут)
Холодно. Ноябрь на дворе. В подъезде ветер.
Жду. Чего? Вокруг бетон (сталь).
Чисто, красиво.
Шаги.
Сдвигаюсь чуть вправо.
Удар.
-Ну что ты трепещешся?
Дверь. Улица. Звезды. Огни.
Трясет.
…пора на троллейбус, дома Катюха заждалась. Суп, телевизор, малыш…
Песня (сталь?)
(до встречи… дружок!)
Маленькая девочка, бегущая, вслед за старухой с оранжевым рюкзаком к распахнувшейся двери троллейбуса, неосторожно толкает стоящего ряжом мужчину (средних лет), который не удержав равновесия падает прямо под колеса.
Троллейбус движется. Удар. Раздавленная тяжелым колесом голова. Смерть. (До встречи… дружок.)
…дома его ждала Катюха.

Хорошо весной (летом, осенью, зимой) в нашем городе…

Бетон (сталь), стряхнув с себя скорлупки, устремляется в небо.
Звезды. Холодно. Чисто. Хорошо-о-о!!!!

КОНЕЦ
P.S.: Бабушка (слезы), я что, теперь убийца?
-Нет, нет, (слезы) что ты, успокойся внученька, ты же нечаянно…

–>   Отзывы (5)

Разговор на три сигареты...
27-Aug-06 10:55
Автор: kaj   Раздел: Проза


     
Проблем с тем, чтобы взлететь, не было. Они начинались, когда приходилось возвращаться.

Палевая завеса заката и лёгкого дымка сжигаемых листьев вернула в ту осень, когда казалось, что облака плыли медленнее; деревья-подростки, времени всепобеждающего максимализма, сбрасывали свои одежды с вызовом и претензией на торжество грядущей весны. Стайки первоклашек в букетах бантов, с возбужденными и одухотворенными лицами вышагивали вровень с торжественными родителями к школьному крыльцу. Солнце заигрывало с никелированными замками ранцев и хрустящим целлофаном цветочных жертв, превращавших классы в этот день в подобие мемориалов. Учителя при полном параде, с лицами, похожими на доску почёта, хлопотали, пытаясь вместить в шеренги субординации броуновское движение своих подопечных.

«Уж небо осенью дышало…», вспомнилось мне, когда я проходил мимо открытой террасы летнего кафе. Ветви плюща и хмеля уютно вились, образуя живые стены. Кое-где уже висели созревшие желтоватые ёжики плодов, и этот импровизированный гобелен напоминал новогоднюю ёлку, расплескавшуюся по плоскости пространства.

Новый Год, новый учебный год… Ощущение какого-то начала не покидало меня с самого утра. С детства я научился читать знаки внешнего мира, которые для многих, лишь рутинный антураж бытия. Мне казалось, что где-то рядом слышны шаги и тихий шёпот. Их хозяин предупреждает и предостерегает, иногда «даёт добро» или категорически запрещает делать то , что я задумал. Сколько опасных поворотов и столкновений мне удалось избежать благодаря этому невидимому проводнику.

Я бросил быстрый взгляд на посетителей кафе. Всего на пару секунд он задержался у крайнего столика в углу, за которым сидела молодая женщина в светлом брючном костюме и распущенными пепельными волосами. На столе стояла кофейная пара, блюдце которой служило пепельницей, из раскрытой сумочки выглядывал краешек конверта с сине-красными полосками по краям. Ничего особенного, обычная посетительница, забывшая или не успевшая с утра выпить чашечку кофе.

Только, вот, глаза… Влажная поволока, радужка, напоминающая игру александрита в волнах света; когда веки чуть приподняты – зеленоватый оттенок, когда опущены – голубовато-сиреневый ирис. Расфокусированный взгляд, столбик пепла на сигарете…Она не здесь.

Я не экстарверт и, наверное, не очень коммуникабельный человек, но когда вижу лица, подобные этому, что-то происходит внутри, и необычайная легкость фраз, которые зачастую появляются, минуя сознание, убирает все командные пункты застенчивости и робости. Понятие «свой» на уровне интуиции часто приводило меня туда, где ощущение «здесь и сейчас» вписано в маршрутный лист жизни жирным курсивом.

Такие лица, как будто из темноты высвечены фонариком. Их восприятие остается таким же на долгие годы. Сейчас я даже не помню в подробностях, как завязался наш разговор. Наверное, ни к чему не обязывающие пара-тройка этикетных фраз приветствий и разрешения присесть. Но хорошо помню чувства и ощущения, как в детстве, когда приносил домой брошенных и бездомных котов и собак. Это – не жалость, в том её понимании, что отдаёт приторностью милосердия к беспомощности; не сострадание, как экзальтация жестокости бытия. Скорее, это – сопричастность, взаимосвязь. Как подсказка на твои же вопросы, которые боишься задавать самому себе.

Её рассказа хватило на три сигареты. Я понял, что ей просто нужно было выговориться. Иногда незнакомому человеку открываешься так, как это невозможно сделать с близкими.
У них уже существует стереотип твоего «я». Очень часто, это и приводит к непониманию.
Самые большие враги – наши близкие!? Лишь спустя много лет я смог понять и объяснить это. Близкие видят в тебе застывшую форму, упуская из виду возможность твоих внутренних перемен. Сначала приходит отчуждение и холодность. Я и сам порой делаю ту же ошибку, не замечая, как меняются они. Расстояние непонимания медленно, как набирающий скорость поезд увеличивается, с годами разводя нас по разные стороны горизонта. Мы легко прощаем чужим, но отчего порой, нам все труднее это делать с тем, кого знаешь уже, кажется, целую жизнь.

Чужому ты открываешься с чистого листа. Он видит тебя таким, какой ты есть или хочешь казаться, а значит, можешь стать. Поиск случайного собеседника – это наша неудовлетворенность. Подсознательное стремление попасть своим ключом мировоззрения в скважину понимания. И иногда, достаточно одного поворота этого ключа, чтобы изменить жизнь. Свою и чужую.

     Моя собеседница поведала трогательную историю, которая случается почти с каждым, а в обществе прописана под кратким названием «курортный роман». Печальный финал которого дразнился из сумочки сине-красным частоколом «Авиа» конверта. Я не столько слушал слова, сколько мелодику голоса , наблюдая за переливами красивых глаз. Они, как чувствительный флюгер на эмоциональном ветру, играли цветами и оттенками, окрашивая перипетии сюжета палитрой чувств.

     Я не знал, чем могу помочь, кроме того, что просто выслушать. Интуиция, хитро молчавшая до поры до времени, по первому зову взялась за работу. Всё, что говорилось и делалось дальше, изменило мой вектор, превратив в исцеляющую копилку чужих секретов. В конце разговора в ее руках оказался чёрный с белыми прожилками морской гладыш. Она протянула его со словами – это единственное, что осталось в память о нём. Я ответил , что память не может быть камнем,поэтому заберу его, и всё изменится. Она отшутилась, назвав меня собирателем чужих камней, но оставила его в моей ладони. Назвав всё это магическим ритуалом передачи проблем, я назначил встречу через год в этом же кафе. По глазам видел, что её отпустило, в уголках заиграли мелкие морщинки, когда она улыбалась на прощание. Расстались мы , как старые знакомые, волею случая пересёкшиеся в пространстве и времени.
     Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что проблема разрешилась наилучшим для неё образом. Она получила то, чего желала. Стала ли от этого счастлива? Не знаю, по глазам я читал иное, чем она говорила через год.
     Сейчас ,не знаю, кто из нас верил больше, чтобы всё сбылось. А может, гармония бескорыстия и заинтересованности , как черно-белые переходы в камне оказались такими благоприятными для исхода.

     Что изменилось в моей жизни? Пришло понимание , что кроме искусства оратора, не менее важным и нужным,быть может, искусство слушателя. Это не пассивное восприятии чужого потока сознания, а голос Того, ведущего, который в ответе за тебя перед высшим порядком.

      Немногочисленные друзья в шутку называли меня дежурной жилеткой. С тех пор я стал слушателем-профессионалом. И такие ситуации возникали в самых разных местах и обстоятельствах. В метро, в очереди, в библиотеке, в магазине… находилось применение этому призванию. Казалось, что выслушав человека, и забирая часть его проблем, взамен получаю бесценный опыт и верный фарватер собственной жизни. Маршрутную карту моих взлетов и падений.

     Курортная исповедница , сняв камень с души, подарила мне талисман. Я грею его в ладошке всякий раз, когда вижу лицо, подсвеченное фонариком невысказанности.

Это было двадцать лет назад. С тех пор я научился слушать не только людей, но и птиц, деревья, облака. И наверное, когда научусь слышать всех, услышу самого себя.

В старом парке догорел костер из разноцветных листьев. На дальней скамейке сидел старичок. Он рисовал на земле тростью. А потом затирал стоптанными башмаками, начиная заново выводить какие-то фигурки. Рядом лежала закрытая книга, пурпурный кленовый лист, упавший на неё, как сигнальный флажок – на старт. Интуиция расправила крылья, ведомый её полетом,я знал, это – моё. Потому, что проблем с тем, чтобы взлететь не было. Я погладил в кармане отполированный годами камешек и направился к скамейке.

      Кленовый лист упал на землю, как будто не из настоящей, а человеческой осени. Когда приходится возвращаться…


–>   Отзывы (5)

А вечером была игра
26-Aug-06 15:35
Автор: Tatjana   Раздел: Проза
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
А. Блок

...А вечером была игра. Игра в четыре руки на рояле. Впрочем, какой рояль? Конечно же, всего лишь пианино! Обшарпанное старенькое расстроенное пианино. С западающей «ми» первой октавы. С желтоватыми от времени клавишами.

Специальный черный, как и само пианино, стул, с круглым сиденьем, вертящимся на винтовом стержне, давно пропал в глубине прожитых пожилым инструментом лет. Поэтому они ставили рядом два стула, претендующих на звание венских своими изогнутыми спинками и в четыре руки открывали крышку (это был их личная фишка – открывать именно так, в четыре руки).

Мысль о наступлении этого вечера делала её дневную жизнь немного странной, такой как бы в скобках, как бы мелким шрифтом, или, говоря профессионально – прелюдией, а скорее даже - интерлюдией. Почему так? Потому что вечерние встречи в четыре руки становились основными частями её жизни, а промежуток между ними – всего лишь досужим, никчемным время-протаскиванием, проталкиванием, проживанием.

Всё, что было - до, происходило не с ней, а с её клоном, привычный расклад и ход вещей, казалось, нёс её на своих натруженных, но равнодушных руках, и мало обращал внимания на её собственные попытки вырваться из железной хватки этих самых рук. Она не запоминала и не обращала внимания на то, что происходило – до. Происходило и ладно. Вечер. Вот что было - не ладно.

Быстрые взгляды на часы за полчаса до звонка. Стрелка, как назло, начинала прилипать к циферблату. Она садилась за стол и бездумно рисовала ромашки и звездочки на подвернувшемся листке бумаги. Режим ожидания отключал напрочь все другие чувства, кроме одного – слуха. Она была не как натянутая струна, как принято говорить в таких случаях, а как взятый аккорд, усиленный педалью.

Она звучала. Звучала вся. Кожа становилась болезненно чувствительной, а кончики пальцев ныли, как будто погруженные в ледяную воду.
Звонок. Она бежала к двери, резким поворотом ключа открывала замок и отходила в сторону. Он заходил всегда так, как будто вышел отсюда всего несколько минут назад. Просто вышел к угловому киоску за сигаретами и плиткой шоколада. Молочного, с орехами и изюмом, как она любила.

Её всегда восхищало такое его поведение. Он протягивал ей её шоколад. Снимал обувь, присаживаясь на низенькую табуретку (табуретка была из детства, она любила сидеть на ней под навешанными пальто и шубами, когда собирались взрослые гости, и слушать неясный шум голосов и музыки из большой комнаты), одевал тапочки и проходил в её маленькую комнату.
Там стоял инструмент.

Обычно они почти не разговаривали до игры.
Садились на уже придвинутые стулья, синхронно прикасались к крышке и открывали её, улыбнувшись друг другу.

Она привставала и, потянувшись, не глядя, доставала ноты. Это тоже была их фишка. На подставке обязательно должны были стоять ноты. Вполне солидные пьесы для исполнения в четыре руки, но она даже не помнила имени автора этого сборника. Секрет был в том, что он не умел читать ноты. Она закончила когда-то, уже довольно давно, музыкальную школу. А он никогда там не учился.

Пересечение состоялось на одной из вечеринок, когда гостевой народ дошёл до той счастливой кондиции, при которой каждый развлекал себя сам. Наиболее стойкие, в том смысле, что могущие стоять на ногах, изображали танцпол на VIP-вечеринке, тоскливо колыхаясь изможденными телами и припадая попарно друг к другу в большой комнате. К этому периоду её жизни в квартире она жила одна, родители переехали к брату в маленький заштатный городок, расположенный довольно близко от большого столичного города, чтобы стеречь его квартиру на время пребывания их сына и её брата в долгосрочной загранкомандировке. Так вот, пары образовывались очень прихотливо - по однополовому признаку, то есть девочки с девочками, мальчики с мальчиками, что, впрочем, уже никого не шокировало и даже не пробуждало любопытства. Большинство же по давнишней интеллигентской привычке группировалось на кухне (дабы не курить в комнатах, хотя это «дабы» мало спасало от сизого тумана, наполняющего небольшую двухкомнатную квартиру) и вело, по всей видимости, задушевные разговоры, так как периодически кто-нибудь выбегал из обители поисков смысла жизни и путей его преодоления и начинал, по опять же давнишней студенческой привычке, стрелять сигареты у присутствующих.

В такие моменты она уходила в свою комнату, будучи уверенной, что все были счастливы и пристроены хотя бы на эту приближающуюся ночь. Посуду мыть она предпочитала наутро, проветрив квартиру до ледяной хрусткости воздуха. Прикрывала дверь от вползающих звуков и запахов, почти машинально открывала крышку инструмента и, стоя, одним пальцем начинала нажимать на клавиши. Вот в такую минуту он и заглянул, удивившись, как потом сам рассказывал, тихому и чистому звуку фортепиано. И так же стоя, как и она, стал нажимать на клавиши рядом с её пальцами. Была ли это музыка в настоящем понимании этого слова – она не могла сказать. Вернее могла – вряд ли это было чем-то достойным внимания профессионала. Но она чувствовала, что это была музыка разговора двух людей (можно было бы красиво соврать – двух одиноких душ, но она не любила красиво врать, это всегда было скучно и бессмысленно для неё), и была уверена, что и он чувствует то же самое.

Тогдашняя их игра продолжалась минут пятнадцать, не больше. Потом кто-то, посланный страждущими гостями, заглянул в комнату в поисках очередной порции сигарет, кофе и сахара, и она молча вышла на кухню, оставив нечаянного партнера в поисках самостоятельного решения, что же делать дальше.

Уходя в тот поздний вечер из её дома, он спросил: «Можно, я как-нибудь забегу к тебе? Всегда хотел научиться играть на рояле. Но раз нет рояля, то я согласен на пианино.» Она улыбнулась, несколько удивившись такому желанию, и, пожав плечами, кивнула головой…

И вот теперь один вечер в неделю они садились за этот старенький, обшарпанный инструмент. И играли…

(продолжение возможно)
–>   Отзывы (4)

Карта
24-Aug-06 02:50
Автор: Слепая Лунность   Раздел: Проза
Она писала губной помадой на руках французского двора, бежала к нему сквозь шарфики и рыбки в ладошках, по маленьким блесткам масла, разлитого Аннушкой не для неё. Она дарила ему варенье, абрикосовое, в рамке багетной: пусть любуется, пусть смеётся!
Она грела старые белые шали, затем опускала их ему на плечи – огромные блоки разумного тела. Она ему в пальцах плела узоры словами Боккаччо, и странные лица полотен Боттичелли венчали холмы Венеры в раскрытых ладонях.
Вытянет губки – совсем иная – красная, красивая, крестовая стократно…
Дарила, по струнам ударяла, и Лорка страдал; тревога, в его существе нарастая, сочилась из горла, глаза заливала, и он не видел, шагал наощупь по апельсиновой роще, шурша юбками, звеня монисто, щелкая косточками, цокая язычком: «Ай-яй-яй, моя курочка, ой-ёй-ёюшки, моя славная…»
А она им не верила, на бретельках платье белое…стирала…пин-коды, себя отдавала.

Он приходил каждую пятницу. Вечером. Поздно. Покупал её за одни и те же деньги, которые ей были не важны. Любовь ведь за деньги не купишь…

Любовь ведь за деньги не купишь.… Не купишь ладошки. И звонкое сердце задаром готово отдать золотые сережки и с пальчиков кольца.

Он уводил её в свою квартиру на старой мансарде. И сидя на подоконнике, она наблюдала высокие башни, антенны, дороги, те-ле-ком-му-ни-ка-ционные вышки.

А ему нужна была информация, много информации. Она могла дать её сполна. Любовь, платочки, сны и фантазии – пускай. Он все стерпит во имя Информации. Информ. Ации. Ин. Формации. IN-формации.

А она ослепла, любила безбожно.

Он приходил каждую пятницу. Вечером. Поздно. Покупал её за одни и те же деньги. Карточку экспресс-оплаты услуг мобильной связи. И уходи на мансарду. К себе. Смотреть фантастические сны – бесплатный довесок любви.
–>   Отзывы (5)

Чужое дитя
22-Aug-06 11:17
Автор: ksyu   Раздел: Проза
Ей стало плохо перед самым обедом. Она села за стол для культурного отдыха рабочих, плотно закрыла лицо руками, замерла. Так и сидела, боясь пошевелиться. Стараясь не дышать, чтобы движение грудной клетки при дыхании не усилило и без того невыносимую боль. В животе пекло, словно кто-то наполнил его до краев крутым кипятком. Свело ноги. Глова кружилась.

Что же это такое? Ведь никогда так не было. Никогда.

- Светочка, - голос Зинаиды Петровны раздался над самым ухом, - Светочка, что случилось? Тебе плохо?

- Угу, - промычала она в ответ и выдохнула весь имеющийся в легких воздух. Сделать новый вдох было страшно.

- Чего это с ней? – Тамара Сергеевна с тряпичной сумкой в одной руке и газетным свертком в другой подошла и встала рядом.

- Плохо, говорит.

- Светочка, что болит?

- Живот… - еле слышно прошептала она.

- Животик болит… - Зинаида Петровна сдвинула рукавом телогрейки костяшки домино, которые хаотичным нагромождением валялись по всему столу, и одновременно, этим же движением протерла поверхность стола от возможно скопившейся на ней цеховой пыли, - Выкинуть все к чертовой бабушке! Кому оно нужно? Валяется со вчерашнего обеда, - возмущенно пробубнила она, - каждый день одно и тоже. Одно и то же. Когда научатся убирать за собой? Наверное, уже никогда.

- Мужики. Что ты хочешь? - Тамара Сергеевна положила на освободившееся место свою ношу и принялась медленно распаковывать.

- А что там с животиком твоим? А? Отравилась?

- Нет…

- А что? Может по-женски?

-Угу…

- А, ну это не страшно. Это пройдет. Я тебе сейчас таблеточку дам. Разверни Зина, ссобойки пока что. Пойду, принесу ей «Баралгин», у меня там есть пару таблеток в сумке.
Зинаида Петровна села рядом со Светой, постелила на стол газетку и принялась раскладывать поверх газетки еду.

- Это, Светочка у всех так. Особенно по молодости сильно болит. Ты как замуж выйдешь, станешь с мужем жить, уже так сильно болеть не будет. А ребеночка родишь, и того легче станет. Ты просто молоденькая совсем. Сколько тебе годочков?

- Двадцать один.

- Ага… двадцать один… давай покушаешь с нами, раз в столовую не пошла.

- Я не хочу. Спасибо.

- А что ты так тихонько говоришь, еле слышно? Что, так больно?

- Угу.

- Сейчас, «Баралгинчик» тебе Тома принесет. Полегчает.

Света отняла руки от лица и обхватила ими живот. Засаленные рукава телогрейки не позволяли сделать это крепче. Хотелось согнуться и не выпрямляться больше никогда в своей жизни. Громадины-пресса дернулись и плавно закачались перед глазами, словно отправились в дальнее плавание по штормящему морю.

Вскоре прибежала Тамара Сергеевна. Со скрипом открыла калитку ограждения, которой был обнесен стол, и проникла внутрь.

Это ограждение, ажурную решетку, отделяющую пространство для отдыха от всего остального пространства цеха, в шутку называли оградкой. Оно и впрямь походило на кладбищенскую оградку. Вызывало ассоциации не очень приятные. Внутри оградки стоял стол и вокруг стола - одна большая круговая лавка. Все вместе это называлось территорией отдыха. Отдельной комнаты для психологической разгрузки персонала в цеху предусмотрено не было. А положено было. Вот и отыскали находчивые умы выход из положения.

Здесь обычно мужчины курили, играли в домино на обеде, женщины пили чай, кушали. Или просто болтали во время коротких ежечасовых перерывов в работе.

- Ну-ка, на, выпей сразу две, - Тамара Сергеевна протянула Свете таблетки на сухой розовой ладони, - Дай, Зина, запить ей.

Зинаида Петровна налила из термоса чай в маленький пластмассовый стаканчик и поставила перед девушкой на столе.

Света проглотила таблетки, запила. Выдохнула. И снова согнулась в три погибели, обхватив руками живот.

- Сейчас полегчает. Пару минут подожди, таблетки подействуют, и будешь, как новенькая. Проверенное средство. Мне всегда помогает, - Тамара Сергеевна перешагнула скамейку и уселась напротив подруги.

Они приступили к еде.

Женщины беседовали о чем-то своем, изредка посматривая на побледневшую, скрюченную Свету. Несколько осторожных предложений присоединиться к их трапезе девушка отклонила. Что ж, ее нежелание принимать пищу в таком состоянии можно было понять. Поэтому сильно не настаивали.

Вскоре из столовой стали подтягиваться мужчины. Они садились рядом за стол, собирались в компанию, общались. По цеху покатился веселый сытый гомон. Традиционно в ход пошло домино.

Света безучастно смотрела на происходящее. Постепенно ей действительно становилось легче. Жар внутри стихал, изображение перед глазами перестало качаться. И дышать уже было не так мучительно.

Вот только предстоящее продолжение работы пугало. Обеденный перерыв имеет обыкновение заканчиваться. Скоро придется вставать, возвращаться к своему прессу и вновь штамповать-штамповать-штамповать. Извлекать холодные мертвые детали из стальной полосы.

- Ну, как ты? – Зинаида Петровна положила руку на Светино плечо и наклонилась, пытаясь заглянуть ей в лицо.

- Да так себе, - попытка улыбнуться не удалась. Выражение лица получилось скорее вымученным, нежели веселым.

- Знаешь, ты может, у Анатолия Юрьевича отпросилась бы уже сегодня. Домой пойдешь, ляжешь.

- Думаете, отпустит?

- Ну а чего? Должен отпустить, конечно. А вон он как раз идет… Толя! Толя, подойди-ка сюда!

Мастер в своей неизменной черной кожанке неохотно подошел к столу, искоса поглядывая на забивающих козла и гогочущих во весь голос мужиков.

- Что такое?

- Толя, Светочке плохо. Может пускай домой идет, а?

- Да вы что, подурели совсем? А план кто делать будет? Давайте сейчас все домой пойдем! Чего уж там!

- Толя, ну плохо ребенку.

- Плохо, пусть идет к врачу. Здравпункт на что? Собралась и пошла. Ишь, отпустите ее домой. Работнички, мать вашу.

Зинаида Петровна глянула на Свету. Глаза девушки заблестели. Она готова была вот-вот разрыдаться.

- Толя, ну войди в положение.

- Это вы в мое положение войдите. Мне отвечать за вас всех. А ну, проверка какая. Где работник? Почему пресс простаивает? Я сказал, если плохо - пусть идет к врачу, берет направление, валит с направлением в поликлинику, берет больничный. И сидит тогда дома, сколько ей влезет.

- Больничный? Да кто ей больничный-то даст?

- А что с ней?

- Ну, так… это… - Зинаида Петровна оглянулась на мужиков и полушепотом добавила, - Месячные у нее. Живот болит.

Света покраснела, отвернулась. Никогда еще ей не приходилось говорить о таких вещах с мужчиной, а тем более с начальником. Стыд-то какой!

- У-у-у. Да вы что? Вы издеваетесь надо мной что ли? Это что, по-вашему, повод работу пропускать? А если каждая начнет отпрашиваться?

- Один разок, Толя. Ну, пожалуйста. Ну, отпусти ребенка.

- Ребенка… дети на заводах не работают! И вообще, уже две минуты как обед закончился. Быстренько все за дело.

Мужики нехотя повиновались. Недобитого козла оставили как всегда посреди стола. Тамара Сергеевна почти закончила ликвидацию последствий трапезы. Газетка вместе с завернутыми в нее объедками послушно легла в мусорку. Опустевшая тряпичная сумка, свернутая рулоном, отправилась в широкий карман телогрейки.

Все неторопясь разошлись. Через пару минут грохот прессов вновь наполнил цеховое пространство.

Света тоже принялась за работу. Только у нее плохо получалось.

Руки млели. Полоса ложилась неровно. Поднимать ее с каждым разом становилось все труднее. Пинцет как назло постоянно застревал между рабочими деталями штампа, а изделия извлекались с трудом. То и дело приходилось отправлять бракованные детали в тару для отходов. Кнопки двуручного включения пресса заедали. Необходимо было приложить силу, чтобы нажать на обе сразу. А вот ее-то, силы, как раз и не было.

Прошло всего пол часа работы. А действие таблеток за это время почти иссякло. Так скоро! Кипяток снова окатил внутренности, разбежался обжигающими струйками по телу. В глазах потемнело. Да, что ж такое? Света уселась на промасленный стул рядом с прессом и замерла, стараясь дышать как можно более осторожно. Облокотилась на полупустую тару с готовыми изделиями. Испачкала ржавчиной лицо, и даже не заметила этого.

Может, правда пойти в здравпункт? И что я скажу? Доктор, у меня месячные, дайте мне больничный? Смешно. Ладно, пойду, хоть попрошу еще таблетку.

Она поднялась. Боль прокатилась снизу вверх и хлестнула по глазам, рассыпавшись множеством черных точек. Повело в сторону. Благо пресс был рядом. Облокотилась. Не упала.

Медленно поплелась к врачу.

Женщина в белом халате, с густо наштукатуренным сонным лицом измеряла давление кому-то из рабочих. На вошедшую Свету она глянула с большим неудовольствием. Понабежало вас тут. Поразболелось.

- Что у тебя?

Света смущенно покосилась на мужчину. Тот сидел с неестественно красным лицом, в промасленной грязной робе на идеально белой кушетке. Одними глазами, не поворачивая головы, он внимательно наблюдал, как доктор активно тискает маленькую резиновую помпу, и как надувается от этих манипуляций плотная манжета на его оголенной жилистой руке.

- У меня живот болит, - Света оперлась плечом о стенку. Ноги совсем ослабли от боли. Очень хотелось лечь.

- Живот болит? Что ты ела в столовой?

- Ничего. У меня это… - Мужчина не смотрел в ее сторону, - у меня месячные.

- Понятно. Сейчас, подожди. Посиди пока.

Света села.

Доктор надела стетоскоп и сосредоточенно ткнула им в тощую руку рабочего. Выпустила воздух из манжеты.

- Сто семьдесят на сто двадцать. Плохо. Сейчас лекарство дам. Посидите.

Она достала из стола таблетку. Налила в стакан воды. Мужчина выпил.

- Что там у тебя? Ах, да. Живот. Сейчас дам «Но-шпу».

Доктор достала таблетку и для Светы. Налила воды и ей тоже.

- На, пей.

Света выпила.

- Знаете, мне так плохо. Мне очень плохо. У меня никогда такого не было.

- Ну, это такое дело. Всем плохо. На то они и критические дни.

- Может, напишете мне справочку, чтоб домой отпустили?

- Менструация - это не повод пропускать работу. Я таких справочек не даю. Вот если бы была температура… ты лучше у мастера своего отпросись. Что он, не человек что ли? Должен же понять, что плохо тебе.

- Я уже просилась.

- И что?

- Не пускает. Сказал к Вам идти.

- Ну, тогда я ничем не помогу. Менструация - не болезнь. Больничный не полагается. Хотя, чисто по-женски, я тебя, конечно, понимаю. Ты посиди немного и потом иди работать. Только желательно тяжести не поднимать сегодня.

- А как работать, если не поднимать? Мне ж надо полосу закладывать. А она…

- Да? Ну тогда… Ну, тогда ничего не поделаешь. Работа есть работа. Ты не одна такая.

Света просидела в здравпункте минут пятнадцать, пока доктор не дала ей еще одну таблетку «Но-шпы» и настойчиво не попросила уйти.

Выходя из здравпункта, она наткнулась на мастера. Тот, завидев подчиненную, остановился в пол-оборота посреди широкого цехового прохода.

- Ну, что?

- Плохо мне.

- Что врач сказала?

- Сказала у Вас отпроситься.

- Направление дала?

- Нет.

- Ну, так иди и работай. Ты с больничного когда вышла?

- В понедельник.

- Эх! Понабирали абы кого в бригаду! Гультаи одни! На больничном две недели просидела с соплями. Теперь домой ее отпусти! Ну, совсем работать не хотят! Устроилась на производство - трудись! Деньги за что получаешь? План надо делать. Кто будет план делать? Я?..

Света повернулась и медленно, стараясь не шататься, побрела на свое рабочее место. Она слышала, как неслись слова укора ей вслед, и знала, что Анатолий Юрьевич еще долго будет теперь ругаться. Он всегда так. Стоит только его затронуть, успокоить потом трудно.


А вечером, уже из дома, ее забрала «Скорая». Операцию сделали в тот же день. Внеплановую. Тяжелую. Был поставлен диагноз – апоплексия правого яичника. Проще говоря – разрыв. Яичник пришлось удалить целиком. Причина - воспалительный процесс, возникший на базе недавно перенесенной простуды, и обострившийся с началом менструации. С проблемой могли справиться обычные антибиотики, но все получилось как получилось.

Доктор сказал, что трагедии могло бы и не случиться.

Достаточно было денек отлежаться спокойно, не напрягаться, переждать кризис…
–>   Отзывы (2)

Рассказка о том, о чем многие знают, да не говорят.
15-Aug-06 12:59
Автор: Владимир Люльчак   Раздел: Проза
Этот текст не псевдонаучен!
Он - псевдорелигиозен!

---
ЭПИГРАФ
Не то главное, что происходит с человеком,
а то, как это на нем отражается…

СОТВОРЕНИЕ

Легенда гласит, что первыми на свет появились боги. Родились, выросли, поделили между собой внутриведомственные обязанности и, конечно же, заселили землю людьми.

Самое любопытное, что это совсем не соответствует истине.

Если быть точным, то сначала была Основа. Некоторые религии называют ее создателем, ни грамма при этом не задумываясь о том, что она не может носить такое название, хотя бы потому, что ничего не создавала. Основа просто была. Всегда. Перетекая из формы в форму (а иногда и вовсе бесформенно), она существовала. И смысл ее существования был – само существование.

Потом появился Творец. Хотя слово «появился» тут не совсем уместно, так как, вопреки расхожему мнению о первичности и вторичности высших сущностей, очевидно, что он, как и Основа, был всегда. И всегда, как делает это и сегодня, лепил из Основы совершенные творения: миры, звезды, камни, траву, зверушек и тараканов.

«В чем заключается высший смысл его деятельности?» - спросят великие мудрецы.
«В том, чтобы творить» - ответит любой внимательно глядящий на мир человек.

«Но все-таки, побудительная причина, заложенная в самой сути Творца, это еще не все, что требуется для творения. Должен быть план» – резонно возразят мудрецы.
Конечно. Они уже не раз так возражали. Не единожды пытались втиснуть сущность миросозидания в рамки чего-то узконаправленного, стараясь хотя бы в своих трактатах подчинить волю Создателя омертвевшей раз и навсегда логике.

План, конечно же, существует. Но ошибается тот, кто пытается представить его в виде единственной прямой дороги, на всем протяжении которой царит замшелая предопределенность.

План Творца – это ежесекундно возникающее сплетение множественных вариативностей, беспрерывно порождающих друг друга.

И чем кончится то, что никогда не начиналось, но, тем не менее, существует, не знает не только Творец, но и сама Основа. Впрочем, Основа, может, и знает, но только ей это в высшей степени безразлично, потому как – осознать свое знание ей просто нечем.

Кто же рождает множественную вариативность, если известно, что всё, созданное Творцом, - совершенно, а значит, не может подвигнуть его на какие либо вариации? Может, это Основа? Но нет, мы же с вами уже знаем, что это не так.

Тогда КТО?
Множественную вариативность порождают люди.

А люди – это мы с вами.

Именно Вы, дорогой читатель, ежесекундно вносите в мир элемент новизны. Именно Вы даете Творцу шанс изменить окружающее в ту или иную сторону. Именно Вы каждое мгновение, хоть и опосредованно, но вплетаете в узор мироздания свои неповторимые штрихи. Именно Вы отвечаете за то, что создает Творец.

И не важно при этом, сколько у Вас лап, рук, хвостов, из какого места растут зубы и дышите ли Вы кислородом.

В отличие от остальных творений, совершенных по своей сути, человек (в широком смысле этого слова) изначально был создан… нет, ни в коем случае не несовершенным! Это ошибочное понимание уже породило достаточно путаницы в умах!

Человек был создан совершенно стремящимся к совершенству.

Что же это за стремление?

Развитие ради достижения совершенства?
Нет.
Ели бы было так, то человек был бы всего лишь недоразвитым животным (они-то совершенны).

Бег ради бега?
Ни в коем случае.
Старый, как мир, постулат: «главное не победа, а участие» здесь совершенно неуместен.

Совершенное стремление к совершенству – движение к достижению наивысших вершин в умении развивать себя.

В отличие от теорий «светлого будущего», данное стремление результативно не только с точки зрения футурологических выкладок, оно дает результаты немедленно.

Ведь мы живем не во «вчера» и не в «завтра». Мы живем СЕГОДНЯ.

Каждую секунду мы с вами приходим к результату, плетя тем самым бесконечную сеть множественной вариативности. И именно эта сеть и являет собой пресловутые «пути господни», то есть сгенерированные человеческими мыслями и поступками варианты предстоящего творения мироздания.

Таким образом, мы, творения, являемся частью Творца, на практике доказывая, что созданы «по образу и подобию».

РОЖДЕНИЕ БОГОВ

«Богохульник! Человека с Богом равнять вздумал!!!» - этот тезис неоднократно всплывал в мировой истории, требуя если не адекватного ответа, то уж точно – наказания, соответствующего наглости сравнившего.

Что ж – поговорим о богах.
Во-первых: откуда взялись боги?
Оттуда же, откуда и все – Творец сотворил.
Во-вторых: зачем они оттуда взялись?

Этот вопрос уже серьезнее, и поэтому, отвечая на него, лучше всего стоит обратиться к одной очень древней легенде.


Творец создавал совершенные миры. Он создавал их изначально совершенными. Он населял их совершенными существами, достаточными в себе, и существами недостаточными в себе. Недостаточные в себе существа тоже были совершенными, но в своем стремлении к достаточности. Они являлись двигателем и смыслом творения. И дал создатель порядок мироздания людям (существам, стремящимся к достаточности). И зная привычку их к подражанию и последовательству, взял он человека и разделил его по страстям и умениям, силе и слабости, уму и глупости, чести и подлости и другим ипостасям на части. И сказал: «Вот из чего ты состоишь». И создал из этих частей он богов, кумиров для подражания, чтобы люди, желая быть подобными богам, развивали в себе себя, становясь совершеннее. И стали люди подражать богам, и стали развиваться в них и ум, и сила, и все другое, что дано создателем.


Возникновение богов как функциональных единиц миросозидания вполне вписывается в логическую картину мира и дальнейших пояснений не требует.

Так же однозначно, раз и навсегда, страждущие умы получают ответ на вопрос «есть ли бог?».

Конечно, есть, и даже – не один.


Схематично градационную лестницу мироздания можно представить следующим образом:
ОСНОВА – «наше Все» - ни во что не вмешивается, является всем, что нас окружает;
ТВОРЕЦ – движущая сила всего – занимается созданием совершенных творений;
ЛЮДИ – творческая сила – создатели всемирной сети множественной вариативности, служащей источником возникновения возможных путей для движущей силы Творца;
БОГИ – суть части человеческой натуры – опорные точки, способствующие развитию «человека полноценного».


Но вот тут, согласуясь с обычным человеческим опытом, логично встает вопрос: «Если боги всего лишь части, разделенные из человека для удобства подражания, то откуда взялось нынешнее положение вещей, когда даже самый атеистически настроенный атеист периодически испуганно вздрагивает: «А не накажет ли боженька?», имея при этом в виду очень конкретно обозначенную личность бога Яхве.

Кто такой этот Яхве?
И почему именно его провозглашают Создателем и верховным владыкой?

Ответ на этот вопрос очевиден.
Яхве – бог.
Один из многих, созданных Творцом из человека и для человека, богов.


Но как получилось, что сегодня более чем на половине планеты его считают не тем, кто он есть? Как получилось, что функция, суть составляющее, стало довлеть над целым?
Пугать, давить и наказывать через слуг своих того, из кого была создана?

Вернемся все к той же легенде.


”…и боги, также будучи существами (хотя в отличие от людей и Творца –однобокими) стали биться между собой за души и подчинение людей.
Бог силы давал людям силу, и любили они его…
Бог мудрости давал людям мудрость, и любили они его…
Бог славы давал людям славу, и любили они его…
……………………………………..
Бог власти давал людям слабость, и боялись они его…”


Выходит, что все дело в том, что в борьбе сущностей человеческих за власть над человеком в целом победила та сущность, что продуцирует страх?


Но почему? Неужели другим сущностям не было? что ему противопоставить?

Было. Но, в отличие от богов дающих, Яхве (страх) является богом берущим, и если другие боги делали человека сильнее, то Яхве ослаблял его.
А слабый всегда покорен.

Немалую роль в этом сыграла его двойственная сущность. Обладая двумя ипостасями: Яхве – суть власть и он же - Иисус – суть раб для этой власти, он, истязая самого себя, не просто заставляет человека трепетать, но и успокаивает: «себя-то я тоже…».

Нельзя сказать, что люди любили его так же, как и других богов, скорее наоборот, но его дары, в отличие от других, не давали человеку свободы (в том числе и свободы «уйти от богов») а, напротив, привязывали, лишали воли, лишали себя.

Это как спорт и наркотики:

спорт полезен,
но наркотики не отпускают.


ПЕРЕКОС

Результатом возникновения «доминанты Яхве» стало то, что гармония развития была нарушена.
Человек стал «однобоким» в своем развитии, рождая собой однобоких, подобных себе.

Сегодня, в большей части планеты составляющие человеческой личности объявлены идолами, демонами и прочей мифологической дребеденью, а святилища Яхве (и его второй сущности – Иисуса), обрастая все новыми вариантами легенд, все сильнее покрывают собой землю, делая людей все более бессильными в своей однобокости, просящими и униженно вымаливающими прощение за все, на что им будет указано.


Ни сила, ни ум, ни красота, а именно страх довлеет сегодня над человеком.

И победил в той битве бог и было ему имя Яхве (Иисус - воплощение неуверенности, унижения, поражения) - бог злобы и власти.
И люди (забыв, что боги - всего лишь части их) отказались от себя, отдались во власть унижения и страха. Люди закрыли глаза и признали свою слепоту – наличием изначально непознаваемого.
И погрузился мир во тьму.


Самое интересное, что Яхве подчинил себе не только людей, но и Творца, ведь с момента воцарения «однобокого ужаса» и вариативные сети, из которых черпает вдохновение Творец, стали значительно уже.

И как к этому, по-вашему, мог отнестись Творец?
Мягко говоря – с недоумением.

ХРАНИТЕЛИ

Творения Творца – совершенны. Поэтому, еще в процессе создания в них заложены механизмы восстановления нарушаемых в процессе существования функций. В случае с известным нам с вами миром этим предохранителем послужила часть самих генераторов вариативности – людей.

Я говорю о славянах. Точнее о тех, кого сегодня принято так называть.
Начнем по порядку.

Славянин.

Высокий голубоглазый блондин с желтыми волосами?

Что ж, в истории случались и не такие (ошибочные) толкования. Например, у Гитлера с арийцами.
-Мы, - говорит, - вот! Главнее не придумаешь.

В подобном контексте (как историческом, так и мифологическом) также вполне могут фигурировать гипербореи, атланты, этруски или любой другой избранный народ.

О евреях и говорить нечего, тут случай особый. Их избранность никто оспаривать не может, только вот не от Творца она, а от бога Яхве, со всеми вытекающими.

История избранности славян (условное название, принятое на данном историческом этапе) другая.

Практически любой человек, обладающий хотя бы некой долей сострадания, вполне обоснованно имеет право сказать: «Господа историки, прекратите искать черную кошку в темной комнате – она туда и не заходила».
Именно так – не заходила.

Большой ошибкой было бы даже предположить, что Творец привяжет избранность какой либо группы людей к их национальности.

Для чего?
Для того, чтобы потом белый господин миссионер с оружием в руках вразумлял «недочеловека» африканца, индейца, якута и т.д…?
Ну нет, до такого миссионерства только последователи Яхве могли додуматься.

Поэтому и не надо в поте лица искать корни славян и пытаться выявить, откуда вдруг взялась на нашей планете этническая группа, так разительно отличающаяся от других своей живучестью, непредсказуемостью, умением решать сверхглобальные задачи и не берущая за их решение у остального человечества ничего взамен.

Потому как не найдете. Точнее найдете, но всего лишь небольшое племя, а то и группу не связанных между собой племен, не имеющих никаких явных предпосылок к последующему головокружительному взлету.

”Славяне” (будем пока что называть их так) изначально присутствовали в истории большей части народов.

Одним из примеров может служить то, что на их спине выросла и расцвела греческая демократия. Греческая культура и наука актуальны и по сей день.

Влияние „славян” не было представлено в форме прямой экспансии – завоевания, но в форме внедрения некого количества знаний и умений, закономерно приводящих к определенному результату.

Были и примеры прямого вмешательства. „Славянин” Александр Македонский, проводя свои завоевательные походы, сеял семена культуры среди покоренных народов Европы, Азии, Индии.

Но „славяне” осознавали, что империя, основанная на завоеваниях, не вечна и поэтому стремились, в основном, к культурному обмену. К тому же большие, подчиненные единообразию империи прямо противоречили самой системе множественной вариативности, а значит, могли использоваться лишь как временное средство.

Следующим экспериментом „славян” (в данном случае – этрусков) можно назвать Рим.

Основанный этрусками, Рим за довольно короткое время занял в тогдашнем мировом сообществе ведущие позиции.

Этруски специально не стали навязывать Риму идеологических и культурных принципов, предоставив лишь общую структуру и дав возможность развиваться самостоятельно.

Но преимущество этрусской системы миропорядка сказалось тогда, когда, прийдя на греческие территории, римляне, несмотря на военное превосходство, полностью подчинили свое мировоззрение греческой („славянско”-этрусской) культуре.

То же происходило в Египте, Индии, Центральной Африке, на Южноамериканском континенте. То же самое происходит уже более тысячи лет на территории Руси.

Термин «славяне» применителен лишь к современной истории.

Ведь для избранных для поддержания полноты множественной вариативности это лишь самоназвание, временно заимствованное ХРАНИТЕЛЯМИ от народа, на территории которого они в данное время проводят определенные культурные и другие изменения.
Атланты, нгамбга, гипербореи, этруски, эллины, ассы, славяне – это все название одного и того же этноса-социума-народа на пиках развития ключевых исторических точек.

Поэтому Хранители могли быть высокими голубоглазыми блондинами, маленькими черноволосыми африканцами, индусами, азиатами, индейцами. Их социум не определяется по национальному признаку, а только лишь по избранности к служению множественной вариативности.

Никто не знает, кем и где родится Хранитель завтра.

Почему в начале описания употребляется термин «славяне»?
Потому, что он соответствует истине в данный исторический период.

В настоящее время именно славянские государства, включая территорию современной России, являются основным местом сосредоточения и деятельности Хранителей.

Это место было выбрано славянами не зря, так как здесь пересекались границы рас и народов, создавая наиболее благоприятную зону для естественного формирования множественной вариативности.

Оставаясь, по сути, полигоном, территория России (так они назвали свое государство) выдавала всему миру ростки истинного, основанного на политеизме, знания.

Уже более двух тысяч лет, как однобокая культура «доминанты Яхве-Иисуса», подобно раковой опухоли, разрастается на территории планеты, и все это время ее разбавляет (рассредоточивает, деструктуризирует) противостояние Хранителей-славян.

Но почему, если Хранители столь могущественны, то на территории тех же славянских государств не стоит империя, методично перемалывающая в порошок христианскую идеологию?
Почему была допущена христианизация Руси?
Почему на территории России почти век, в «лучших» христианских традициях, с мощами, пророками и партийными «молитвами», процветала коммунистическая секта?

Потому что никто никого еще не смог научить силой.

Не пастухом над стадом, но примером свободы служат Хранители.

В данный момент существующая на земле цивилизация пожирает саму себя. Хранители, обладая мощным потенциалом, могут в любой момент остановить этот процесс, но: «только та цивилизация может существовать и развиваться самостоятельно, которая переболела всеми видами наслоений, извращений и т.д., только сами люди, избавившись от лишая, могут дать себе гарантию дальнейшей жизнеспособности».

Хранители данного Творцом политеистического пантеона и всего мироздания избегают вмешиваться в процессы прямолинейно. Напротив, они даже постарались затереть следы своего воздействия на мировые цивилизации.

Это духовный этнос, ставящий своей целью не развитие внешней атрибутики силы, а истинно руководящий процессами поддержания мирового развития.

Единственная, доступная для хранителей форма воздействия на текущие события – это учительство, влияние на умы людей, возвращение личностей, а не масс к гармоничному развитию политеистического пантеона. Гармоничному развитию себя. Гармоничному развитию извечной сети множественной вариативности.

И не важны имена богов, входящих в пантеон, – важна суть.

КОНЕЦ СВЕТА

В завершение, как и водится, несколько слов об Апокалипсисе (ну как же без него-то).

Апокалипсис уже начался!

Христианско-иудейская религия, равно как и многие религии, донесла до нас идею последнего судного дня, значительно исказив его суть, представив его в виде гнева свирепого бога, разбирающегося с непослушными недоумками.

На самом деле понятия «конец света» и «судный день» несут в себе совершенно иной смысл.

Вы заметили, что все христиане очень боятся судного дня? Они молят, упрашивают, выплакивают себе прощение, едва заслышав о его приближении. Происходит это потому, что все последователи Яхвизма, пусть даже не осознавая этого сами, боятся того, что Яхвизму, а значит и последователям его, придет логический конец.

Вот поэтому они и плачут, используя даже пустячные поводы своих реальных и мнимых «прегрешений».

Ведь конец света – это тот момент, когда человечество, сознательно избавившись от всех ненужных наслоений, прийдет к совершенству развития, запланированного Творцом.

Страшный суд страшен только для «доминанты Яхве».

И доминанта Яхве будет удалена.

Это вовсе не значит, что Яхве-Иисус и его последователи будут брошены в геену огненную.

Яхве, как и любой другой из богов, составляющих сущность человека, необходим.
И поэтому его просто поставят на положенное место в созданном Творцом пантеоне.

Апокалипсис уже начался.

Все больше людей осознают свое место и предназначение в этом мире, и ведущаю роль в этом процессе принадлежит Хранителям, славянам, руссам, этрускам и т.д. (в ретроспективе), составляющих на самом деле единый народ, народ создателей, часть Творца.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Старый дед сидел на лавочке и строгал из чурбачков разные фигурки.
Тот, кто умеет задавать вопросы, сел рядом и спросил:
-Где правда?
-У богов, – ответил дед.
-А где они?
-В Шамбале.
-А где Шамбала?
-Везде.
-И здесь?
-И здесь.
-А почему же я не могу их найти?
-Найти невозможно. Их нужно сделать самому, – Дед показал на деревянные фигурки. – Вот смотри, это скандинавский бог хитрости Локки. Он делает тебя ловким и изворотливым. Это христианский бог жертвенности Иисус. Он делает тебя аморфно-неуязвимым. Вот равнобогий Геркулес, дарующий силу. Вот…
-Но это же просто деревяшки.
-Не просто. Я же их сам сделал. Я растил их в своей душе. Пестовал, вкладывал себя, становился ими. А они становились мной.
-И что, теперь ты молишься самому себе, частицам своей души?
-Все всегда молятся частицам своей души. Только немногие могут признаться, что это так. Большинство возводят в ранг абсолюта лишь одну из частей себя, создают из нее фетиш, поднимают в небеса, возводят в ранг смысла жизни. И от этого их потом перекашивает.
-Как перекашивает?
-А вот так…
Тот, кто умеет задавать вопросы, оглянулся и увидел, что мимо лавки, шаркая и спотыкаясь, вереницей шли кривобокие мудрецы.
…………………………
-Камо грядеши?
–>

Люблю и ненавижу
15-Aug-06 12:47
Автор: kaj   Раздел: Проза
Я люблю тебя. Даже когда ненавижу. Твои корни проросли в меня незаметно и… глубже не бывает. Если они требуют внимания, я сажусь за стол и пишу о том, как невыносимо больно соглашаться и отрицать одновременно. Но, когда получается, кажется, что могу зажечь лёд, потушить солнце, превратить шипы на розе в снежинки , а старую вазу вернуть в первозданность горного хрусталя. Наверное, я не в ладах со своей душой. Душевнобольной? Когда сердце и разум сходятся в поединке не на жизнь, а на смерть, человек сходит с ума. Я убегаю. Я сумасбегший среди сотен и тысяч душевных культуристов, точно знающих, где чёрное и белое. Я люблю полутона. Могу часами смотреть на хрустальный шар, но посмотреть внутрь не хочу. К чему знать, что будет завтра. Одно знаю наверняка. Ты будешь со мной и завтра, и… даже тогда, когда отменят время. Ты - моя светлая тень, утро моего настроения, паутинка на запястье. Ты ревнуешь меня ко всем, кто хоть на минуту отвлекает от тебя.
Я бегу по дороге, сотканной из противоречий. Пытаясь обвенчать розу чёрную с алой жабой. Получается хамелеон. Он всё время забавляется моим сознанием. Однажды я почувствовал себя деревом. Высоким пирамидальным тополем, целующим кроной облачную вату. Целый миг я был величественен, самодостаточен и свободен от тебя. Ни любя, ни ненавидя. Но ты снова рядом. Моя песня и крик, ломаная улыбка и весёлое отчаянье.
Я не знаю, кто в нашей связке ведомый, а кто ведущий. Да и какая разница, когда дорога только одна. Ты заставляешь меня делать глупости. Но самое интересное, что это мне нравится. Глупость – обратная сторона разума. А поскольку я от него уже давно убежал, то в моих глазах все грани, которыми человек рубит нравственность как мясо на колоде, стали прозрачными. Они перестали давить испанским сапожком и лицемерием норм, которые пишутся одними для других. Все эти грани внутри. В каждом. Наши внутренние скрижали. Кто пытается жить по ним, часто уходит, если нет сил бежать.
За что я люблю тебя? Глупый вопрос для сбежавшего. За всё. Я до такой степени предан тебе, что сам иногда пугаюсь и завидую такой верности. Наверное, ты – единственный образ, способный подвигнуть меня на такое постоянство. Я знаю, понимаю, принимаю тебя. И отдаю тебе самые лакомые кусочки моего «я».
Сегодня вечером я расскажу тебе чужими словами, что такое Нежность. И опять вспомню детство. Увеличительное стекло всех пороков и добродетелей. Ведь ребёнок когда-то жил и в тебе.
Мы вместе встретим осень и приготовимся к зиме.

В камине будут плясать под кастаньеты язычки пламени. И ты, уже зная, что такое нежность, приласкаешь меня как ребёнка, самого нужного, близкого и любимого. Я сам поверю, что это так. Ты, кого люблю и ненавижу – моё одиночество.


–>   Отзывы (4)

Письмо нетрезвого школьника классной руководительнице.
13-Aug-06 10:09
Автор: Альфин   Раздел: Проза
(ИЗНАЧАЛЬНАЯ ОРФОГРАФИЯ, К СОЖАЛЕНИЮ, НЕ СОХРАНИЛАСЬ).

Здравствуйте, (не)уважаемая … (как же Вас всё-таки зовут?). Скука нахально садится мне на плечи, а моё самолюбие даёт добро на написание этого письма. Тоска и безделье не мешают мне находиться в хорошем расположении духа, а посему я хочу думать о лучшем, к примеру, о себе. О, вот и отлично, напишу-ка я о себе, хотя Вам, простой смертной, трудно будет постичь великое.
Сформулировать и записать свои мысли о каком-либо человеке – дело несложное. Трудности возникают, когда хочется составить объективное представление о личности, особенно если речь идёт о самом себе. Впрочем, я вовсе не собираюсь быть беспристрастным. Я великодушно и добросовестно представлю собственные рассуждения о себе, оставляя Вам право делать выводы.
Для размышлений необходимо располагать некоторыми фактами, поэтому для начала я напишу немного о вещах, которые мне импонируют и на основании этого сделаю умозаключения. Ведь о человеке вполне можно судить по его предпочтениям, равно как и по его всему, что вызывает его отвращение, гнев и неприязнь.
Прежде всего, я отмечу, что люблю себя, хотя не утверждаю, что обожаю себя больше прочего и прочих. Ничего зазорного я в этом не вижу, поскольку любовь и уважение к ближнему начинается с любви и уважения к себе. А ещё я выделяю себя как отдельное, самостоятельное во многом (если не во всём) мироздание. Да, именно мироздание с собственными законами физики, природными явлениями, населением. Однако при всём этом я ощущаю тесную связь с так называемым реальным человечеством, признаю себя его неотъемлемой частью. Следовательно, превознося себя, я в каком-то смысле восхваляю всех людей, восхищаюсь этим всемирным собранием личностей и индивидуумов. Получается, что я обожаю всё человечество. Но только как обобщённое понятие. Отдельные люди нечасто вызывают у меня восторг и симпатию, а иногда целый коллектив порождает в моей душе презрение (Ваш класс – ярчайший тому пример). Но человек в широком смысле этого прекрасного слова никогда не даёт мне поводов к отвращению, напротив, вызывает восхищение даже своими явными уродствами, внешними и внутренними. Недостатки лишь подчёркивают его, то есть наше, почти божественное совершенство. Оттого я не люблю фраз «Люди сошли с ума!» и «Куда катится мир?!». Тем не менее, если Вы укажете мне конкретную личность, я наверняка пожелаю жестоко обнажить её отвратительные, мерзкие пороки и с наслаждением втопчу её в грязь, хотя бы в мечтах. (В этом месте предположительно пролит спирт).
Всё это кажется Вам противоречивым? Что ж, я действительно противоречив и считаю это чудное явление достойным поводом для гордости и даже гордыни. Я могу совершенно искренне придерживаться двух противоположных правд, а могу ещё выбрать одну и назвать истиной. Но всякая истина наталкивает меня на мысль об однобокости, которую я не люблю. Поэтому, найдя одну истину, я начинаю поиск другой, это рождает такое замечательное явление, как непостоянство. Его я тоже не люблю, но восхищаюсь им и признаю с готовностью его огромную роль во всём. Вот Вы однажды сопоставляли непостоянство и иностранные фамилии. Когда речь идёт о мужчинах, то окончание меняется (Бендеру, Бендера, Бендером), а если мы говорим о женщине, то окончание не меняется (Бендер, Бендер, Бендер). Из этого Вы делаете вывод, что такая вот твёрдая устойчивость окончаний имеет неоспоримое преимущество перед гибкой изменчивостью, и поэтому женский пол превосходит мужской. Я вовсе не собираюсь утверждать обратное, но, по-моему, Вы (обратите внимание, я всегда пишу это местоимение с большой буквы) неправы, ведь вечная неизменность – это вовсе не признак силы, а скорее следствие досадного отсутствия способности к переменам. Разве Вы сами считаете это благом? Едва ли. А если всё-таки сомневаетесь, то обратитесь к той же истории и сможете убедиться в том, что постоянство – это подчас синоним к слову «застой», и мрачными спутниками этого явления становятся угасание и пагубная невосприимчивость ко всему новому.
Правда, я признаю, что именно гибельная неизменность является устьем сильной стороны бытия – источником перемен. Они могут вести и в худшую, и в лучшую сторону, но, прежде всего, они не позволяют нам оставаться на месте, а это важнее всего. И чтобы быть изменчивым, я стараюсь быть постоянным, ведь я люблю некоторые перемены.
Ещё я питаю определённую слабость ко всяким уродцам и многим покинутым. Но никакого сострадания и, тем более, жалости! Оттого я люблю средневековое оружие, рисунки с черепами и иероглифами и девушек с косыми глазами. Эта моя страсть гораздо сложнее поддаётся пониманию, нежели объяснению. Вот, скажем, всем ясна моя любовь к блинам с клубничным варением, потому что они вкусные, но что касается косоглазых девиц, то … (к счастью, эта часть абзаца заляпана жирным пятном). Наверное, я просто немного чудной, за что ещё больше люблю себя и других чудаков.
Итак, кого (что) мы получили в итоге, если считать это письмо сочинением на тему «Кто я»? Самовлюблённую, вульгарную личность со странностями, презирающую свой рабочий коллектив и раскланивающуюся перед татарками? Или романтика-мечтателя, восхищающегося природой человека, его стремлениями, порывами и непостоянством бытия, а ещё безумно любящего девушек с милыми недостатками (если они, конечно, умеют печь блины)? Решайте сами, а мой вердикт вполне ясен.

Здесь вместо подписи стоит крестик.
–>   Отзывы (4)

Хранитель (продолжение
11-Aug-06 13:05
Автор: Владимир Люльчак   Раздел: Проза
ДЕД

Слышь, народ, я чё тут сказать хочу.
Мне намедни сон приснился, презабавнейший. Будто я – вовсе не я, а какой-то старый, обросший мужик. И живу я не в центре сияющего огнями мегаполиса, а в старой избе на краю богом забытой деревеньки, в самом что ни на есть медвежьем углу. Представляете? Я, и в медвежьем углу!
Обалдеть!
Жена сказала, что, по Фрейду, это сублимация нереализованных в младенческом возрасте сексуальных желаний. Я обычно жене верю, она у меня умная, но в этот раз засомневался. Это что ж получается, что я всё детство мечтал быть старым волосатым дедом? Это уже не секс, а вовсе даже порно какое-то.
В общем, подумал и решил, что это мне просто так приснилось. А характер у меня твердый, как решу, то уж ни за что не отступлюсь. Я еще, когда только в агентстве работать начинал, решил, что главное то, чтобы клиент был всегда доволен, и вот, не прошло и трех лет, а я уже заместитель генерального по рекламе. Проекты, под моим руководством сделанные, на всю страну известными стали. Зарабатываю хорошо, жена, сын в достатке живут. Всё как у людей. А тут дед какой-то.

-Пап, дай пятьдесят баксов.
-Держи, сынок.

-Дорогой, ты не забыл, что мы сегодня приглашены на пати?
-Что ты, милая, конечно нет.

-Иван, этого выкачивай до последнего. Он хоть и жмется, но сразу видно – лох.
-Не беспокойтесь, шеф, всё будет в полном ажуре.

Кстати, забыл представиться. Меня Иваном зовут. Как Поддубного. Я и физически, почти такой же здоровый. А по-другому и быть не может. Я в одном журнале читал, что какое имя, такой и человек. А Иван – хорошее имя. Настоящее, русское.

А дед тот, которым я себе снюсь, – сволочь обыкновенная. Я же все его мысли знаю.
Потому что это мои мысли. Во сне. И знаете, что он об этом всём там, во сне, думает?
То, что ерунда всё это!

Я же говорил – сволочь.

Еще раз приснится – к психотерапевту пойду.
Я его рекламу в телевизоре видел.
Потомственный целитель в третьем поколении.
Денег, правда, берет много, ну да ничего, мы достатком не обиженные.

-Здравствуйте, уважаемый целитель.
-Вы хотите об этом поговорить?
-Что? Конечно, хочу, раз пришел (у какой умный терапевт, сразу обо всём догадался).
Мне дед снится. Точнее, снится, что дед – это я.
-Панихиду заказывали?
-П-по кому???
-По деду.
-Так я ж живой, вроде.
-А дед?
-Я и есть дед.
-Угу. Психиатру показывались?
-Так вот я и пришел.
-Понятно, с вас двести долларов за снятие сглаза.

Двести баксов - оно, конечно, сумма не мелкая, но ради такого дела не жалко. Клиенты вон у меня и не такие деньги за услуги профессионалов выкладывают. Зато теперь сплю без снов.

Теперь ко мне дед наяву приходит.

Тут как-то на совещании задумался, гляжу, а он (весь волосатый такой) напротив сидит и на меня смотрит. И улыбается.

Я, когда его увидел, сразу решение принял.

-Слышь, ты, терапевт, двести баксов верни.
-Это почему же?
-Потому что от твоей терапии мне дед наяву являться начал.
-А вы знаете, больной, что заявления о возврате якобы полученных от вас денег могут негативно сказаться на вашей сексуальной ориентации?
-Это согласно карме, что ли?
-Нет. Это согласно моему словесному заявлению. А НУ ПОШЕЛ ОТСЮДА, ПИ*ЕРАСТ ПРИДУРОШНЫЙ!

Обидно. Ни за что ни про что вот так вот на человека!
А я же с самого детства, что называется, гетера-секуал.
Ну, типа с женой только. А она у меня еще та гетера.
Или мегера? (Кто их баб разберет).
Ну, ничего, земля круглая. И этот терапевт когда-нибудь в наше агентство обратится.

А дед опять на глаза лезет.

-Те чё надо?

Улыбается.

-Здорово, сосед.
Это Андрюха из нашего подъезда.
Андрюха - он хромой. Он в Чечне воевал. Теперь вот на лавке сидит.
А что ему еще делать, когда одна нога по самое «не хочу» отсобачена, у второй ступни нет, и половина тела - ожог сплошной.
-Здорово, Андрюха.

Вообще-то он мужик неплохой.
Не ноющий.
Как с армии пришел (привезли, точнее), так и не ноет. За год на протезах ходить научился, в институт потупил. Закончил с отличием. Сейчас кем-то по технической части работает. Машину японскую купил. По спецзаказу, с ручным управлением.
Мне даже интересно иногда бывает, как это инвалид, а живет получше многих здоровых. И не ноет.
И в метро калекам всегда подает.
Видно, тут секрет какой-то есть.

-Ты чего это, Иван, хмурый такой?
-Да… ничё.

Не про деда же ему рассказывать.

-Слышь, Андрюх, ты на дачу сегодня не едешь?
-Да нет.
-Давай по пузырьку возьмем? Выходной все-таки.
-Так ты ж не пьешь.
-А я тебе не напиться предлагаю. Поговорить надо, а не с кем. Проблемка у меня завелась странная. А ты мужик толковый. Вон, весь ободранный, а с проблемами, как с котятами, расправляешься.

Андрей на мои подколки не обижается. Понимает, что я с уважения про него так. Это ж бабы только вздыхают, жалеючи (самих бы, дур, кто пожалел). А Андрюха еще покруче любого здорового будет.

-Ну, по первой.
-Ага.
-Ты чего спросить хотел?
-Спросить? Ах да… только давай по второй сначала.

Это я специально так время затягиваю. Пью, причмокиваю да тихонько по сторонам оглядываюсь. Вдруг этот, волосатый, опять появится.

-Мне, Андрюх, дед приснился.
-Это который? Кондрат, что ли?

Так и знал, что он про моего деда подумает. Мы ж с ним из одной деревни переехали. Точнее, никуда мы не переезжали – это город на нашу деревню наполз. Застроили всё кругом, а нас в благоустроенные дома переселили. Всех вместе. Целых две панельни получилось. Вот он про деда и подумал.

-Не. Не Кондрат. Чужой дед. Волосатый.
-И что?
-Что-что, к психотерапевту пошел.
-И что?
-А то, что после терапевта мне тот мужик наяву видеться стал.
-И что? А я-то здесь при чем?
-Да не при чем. Только дед этот мне не только видится, но и говорить пробует.
-Гы! Это у тебя от рекламной деятельности крыша поехала. А что говорит-то?
-Не знаю. Я же говорю – пробует. А я его не слушаю. Что, у меня больше дел нет, чем со всякими ненастоящими бомжами разговаривать?

Третью Андрюха пьет уже с опаской. Косится на меня да повод свалить придумывает.
Я его понимаю: кому охота с пьяным психом на одной территории выходной провести?
-Жена говорит, что это от сексуальных желаний, а я думаю – врет. Какие у меня к деду желания быть могут? Слышь, Андрей, а может это у него ко мне? А?
-Ага. У него к тебе точно. Гы-гы-гы. Ты случаем не в голубые собрался?
-Да ты что? Я к тебе как к человеку, а ты…
-Да и я вроде тебя не обижаю, просто ситуация занятная.
-Сам тащусь. Только вот что с этим теперь делать?
-А ты его выслушать попробуй, может, тогда отвяжется.

Все-таки не зря я к Андрею советоваться пошел.
Андрюха слушать умеет.
Я ему выговорился, и вроде бы полегчало. Это завсегда помогает, когда тебя слушают. Вот жену, например, если, не перебивая, часа полтора выдержу, так она после этого целых пятнадцать минут может мне на глаза не показываться.

Вот и с дедом я так поступлю.
В туалете запрусь, и – выслушаю.

- Эй, дед, выходи!

А в туалете - это для того, чтобы не увидел кто. Это ж интимное дело, когда человек со своим глюком разговаривает. А интим лучше всего в туалете делать (по собственному опыту знаю).

-Дее-ед. Дед? Эээ… ты чего делаешь-то? Нельзя на меня с ножом. Ты… палец отдай (отрезал, сука!). Больно же… ты чё там из него делаешь?

Ну, точно – псих настоящий. Выскочил из-за сливного бачка, отхватил кривым ножом мой большой палец, а теперь лепит из него не понять чего.
И лыбится.
Как родному.

-Что? Как это «пусть снаружи поживет»? Ты чего несешь такое?

О господи, так он же из моего родного пальца мужичонку кривоногого слепил. Маленького такого, злобного, зубастого и… зачморенного какого-то, что ли?

Нет, ну вы только подумайте, какая гадость из этого «миротворческого» общения получилась!

-Паа-ап, ты скоро? Я тоже в туалет хочу.
-А ты уроки уже все выучил?

Одно мучение с этими ребятишками.
Пока воспитаются.
Хотя Пашка (сын то есть) единственный в нашей семье, кто после появления волосатого деда на меня как на нормального человека смотрит.

-А что, бать, прикольно.
-Что прикольно? Тебе прикольно то, что твоему отцу ножом пальцы отрезают?
-Так ведь понарошку.

И то правда... Палец на месте. Вот только после того «туалетного» появления деда как будто чего-то в душе не хватает. Чего-то важного. Только вот чего – понять не могу.
Смотрю на всё окружающее как будто немного по-другому.
Это от нервов, наверное.
А значит, скоро пройдет.

-Ты на работу идти собираешься?
-Конечно, дорогая. Ты же знаешь, что у меня нервный срыв. Вот пройдет и сразу…
-У него нервный срыв, а кто вчера начальнику по телефону про отрезанный палец рассказывал? А? Думаешь, он тебя после всех этих бредней замом оставит? Да тебе же теперь даже маленький проект поручить побоятся.
-Ну и пусть. Нужны мне их проекты – вранье одно.
-А деньги?
-А тебе мало?
-Ах ты, мерзавец, псих ненормальный! Ты меня еще и попрекать вздумал?

Жену я люблю. У неё фигура хорошая. И деньги на пиво всегда дает. Опять же - ребенок у нас общий. Пашка. Он молодец, в школе учится, в одиннадцатый класс осенью пойдет. А это значит, что мы с женой уже семнадцать лет вместе. С той поры, как она залетела.
А десять лет – это вам не шутка. Это ж только на дачу раз двести вместе ездили.
И она меня любит…

-Всё! Ухожу! Псих недоделанный. Лучшие годы на тебя загубила! Нормальные мужики глюки по сортирам не ловят! Нормальные мужики для жён деньги зарабатывают! А ты… ты… сволочь!
И придурок.
Дед, видите ли, к нему явился.

Или не люблю…
Странно, но после её ухода как-то даже на душе полегчало. Свободнее, что ли… Жалко, сына с собой забрала. Ну да ничего. Он большой уже. Если папку любит – в гости всегда забежать сможет. Не в кандалах же она его держать будет.

О, вспомнил.
На работу сходить надо.

-Извини, Иван, но должность заместителя, пока ты отсутствовал, у нас сократили. Можем предложить работу менеджера по рассылкам.
-Но я же уже в норме, всё хорошо, здоров как бык.
-Да, конечно, - шеф глаза как-то странно отводит, – но ты же сам понимаешь, бизнес есть бизнес, всё течет, всё меняется, и вообще...

И чего это шеф так взбеленился? Не в его привычках так кадрами разбрасываться. Я же профессионал. Это, наверное, всё из-за его несогласия с моим взглядом на то, что клиенту всё объяснять нужно.
И в подробностях.
А что тут такого? Клиент благодарен. Представьте, что было бы, если бы я этим тупицам не растолковывал.
Они бы за наши услуги втрое переплачивали.

А с дедом мы, наконец-то, подружились.
Он теперь мне почти каждый день чего-нибудь отрезает.
И все куски разные.
Бывает, ноготь отрежет, или волосинку, так и не разглядишь, что из нее получается. А тут как-то ляжку отхватил, из нее толстый такой мужик образовался, выражение лица – глупейшее. Довольный такой. Теперь он у меня на шкафу живет.
Странное это ощущение, когда ты, вроде бы и целым остаешься, а части себя вполне со стороны разглядеть можешь.

-Здравствуйте, Наденька. Я смотрю, тут у вас книг всяких разумных множество. Я понимаю, что это библиотека, затем и пришел. У вас чего-нибудь о расчленении почитать не найдется? Вот здесь? Так. «Кошмар в гробу». «Мыши - убийцы». «Распили меня, сука».
Нет, мне бы чего-нибудь с дедом в главной роли и чтобы историческое. Чтобы это с кем-то по правде происходило…
Что? «Жизнь и деятельность Ивана Грозного»?
Нет, не подходит.

И что ж я раньше не сообразил к Надежде обратиться?
Она, в отличие от жены, меня идиотом только первые пятнадцать минут считала.
Потому что говорить стеснялся.
А потом глянул в её глаза голубые, ласковые да и рассказал всё. И про деда, и про то, что жена ушла, и про то, как жизнь моя поменялась.

-Так вас что же, теперь несколько?
-Да нет, один я. Как был один, так и есть. Никакого раздвоения личности. Мне даже кажется, что от этих отрезаний я даже как-то цельнее становлюсь.
Вот раньше, бывало, задумаешься о том «кто я есть», и ничего кроме «отец», «муж», «служащий» в голову не приходит, а теперь вот он, как на ладони. И страх, и любовь, и доброта, и хитрость…
А знаете, Наденька, кто самым большим куском меня оказался?
Вы только не смейтесь, пожалуйста. Не будете?
Ладно, скажу.
«Простота».
Это такая штука, вроде глупости.
Только глупость - это ум испорченный, а простота… ну… что-то вроде листа чистого.
Здоровая, мордатая. Застенчива-аааяаа.

Что?
ЧТО?
И У ВАС – ТОЖЕ??????????

Ничего себе, какие тайны мироздания открываются.
Оказывается, не я один так презабавненько с ума схожу.
И Надя, и Андрюха, и…
Так что же вы мне раньше об этом ничего не говорили?
Боялись, что за психов приму?
Ну, вы, блин!...

-Андрюх, а к тебе тоже дед является? Нет? А как? Еще на войне? Как будто внутри что-то рассекается? Ничего себе. А у вас, Надя? Интимное? Что ж, раз интимное, значит, и спрашивать не буду.

Вы знаете, я как с Надеждой обо всём откровенно поговорил, так с тех пор и дед появляться перестал.
Может, испугался чего, а может, просто меня до конца дорезал.

-Надь, а сколько их у тебя, частей-то? Пять?
У Андрюхи девять, а у меня целых шестнадцать оказывается.

И что же теперь со всем этим делать?


ШАРИК

Что делает нормальный российский мужик, когда ни с того ни с сего на себя со стороны посмотреть сподобится?
Конечно же, в запой уходит.
А что тут такого? Обычное дело. Ведь что бы там философы разные ни говорили, а заглянуть внутрь себя (по-честному, без дураков) - это занятие отнюдь не простое. Такого, бывает, насмотришься, что хоть стой, хоть наоборот – падай.
Столько всего нового о себе узнаёшь.
И не веришь.
И злишься.
И боишься.
Но, если принял твердое решение глаза на себя не закрывать, то, в конце концов, обязательно привыкнешь.
Первое желание – удушить всё нафиг. Потому как, с точки зрения общественной морали, в тебе, окромя дерьма, практически ничего не присутствует.

Душить.
Бороться с собой.

Это, наверное, правильно.
Только почему-то рука не поднимается.

Вот сижу я посреди комнаты и всё понимаю.
Даже соглашаюсь, наверное.
А они (мои составляющие) тут же вокруг столпились.

И слышу я голоса людей.
Хороших и добрых людей.

«У-бей», «у-бей», «у-бей»!

И понимаю, что – надо.
Да только рука не поднимается.
Мои они.
Я – они!
Не надо меня убивать.
Пожалуйста.
А?

-Надо. Тех, кто мешает тебе быть правильным и социально адаптированным человеком, нужно уничтожить.
-А, это ты, из пальца сделанный? Помню, как тебя дед в туалете отрезал. Только не пойму я, тебе-то это зачем?
Что?
Так это они для тебя кричат?

Или это в них такие, как ты, кричат?
Ты же СТРАХ.
И в них страх.
Только в них он большой (слышь, как орут), а ты у меня крошечный (пищишь едва).
Ну, хоть с этим повезло.

-Они есть зло.
-Они это я!
-Они довели тебя до сумасшествия.
-Они привели меня к себе! Да и вообще, кто это «они»? Они – это я. И ты среди них же. Так что мне, а не тебе, решать, что со всем этим делать.
-И что же?
-Как «что?» – в запой уйду.

***
Те, кто считают, что запой - простое дело, люди, по сути, глупые. Берут, пьют, с утра трясутся.
Чушь какая!
Точнее, дилетантский подход.
Запой, он, по сути, есть творчество!
Процесс, позволяющий отдохнуть от себя и окружающих, очистить голову от ненужных мыслей!
И результатом его должно явиться не убогое валяние в канаве или вытрезвителе, а благополучное завершение данного мероприятия, с последующим укреплением и обогащением психики человека.
Но, к сожалению, данное искусство давно и безвозвратно утеряно.
И поэтому я возвращаюсь сегодня домой в таком, прямо сказать, наидерьмовейшем состоянии.

-Не умеешь - не берись… Да чтоб я еще раз… Фу, как блевать хочется… Где это я? Метро? Ой, собачка ничья.
У-ууу… ты, псина серая, жрать, наверное, хочешь? Ну, пойдем со мной. Я тебе сникерс куплю. Не веришь? Да гадом буду, когда это я своё слово не держал?… Тебя ведь, правда, Шариком зовут?

Слушааай! А тебя сколько? Меня вот – шестнадцать…

Вот ведь интересно. Зверь, а всё понимает. Лежит на коврике в коридоре, смотрит на меня глазами и – понимает. Э-эх, если бы у жены хоть раз такие глаза были.
Пашке, сыну, он тоже нравится. Мне даже обидно: приходит, вроде, сын к отцу, а сам Шарика хвать и на улицу «Пап, мы погуляем».
Да гуляйте вы, сколько влезет, только под машину не попадите. Знаю, что взрослый, так… просто – инстинкты родительские срабатывают.

-Андрюх, а ты как думаешь, кто взрослее: Шарик или Пашка?
-Шарик, конечно. Он и нас с тобой попонятливее будет.
-Это почему?
-А ты посмотри, вон он играет. Здоровая же зверюга, а никого не заденет, не напугает почем зря. А задень? Одним взглядом, даже не зарычав, на место поставит.
Опять же, кто тебя тогда пьяного домой притащил?
То-то же.

Он прав, Андрюха. Как всегда прав. С Шариком на эту тему поговорить, что ли?
А что?
Вот встану на четыре кости, забуду про то, что я «царь природы», наплюю на университетский диплом и спрошу его прямо: «А ты, Шарик, что по поводу моей жизни думаешь?
Сколько в тебе чего, тварь ты бессловесная?».
Молчит. Смотрит. Хвостом виляет.

-Надь, а я тут с Шариком разговаривал.
-И что?
-Да спрашивал у него про глюки мои, я ж «того», мне можно.
-И что выяснил?
-Да то, что если его (Шарика то есть) на куски, как дед меня, порубить, то очень даже интересная картина получится.
Куски те практически ровными будут.
Вот смотри: силы в нём, пожалуй, побольше, чем у меня, а диван занять не пытается. Значит, и послушания в нём столько же. Свирепость такая, что, не моргнув глазом, убьет любого, а девчонку соседскую, малявку позавчера от дороги за платье оттащил. Значит, доброта в нем со злобой равняются. И дом сторожит, и свободу любит. А с Пашкой как они играю!. Шарик столько команд выучил, что любая цирковая собака обзавидуется, а Пашка мне вчера про то, как белку, не спугнув, выследить, рассказывал. Шарик, говорит, научил. И это в нашем-то парке, где белок отродясь не водилось.
-Так, по-твоему, выходит, что любая собака…
-Нет. Есть шавки потупее меня. Вон пекинес бежит, у того явно на роже написано «пожрать, поспать, подлизаться». Хотя, может, и он тоже толковый, просто я к Шарику так предвзято отношусь.
Но всё равно, по отношению ко мне, мой собак – наицельнейшая личность получается!

В лес его, что ли, свозить?

ЛЕС

Прав тот, кто сказал, что «вокзал – штука тонкая».

У меня на вокзале всегда ощущение безвременья какого-то возникает.
А заодно и обезличивания.
Ведь в начале пути ты есть, и в конце пути ты есть, а вот в середине - как будто и не ты это вовсе. Не тот ты, который в обычной жизни живет. Всех долгов – за постель да за чай, всех понтов – ровно столько, сколько сам придумаешь.
Вокзал – поезд – вокзал.
Путь, по моему разумению, это время отдыхать от себя.

Вот и мы с Шариком и Пашкой отдыхаем. В лес поехали: сами воздухом подышим, да и на Шарика интересно в природных условиях посмотреть.

-К-куда? Шар, отпусти пацана, что он тебе сделал?
-Ой, дяденька, простите больше не буду-у-у!
-Чего не будешь?
-Ничего не буду. К собаке вашей бешеной подходить не буду.
-Шарик! А это что? Так ты у меня, значит, кошелек вытащил? Ах ты! В милицию бы тебя сдать.
-Пап, не надо, давай его лучше с собой в лес возьмем.
-Ага, чтобы он там у ёжика шишку украл?
-Не хочу в лес. Пустите меня, не брал я у вас ничего. Это всё собака ваша бешеная.

Наглый такой пацаненок. И чего это Пашка его с собой тащит? Ну да ладно, раз воришка с нами в лес не хочет, значит, так и быть – возьмем в воспитательных целях.

-Зовут-то тебя как?
-Вовкой.

Электричка – тук-тук.
А я о Наде задумался.
Интересный она человек. И красивая, и умная, фигурка – класс, волосы каштановые по плечам – ух, глазищи синие на пол лица – вжик.
А сама в библиотекаршах ходит.
Это я не к тому, что все библиотекарши должны быть страшными и тупыми, просто так в голову пришло. Ведь есть и другие занятия. Но у нее пунктик «здесь и точка». По-моему, она слегка на знаниях повернута. Другие библиотекарши «охраняют», а она «изучает». Затем там и работает. И если кто-то что-то где-то когда-то написал, будьте уверены, наша Надежда это уже читала. И не то чтобы ищет чего-то или разгадывает, а так - для общего количества знаний в голове. Справочник ходячий.
Она моего деда в два счета определила: «Упоминания о подобном феномене есть в Теплзарецкой рукописи. Там говориться, что если видится тебе, что пришел старый человек и делить начал тебя, то быть тебе волхвом без учета твоего желания, потому что судьба твоя такая и потому что храм ты. Так же подобное явление описано в летописи Старокалозского монастыря, в коей сказано: «…и было иерею наваждение, и приходил бес, и резал иерея на куски, потому иерей бесноватым стал, плюнул на святой крест и бежал в леса и сгинул там».

Вот и я на природу собрался. А что, погуляем, свежим воздухом подышим.

Только не сгинуть бы.

***
Вот и перрон. Три доски, фонарь, табличка с названием станции и баба с банкой.

-Здрасьте, господа дачники. Молочка свеженького не желаете? Недорого.
-Не откажемся. А грибы тут у вас где водятся?
-Так везде. Вон там, на опушке, начинаются, а где конец им - никто не знает. В этом году особенно богато уродились. Хоть лопатой греби. У нас тут вообще места хорошие: и грибы, и ягоды, и в огороде посадишь чего, так в два раза больше, чем в соседних селах, народится. Говорят, земля здесь особенная.
-Спасибо.

Молоко у неё какое-то странное. Сальное какое-то. С желудком бы чего не приключилось. И где только такое берут? И комары. Еще в лес не вошли, а Пашка с Вовкой уже все исхлестались. Лица недовольные: «привез» типа «к черту на рога».
Меня пока не кусают, но все-таки.
Одному Шарику хорошо, он, как из электрички выскочил, так как будто переменился даже. Подобрался весь. Зверь зверем. Не пес – тень серая. Шмыг в кусты, глядишь, а он уже с другой стороны неслышно так подкрадывается. И смотрит так, вроде как внимательно и насмешливо. Будто сказать чего хочет.
Играет.
Не потерялся бы.
А грибов тут и взаправду немеряно.

-Ой, мамоньки, волк! Карауууул!
-Ты чего орешь? Откуда здесь волк?
-А я тебе говорю – волк. Вон там, возле березы.
-Точно. Ой, мама!

-День добрый, ребята. Тоже грибы собираете? Да вы не бойтесь, это не волк, это Шарик, собака наша, я её в городе возле метро подобрал. Шарик - он умный и не кусается. Шарик, иди сюда - поздоровайся с ребятами.
-Волк. Не знаю, дядя, где вы его нашли, но только волк это настоящий. У меня батя в прошлом году такого застрелил. Только этот больше и смотрит по-человечески. А вы что, по грибы сюда приехали?
-По грибы. Нам женщина на станции сказала, что если в эту сторону пойти, то много набрать можно.
-Это тетя Люба. Она всегда на станции молоко продает. У нее муж от водки помер. Работы в деревне нет, так она на проезжающих и зарабатывает.
-А деревня далеко отсюда?
-Рядом. Километров восемь, если напрямую. По дороге дальше будет, потому что дорога в обход болота ведет. Вы, если в деревню пойдете, то лучше по дороге, там после обеда газик - рабочих повезет.
-Да нет, мы просто здесь походим. А как деревня-то называется?
-Светлое.

-И всё равно, это волк у них…
-Ну и что? Тебе-то какая разница? Помнишь, к тете Вале гости из города приезжали, так у тех вообще не пойми что вместо собаки было. Маленькое, плюскатое, слюнявое, зубы кривые, нажралось чего-то, потом блевало в сенях. А туда же – Джульбарс! А тут, подумаешь, – волк по имени Шарик!


***

Лес, он живой. И как я раньше этого не замечал? Сколько раз и на дачу, и на шашлыки ездили, а такого и в голову не приходило. Конечно, в школе нам всем объясняли, что деревья - это живые организмы.

Но то деревья, а то – лес.

Пацаны грибы собирают, Шарик (тоже мне – волк) куда-то по своим собачьим делам слинял.
А я иду по тропе.
Медленно.
И лес чувствую.
То ли вливается он в меня, то ли вокруг обволакивает, но только чувствую себя так, будто я и есть он. Часть его.
И вон тот дуб разлапистый – тоже я. Стою уже не первую сотню лет на поляне, смотрю на окружающий меня мир и не спеша впитываю.
Потому что торопиться мне некуда.
И птица, что суетливо перепрыгивает с ветки на ветку, – тоже я, и трава под ногами, и…
Странное дело, столько раз слышал про «единение с природой», но всегда думал, что это что-то вроде субботника по высаживанию деревьев для улучшения экологической обстановки в микрорайоне.
Типа «не губи брата меньшего».
Нет, «не губи» здесь не подходит. Как можно губить или не губить то, частью чего ты сам являешься? И плакать по сломанной веточке мне почему-то совсем не хочется. Если надо, сломаю, и костер на траве без жалости разведу, и в горло добычи вцеплюсь, не раздумывая. (Тьфу ты чёрт, это от Шарика, что ли, таких мыслей нахватался?).
А если кто-то уничтожить этот лес вздумает (мужик какой-нибудь на бульдозере или лесоруб), то рассматривать его я буду не с точки зрения спасения окружающей среды, а с точки зрения вкусовых качеств или защиты своего логова.
Потому что он тоже часть этого леса. И поезд – часть. И муравейник-город, со всеми его жителями. И всё это моё. Все это я. И я люблю этот мир таким, какой он есть.
И мир и себя.

Что же это за лес такой странный?
И мысли странные…
И тропинка, по которой иду, всё глубже в лес сворачивает.

-Эй, пацаны. Ребята-а! Шари-ик!
Никого.
Дома какие-то. Деревня, что ли, заброшенная? Эй, кто-нибудь!
Пусто.
Бороду бы подстричь. Сегодня ж девки на праздник Купалы соберутся, а я, как бирюк, нестриженный. Хотя, какие в моем возрасте девки, так поглядеть. Хек. Ну да ладно, сейчас домой приду, в баньке помоюсь, рубаху чистую надену да еще получше многих молодцев сгожусь.

-Любава! Готовь на стол, хозяин из лесу вернулся.
…………..?
…………..?

Смешно, да?
Конечно, как тут не засмеяться. Стоит приличный, интеллигентный городской человек посреди заброшенного двора в заброшенной деревне, чешет несуществующую бороду и кричит несуществующей Любаве про то, как он жрать хочет. И еще Купалу какую-то приплел. Это от слова купаться, что ли?
Че-еерт!
Так это же то самое место, где я себе первый раз в виде деда привиделся.
И лес, и деревня, и изба моя (то есть его) и…

-Ба-атя-а! Ты где запропастился?
-А нас Шарик к вам вывел.
-Пашк, а я гляжу, вы с Вовкой подружились уже.
-Есть немного. Вован, он пацан дельный, просто предки у него бухают, вот он по вокзалам и тусится.
-Ничё не потому. Просто я свободу люблю. Чтобы сам себе хозяин и чтобы интересно было.
-И что, на вокзале интересно?
-Конечно, интересно. Это же самое начало всего.
-Как это?
-А так, что любая поездка - это начало. Когда стоишь на вокзале, то чувствуешь, что в любую сторону поехать можешь, любую жизнь начать. Все едут и я когда-нибудь тоже поеду. Когда выберу, куда.
-А к себе приехать не пытался?
-Домой, к мамке? Неее. Там же мрак полный.
-Нет, не к мамке, а к себе. Ты ведь тоже, как вокзал, – начало, и куда с этого вокзала двинешься - еще неизвестно.
-Вот придумаете. Да куда я двинусь-то? На вокзале людей полно, а во мне я один и никого больше. Где ж тут выберешь?
-Да уж…. один.

Странные ощущения во мне этот лес оставил.
Какой-то неправильности, что ли.

Когда там находился – весь мир любил. И город ощущал не меньше того леса. А сейчас…. Сейчас пусто. Может оно и правильно: выехал на природу – очистился от сует, а вернулся в город - и забыл все?
Я даже где-то читал про такое.
Вот только почему Шарик не забыл?
Что там, что здесь - одинаково себя чувствует.
Не спорьте! Ничего я себе не напридумывал.
Я вижу.
По глазам, по повадке вижу. По тому, как он на окружающее реагирует.
Волчара мой.
А то, что прикидывается иногда тем, что типа: «хозяин, город не моя стихия», так это он специально, чтобы мне не обидно было.
Чтобы постепенно, как будто щенка.
Научить.
Как когда-то сам научился.
Где?
А там, где все волки учатся.
(Точнее щенки волков.)
В лесу.
И что это значит?

А то, что пора и мне в путь собираться.

-Пап, а можно Вовка тоже с нами поедет?
-Вовка? А ему-то на кой? Я же, вроде, один поехать хотел, а тут и Андрей, и Надя, и ты (кстати, тебя мать отпустила?), а теперь еще и Вовку с собой позвал.
-А что мать? Ты же мне тоже - отец как-никак, так что имею полное право. А Вовку я не тащил, он сам вызвался. И… еще там ребята с ним.

О-фи-геть!!!

И это называется, человек с собачкой собрался пожить в лесу? Слиться, так сказать, с природой?
А с другой стороны, это мои друзья. Они - такая же часть природы. Даже более близкая мне, чем всё остальное.

ДЕРЕВНЯ

Я часто спрашиваю себя: «Почему?».
Почему я, бросив удобную и комфортабельную столичную жизнь, перебрался в заброшенную деревню, где нет даже обычного электричества?
Ведь если рассуждать здраво, то в моей жизни не было ничего такого, что послужило бы внятным, логическим обоснованием данного поступка.
Дед?
(Надя называет это памятью предков.)
Ерунда.
Откуда ей взяться?
Да не было у меня никакого деда.

И деда не знал, и отца-то своего никогда не видел. Была только мать, странная женщина, единственной заботой которой было то, чтобы я всегда находился дома.
И вряд ли это было вызвано заботой обо мне.
Скорее всего, социальный стереотип, помноженный на желание изобразить семью, которой у нее никогда не было.
А может, она делала это просто потому, что «так надо»?

Ну а такого, чтобы кто-то учил меня, передавал знания и опыт, делился накопленным поколениями достойных предков - об этом я и предположить не мог.
Меня учила школа.
Учила быть правильным.
Меня учила улица.
Учила быть вертким.
Меня учило общество.
Учило быть нужным.

Так кто, я вас спрашиваю, научил меня тому, что в тридцать пять лет нужно бросить всё и поехать в лесную глушь, для того чтобы объединиться с тем, чего пока и сам не понимаю?

Наверное, никто.

Потому что, чтобы сказать, что ты чему-то научился, нужно хотя бы чего-нибудь знать.
А я, в создавшейся ситуации, обладаю знаниями не больше, чем у пятимесячного младенца: жрать, срать и лупиться на мир большими, удивленными глазами.

***
-Пап, а где мы тут жить будем?
-И правда, Иван, надо бы хотя бы пару хат починить.
-Дядь Вань, а какие зверушки, кроме Шарика, у нас дома водиться будут?
-Так, мужики, о делах позже поговорите, обед стынет.

Молодец Надюха. Ни кола тебе, ни двора, а обед - вот он!
Настоящая женщина.
Думаете, ерунда?
Ан нет. Настоящий обед - это вам не пикничок-шашлычок какой-нибудь. И не суперпоглощение калорий в «Макдональдсе».
Это символ.
Символ того, что вас любят и ждут.
Того, что вы не бездомный бродяга.
Символ дома.
И пусть само здание появится только завтра или вообще через год, но дом у тебя уже есть. И ты, если ты, конечно, настоящий мужик, сделаешь его таким, чтобы был он самым надежным местом для твоего мира. Чтобы каждый из членов твоей семьи, друзей, гостей мог спокойно, не задумываясь, доверить этому дому своё самое сокровенное.
И так, чтобы этот (твой) дом никогда никого не подвел.

Ну вот. На патетику потянуло. Что значит – поел хорошо. А крышу над головой обязательно сделаем. Тем более, что дома здесь не такие уж и разваленные. Подчинил и живи. Интересно, а почему люди из этой деревни уехали? Ведь не так далеко приличные села стоят.

А тут и речка рядом.
Хорошо!

-Ну, народ, а ведь мы ведь, оказывается, не «просто так».
Кой чего все-таки стоим.
Изба, хоть пока и одна, да зато вполне приличная вышла. Андрюха вон с директором лесхоза договорился, завтра доски подвезут.
Забор ставить будем.
Сараи чинить.
Не жизнь, а малина.

-Договорился. Да только что будем делать, когда деньги кончатся? Механиком что ли в лесхоз пойти, директор звал, у него народа не хватает? Все в город бегут, а тут такой подарок – кучу придурков из города принесло.
-И то. Я учительницей пойду, тут деревня в пяти километрах. Да и пацанам учиться где-то надо. Пашка в одиннадцатый пойдет, Вовка - в восьмой, а Серега с Валеркой (их Вовка с собой из города захватил) - в пятый.
-А мне что делать? Что-то я не слыхал, чтобы какой-нибудь из окрестных деревень в рекламное агентство специалисты требовались?
-Ха. Не слыхал он! Да в любой! Со сбытом ты знаешь сейчас как? А никак. Это раньше государство у колхозов всё по плану скупало. А сейчас, если сам не выкрутишься, не найдешь, куда продукт продвинуть, то и будешь хлебать только то, что твоя коровка произвела. Ты ж – рекламщик, специалист по продвижению продукта, или что, слабо без привычного кабинета да прикормленных клиентов-лохов делом заняться?
-Да ладно тебе, Андрей, ничего не слабо. Пойду завтра в Светлое, поговорю с директором местных акционеров, если не пропили еще все то, чем этот самый продукт делают.
Работа, она же не только деньги дает, но и место, которое ты среди людей занимаешь, определяет.
Не знаю кому как, а мне «никем» быть совсем не хочется.

***
Да-а. Андрюху механиком - это круто. Он в этом деле не просто мастер, а, можно сказать, специалист. Недаром диплом с отличием. Да и практики тоже вполне хватает. И девки деревенские вполне даже рады будут. Он ведь что до армии, что после, как только от ранения оклемался, никакого проходу им не давал.
А что, парень-то видный.
И не во внешности даже тут дело, а в характере. Андрюха - он по жизни герой. Лидер, чемпион. Силой из него так и пышет. А для девок-то что, по большому счету, самое важное? Чтобы победителем он был. Потому как это ведь только говорят: «секс» или там «пойдем потрахаемся», а думают-то о победе, захвате и, соответственно, использовании по своему усмотрению. Сплошная война, в общем. А с кем тебе, если ты настоящий боец, на войне больше пободаться хочется? С орлом или с «чертом» каким-нибудь?
То-то!
Достойный соперник и себе в уважение.

Вот поэтому наш Андрюха, с его чемпионским характером, не только всю технику в лесхозе на ноги поставит, но и настроение народа (по крайней мере, женской его половины) в ближайших населенных пунктах обязательно повысит.

***

-Здравствуйте, дети. Садитесь. Я - ваша новая учительница истории Надежда Александровна.
Сегодня я расскажу вам о роли…
-А нафиг нам это? Вот Галина Андреевна, наша математичка, говорит, что если даже мы будем учиться на одни пятерки, то всё равно никуда не поступим.
-То есть… почему?
-Потому что мы деревенские, а в институтах сейчас всё за такие деньги, которых у наших родителей никогда не было и не будет.
-Что ж… может она в какой-то мере и права… м-да… И чем же вы, если не будете учиться дальше, намерены заняться?
-Не знаем… она нам этого не говорила.
-Ну а всё же?
-Ну, может, станем кем-нибудь... это.. Это еще подумать надо. Только история ваша нам все равно в жизни не пригодится.
-Хорошо. В таком случае предлагаю наплевать на историю и просто учиться думать. Надеюсь, думать вам еще никто не запрещал?
-…
-Для начала ответьте мне на вопрос. Кому нужно чтобы мы с вами вот здесь сидели и занимались? Для чего была построена эта школа? Для чего вообще тратятся средства на ваше обучение? Кто и чего хочет от вас, создавая учебные программы?
-Ну… чтобы мы были умные…
-А кому это нужно?
-Государству.
-Зачем?

Пашка говорит, что ученики в школе Надежду просто боготворят. Её уроки не только не прогуливают, но и сбегают с других занятий для того, чтобы послушать, стоя под дверью, то, что она рассказывает.
Может, так и нужно преподавать, хотя я думаю, что объяснять, пусть даже и старшеклассникам, систему единства противоборств человека и государства в системе образования, мягко говоря, преждевременно.
Дело в том, что, по её мнению, государственный аппарат не есть власть в чистом виде. Оно всего лишь гарант соблюдения определенного набора социальных шаблонов, и вся система образования предназначена исключительно для внедрения этого комплекса правил в сознание людей. Причем относит она это не только к гуманитарным наукам, что в общем-то не так далеко от истины, но и к точным, в их прикладной части.
А самое удивительное, что она это одобряет, считая, что роль обучающего именно такой и должна быть.
Конечно, если соблюдается одно маленькое правило.
То, что обучаемый при этом должен занимать прямо противоборствующую позицию.
И чем жестче правила, устанавливаемые учителем, тем более критическому анализу должен подвергать их ученик. А всё вместе это должно рождать непрерывный процесс синтеза нового.

Ни хрена себе системка для старшеклассников.
И самое смешное в ней то, что она работает.

***
-Подъем! Вставайте, сони.
-Дядь Андрей, ну еще немного.
-Андрюха, и правда задолбал – спать хочется.
-Ах вы, хитрюги. В здоровом теле – здоровый дух. Кто мне обещал, что с понедельника начинает новую жизнь? А кто слово своё всегда держит? Так что «упал-отжался», десять раз бегом до леса и обратно, а потом купаться – марш.
-Аааааааа… может завтра? С завтрашнего дня новую жизнь начинать лучше, я в гороскопе читал.
-Не, гороскоп мне не указ. Можете считать, что я ваш личный доктор, и как скажу, так и правильно.
-Но мы же не болеем.
-Болеете! Лень, когда дело касается заботы об организме, первый симптом заболевания.
-Организм не хочет бегать, а ему виднее.
-Вот-вот, я же говорил – симптом. Организм – это инструмент жизни, и я признаю его здоровым только тогда, когда ему одинаково комфортно при любых нагрузках и условиях. А если он мерзнет, ленится, устает, или вообще – курит, тогда я как ваш лечащий врач просто обязан прописать двадцать дополнительных отжиманий.

***

Вот так и живем. На работу – домой. Хозяйство завели: корова, поросята, курей Надежда откуда-то притащила.
Прямо как будто всю жизнь в селе провели.

Только я почему-то всё чаще начинаю задумываться над тем, зачем мне всё это нужно.
Бывает, идем с Шариком по лесу с работы (до Светлого недалеко, пять километров всего), и мысли всякие в голову заползают.

Нет, я, конечно, не против. Воздух чистый, вода без хлорки, грибы, ягоды… Да только всё остальное, получается, также, как в городе было.
Того единения, которое я в лесу тогда испытал, нет больше.
Обычный лес, грибы, ягоды, травки-муравки всякие.
Но тогда зачем это всё?
Я что, всю жизнь мечтал в навозе возиться да дрова прямо из земли растущие разглядывать?
Я же учиться сюда приехал.
Вот только где они – те учителя?

-В тебе.
-Но если так, то зачем я из города сюда перебрался? «Я» там тоже был.
-Не знаю, обстановку, наверное, сменить захотелось, от суеты отдохнуть.
-Но, значит… эй, а с кем это я разговариваю?
-Со мной.

Вот, блин, до чего мысли доводят. Так задумался, что не заметил, как до самой темноты по лесу пробродил.
А как оглянулся, аж в пот пробило.
Кругом темнотища, дорога едва виднеется, деревья на фоне неба лапами машут, в кустах чего-то шуршит да еще из этой самой темноты кто-то разговаривает.

-Ты – глюк?
-Сам ты «хрюк», сначала идет по лесу и во всё горло орет о том, как ему, видите ли, всё в жизни непонятно, а скажешь чего, так он еще и обзываться начинает.
-А… извините, вы кто?
-Евлампий в пальто. Так что ты это… убоись.
-А кого мне бояться-то? Вас?
-Да хоть бы и меня. Ты же не знаешь, кто я такой, а значит, обязательно убояться должен. На всякий случай.
-А у меня Шарик есть.
-Вот с него пример и бери. Вишь, как уши прижал да зубы прискалил – убоялся потому как.
-Слушай, ты, Евлампий, или как там тебя. Хватит чушь пороть, а то как дубину возьму – сам в раз убоишься. Или вылезай из кустов, или пошел на хрен. Темнотовещатель хренов.
-А я не в кустах вовсе, я прямо перед тобой на дороге стою.
-А что я тебя не вижу?
-Ну, на – посмотри…

Тьфу ты!
А он и правда от меня в двух шагах стоит. Росту невысокого, бородища – во! Зажигалкой на себя светит.

-Ну что, узрел?
-Ну, узрел. А ты что по лесу по ночам бродишь? Из Светлого, что ли, идешь?
-Из светлого, а когда и из темного, а бывает что и вообще из не поймешь какого.
-Бродяга, что ли?
-А ты сам-то кто?

И то верно, называть бродягой человека, который только что слышал, как ты на весь лес в собственном постоянстве сомневался, по меньшей мере, глупо.

-Я, наверное… тоже бродяга.
-Дурак ты, а не бродяга. Дурак не потому, что ума нет, а потому, что сам в себе заблудился. Ищешь снаружи то, что у себя внутри давно разглядеть должен.
-Ты про что?
-Про тот храм, что у тебя в душе схоронен. Про тот, что наружу просится, да только ты – щеня слепой - всё никак выпустить не можешь. А знаешь, почему? Потому что в себя поверить не готов.
-Это ты про силу воли сказать хочешь?
-Вот я же говорю – дурак. Силу да волю свою ты себе оставь, людям она без надобности. А храм, он и без того в тебе есть.
-А ты что поп, что ли?
-Бывший. Расстрига, значит.
-А идешь-то куда?
-А никуда. Я уже пришел.
К тебе.

ХРАМ

Вот, блин, терем-теремок!
Теперь и Евлампий с нами живет. Дрова рубит, двор метет да нас пугает.

-Убоись, – говорит. – Кто без страха живет, тот помрет быстро и не по-доброму.
-А ты нас не пугай, мы, можно сказать, всю жизнь, пока сюда не приехали, чего-то боялись. Кто начальства, кто дураков, а кто, может быть, и просто опасался один остаться (это я ему про Надежду намекаю, бабы - они же завсегда так).
А Евлампий все едино на своём стоит:
-Дураков бояться – это правильно. А каких ты дураков больше боишься: сознательных или бессознательных?
-А они отличаются?
-Конечно! Сознательный дурак - он, вроде, как и не дурак вовсе, просто ему так думать удобнее. Или выгоднее. Вот спроси его что-нибудь. Ну, например, «в чем правда?». А он тебе сразу кучку цитат из известных источников. Сколько не проверяй – всё складно и правильно. И только если ума хватит, то разберешься, что цитатки-то по хитрому умыслу подобранные. И не для того, чтобы тебя в чем-нибудь убедить или, не дай бог, истину показать, а для того, чтобы объяснить всем, что тот, кто отвечал, – умный, лояльный и соответствует.
А значит, и всевозможного почтения и уважения достоин.
-А глупый? Бессознательный то есть?
-С этими хуже. Если сознательного как равного воспринимать можно (например, хитростью желания ему подменить), то с бессознательными – беда просто.
Потому как для него твердость убеждений главное.
Убедил его кто-то, когда-то, зачем-то, что ежики - это фрукт такой, и всё – теперь это его основа жизни. И если ты на эту основу покушаешься, то значит, не уважаешь его, со всеми вытекающими последствиями.
Вот тебе и страх.
И не только в дураках дело.
Например, ребенка возьми, он, хоть у мамки на руках и лыбится, но, когда чужой дядька в хату войдет, смотрит на нового человека с подозрением и опаской. Потому как кто его знает, что там у этого дядьки на уме. А чем взрослей становится, чем больше понимает, тем страхов у него меньше остается.
-М-да. А я частенько наоборот видел. Вот меня взять: в пятнадцать лет мне весь мир брат был, а к тридцати – страшилка сплошная. Что с таким раскладом делать прикажешь?
-А ничего. Потому что ты эту страшилку сам себе сделал. Решил, что в сознательных дураках тебе ходить выгодней, а про то, что за всё в жизни платить приходится, не задумался. Вот и вышла бояка кривая да неправильная.
-А правильные у тебя, значит?
-Не у меня, а у жизни. Ты детские сказки когда-нибудь слушал? Не те, что писатели для детей пишут (те больше на басни с моралью похожи), а те, что ребятишки сами друг другу перед сном рассказывают?
Там же всё просто и понятно объяснено.

Видимое – известное (злыдень).
Невидимое – известное (тать).
Видимое – неизвестное (монстр).
Невидимое – неизвестное (бабай).

Вот так и изучают ребятишки жизнь. Детский страх, в отличие от взрослого, не обессиливает, а разобраться им помогает.

-Евлампий, а вот вы, попы, к каким дуракам себя относите?
-К сознательным, конечно.
-М-да. Теперь я понимаю, почему ты в расстригах ходишь.

***

Вы будете смеяться, но деревня, в которой мы все живем, раньше называлась Темное. Наверное, в противовес деревне Светлое (что в пяти километрах отсюда стоит).
Это по тому, что Светлое в поле, а мы – в дремучем темном лесу находимся.
Андрюхе такой расклад не понравился. Чего это: они значит светлые, а мы – того!
Посчитал чего-то, прикинул и говорит:

-А давайте, народ, у себя тоже поле устроим. Мы ж всего две избы занимаем. Ну, Евлампий еще в бане живет. А остальные дома – только место зазря используют. Снесем их, вот и получится, хоть и не поле, но поляна на загляденье. А то живем, как вурдалаки, среди руин.
-Какие руины, Андрей? Всё бы тебе ломать. Большинство домов почти целые.
-Целые. Да только не нужные они нам, а поляну пацанам под футбольное поле приспособить можно. Ведь не сломав старого, нового не построишь.
Просто потому что места не хватит.

Революционер, блин. Чистильщик. Вот такие, как он, и довели страну своими обновлениями до того, что скоро от неё вообще ничего не останется.
Всё посносили.
А как же традиция, корни? Ведь любой дом, прежде всего, на фундаменте стоять должен. Я так понимаю, что новое - оно завсегда на старом стоять должно. Ведь даже дерево растет: сначала корень, потом ствол и лишь в конце ветки с листочками.

-Тебе, Иван, этого не понять. Создание чистоты – это удел военных, революционеров, аналитиков, философов, сатириков и дворников. Это нам (а я ведь все-таки военный) всегда необходимо, чтобы ничего лишнего и бестолкового в зоне видимости не находилось. Потому как всякий ненужный мусор не просто душит своего обладателя, но и мешает правильно оценить окружающую обстановку.
-Ага, молодец. Тебя послушать, так уничтожение - вообще дело хорошее. Тебе волю дай, так ты всю планету, не задумываясь, зачистишь.
-Почему не задумываясь? Что ж я - тупой, по-твоему?
-Не тупой, вот только чем докажешь, что именно твой план зачистки самый правильный и для всех подходящий? Сталин вон тоже зачищал, и что получилось?
-Сталин… тоже мне, пример нашли. Сталин - он, скорее, хитрец, чем чистильщик, а вот солдаты, которые в Отечественную землю от фашистов очищали, что ж ты их в пример не приводишь?
-Так тоже мнение спорное.
-Угу. Это для тех, у кого «правильный» и «для всех подходящий» - слова-синонимы, вот для них всё спорное. Потому что правильность они уравниловкой меряют.
-А ты чем?
-Ответственностью. Если я на войне людей убивал, то я за это и отвечаю. И не важно «осознавал – не осознавал», это уже вопрос личной тупости или воли. Те, кто меня послал, – тоже отвечают. Каждый. Лично. И совсем не важно, что они про «приказ» да про «необходимость» рассказывают. Принял решение – отвечай.
Вот ты всегда удивляешься, чего это я – весь израненный, а не возмущаюсь никогда.
Да потому, что это часть моей ответственности.
И в остальной жизни так для себя определяю. Сделал – отвечу да и с другого также спрошу. В том и порядок. А если мечтаешь, чтобы за твои решения статистика отвечала (общественное мнение и т.д.), тогда у тебя, как у худой бабы, получится: то бардак, то генеральная уборка. Так и становятся люди сектантами, маньяками да самоубийцами.

В общем, снесли нафиг деревню.
И футбольное поле сделали.
Не знаю, как там эта самая чистота (ну его, этого Андрюху), а ответственность у меня, прежде всего, с комфортом ассоциируется. Если я за что отвечаю, то значит, оно у меня под контролем находится. А если всё под контролем, то это и есть комфорт.

***
-Цирк! В Светлое цирк приехал! С удавами, обезьяной и клоунами.
-Вот невидаль, мы сами – цирк ходячий. Только воняем поменьше.
-Ничего вы не понимаете! Цирк – это представление. А представление – это сказка.

Угу. Сказки им, понимаешь, захотелось. А сказка - она, по сути, не больше, чем враньё. Хитрость такая. Вроде как что-то есть, ан смотришь, а его и нет вовсе – впечатление одно. И интересно же некоторым. Акробаты там всякие, звери опять же. Прыгают, кривляются.
А толку?
Ну, объясните мне, что интересного в танцующей лошади?
Я гораздо лучше танцевать умею. Пусть попробует «нижний брейк» сбацать, тогда и поговорим. Не может? То-то же.
Но всё равно люди интересуются.
Потому как сказка. Хитрость. Обман.
В чём?
А в том, что создается иллюзия, что не кобыла это вовсе, а человек такой - танцующий.
Она (лошадь) нами (людьми) притворяется, а мы и рады.
Да и не только в цирке или театре так. Политика, например. Все же понимают, что сплошное враньё, а нравится. Потому как хороший политик тот, кто хорошо нами притвориться умеет.
Как лошадь.
Или любовники-хитрецы такие! «Я – это ты! Ты – это я!» И чем лучше это у них получается, тем счастливее они себя чувствуют.
О таком понятии как «Значимость социального статуса» я уже и не говорю. Сами всё понимаете.
И все понимают.
Одно не понятно, почему во всех умных книжках эту самую хитрость так сильно ругать любят?
Ведь это же единственное, что обеспечивает возможность бесконфликтного и в тоже время продуктивного сосуществования в обществе.

-Дядь Вань, а как вы думаете, эта рыжая после того, как её фокусник распилил, когда опять срастётся? А чтобы акробатом стать, долго тренироваться надо? А я так когда смогу?

ХРАМ
Строить храм решили весной. Странно, но сумасшедшую идею попа расстриги Евлампия безоговорочно поддержало всё взрослое (да и детское тоже) население нашей импровизированной общины.

-Какой храм? Чего вы все привязались? Я вам что, пророк? И потом, какому богу церквушку ставить прикажете? Келькюцеталю, Перуну, Аллаху или Иегове свидетельскому? Я же всю жизнь атеистом был. Если вам так уж сильно приспичило помолиться, то к Евлампию бы и обращались. Вон сколько бревен от Андрюхиных «зачисток» осталось. Вот из них пусть он вам церквушку-то и соорудит.
-А кто тебе, дураку, сказал, что храмы из дерева строят?
-А из чего?
-Из души своей. Как, впрочем, и любое другое стоящее творение. Ведь только то ценно, во что человек душу вложил, а остальное (как бы красиво оно не выглядело) – муть полнейшая.
-И каким это образом, уважаемый Евлампий, ты из моей души храм делать будешь?
-Не я. Ты! Ведь это только в лохотронах обещают «за тебя» и «много и вкусно», а в жизни - если сам не почешешься, то и не получишь ничего.
-Но почему я?
-А ты вспомни, на какие запчасти дед твою душу резал.
-Ну… на разные… страх, любовь, дружба, секс еще… А при чем тут?…
-А теперь на нас погляди. Андрюха - тот по характеру своему больше к богу победы склоняется, Надежда – знание в чистом виде, я – страху всю жизнь служил, и как бы не расстригали, служить буду. Потому как без страха сгинет человек, себя уничтожив.
-А я?
-А ты телок неопределившийся. Всего в тебе почти поровну. Потому и маешься «кто я», «что я» и прочими штуковинами. Чего тут не понятного? Ты – хранитель, мы священники. Это не моя придумка, само по жизни определилось.
-Но я же НЕ ВЕРЮ!
-Ну и что? Вера вообще вещь временная.
Верить можно лишь в то, чего не знаешь.
Верить в то, что некое «неизвестное» будет вести себя определенным образом, принуждая тем самым это неизвестное вести себя именно так, как вы верили. И хотя принуждение это присутствует только лишь в нашей голове, но все-таки служит гарантией определенного спокойствия и уверенности в дальнейшем. Но горе тому, кто пытается сохранить веру, когда душа его требует знания.
Ведь не даром на самом первом указателе, стоящем на пути к истине, написано: «НЕ ВЕРЮ!»

И Надежда с Андрюхой ему поддакивают.

-А вам-то это зачем? Вы-то (священники хреновы) и так, по-моему, «паствой» своей не обижены. У тебя, Надь, ученики вон в школе, Андрюха весь в бабах да и мужики за «авторитета» держат, Евлампию тоже, вроде бы, рот никто не затыкал. Проповедуй – не хочу! Что еще нужно-то?
-Нам? Ничего. Это ты уже почитай год как неприкаянный ходишь. Это у тебя душа наружу просится. Это ты всю дорогу гундишь о том, что тебе что-то понять нужно. Так понимай и другим заодно, если чего поймешь, подсказывай.
А храм, так на Руси издревле повелось, что ни ведун (волхв, мудрец) - то храм.
А как еще знания накапливать и передавать?
-Так я не мудрец, вроде. Просто разобраться хочу.
-А мудрец - не тот, кто затверженными «истинами» с амвона вещает, а тот, кто сам всегда учится да с другими знанием поделиться готов.

***
Нет, вы только подумайте – «боги», «волхвы», «храм»! Совсем голову заморочили.
Мне от этих их разговоров даже сны дурной сон приснился.
Будто помер я.
Помер и попал на тот свет.
На небо, значит.
Там всё красиво, ярко. Деревья. Травка прямо из облаков растет. Шелковистая. Ручеёк пожуркивает. Прямо как у нас в деревне (футбольного поля только лишь не хватает).
А посреди неба стол стоит.
Большой. Красивый. Богатыми яствами заставленный.
И сидят за тем столом боги.
И почему-то я их всех не только в лицо, но и пофамильно узнаю.
Вот Тор, грозный викинг с огромным молотом. Вот богато украшенный перьями Келькюцеталь, потрясающий скальпами поверженных врагов.
Вот Сварог, Сет, седобородый Аллах, могучий Зевс, и, конечно же, одетый в характерную еврейскую шапочку Яхве.
Сидят.
Кушают.
На меня поглядывают.
Чего, мол, пожаловал?
А я чё? Я ничё. Как есть и говорю.

-Помер, типа, как всё и положено.
-А какой ты веры на земле был?

Вот, блин, никогда не думал, что это так важно. Сказать что атеист? А вдруг морду набьют?

-А в чём разница? Мне кажется, что какой бы веры человек не был, если он при жизни хорошо себя вел, то без различия веры ему на том (теперь уже на этом) свете по справедливости воздастся.

Смеются боги.

-Космополит, значит. Ну что ж, раз ты такой универсальный, то придется тебе небольшую экскурсию в качестве ликвидации религиозной безграмотности провести.
Вот смотри. Видишь, возле Сварога с Перуном богатыри сидят? Это родноверы русские. Они смелостью да честностью славны, и богам они дети и братья. Вот викинги, подвигами своими заслужившие право со своими богами пир делить. Они богам – сотоварищи. Японцы, те сами по себе бродят. У них же что ни японец, то «ками» (бог то есть). Конечно, если прожил достойно, по- божески. Вот мусульмане – на страже стоят. Они - воины Аллаха. А вот и христиане, они богу рабы. Послушные рабы на тучках сидят да на арфах играют, а непослушные – в котлах варятся до той поры, пока послушными не станут.
-А где даосы?
-А даосов нет.

Вот так-то каждому по вере.

-А атеисты?
-Ты атеистов какой религии имеешь ввиду?
-Понял. А я?
-А ты вообще не из этой оперы. По твоему раскладу - так мы вообще у тебя внутри сидеть обязаны.

Взяли они меня в общем и выкинули обратно на койку.
Потому как уже просыпаться пора.

***

В общем – построили.
Храм не храм, а шестнадцать столбов на поляне, выражающих шестнадцать моих сущностей, установили. Лица на столбах вырезали, всё как положено. Разные лица, с характерами.
«Священники» мои новоиспеченные, в отличие от меня, это очень даже серьезно восприняли. Каждый возле своего (более соответствующего его душе) бога суетится, обустраивается.
Приятно.
Выйдешь, бывает, вечером, глянешь на храм души своей - и чувствуешь, как ответственность за судьбы человечества по душе разливается. Прямо как тогда в лесу – полное единение с миром.
Правда, я еще сомневаюсь. Если все боги во мне, то кто же тогда мир сотворил? Евлампий говорит, что творец. И еще говорит, что творец – это не бог, а функция.
Функция «творить».
И то правда.
Кем он еще, в силу своего всемогущества, быть может?
Ну, не личностью же?

Вот они, столбики: мастерство, путь, победа (она же и секс), дом, дело, любовь, здоровье, страх, друг, ответственность, чистота (я его Сетом называю), хитрость….
В общем, все шестнадцать вокруг меня кружочком вострились.
И все мои!
Вот это карьера!
Всем на зависть!

Вот только обидно, что в этом храме-школе моей же души священники меня же (хранителя), наравне с пацанами нашими, пониманию мира учиться заставляют.

-Ты, – говорят, – не пуп, а только лишь суп. А что из тебя сварится – никому не известно.
Твоё хранительское дело - меж нами баланс поддерживать. Чтобы один из богов верх не взял. А в остальном ты такой же, как и все прочие граждане.

РОД
Никогда не думал, что учиться – это так здорово. Конечно, и в мою бытность обучения в школе и университете тоже бывали довольно прикольные моменты, но чтобы весь процесс доставлял наслаждение, такого что-то не припоминается.
А тут просто восторг испытываю.
Хотя устаю я на этих занятиях не в пример больше, чем на всех предыдущих в жизни.
С Андрюхиной «наукой побеждать» тут всё понятно. Мы же в городе привыкли физическую подготовку только величиной пуза измерять. «Мамон» сбросил – уже герой. А тут и бег, и рукопашка, и выживание в природных условиях. Так, бывает, наносишься, что до койки едва доползаешь.
Ну а Надин «Анализ межличностных и общественных отношений»? Я ж вроде не пацан уже, чтобы таких простых вещей не знать. Да только и от этого голова иногда так трещит, что до самой старости не думать хочется. Это ж надо – сплошной цинизм и ни одной аксиомы. Всё, что ни сказано, доказать требует. «Что?», «зачем?», «как?», «кому выгодно?»
Смешно?
А вы попробуйте сами разобраться хотя бы с мотивацией поведения собственной семьи. Понять от начала и до хотя бы приблизительного конца, ни разу не сказав «просто так», «потому что» и не оценив «хорошо» это или «плохо».
Отсутствие оценок в Надюхином обучении – основное условие.

-Оценивать что-либо - это только ваше личное право, и несовпадение ваших оценок того или иного явления – нормально. Я потому и не говорю на уроке, что есть хорошо, чтобы не сделать ваши мысли зависимыми от моего желания, или, еще того хуже - настроения.
Мы оттачиваем лишь инструмент, а применение его - это исключительно ваше личное дело.

Вот так она и говорит. При этом почему-то совсем не боится того, что умение добывать знания из окружающей действительности, при несовпадении тех самых оценок, вполне может обернутся, в том числе, и против неё.

Хотя зачем ей бояться? Страху у нас Евлампий служит. Точнее, я бы сказал, даже не страху, а осторожности. Так, бывало, распишет, что не поп это кажется, а индеец настоящий. Это ж надо уметь так всё обставить, что не просто комар носа не подточил, а еще и на том месте, куда упасть собираешься, обязательно соломка оказалась.

Не зря, значит, в газетах писали что их (попов) таким выкрутасам в специальной школе КГБ учат.

Правда, с учителями у нас, как и в любой нормальной сельской школе, недобор. Богов-то шестнадцать, а учителей - всего три. Но Евлампий считает, что это дело временное – был бы храм, а попы найдутся. А пока заменяем отсутствующих своими силами.
У нас вообще взаимозаменяемость. На одном уроке ты учитель, а на другом – ученик.
Ребятам нравится.
Мне тоже.
Вовка в город съездил, еще своих «вокзальных» пять штук притащил. Деревенские, опять же, потянулись. Не многие, правда, так – чуть-чуть молодежи.
Да нам-то много и не надо.
Ведь чем больше народа, тем хлопотнее. Евлампий говорит, что ребят из Светлого вообще пока к нам пускать нельзя. Потому что уже мамки прибегали, интересовались: в какую секту их ребенок попал.
Тоталитарную или не очень.
А какие же мы тоталитарные, когда из одного хранителя только один храм получается?
А из другого, возможно, совсем другой. А из третьего – третий. В общем, как в той сказке про каравай. А не выберешь себе подходящего, так становись хранителем сам. Я думаю, что для своей семьи каждый человек должен быть хранителем. И не важно, что без священников. Ведь основным истинам каждый думающий человек научить может.
Заглянул в себя.
Вытащил наружу свой «пантеон» - и учи тех, кого на свет нарожал.

А тоталитарная секта – это когда всех (под одну гребенку) заставляют одному богу (или одной партии) молиться.

Кстати. Ошибся я. Не три у нас учителя, а четыре.
Я о Шарике упомянуть забыл.
Он у нас бога дружбы священник.
Учимся у него, как совместные действия осуществлять.
Пашка, как с Шариком навозится, то так прямо и говорит: «Мы – стая».
А что? Человеческий коллектив, по сравнению с собачьей стаей, так – толпа разношерстная. Ни слаженности, ни иерархии. А если и возникнет жестко сплоченная команда, то обязательно не для какого-нибудь дела совместного, а для того, чтобы лидера, с его организаторскими способностями, потешить.

Это если глубже вглядеться.

А мы не команда.
Команда - это то, что в американских фильмах за «великую идею» к «неразумным» туземцам в джунгли высаживается. Чтобы убивать.
Или просто под себя переделывать.
А мы не для убийства – мы для жизни.
Мы от нашей жизни в глуши да от уроков, что друг другу даем, так сроднились, что иначе как «род» себя и не воспринимаем.
Родные потому что.
Таких родных у меня раньше никогда еще не было.
И пусть не по крови, но по братству, которого сами захотели. А то, что иной побратим ближе родного брата становится, так про это еще в древних летописях написано.

И еще, в отличие от других собак, не навязчивый он.
Не лезет в глаза, не подлизывается.
Наверно, правду деревенские говорят, что не собака, а волк это.
Ну и пусть. Всё равно – собака. По моему разумению, не собаки от волков, а волки да лисы от собак произошли. Потому как собака и с волком и с лисой скрещиваться может, а попробуйте между собой волка и лисицу скрестить – ничего не выйдет.
Ну и кто после этого из них продукт вторичного видообразования?
Так что Шарик наш не волк ни какой, а самая замечательная собака очень хорошей породы «волк». Скромной, жесткой и честной.

Идешь, бывает, с ним по лесу. Глядь – нет Шарика. Исчез, растворился, по своим делам убежал.
И ты по своим идешь.
А как случится что (в ручей свалишься или собаки деревенские наскочут), так вот он, опять рядом, как и не уходил. Стоит, смотрит: «Помощь нужна? Нет? Тогда я…» Шмыг. И опять нет его.
Эти уроки для меня – самые сложные.
Ведь для равенства отношений и я его также чувствовать должен.
Или понимать?

***
А ещё у нас гости бывать любят.
Вот, недавно председатель с милиционером да районным попом приезжали.
На УАЗике.
Всё как положено.
Председатель, тот всё больше хозяйством интересовался, удивлялся, как это городские так хорошо обстроиться смогли. И чего удивлялся? Я ему весь сбыт в АО (бывшем колхозе) обустроил, а он вдруг двор мой разглядывать пришел. Темнит чего-то.
А поп, тот вообще смешной. Как наш храм увидел, так сразу нахрапом-то и попер.

-Покайтесь, язычники!

А какие мы ему язычники? Мы что – язык показывали? Или говорим не по понятному? Дурной какой-то.

-Убоись!

Ну насчет «убоись» у нас даже малышня знает. Они ему и объяснили.

-А мы и так боимся. Нас Евлампий бояться учит.
-Бога убоись!
-Нееее… бога бояться нельзя. Вот он – бог страха (третий слева), он за нас. Он нас вместе с Евлампием неизвестного да пакостного опасаться учит. А остальные…
-И он, и остальные – идолища поганые!!!!!!!!!

И плюнул.

-Фу, какой странный дяденька. Эти боги – душа человеческая. Вы, дядя, у нас чужой и ничего еще не понимаете. А разве в чужую душу только из-за того, что вы её понять времени не нашли, плевать можно?
-Бог в душе должен быть один!
-Жаль, что у вас душа такая маленькая.
-Изыди, сатана!
-Я - не сатана, я – Вовка!

Вот так и поговорили.

А гостям мы всегда рады.
Особенно, когда с добром к нам.
Вот, например, когда родноверы из областной родноверческой организации брататься приезжали, так мы их без всяких проблем, со всей душой приняли.
А что – люди они неплохие.
В баньке попарились. Богам нашим зачем-то поклонились.
Мы им сами не кланяемся. Смешно как-то самому себе или товарищу своему поклоны раздавать, но если они так уважение оказывают, то мы ничего против этого не имеем. Потому как выказать уважение, даже не совсем понимая, это куда как приличнее, чем плеваться, не глядя в кого.
Мы к ним тоже с уважением отнеслись. На учебу в храм пригласили.
Хотите – учитесь, а хотите - и сами чего рассказывайте.

Они рассказывать стали.

-Во всем виноваты плохие жиды! Исторические корни русской культуры зарыты в политеистическом начале. Наша свастика - не фашистский знак, а древнеарийский символ. Да здравствует чистая арийская нация!
Христос – ложный бог! Истинные боги - Перун, Велес, Сварог и Макош!

Мы, если честно из этого почти ничего не поняли. Жидов или еще каких плохих людей у нас нет. А если какие и сунутся, то у нас Шарик есть (да и сами не хилые). Знаков тоже особо не имеем. У Андрея, разве что, орден да пара медалей есть. Так это не наши, а его личные знаки - за заслуги перед отечеством. А Арийцы, наверное, люди хорошие, только, по-моему, они где-то рядом с жидами живут.
Потому что сильно уж ненавидят друг друга.
Не иначе – соседи.

И насчет богов я с ними не соглашусь.
Ну, скажите, кому мешает то, что Евлампий своего бога страха Иисусом зовёт? Андрюха, тот и впрямь победителя Перуном кличет. Надюха вообще с именем еще не определилась, потому что как его назовешь, если оно каждый день новое, знание-то?
И остальные: Дело, Дом, Геркулес (пацаны бога здоровья так величают), бог любви – Прометей (а чё? Огонь-то он , потому что нужно было, подарил), Друг, Ответственность, бог чистоты Сет. А хитростью - так вообще скандинавский Локки заведует.
Нормально это, по-моему.
Потому как не в названии дело.

Мы им по этому поводу ничего говорить не стали.
Они родноверы, и мы – родноверы.

Им родной – их храм. Нам – наш.
И если они к нашей душе с уважением, то и мы к их – также.

Люди, они вообще разные.
И это – правильно.

ЛЮБОВЬ

-Слыхал, Иван, Евлампий-то жениться надумал.
-На ком?
-А на Любаше. Ну, той, что на станции молоком торгует.
-То-то я смотрю, она к нам в последнее время зачастила. Вроде как молока ребятишкам принести. А на кой им её молоко, когда у нас самих две коровы?
-Зря ты так. Она добрая. Ребята её любят. Да и Евлампий уже пацан взросленький, пятьдесят годков минуло. Самое время семью заводить.
-А что ты смеешься? У меня дед, после бабкиной смерти, второй раз в шестьдесят под венец пошел. И ничего
---
Извините - не влезло:)
окончание на: http://www.proza.ru/texts/2005/08/22-84.html
–>   Отзывы (2)

Долина Богов
09-Aug-06 07:06
Автор: Владимир Люльчак   Раздел: Проза
Автор благодарит
Ирину Стрелкову, Оксану Кубатченко и других принявших участие в,
за оказание неоценимой помощи
при написании данного рассказа
---------------------------------

Где вы сейчас, белокурый веснушчатый мальчишка, в большой не по размеру рубахе, и тонкая сероглазая девочка со строгими косичками?
Где ты сейчас, цветущая долина с живущими в ней счастливыми, добрыми, отзывчивыми людьми?
Вас больше нет.
Есть только я, мертвецы и память.
***
- Привет, Ланка. Ты сегодня к Ратиславу идешь?
- Здравствуй, Мир. Сейчас, подожди, мамке скажу.
Мальчик и девочка идут по лугу, взявшись за руки. Они, как и другие дети, сегодня будут учиться читать реальность у старого Ратислава.
Ратислав – видун. Он умеет видеть суть вещей. Мир очень любит слушать его истории.
Дом видуна стоит за деревней, в большом и светлом лесу. Жители деревни редко бывают в стороне, где живет Ратислав. Здесь не встретишь охотника, отягощенного добычей, или стайку девушек с корзинками, заполненными грибами и ягодами. В этот лес ходят только дети.
- Чтобы реальность раскрыла свои тайны, она должна жить сама по себе, – говорит Ратислав. – Если вы будете смотреть на окружающее, после того как обдерете и изломаете его, то поймете лишь суть смерти, а мы с вами должны изучить жизнь.
Ратислав старый. Говорят, что в молодости он был воином. Об этом свидетельствуют многочисленные шрамы на его теле. Сейчас он учитель младших детей, еще не прошедших посвящение. Сам Хранитель назначил его на это место.
Дети слушают Ратислава, затаив дыхание.
- Дерево, – видун тычет узловатым пальцем в первую попавшуюся сосну, глаза его хитро сощурены. – Что хочет это дерево?
- Ничего не хочет…
- Оно хочет летать…
- Оно хочет, чтобы мы не разводили под ним костер…
- Оно хочет стать вождем всех деревьев…
Ратислав хохочет, борода его развевается по ветру, глаза сияют.
- Малыши. Сейчас вы назвали только то, чего хотите вы сами. А дерево… оно хочет быть просто деревом, стоять вот на этой опушке, впитывать солнечные лучи и земную силу, купаться в воздушных потоках и растить на своих ветках зачатки таких же, как он деревьев.
- А ты откуда знаешь, – на уроках Ратислава задавать вопросы не возбраняется, – оно тебе, что само сказало?
- Конечно, – лицо видуна выражает высшую степень довольства, это значит, что сейчас будет раскрыт еще один секрет. – Если ты умеешь видеть, то каждое дерево, каждый зверь или человек легко откроет тебе тайну своих желаний.
- Объясни.
- Всё очень просто. Посмотри внимательно, кто или что перед тобой. Если это дерево, то оно хочет быть деревом, если белка то – белкой, а если видун – он хочет учить таких, как вы.
- Значит, мы хотим быть детьми?
- Ха! Конечно, нет. Маленький росток все равно хочет быть большим и могучим деревом. Так и вы: сегодня поросль, а завтра…
- Но ведь кем станет каждый из нас, определяет посвящение.
- И вновь неверно. Посвящение лишь определяет твои наклонности, – старик помрачнел. – Ладно, вернемся к теме. Определив желания каждого предмета или живого существа относительно самих себя, мы должны понять, чего они хотят друг от друга…
***
Память. Странная это вещь. Теперь, когда рядом уже нет тех, кто окружал меня с детства, и даже память о них тщательно стерта вождями мертвых, все ярче встают перед моими глазами картины ушедшего.
Мертвые. Они приходили из-за моря. Чаще всего это были убогие лодки, случайно занесенные ветром на побережье, заполненные такими же жалкими людьми.
И мы никак не могли понять, почему хранитель приказал уничтожать каждого из них на месте, не вступая в разговоры. Как тогда…
***
Море, огромное и сильное, ласково приняло в свои объятья детские тела. Здорово! Огромное, могучее, а иногда свирепое и беспощадное, сегодня оно было тихим и безмятежным. Они, дети, и их учитель Донко стояли лагерем у воды уже несколько дней. Недавно бушевал шторм, и они ждали его окончания для того, чтобы увидеть стихию во всех её проявлениях.
- Море обманщик? Он хочет убить нас, а сегодня притворилось ласковым, чтобы мы ему поверили? – маленькая Веснушка все никак не могла преодолеть недоверие к огромному чуждому ей пространству.
- Ну что ты. Совсем нет. Просто ветер перестал гнать его волны на берег. – Донко улыбнулся. – Море такой же мир, как тот, что окружает нас, только предназначен он для других существ: рыб, дельфинов и каракатиц. Рыбы не боятся моря. Нам, сухопутным жителям, оно чуждо, но это вовсе не значит, что оно враг. Смотри, как резвятся старшие ребята. Человек может жить везде, только не нужно забывать о том, где твой мир, а где ты только гость. Сегодня вечером я расскажу вам, как нужно читать чужую реальность. Видеть, уважать, и если нужно - использовать её.
И тут появилась лодка. Маленькая и совсем беспомощная точка на самом краю. Там, где вода сходилась с небом.
- Смотрите, мертвецы плывут! – взгляды купающихся, и тех, кто был на берегу, обратились к морю. – Надо стражу предупредить.
- Учитель, а почему море нужно уважать несмотря на то, что оно чужое, а мертвецов уничтожать, хотя они тоже люди? – спросил тогда Мир.
- Потому что это болезнь. Море живет по правилам, оно не агрессивно, если ты уважаешь его правила. Но все, кто соприкоснулся с мертвецами, слушал их и говорил с ними, становятся мертвыми.
- Но ведь Хранитель говорит с ними перед тем, как их казнят.
- Мудрость Хранителя защищает его от заразы.
- А почему их зовут мертвецами?...
***

Хранитель.
Глава совета священников. Человек, воплотивший в себя всю мудрость жизни. Его слова – истина, его мысли – отражение жизни. Разве мог я тогда подумать, что он окажется самым слабым звеном ушедшего мира?
Лодку тогда выбросило совсем недалеко от нас, и мы видели, как стражи вытаскивали из нее грязных, изможденных людей. Вытаскивали, для того чтобы они встретились с Хранителем, а потом и с воспеваемой ими смертью. И еще мы видели деревянную фигуру мертвеца, венчавшую нос лодки. Пустые деревянные глаза фигуры были совсем не страшными, а лицо выражало скорее умиротворение, чем смерть. Тогда я еще не знал, что эти понятия могут быть очень похожими.
***
Вечер. Берег реки. Юноша и девушка смотрят на звезды.
- Ты волнуешься? – Мир обнял Лану за плечи. – Не бойся, я говорил с Ратиславом. Он думает, что ты будешь священником, как и отец.
- Все равно. Ведь посвящение – это конец детства. Это значит, что уже никто никогда не расскажет мне обо всем просто потому, что мне это нужно.
- Но ты же уже научилась читать реальность. Если что будет нужно – возьмешь сама. Ты сильная.
- Я знаю. Меня беспокоит другое. Ты… ты любишь меня?
- Конечно. Зачем спрашиваешь, если сама знаешь. – Мир улыбнулся. – А после посвящения мы поженимся. Ты станешь священником, а я… я, пока еще не решил. – Мир хитро прищурился. – Вот стану чистильщиком, будешь знать.
- Да ну тебя.

***
Я не стал чистильщиком. Зря я пугал Лану будущим жены адепта бога чистоты, для которого очищение поля от сорняков и уничтожение мешающих его жизни людей, по сути, одно и тоже. Не стал я также и последователем изощренного бога хитрости, уютным адептом бога дома, жертвенным сторонником бога любви, яростным и радостным сторонником бога победы…
Она стала священником бога озарения, а я… никем. Совет священников признал, что мои склонности настолько равны, что определить их не представляется возможным.
***
И сказал священник бога чистоты:
- Он чист. Он достаточно чист даже для того, чтобы занять мое место. В его сердце нет ненужного, отягощающего жизнь мусора. Его голова ясна, и готова принимать новое. Он, не задумываясь, отвергает то, что не имеет смысла, и готов убрать это из своей жизни.
Я говорю, что он будет воином чистоты.

И сказал священник бога мастерства:
- Он умел. Он знает «как» даже тогда, когда не знает «зачем». Он умеет многое и будет уметь большее. Он готов к этому.
Я говорю, что он будет мастером умений.

И сказал священник бога созерцания:
- Взгляд его зорок. Он проникает в самую суть вещей. Никто, как бы ни старался, не способен заставить его принять желаемое за действительное. Он никогда не спутает то, что хочет он, с тем, что хотят от него.
Я говорю - он будет видящим бога созерцания.

И сказал священник бога победы:
- Он умен, обаятелен, может вести за собой других. Он готов и хочет обладать человеком, он готов и хочет обладать вселенной.
Я говорю - он будет ведущим вперед.

И сказал священник бога дома:
- Он не пуст. В его душе есть то, что требует тщательного сбережения от чужих глаз. И он умеет это беречь и хранить. Его дом не окажется пустым.
Я говорю, что он будет строителем и хранителем малой вселенной души человека.

И сказал священник бога дела:
- Его качества позволяют достигнуть успеха в любом деле. Его положение в обществе будет зависеть только от его желания.
Он будет тем, кто ежедневно составляет основу.

И сказал священник бога рода.
- Он готов учить и принять на себя ношу за то, чему научил…

Священник бога любви:
- Он готов отдавать…
Священник бога озарения:
- Он может создавать новое…
Священник дружбы:
- Не подведет…
Священник ответственности:
- Стабилен….
Священник шаблона:
- Достаточно образован…
Священник хитрости:
- Хитер…
Священник страха:
- Осторожен…
Священник здоровья:
- Здоров и красив…

- Вы все выставили высшую оценку составляющим личности человека, которого мы знаем как Мира из долины. Вы все выставили равную оценку. Вы знаете, что это значит?
- Да, Хранитель.

- Готов ли ты, Мир из долины, прошедший, как и положено, все положенные испытания, выслушать решение совета священников о твоем будущем?
- Да, Хранитель.
- Ты рожден среди нас, ты вырос среди нас, мы учили тебя всему, что мы знаем сами, и сегодня мы решаем твоё будущее. Мы честны и непредвзяты с тобой Мир, и поэтому я открыто говорю тебе, что совет священников не нашел в тебе явных предпочтений к чему либо, составляющему нашу жизнь. Ты знаешь, что это значит?
Готов ли ты отказаться от части себя для того, чтобы совет мог сделать выбор?
Мир растерялся. Он был готов ко всему, кроме того, что услышал. Равен во всем? Как же так? Он знал законы. И знал, что происходит с теми, кто прошел испытания с подобным результатом.
- Готов ли ты отказаться от части себя?
- Нет, Хранитель. Осознавая всю свою неполноценность, я все-таки не готов к тому, чтобы уничтожать то, что есть во мне, и то, что я считаю собой, – Мир услышал свой голос как бы со стороны. «Что же я говорю?» - мелькнуло у него в голове – «Зачем?» – Перед ним возникло лицо Ланы. Теперь он не сможет даже близко подойти к ней. «Никогда» - прошептали её губы. Да, никогда он не будет рядом с теми, кого за долгие годы привык считать своими товарищами навсегда.
- Ты, - звучал голос хранителя. – Ты, Мир из долины, признаешься человеком, не способным занять достойное место в нашем обществе. Отныне твое имя «Никто». Отныне твое место «Нигде». Иди, и да не убережешься ты от воинов чистоты, имеющих своей целью уничтожение мусора. Даже если это… отличный мусор.

***
Мусор. Изгой. С того момента я был обречен на существование вне общества. Порядок, существовавший в долине, не признавал людей, не способных стать гармоничной составляющей этого порядка.
Официально люди, признанные изгоями, переставали существовать с момента оглашения решения совета, и воины чистоты должны были уничтожать их, где бы ни встретили. На деле же чистильщики не слишком обременяли себя заботой, и люди вне каст приспособились жить, не привлекая к себе внимания. Они образовывали немногочисленные общины, зарабатывавшие себе на жизнь черной работой, не требовавшей подтверждения социального статуса. Члены этих общин не обладали никакими правами. И любой, кто хотел, мог убить их, невзирая на пол или возраст.
Как высоко мы тогда ценили кастовость!
***

- Привет, Мир.
- Не называй моего имени, – Мир испуганно оглянулся. – Тоже мне, придумал выкрикивать имя того, кого нет, да еще прямо на базаре в центре города! Что, ты хочешь, чтобы чистильщики услышали?
- Да нет, – Дроб виновато потупился. – Просто день хороший, тебя увидел, обрадовался.
- Ага. Только радуйся потише.
- Тебе мешки таскать еще не надоело? – судя по выражению лица, Дроба так и распирало от желания что-то сообщить.
- Скоро. Сейчас вот это еще перетаскаю и всё, – Мир указал на внушительную гору мешков, которые, по мнению его работодателя-торговца, должны были храниться под навесом метрах в тридцати от того места, где сейчас находились. – Каких-нибудь пять часов - и я в твоем распоряжении. А что случилось?
- Хм, – Дроб состроил озадаченную физиономию. – Давай так, я тебе сейчас помогу, а потом мы пойдем… в общем сам увидишь.
Вдвоем и впрямь получилось быстрее. И через пару часов парни, получив от торговца, адепта бога хитрости, плату за свои труды, уже шли по улице.
- Интересные люди, эти кастовые, нас не признают, а услугами пользуются. Вон Вешнянка, она из тех, кто возле южных ворот живут, подцепила на днях кастового, так он клялся, что такого удовольствия не получал даже со жрицами храма победы.
- Это потому, что в «победе» они только о победе и мечтают, а она чуть любви добавила. Кастовым нельзя, а ей всё равно. Её же нет, – Мир грустно улыбнулся. – В каждом положении есть свои преимущества. Кстати, а куда это ты меня тащишь?
- Потерпи, скоро сам поймешь. Уже почти пришли.
Улица, по которой шли молодые люди, вскоре плавно переросла в площадь. Толпа, собравшаяся в центре , свидетельствовала о неком важном происходящем здесь событии.
- Что это?
-Как что? – Дроб засмеялся. – Это же Мудрена со своими приехала!
- Мудрена! – Мир рванулся через толпу. Ну что же еще могло собрать толпу в центре города среди недели, как не цирковая палатка тетушки Мудрены.
Мир по-сыновнему полюбил Мудрену еще тогда, когда, как ненужный щенок, выброшенный обществом, бродил по улицам. Для друзей и родных тогда он просто перестал существовать, а жить один еще не привык. Мудрена подобрала его. Точнее пригласила к себе, не задавая лишних вопросов, накормила и уложила на сундук с цирковым реквизитом.
В общину он попал уже позже. Цирк не мог долго задерживаться в одном месте, а взять с собой молодого изгоя Мудрена не могла.
Но всё равно Мир сохранил благодарность к ней, и теперь, спустя два года, с радостью проталкивался к палатке, горя желанием обнять родного ему человека.
- Здоров, циркачи! – Представление уже закончилось, и Мир ужом проскользнул в рабочее помещение.
- Здравствуй, Мир. Смотри, как подрос. Мудрена, гляди, кто к нам пожаловал.
- Чё орете? – Мудрена, как всегда величественная и необъятная, вплыла в помещение. Её принадлежность к касте воинов чистоты можно было определить лишь по массивному золотому изображению бога, прикрепленному к её плечу. На поджарых стражников она походила, как бульдог на гончую. – Здравствуй, Мир. Пришел? Это хорошо, что не забываешь старушку. Подожди, пока я со своими разберусь. У меня к тебе разговор есть.
Тетушка величественно развернулась к Миру спиной и принялась отдавать указания.
***
Через несколько дней циркачи, прихватив с собой меня, уехали к западным границам. Пограничные города представляли собой такое смешение разных людей, что на контроль за изгоями там внимания практически не обращали.
***
- Ну ты и ловкач! Умеет тетушка людей подбирать. Вроде из домовой касты, а какие фортеля на арене выкручивает. Мир, не слышишь, что ли? Может, совет ошибся, когда тебе касту определял?
- Может и так, – сдружившись с товарищами по труппе, тем не менее, Мир не распространялся о своем неопределенном статусе. И самому хлопот меньше, и ребятам не так напряжно. Тетушка Мудрена выправила Миру бляху касты бога дома, и на данном этапе его это вполне устраивало.
Пограничье поразило его простотой общения и многообразием представителей народов, населявших города долины и прилегающие территории. Стражников – воинов чистоты здесь практически не было. Храмы богов были, но встречались не часто и довольно бессистемно. Например, в торговом Светлограде был расположен храм бога хитрости, и все жители почитали исключительно его, а в горном Вышинске - если и вспоминали, то исключительно о боге победы - покровителе героев и плотских любовных утех.
Это было непривычно Миру, так как, воспитанный на жестких правилах долины, он привык к тому, что адепты любого из богов обязательно чтят весь пантеон, лишь немного выделяя своего покровителя. Это было основой гармонии, ядром существования того мира, который его отверг, но которого не мог, да и не хотел отвергать он сам.
Правильно это или нет, Мир не мог решить. Внешне всё было вроде бы даже лучше, но смутное беспокойство не давало ему покоя. Несмотря на все старания, он не мог смириться с тем, что люди бывают столь явно однобоко развиты.
- Как они могут жить так? – спрашивал он тетушку Мудрену. – Скажи, вот ты из касты воинов, ты та, кто должен следить за чистотой гармонии, скажи, почему они живут как живется, и с ними ничего не случается?
- Ты меня со стражей не путай, – Мудрена недовольно посмотрела в лицо Миру. – Если бы я такая строгая была, то и тебя бы в моей труппе не было. Я артист. Я чищу не ряды, а мозги. И делаю это, насколько позволяют мои способности. А то, что они счастливы и без гармонии, то в этом ничего удивительного, ведь про соединенные силы всех богов человек вспоминает только в час испытаний. Тогда и выявляется, кто есть настоящий человек.
- Значит, если ты встретишь кого-нибудь из… - Мир запнулся, – из мертвых, ты тоже сочтешь его почти что нормальным?
- Мда! Ну и изгои пошли. Мало тебе того, что сам на птичьих правах, так он еще порядок наводить взялся!
- А все-таки?
- Хм. Нормальным? Это как посмотреть. Если сравнивать с жителями долины, то, конечно, разница очень велика, а если со здешними, то… ты не знаешь, но те, кого мы сейчас называем мертвыми, когда-то были одними из нас.
- ….?
- Да, это одна из ветвей последователей бога страха.
- Но ведь бог страха, как и все другие боги, служит жизни. Мало того, он помогает сохранить жизнь, уча осторожности, удерживая от необдуманных решений.
- Ты прав, но только в том случае, когда он вместе с другими богами. Всё началось несколько сотен лет назад с одного священника. Священника бога страха. Его храм стоял на одном из островов западного архипелага. Страх всегда пользовался у моряков большим почтением, ведь зачастую не столько умение, сколько осторожность помогает выжить тем, кто посвятил свою жизнь морской стихии. Это был уважаемый священник. Идеальный священник. Ты знаешь, что священники сознательно уничтожают большую часть своей души с целью как можно больше развить в себе качества того бога, которому служат. Так вот, этот человек преуспел в своем служении настолько, что изменил гармонии и жизни и создал собственное учение. Учение абсолютного, всепоглощающего страха.
- И что?
- И всё. Когда его учение разрослось настолько, что было замечено советом священников, поднялся переполох. Некоторые даже голосовали за введение жестких санкций, но большинство решило, что данный выверт тоже часть мировой гармонии, и поэтому ограничились введением строгого карантина и отлучением отступников от храма бога страха, служащего жизни.
- А мертвец?
- Мертвец… что ж, тот священник получил то, чего он заслуживал. Запуганные им последователи убили его. Убили, чтобы потом веками просить прощения за это у него и его бога.
***
Так началось мое знакомство с учением мертвых. Учением, перевернувшем мир и уничтожившим все, что я знал и любил. Убившем во мне то, без чего нельзя жить, но и нельзя умереть.
Наш цирк кочевал тогда по небольшим городкам, расположенных там, где горные вершины подходят прямо к морю. Торговли и земледелия в тех местах практически не было. Местные жители промышляли охотой и рыболовством. Храмов в тех местах я также не увидел.
***
После удачного представления циркачи тетки Мудрены пировали в трактире, небольшой грязной лачуге, притулившейся к другому такому же строению, которое только по меркам глуши можно было назвать гостиницей.
Тосты поднимались простые: за успешное представление, за мудрую и удачливую Мудрену и, конечно же, за гармонию.
Местные в празднике не участвовали. Рассевшись по дальним от пирующих столикам, они осторожно, как диковинных животных, разглядывали заезжих знаменитостей.
- Всё, – Мудрена была торжественна как никогда. – Наше путешествие по глухим местам подходит к концу. Завтра отправляемся обратно в долину. Дадим по пути несколько представлений, и – здравствуй цивилизация.
- Отлично, как вернусь, первым делом принесу жертву богам! – вскричал богатырского сложения бородач из касты бога победы, работавший в цирке Мудрены силачом. – Всем богам, а особенно своему покровителю.
Присутствующие дружно заржали. Все отлично знали, что жертвы говорившего сводились к победам над парой красоток в кровати да веселому мордобитию в храмовый праздник, когда приверженцы бога победы сходились в ритуальном бою стенка на стенку.
- А ты что сделаешь, Мир?
- Я… я еще не решил.
Мир был, наверное, единственным, кого не радовало возвращение. Он понимал, что в центральных городах его пребывание в цирковой труппе должно закончится.
- Я…еще подумаю.
- Не понял…
К счастью для Мира, не желающего вдаваться в подробности своего отношения к возвращению, внимание окружающих было привлечено новыми, более интересными событиями.
В трактир вошли два человека. Точнее, вошел только один, здоровенный детина в меховой куртке, едва прикрывавшей мускулистый торс. Второй, мальчишка лет десяти, просто волочился за ним, привязанный веревкой, как шутиха к хвосту кошки.
- Смотрите, какого звереныша я поймал, – пробасил вошедший.
- Это же ребенок! – возмущенно воскликнула одна из женщин.
- Ребенок? – здоровяк расхохотался. – Вы что, думаете, я позволю себе так обращаться с ребенком? Нет, уважаемые, это не ребенок, а… – здоровяк дернул за рубашку, прикрывающую грудь мальчишки, – это не ребенок, а… вот это кто! – и все увидели висящее на шее подростка деревянное изображение трупа.
- Мертвец! – посетители кабачка отодвинулись от мальчишки, будто в трактир вошла чума.
- Поймал на побережье. Отвезу в город, продам стражникам, – довольно сообщил здоровяк. – Говорят, за них по пятьсот рублей дают.
- Продай мне, – Мир сам не знал, почему эти слова слетели с его губ.
- Тебе зачем? Сам в город отвезти хочешь? Смотри, я дешевле, чем стражники платят, не отдам.
- Согласен.
И веревка, связывавшая судьбу маленького мертвеца с охотником, перекочевала в руки нового хозяина.

***
Я купил мальчишку, еще не осознавая, зачем он мне нужен, просто повинуясь какому-то подсознательному порыву.
Теперь, по истечении лет, я могу твердо сказать, что мной двигала не жалость, и уж точно не желание перепродать его стражникам. Просто каким-то краем своего сознания я чувствовал, что должен собрать как можно больше знаний о тех, живущих на островах поклонниках бога страха, превратившихся в нашем сознании в мертвецов.
Мальчишку звали Богдан.

***
- Я остаюсь, – Мир повернулся к Мудрене. – Не обижайся, но в город я не вернусь.
- Вот еще, буду я обижаться. Вольному воля, да и с дохляком своим ты дальше первой заставы не пройдешь. Подчистят вас обоих, сам знаешь.
- Знаю.
- А здесь что будешь делать? Местные к городским и так-то не слишком, а уж с мертвецом на руках точно к деревне близко не подпустят.
- В горы уйду. Богдан, по нашим законам, еще не достиг возраста посвящения, а значит, еще рано решать, кто он.
- Ты чё, дохляка учить будешь? – Мудрена не могла сдержать удивления.
- А что? – Мир невесело ухмыльнулся.– Изгой и мертвец… вполне достойная парочка.
***
Так я стал учителем. Мы ушли в горы и поселились в давно заброшенной охотничьей хижине. Я охотился. Собирал дрова, готовясь к суровой высокогорной зиме. А когда выпал первый снег, я начал учить Богдана читать реальность. И обучение это совсем не было похоже на то, как учил нас старый Ратислав.

***
- Что хочет эта река?
- Она ничего не хочет, ибо создана по воле божьей, ей подчинена, и прекратит течь, когда богу будет угодно.
- Что хочешь ты?
- Я хочу, чтобы бог не наказывал меня. Чтобы он простил грехи мои и смилостивился надо мной.
- Что ты будешь делать со своей жизнью?
- Бог сам определит мою жизнь, я лишь песчинка, несомая ветром его воли.
- Чтобы управлять собой и гармонично взаимодействовать с окружающим тебя миром, ты должен понимать его, ты должен понимать себя, ты должен уметь принимать решения, основанные на реальности.
- Я понимаю. Этот мир есть зло. Этот мир есть страдание. Я должен терпеть, ибо это наказание за мои грехи. Я должен терпеть до самой смерти, и тогда бог может простить меня и взять после смерти в лучший мир, где я буду счастлив, – слова выходили из уст маленького почитателя смерти быстро, четко, он не задумывался над тем, что говорит. Все его мысли были тверды, как камень окружающих гор, и Мир никак не мог пробиться сквозь них.
- А что такое счастье?
- Счастье - когда ты не боишься окружающего, но этого невозможно достичь в этой жизни. Эта жизнь всего лишь иллюзия, отголосок будущей, настоящей жизни.
- А хочешь, я покажу тебе, как быть счастливым здесь и сейчас? Хочешь, я покажу тебе, как прийти к совершенству тела и мыслей, которое и даст тебе счастье?
- Я не могу быть совершенным. Совершенный только бог. А мы лишь рабы его и должны исполнять его волю.
- Что есть в тебе?
- Страх перед богом.
- А еще? – этим вопросом Мир, наконец-то, смог заставить Богдана задуматься.
- Еще… а разве можно?
- Не знаю, это тебе решать. Я, например, хочу знать и уметь взаимодействовать с окружающим меня миром, и я учусь этому, я хочу уметь зажигать огнем сердца людей и вести их за собой, я хочу любить женщин, я хочу иметь свой дом, своих детей, хочу дружить, хитрить, когда нужно, очищать свою жизнь от того, что мне не нужно, убивать и зачинать, создавать и разрушать, понимать и… конечно же, бояться. Вот только мой страх, в отличие от твоего, учит осторожности, помогает мне жить, а не зовет к смерти.
- Но ведь это грех. Повелевать своей жизнью может только бог. Ведь это он создал все окружающее и ему решать…
Наконец-то до Мира дошло. Он пытался говорить с Богданом как с малышом своего народа, пусть странным, но своим, а Богдан был чужой. И говорить с ним нужно было соответственно.
- Твой бог не создавал этот мир. Мир создал творец.
- А в чем разница?
- В том, что творец не является личностью. Он просто функция творить и ничего больше. Представь, что ты все знаешь и все можешь. Думаешь, это здорово? Вряд ли, потому что через секунду ты исполнишь всё, и у тебя не останется ни одного желания. А раз нет желаний, то нет и личности. Поэтому творец есть просто функция. А функция желает только одного - выполнять свое предназначение. Вечно и бездумно творить совершенные миры из первоосновы.
- А бог?
- Боги это другое. Боги созданы творцом из человека. Из его сущностей, его составляющих. Боги - это наши желания, возможности, страсти. Это всё то, что, развиваясь, дает великую истинную гармонию человека. Любой перекос в сторону одного из богов уничтожает гармонию, и человек становится ущербным. Больным. Внутренний мир ваших людей, поклоняющихся мертвому священнику, похож на тело, которое уничтожает остальные части себя в угоду печенке, селезенке или ногтю на пальце. В результате, такое тело полностью превращается в ноготь, а после этого пытается жить как человек. А когда у него не получается, то оно начинает просить смерти. Да, лучше уж смерть, чем такая жизнь. Вот только после смерти тебе не суждено попасть в райские кущи твоего бога. Потому что у него нет этих кущей. Потому что он - это ты, часть тебя.
- И я не буду спасен?
- Будешь. Только не глупостью, а мной. К счастью, ты достаточно мал и можешь учиться. А я буду тебе помогать.
- Хорошо. Я буду стараться. Я смогу победить себя, то плохое, что есть во мне.
- Нет. В тебе нет плохого, а победить себя - значит уничтожить себя. Не победить, а научить. Не победить, а развить, и привести в гармонию. Мы не будем пытаться убрать из тебя твоего бога, мы вырастим остальных богов до таких же размеров, и ты станешь великим… - Кем «великим» станет Богдан, Мир еще не мог сказать. Это определялось на посвящении. Хотя посвящение, похоже, придется проводить тоже ему.
- Итак, начнем. Эта река хочет быть рекой…


***
Не знаю, учил ли я тогда Богдана. А может, это Богдан учил меня? Скорее всего, мы учились вместе. Мне нравилось наблюдать за тем, как из изувеченного однобокого существа Богдан превращается в цельного, гармоничного человека. Мне нравилось, как своим примером он учил меня тому, насколько хрупким может быть мир гармонии. Мне нравились окружающие нашу хижину горы, покрытые шумящими на ветру лесами. Постепенно я поймал себя на том, что называю окружающий нас пейзаж долиной. Мне вообще всегда нравилось жить. Да и как же иначе может относиться к окружающему миру человек гармонии.
Так прошло пять лет. Богдан из мелкого запуганного малыша, превратился во вполне разумного и гармонично развитого подростка. Пришла пора проходить посвящение. И я решил, что сделать он это должен в долине. Мы придумали для Богдана легенду о том, что он вырос в приграничье, в семье охотника, учился сам, и когда пришла пора делать жизненный выбор, отправился в долину богов, чтобы совет священников решил, кто он. Конечно, посвящение можно было пройти и в любом другом храмовом комплексе, но для меня было важно, чтобы его, бывшего мертвеца, увидели именно члены высшего совета долины. Возможно, я хотел одержать над ними небольшую победу… Ведь если высший совет признает Богдана полноценным членом общества, то, возможно, и я смогу стать не изгоем, а учителем. Вернусь домой, заменю совсем постаревшего Ратислава.
Я думал о Ратиславе, а перед глазами вставало лицо Ланы. Как она там?
Я не мог даже предположить, что пока в уединенном горном ущелье внутренний мир маленького Богдана превращался из двуцветного, четко поделенного на добро и зло, в многоцветный и сияющий, во внешнем мире происходило совсем обратное. Я не знал, что пока мы были в горах, к народам долины пришла война. Война с теми, кто верил в иллюзорное счастье, обещанное мертвецом с добрым лицом и печальными глазам, изображение которого так бережно хранили соотечественники Богдана.

***
- Спасение! Спасение! – крик облаченного в черную хламиду священника гулко разносился над бесновавшейся толпой. – Грядет спасение! Учитель, умерший за нас, посылает нас в поход против нечестивых язычников. Крушите, братья. Крушите неверных. Пусть все сгорит в огне очищающем! Пусть язычники узнают силу единого и великого бога. Пусть убоятся они. Мы не убиваем, мы спасаем их души. Жгите все, и людей, и вещи, и пусть Господь встретит их очищенными и простит их!
Толпа взревела. Отблески бушевавшего вокруг пожара придавали лицам беснующихся людей вид восставших из могил и сплоченных единой силой мертвецов. Это и были мертвецы, поклонники смерти.
- Учитель объявил святой поход на неверных! Выполним волю учителя!
Уже почти месяц Мир и Богдан пробирались в сторону долины по территориям, захваченным адептами смерти. Всюду, где они проходили, их взору открывались картины разрушений. Прошедшая здесь орда стирала на своем пути все. Сжигались книги, разрушались здания и произведения искусства. Людей, захваченных в плен, мертвяки обращали в свою веру, а тех, кто отказывался, попросту сжигали, при этом веря, что оказывают сожженным услугу. Надо сказать, что обращенных было не так уж и мало. Страх, посеянный чудовищными зверствами захватчиков, способствовал этому.
- Почему мы не видим следов сражений? – Мир не мог сдержать негодования. – Где армия долины? Где воины чистоты, где ведущие к победе, где, в конце концов, адепты хитрости, владеющие таким мастерством, что могли без боя уничтожить целую армию?!
- Сражения были, – старческий голос, раздавшийся из темного угла выбранного путниками для ночлега дома, был более чем неожиданным. – Битвы были, там, на границе, да только эта толпа с легкостью смела все заградительные кордоны.
Богдан зажег лучину и, направив свет в угол, обнаружил там валяющуюся на куче тряпья грязную старуху.
- Сейчас, говорят, Хранитель собирает войска возле столицы, – старуха смутилась от того, что её состояние стало заметно взору мужчин. – Не смотри. Грязная я. И телом грязная, и этим, – она вынула из-за пазухи вырезанное из дерева изображение мертвеца. – Они нас всех омертвили. Всех, кто испугался настолько, что позволил им сделать это. У меня было двое сыновей. Оба хранители бога дома. Они не захотели поверить в то, что страх сильнее гармонии. Их сожгли живьем на моих глазах. Будьте вы прокляты, трупаки поганые! – старуха погрозила сухим кулаком в пространство.
- Тише, бабушка, услышат еще.
- Пусть слышат. Они обращенным ничего не делают, разве что поставят на колени перед жрецом своим да прикажут покаяться в грехах своих. Многие из наших уже вполне к новой власти приспособились. А что, очень даже неплохо. Это ж только хранители, перед тем как тебя человеком признать, учиться заставляли, а у мертвяков это за пять минут можно: покайся в грехах, признай вину, поклянись служить верно и все - можешь дальше ничего не делать.
Главное им, тем, кто во главе, не мешать. А некоторые даже к армии присоединились.
- Как? Люди жизни пошли убивать своих вместе с мертвяками?
- А ты как думал. Это же граница. Здесь давно привыкли обходиться каким-нибудь одним из богов. Так что теперь вся надежда на хранителя и его армию. Только даже если он и победит, все равно потребуются силы многих учителей и долгие годы, чтобы исправить след в душах человеческих.

***
Мы тоже надеялись на армию Хранителя. Ведь не может же сила, равной которой не было во вселенной, гармония, в основе которой лежали знания обо всем окружающем, просто так отдать себя на поругание кучке сошедших с ума фанатиков!
Мы пробирались к столице, как и толпы других беженцев, надеявшихся вновь обрести желанную свободу под сенью родных храмов. И еще мы хотели сражаться.

***
- Здравствуй, Лана. Здравствуй та, о ком я с трепетом вспоминал все то время, что не мог быть рядом с тобой. Здравствуй та, которая долгие годы была нераздельной владычицей моих снов. Та, о ком я, недостойный, мечтал, не смея приблизится, каждую секунду своей жизни. Здравствуй, верховная жрица озарения! Я принес тебе то, что позволит мне вернуться в ряды людей жизни. Я принес к твоим ногам жизнь, вырванную из лап смерти.
- Здравствуй, изгой. О чем говоришь ты, тот, кого давно уже нет? О какой жизни может говорить тот, кто и сам-то существует лишь благодаря нерадивости стражей чистоты?
- Ты стала надменной, бывшая подруга моих детских игр, ты стала холодной, жрица, создающая новое.
- Прошло много времени, Мир. Говори, с чем ты пришел, или я сочту твой визит дерзостью.
- Хорошо. Я привел тебе, о та, кто дает то, чего еще не было, человека бывшего тем, кого в народе долины зовут мертвецами. – Лана отшатнулась. – Я привел его потому, что учил его жизни. Потому, что считаю его достойным держать экзамен. Ныне он достиг возраста посвящения, и я хочу, чтобы ты, жрица, представила его совету для решения его дальнейшей судьбы.
- Ты хочешь? Ты, наверное, забыл, что ты не в диких горах, и то, что хотеть чего-то в столице изгои не имеют права.
- Нет, не забыл, но я надеялся, что то, что я сделал, поможет…
- Чему? Только не говори, что это поможет тебе вновь обрести право претендовать на меня. Забудь слова, необдуманно сказанные детьми. Я замужем и я счастлива!
- Здравствуй, Мир. Не обижай его, девочка, он просто не достаточно обдумал свои действия. Я вижу по выражению его лица, что он искренне раскаивается в содеянном. – Хранитель неслышно выскользнул из-за тяжелой шторы, скрывающей часть зала. – Никогда не жди от женщины постоянства, ибо век их короток. Твой путь лежит не в храм озарения, а ко мне.
- Но, Хранитель, я не смел…
- А воспитывать мертвеца смелости хватило? Нет, Мир, не пытайся обмануть того, кто видел в своей жизни столько обманов, сколько не имеет сегодня волос на голове. Ты шел к Лане не затем, чтобы поведать о своих достижениях. Но у неё нет того, что тебе нужно.
- И что?
- Завтра приведешь своего подопечного ко мне, – несмотря на то, что голос Хранителя был сух, Мир не смог не отметить, что он обращался к нему, изгою, как к равному. – А чтобы тебя не задержала стража, сроком до завтра присваиваю тебе статус учителя.

***
Мой визит к Хранителю так и не состоялся. Они просто убили Богдана. Стражи чистоты, посланные Хранителем по моим следам, прирезали его прямо у меня на глазах, как собаку. Они бросили его труп прямо посреди улицы, а меня швырнули в одну из камер храма, предназначенную для таких как я, для мусора, отбросов общества, посмевших поднять свою голову, после того как их признали ничем. Только тем, что я давно не был на родине, могу оправдать свою забывчивость. Статус учителя присваивается исключительно высшим советом.

***

- Какого черта! – жрец храма чистоты был в бешенстве. – Мои люди сотнями умирают за ваши жирные задницы, а вы и пальцем не хотите пошевелить для того, чтобы остановить их. Они убивают женщин и детей, они уничтожают все, что было создано нашей культурой за многие века. Они сметают всё.. А вы! Вы что, считаете, что они пощадят вас?
- Уважаемый коллега не прав, – священник хитрости с сожалением взглянул на говорившего. – Ситуация не настолько трагична, как вам представляется. Самые ожесточенные стычки были лишь на границе. Сейчас враг остановлен, и, мало того, нашими усилиями достигнуто перемирие.
- Перемирие? Это вы называете правильным? Неужели контракты, которые посулили вам мертвецы, дороже свободы? Дороже того, во что вы верили, ради чего жили?!
- Никто не ограничивает нашу свободу, коллега. С понтификом мертвых достигнуто соглашение о том, что его учение сливается с нашим пантеоном. В конце концов, это не так уж и страшно, достаточно вспомнить, что когда-то они были одними из нас.
- Когда-то, но не сейчас. Сейчас это учение напрямую противоречит устоям нашей жизни. Мы – люди жизни, а они несут смерть.
- Не будьте столь категоричны, – подал голос священник бога любви. – Один из постулатов тех, кого вы называете мертвыми, - «бог есть любовь». Они не так плохи, как вам кажется, и военное выступление было лишь необходимостью, вызванной нашим к ним жестоким отношением. К тому же, в их рядах достаточно много наших соотечественников, мы не можем уничтожать их, это не есть любовь. Наша задача помочь им.
- Я поддержу коллег, – со скамьи встала верховная жрица бога озарения. – Нельзя уничтожать их. Они несут новую струю мысли, называемую мистицизмом. Нельзя упускать такой шанс для синтеза нового, еще не изведанного нами знания, которое, несомненно, откроется перед нами.
- Наша каста не поддерживает дальнейших военных действий, – добрый голос жреца бога дома был непреклонен. – Они чтят жилище. Пусть по-своему, но приучить их к цивилизации - это дело времени. А война оставляет без крова тысячи людей.
- Они ответственны….
- Хитры…
- Осторожны….
- Они чтят свои традиции…
- Они…
- Что слышу я? - голос Хранителя прервал говоривших. – Вы ли это? Неужели на этом совете я слышу тех, кто отдал всю свою жизнь служению гармонии и жизни? Вы хотите мира? Вы хотите, чтобы мертвецы ходили средь нас и сеяли семена смерти?
Ты, священник бога любви, говорящий, что их бог есть любовь, понимаешь ли ты, что это любовь раба, боящегося своего господина?
Ты, жрица озарения, веришь ли ты себе, говоря об озарениях в иллюзорном мире мистицизма?
Ты, глава всех поклоняющихся своим домам, считаешь ли, что дом-творение и хранилище индивидуальности и дом-крепость, созданный из страха перед врагами, являются одним и тем же домом?
Считаешь ли ты, хранитель традиций, что не важно, что находится в твоем сосуде, лишь бы оно имело похожее название?
А почему молчит священник бога мастерства? Или тебе не важно, чему служат твои умения?
А ты, глава всех учителей, чему будешь учить ты детей, которые придут к тебе за пониманием мира? Как и раньше, читать реальность, или тому, чтобы быть удобными и послушными членами общества мертвых?
Неужели не понимаете вы, что приемлемая для каждого из ваших богов по отдельности, вера мертвецов является губительной для всего пантеона в целом?
Неужели вы считаете, что человек может противиться страху при помощи отдельных частей своей души?
- Но, Хранитель, вы сами всегда учили, что правильным является только лишь мнение всего совета.
- Согласен. И не пытаюсь настаивать. Я просто удивляюсь тому, что так долго заблуждался, веря в прочность и нерушимость нашего мира, руководимого такими мудрыми, верными своему служению людьми. И еще я скорблю оттого, что не мог предвидеть того, что в данной ситуации вы окажетесь, правы… по отдельности.
Что ж, приступим к голосованию.

***
Решением совета был «мир».
Решением бога мертвых было «смирись».
И они смирились. Смирились потому, что осознавали то, что разделенные по кастам, не могли противостоять целостному организму страха. Страха, который пришел для того, чтобы объединить.

***
- Здравствуй, Мир.
- Здравствуй, Хранитель, – я больше не испытывал почтения к этому старому уставшему и предавшему меня человеку. – Что привело тебя в камеру приговоренного тобой?
- Правда.
- Какую правду ты имеешь в виду, Хранитель? Ту, что стоила жизни бывшему мертвецу, поверившему тебе? Или ту, что терзает сейчас остатки твоей некогда могущественной империи?
- Ту правду, что терзает меня.
- А почему ты думаешь, что я захочу слушать о твоей правде?
- Но ты слушал Богдана.
- А ты убил его.
- Тогда убей и ты меня, только вначале выслушай.
- Мне не нужна твоя смерть, Хранитель. Что ты хотел рассказать?
- Долина мертва. Священники еще пытаются изображать видимость власти, но они сами не понимают или не хотят поверить, что их час пробил. Мы заключили мир с мертвыми, но это не остановило их натиск. Мы склонили головы. Жрецы хотят почетной капитуляции, которую они называют миром, но не понимают, что страх и смерть не ведают полумеры. Они не понимают, что, отступив всего лишь на шаг, они навсегда и бесповоротно стали рабами смерти. Нельзя быть немного живым. Так же как нельзя быть немного мертвым. Но я не виню их.
- …….?
- Потому что мы, хранители, сделали их такими. Потому что из поколения в поколение хранители разделяли людей долины на касты. Кто-то таким образом пытался сохранить свою власть, кто-то не знал, что делать с теми, кто не смог доучиться и стать гармонично развитым во всем, кто-то по другим, известным только ему, причинам. Мы создали касты, а потом постепенно жрецы стали считать себя, а не гармонию, основой вселенной.
Ты… знаешь к какой касте ближе всего хранители?
- Нет, – Мир только сейчас понял, что никогда не задумывался над этим вопросом.
- К изгоям. К тем, кто был вышвырнут из общества и подлежал уничтожению. Собственно, мы и сделали их изгоями. Мы признали никем тех, кто десятью поколениями раньше только и могли считаться полноценными людьми. Потому что мы решили, что в этом мире не может быть более одного хранителя, потому что те, кто был не совсем гармоничен, поддержали нас. Потому что поверили, что вместе мы можем сделать то, что суждено сделать одному. Мы проиграли не сейчас. Мы проиграли тогда, когда первый из хранителей разделил людей, искривив их души в угоду своему самолюбию, и тем, кто не смог достичь совершенства. Потому я и не виню их.
Ты знаешь, кто сейчас сражается с мертвецами?
- Нет.
- Только те, кого нет. Те немногочисленные общины изгнанных, которых не успели отловить ленивые стражники чистоты. Храм чистоты тоже бился, но что могут люди, просто убирающие мусор, против одержимых идеей смерти фанатиков.
- Зачем ты рассказал мне всё это? Ты хочешь, чтобы я пожалел тебя? Или просто ищешь товарища по камере? – в голосе Мира был лед. – Так найди себе другую камеру, бессильный хранитель, я не дам тебе жалости и не спрячу твою повинившуюся совесть. Иди к мертвецам, они дают прощение раскаявшимся.
- Нет. Мне не нужно твое прощение. Я пришел сделать то, что хранитель долины может сделать, не согласуя свою волю с советом. Я пришел передать тебе это, – и Хранитель долины богов снял с шеи массивную золотую цепь со знаком верховной власти и протянул её Миру. – Ты знаешь закон. Ты не можешь отказаться от этого. С того момента, как я огласил при свидетелях передачу власти в твои руки, ты - хранитель долины.
- Не пытайся спихнуть на меня то, с чем не справился сам! – Мир отшвырнул протянутую к нему руку со знаком. – Я сам решу, как и раньше, сам того не осознавая, решал уже с Богданом, кем быть и как. Здесь нет свидетелей, спешащих помочь тебе.
- Как скажете, Хранитель, – дверь в камеру во время всего разговора оставалась открытой, и теперь, длинной чередой в нее входили стражники, друзья из общины отверженных, участники цирковой труппы и сама тетушка Мудрена.
- Как скажете, Хранитель, –обращаясь к Миру, повторила тетушка Мудрена. Знак всего лишь побрякушка, главное - то, что у тебя в голове. Не бойся, Мир. Хранители не должны бояться.
- Но я не хочу.
- Теперь это уже не важно. Ты стал хранителем не сейчас, а тогда, когда выбрал путь лишений для того, чтобы научить жизни маленького адепта страха и смерти. Уж не думаешь ли ты, что я назвала тебя Хранителем, потому что этот старик попытался отдать тебе не нужную ему золотую побрякушку?
- Но… – Мир растерялся. – Зачем? Что мне делать со всем этим?
- Для начала проведи для тех, кто пришел, обряд посвящения. По старому обычаю.

***
Теперь я стар.
Теперь у меня есть только воспоминания.
Воспоминания и груз невостребованных знаний и способностей, которые я получил в жизни.
И лица.
Лица тех, не смирившихся, пришедших ко мне и пошедших за мной.
Я помню, как, один за другим, они умирали в том, безнадежном для нас сражении.
Под радостные вопли фанатиков смерти.
Под равнодушное молчание бывших соратников.
Мы не могли победить, потому что у противостоящих нам был их бог, ожидающий их с дарами в пусть и иллюзорном, но лучшем мире.
А у нас были только мы.
Мы - прошлое и гармония, которая уже не могла нам помочь.

Убили всех.
Мертвяки не тронули только меня.
Наверное, им нужен был символ, обломок уничтоженной великой империи.
Может быть, им хотелось посмеяться над израненным и ныне бессильным человеком, бросившим им вызов.
А может…
Впрочем, это уже не важно.

С той поры прошли долгие годы.
Теперь я просто жалкий старик.
Мои слова вызывают смех и сочувствие.
Мои мысли привычно считаются бредом.
Все очень быстро забыли то, что было во времена моей юности.
Теперь мои уши слышат не шум битв, не слова мудрецов, не гомон, готовящихся к главному в их жизни экзамену детей, а только лишь голоса сердобольных женщин, подающих мне кусок хлеба:
- СМИРИСЬ.

И я бы обязательно внял этому, идущему от самого сердца совету, если бы не…

***
- Хранитель… Хранитель Мир. Проснитесь. Вы нужны нам. Мы пришли к вам для того, чтобы принять посвящение!

- А вы готовы к тому, чтобы научиться читать реальность?


–>   Отзывы (10)

Воры
07-Aug-06 14:10
Автор: ksyu   Раздел: Проза
Во вторник вечером прибежала Пашина мама в окружении целой своры дворовых ребятишек и устроила скандал. Вызванная на лестничную клетку Лика не сразу поняла, что случилось. Она смотрела с раскрытым ртом на активно истерящую женщину, как смотрит ребенок на воспитательницу, которая ругается и обвиняет его в чем-то страшном, чего он понять совершенно не может по причине малолетства и неопытности.

Громогласный монолог продолжался минут пять, когда Лика, наконец, настроилась на волну и начала понимать летящие в ее адрес слова.

- Они воры! Воры! – орала Пашина мама, и Лика была уверена, что все соседи по лестничной клетке уже собрались в своих коридорах и наблюдают за скандалом в глазки на дверях, - Я милицию вызову! Вы у меня еще узнаете, как детей воспитывать! Понавыращивали преступников! Родители сраные! Всех вас родительских прав лишить! Детей ваших в колонию!!! Воры!

Дети Лики, очаровательные погодки Витек и Денис, стояли позади всех, понуро опустив головы. Младший плакал, размазывая по щекам слезы рукавом рубашки. А рядом с огнедышащей матерью, имея лицо полное возмущенной солидарности, возвышался над остальными ребятами крупногабаритный (весь в отца) одноклассник Вити – Паша Ефимов.

- Что случилось? Что у Вас украли? – Лика не верила собственным ушам. Неужели речь идет о ЕЕ детях? Чтобы они что-то украли… Нет, никогда в жизни! Это недоразумение. Такого просто не может быть.

- Еще чего не хватало! Если бы украли, я бы их давно сдала куда надо! Видишь Павлик! – мать толкнула Пашу в плечо, призывая сына к вниманию, - Вот они – твои друзья! Разве это друзья?! Разве можно с такими детьми дружить?! Это же отбросы общества! Чтоб я больше тебя с ними не видела!

Надувшийся Паша согласно мотнул головой.

- Да что случилось-то?!! – выкрикнула Лика, силясь перекричать Пашину маму, чтобы хоть что-то вразумительное, наконец, узнать.

- Лезли в квартиру! Эти вот, хорошие Ваши! Ангелочки эти! Лезли к нам в дом, пытались замок вскрыть, когда никого дома не было! Соседка напротив видела в глазок! Ковырялись стояли в замке. Говорили: надо нож принести, подковырнуть язычок, чтобы замок открылся. Она сама это слышала! Всю дверь вон исцарапали! Воры! Домушники малолетние!

- Не может быть! Это не они. Зачем им к вам в дом лезть? Может, соседка ошиблась?

- Зачем?!! Вы еще спрашиваете, зачем?!! Не знаете, зачем в чужие квартиры лазят?!! Обворовать нас хотели! Они это! Видела она их! Что она, детей Ваших что ли не знает?

- А почему не вышла, не сказала им ничего? Не спросила, что им нужно?

- Это ее дело! Не Ваше право указывать, что кому делать? Она МНЕ сообщила – спасибо ей большое!

- Да я не указываю. Делайте, что хотите… Витя, сынок! – Старший сын посмотрел на маму из-под бровей. Было видно, он едва сдерживался, чтобы не разреветься, как младший, - Вить! Что, правда было такое? Вы что, с Денисом в их квартиру лезли?

Витя кивнул.

- Что, ЛЕЗЛИ???

Витя кивнул и шморгнул носом. Его глаза покраснели и заблестели. Лика в растерянности замолчала. Витя признался. Ее сын никогда ей не врет.
Но зачем?
Почему?
Как они могли?

Лика хотела незамедлительно спросить детей о причине такого поступка (ведь была же причина, не может быть, чтобы не было), но Пашина мама не позволила этого сделать, разразившись еще более громкими воплями.

- Вот видите! Я же Вам говорю!!! Воры! Домушники!!! Что с них вырастет?!! Люди, вы слышите?!! С кем жить приходится в одном доме! А?!! Это же не приведи Господь! Это же страшно из квартиры выйти, того и гляди обворуют! Последнее вынесут! Все что нажито! Столько лет наживали! И все, чтоб малолетки какие-то вынесли!

Лика сделала шаг сквозь толпу растерянных ребятишек, решительно взяла Витю за рукав и заволокла в квартиру.

- Денис!

Младший почти бегом ринулся на зов матери следом за братом в открытую дверь. Проскочил, нырнул в кипу висящей на вешалке одежды, зарылся в нее как мышонок, прячась от посторонних глаз.

Лика захлопнула дверь.

Пашина мать еще орала какое-то время им вслед, угрожая законной расправой и полным всесоседским бойкотом. А потом ушла, грузно шлепая по лестнице резиновой подошвой драных вельветовых тапок и продолжая по пути громко сыпать возмущенные проклятья в адрес «воров малолетних».

Лика усадила детей за столом на кухне. Она не знала, что делать. Дети рыдали уже вдвоем. Лика села рядом, опустив на колени руки.

- Малыши.

Малыши взвыли громче прежнего, почувствовав, как расстроилась мама.

- Ну, все, успокойтесь. Все, - Лика по очереди вытерла детям носы кухонным полотенцем, нежно обняла обоих за головы и прижала к себе.

Так и сидели они втроем обнявшись, пока мальчишки спустя какое-то время не начали приходить, наконец, в себя.

- Ну, так что? Рассказывайте, в чем дело. Что это вы удумали? – осторожно и как можно более ласково, чтобы не пугать малышей еще больше, начала допрос Лика.

- Мы не удумали, - всхлипнул Витек, - нас Паша попросил.

- В каком смысле? – От неожиданности Лика вздрогнула.

- Ну, мы со школы шли втроем, а когда до Пашкиной квартиры поднялись, он увидел, что ключ дома забыл. Искал, искал в портфеле, а потом вспомнил, что забыл. И расстроился. Мы говорим: пошли к нам. А он говорит: мне уроки надо делать, мне кушать надо, мне дома надо быть – мама с работы позвонит, а меня нет, она меня заругает. А потом говорит: а давайте попробуем, может быть, как-нибудь так откроем. Мы говорим: ты сам попробуй. А он говорит: я один не смогу, помогите мне. Ну, мы помогли.

- И что?

- Ну, ничего. И не открыли. Хотели ему помочь и не смогли. Мы сначала проволокой ковыряли, а потом хотели нож принести. А потом не принесли, потому что решили – пусть он сам открывает свою дверь.

- Правильно решили. Ножа еще не хватало… Подождите, я не поняла. А Пашка сам-то где был, когда вы ему помогали?

- С нами был.

- С вами???? А соседка? Как это она вас видела, а его нет?

- А он сбоку стоял. Там, где уже лестница начинается. Там его не видно было.

- Стоял и только ныл, что его заругают - добавил почти пришедший в себя Денис.

- Ну, так чего же он своей маме этого не сказал? Это же совсем меняет дело!

- Не знаю. Он маму боится. Что она его заругает.

- Боится, что его заругает, а вас значит, пускай ругает, да? Причем ни за что. Вы что, не понимаете – вы не виноваты ни в чем, а вам влетело. Еще и опозорила на весь дом. А вы-то сами почему молчали, могли бы сказать ей, что Паша вас просил.

- А мы не молчали.

- Мы не молчали.

- Я ей стал говорить, а она ничего не слышала, так сильно кричала на весь двор. А потом к тебе побежала бегом…

***

На следующий день, возвращаясь с работы, Лика встретила Пашу. Мальчишка в одиночестве на скамейке около подъезда и грустил.

- Здравствуйте, - громко отскандировал он проходящей мимо Лике.

- Здравствуй, Паша - Лика хотела пройти мимо, но потом остановилась. Подошла к мальчику и села рядом.

- Слушай, Паша. А что это мои дети говорят, ты вчера с ними был, когда они вашу дверь открывали.

- Нну.

- Они говорят, что это ты их сам попросил дверь открыть.

- Нну.

- Что «нну»? Так чего же ты этого маме своей не сказал? Мама же твоя испугалась. Думала, ее обокрасть хотели. Надо было ей сказать.

- А меня не спрашивали. Обо мне вообще речи не было, - и отвернулся, не желая развивать эту тему.

Вот так. Его не спрашивали. О нем не было речи.
Лика замолчала. Она не знала, что можно сказать, как ему объяснить.
Эх, ладно, чужой ребенок – не мне его воспитывать, решила она, вздохнула и пошла домой.

А на следующий день после работы позвонила Пашина мама и, великодушно позволив Лике сказать «Алло», начала новую громогласную тираду:

- Здравствуйте! Это мама Павлика Вас беспокоит, - сердце екнуло. Что ЕЩЕ ей надо? - Я вот Вам почему звоню. Я решила, пусть уже Ваши дети с моим Павликом дружат. А то они с ним дружить перестали, а Павлик плачет, ему теперь дружить не с кем. Он с Вашими детьми так хорошо дружил. У них и компьютер, и видик, и собака и все такое. А теперь мой Павлик один ходит. Ваши дети, наверное, не такие уж и плохие. Ну, один раз оступились, напреступничали. Ну бывает. Я надеюсь, больше такого не будет. Так что я им разрешаю, ладно уж пускай дружат с моим Пав…

Лика повесила трубку.


7. 08. 2006г
–>   Отзывы (2)

Вы ничего не пропустили? 
 Поиск : Раздел : Проза
 Поиск : Произведения - ВСЕ
 Поиск : Отзывы - ВСЕ
<– Стр. 5 |  Страница: 6 из 13  |     | Стр. 7 –>